Екатерина Двигубская
Непрожитое детство

Тут всем есть, что рассказать…

Начало

*ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА: Произошедшая в семидесятых годах ХХ века сексуальная революция пристрастила широкие массы молодежи к наркотикам, во всем мире девушки и юноши отринули многовековые религиозные нормы, это время стало пиком публичного эротизма. Постепенно сексуальность довели до гротеска, вывернули наизнанку. В конце двадцать второго века большинство женщин выглядели мужественно, большинство мужчин – изнеженно и порочно. Однополые браки были более распространены, чем межгендерные.

В русском языке женский род сделался главным. Если подразумевалось сообщество людей, куда входили и женщины и мужчины, употреблялся женский, а не мужской род.

Осенью 2184 года на обновление системы госбезопасности были потрачены пятнадцать миллиардов рублей – сумма колоссальная. Летом того же года в Москве из-за торфяных пожаров вырубилась станция бытового обеспечения. Пять дней специалистки пытались наладить ее функционирование. За полгода до этого у работающего населения страны был изъят дополнительный налог на защиту от природных катаклизмов. Пять дней с исторической точки зрения – ничто, но с точки зрения современной обывательницы – катастрофа, скандал, грозивший изменениями в судьбах сотен чиновниц, служительниц и работниц. В северном районе, где случилась авария, жили члены правительства, финансовая элита и звезды шоу-бизнеса, совсем не привыкшие испытывать дискомфорт. Пища им подавалась, как только понижался уровень сахара в крови. Рельефные мышцы накачивались в фитнес-капсулах. Вокруг них круглосуточно сновали живые служанки и роботы, готовые исполнить любую их прихоть. И эти небожительницы пять дней существовали без света и воды. Конечно, большинство из них покинули московские квартиры и перебрались в загородные дома, но это воспринималось как вынужденное неудобство. Весь мир был поражен, что такое банальное происшествие, как торфяной пожар, выбило станцию, защищенную хитроумнейшими машинами, за исправной работой которой следил непогрешимый искусственный разум последнего поколения. Мир казался четко устроенным, стихии – ручными. Но вот в богатейшем городе, в самом дорогом округе случилась поломка, на пять дней парализовавшая целый район. Конечно, этот случай не унес жизни людей, было всего лишь неудобно. Но удобство в современном мире – это смысл жизни. Тогда во всем обвинили американских нелегальщиц, якобы устроивших террористический акт. По всей стране прошли процессы, кого-то сплавили на Арийские острова, кого-то заставили стать подопытными организмами, над которыми проводили медицинские опыты для блага человечества. Россиянок охватила тревога, случилась массовая депрессия. Казавшийся стабильным мир дрогнул. Хотели прибегнуть к приему госпожи Сеньоль, но посчитали, что это экономически невыгодно. Из страха гражданок можно извлечь новые прибыли, разработать систему автономных станций на случай непредвиденных обстоятельств и продавать ее за немалые деньги.

Почившая госпожа Сеньоль стала президентшей бескрайней страны в тридцать семь лет. За два десятилетия правления она сделала Россию передовой державой. Ее жесткость, ум и изворотливость настоящей политикессы наводили ужас на коллег-мужчин, но она подарила стране незыблемый закон и заставила всех дееспособных гражданок принять прививку демократии.

14 октября 2155 госпожа Сеньоль произнесла речь в честь собственного дня рождения, в которой убеждала россиянок, что такой депрессивной, ленивой, деградирующей нации должна помочь современная наука. Ее речь, отрывки из которой заучивают школьницы наизусть, совершила переворот в сознании людей. Ни одной политикессе ни до, ни после нее не позволялось так открыто обличать русский народ, конечно, хмурый, пьяный и хамоватый, но не лишенный идеи собственного величия. Госпожа Сеньоль была наделена невероятной харизмой и волей дальновидной стратегши. После речи 14 октября большинство россиянок послушно явились к медицинским станциям. На гражданок, не желающих прививаться добровольно, произвели облавы.

После прививки демократии россиянки стали более дисциплинированными. Им внушили, что в России можно рассчитывать на справедливость, мелкие собственницы – оплот государства, богатые люди – не враги, а честные гражданки, с которых надо брать пример. Закон един для всех, неподкупен и неизменен. Воровство – зло. По сути, госпожа Сеньоль совершила почти религиозную реформу и в кратчайший срок приучила все население страны к цивилизованным, демократическим ценностям, правда отнюдь не цивилизованным демократическим способом.

На вершине, широко раскинув руки, стояла абсолютно голая белая женщина. Она смотрела на бурлящий, плюющийся лавой кратер вулкана. Это было подвижное, полное энергии зрелище – лава текла неумолимо, пожирая все на своем пути. Огненная река заглатывала цветы, деревья, валуны. Воздух был тяжел от пепла, горяч и волнующ.

Глаза Екатерины светились азартом, тело было наполнено силой. Она вдыхала жадными ноздрями воздух, пахнущий гарью и опаленной травой. Незатейливые полевые цветы гнулись к ней, будто прося защиты. Екатерина сопротивлялась собственному страху, заставляя себя глядеть на бушую стихию.*

* ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА: В 2183 году для борьбы с паническими атаками были придуманы карманные визуализации страхов. При легком нажатии на шершавый шарик перед человеком разворачивалась абсолютно правдоподобная картина заданного им страха. Называлось это устройство «Хрупкость бытия».

Екатерина подумала о предстоящем дне и хищно улыбнулась. Она натянула на себя одежду. По внутренней сети пришел запрос на разрешение трансляции городских новостей. Она разрешила трансляцию. В ушах прозвучал звонкий, выпуклый голос ведущей:

– Наконец-то принят закон о свободных курах! Демократия в который раз доказала свою абсолютную власть в нашем государстве! Теперь куры смогут во всю ширь расправлять крылья в клетках, перед тем как снести яички! – тараторила она.

Загремела помпезная музыка, эмоционально поддерживающая мысль о том, что курица имеет право жить свободной птицей. Екатерина убавила звук. Но ведущая не унималась:

– В парламенте обсуждается вопрос о дополнительных госсубсидиях для отечественной порноиндустрии. В последние месяцы порноиндустрия находится в глубочайшем кризисе из-за нелегальных работниц и работников, прибывающих с Арийских островов! Они предлагают интимные услуги по более дешевым тарифам, сбивающим рыночную стоимость. Власти озадачены, как пресечь контрабандные порноуслуги.

Екатерина выключила радио и направилась к краю поля, где ее ждал везделет.

Войдя в зал суда, Екатерина сразу почувствовала пульсирующее возбуждение публики. Люди нарядились и нервничали, предвкушая пикантные подробности процесса. Напротив входа висел огромный живой портрет госпожи Сеньоль. Лицо с заостренным подбородком, отсутствием носа, раскосыми глазами решительно нельзя было назвать красивым. Госпожа Сеньоль была одета в лаконичный костюм. Ее шею украшала нитка прекрасного жемчуга. Эта дама изменила историю целой страны и повлияла на историю мира. Нарисованная госпожа Сеньоль хлопнула в ладоши. Зал затих.

В креслах истиц расположились дети – от самых маленьких до подростков. Детские взгляды испуганно катались по залу, ища поддержки. От волнения кто-то тихонечко плакал, кого-то тошнило… Среди истиц выделялся юноша лет шестнадцати – Николай, сочные губы на худой желтой физиономии. Соседом Николая был Игорь – молодой человек с лицом поэта. Такие обычно не нравятся сверстницам, зато находят душевный отклик у дам, напоминающих капустные кочаны в апреле – вроде бы и съедобные, но уже бледные и подвядшие. Екатерина защищала интересы детей, она была обвинительницей.

С боку у окна под стеклянным колпаком на скамье подсудимых сидела пара – старик со старухой. Валентина и Сергей Бирюзовые. Они обвинялись в изнасиловании и зверском избиении тринадцатилетней приемной дочери. А по виду ведь и не скажешь. Сидят себе с серебристыми, кружевными головами. Глаза ясные, тихие. Вруны! Звери! Чистые звери! От девочки живого места не оставили, всю изодрали, изуродовали, и теперь она в коме…

Екатерина набрала в легкие воздуха, поднялась и заговорила. Даже поток холодного синтетического воздуха, бившего из кондиционера прямо ей в шею, не мог охладить пыл обвинительницы.

– Госпожа судья, уважаемые присяжные заседательницы, внимательно изучив детали дела и предоставив, на мой взгляд, неопровержимые доказательства вины подсудимых, я, как ни странно, настаиваю не на смертной казни, а на пожизненном заключении в заведении для душевнобольных с принудительным лечением. Да, наше гуманное государство жестоко преследует сексуальные извращения, совершаемые над несовершеннолетними женского пола. Такие преступления отдают средневековой жестокостью, напоминая нам о темных временах, когда представительницы женского пола повсеместно подвергались сексуальным домогательствам и насилию. Когда женщина была придатком мужчины, материально и духовно от него зависимой. Когда женщине отводилась жалкая роль матери, воспроизводительницы человеческого рода. Когда женская жизнь была бессмысленна вне репродуктивной деятельности. Насильно брать женщин было неким ритуалом, демонстрацией мужской силы. В наше время подобное выглядит противоестественным, невозможным актом. Великая госпожа Сеньоль ввела смертную казнь для тех, кто посягает на женскую сексуальность. Сейчас женщина – главенствующий член общества! Женщина не обязана нравится и привлекать мужскую особь. Тем ненормальнее выглядит в глазах современного общества акт насилия над женщиной!

Присутствующие на процессе прониклись страстностью обвинительницы. Присяжные перестали ждать обеда. Самые маленькие истицы ничего не понимали, но завороженно слушали, и даже скулившие электронные собаки не могли отвлечь их от выступления Екатерины.

– Так вот, скрупулезно исследовав характер подсудимых, я пришла к выводу, что для них самым страшным наказанием станет каждодневное обязательное напоминание о свершенном преступлении, а вовсе не предписанное законом умерщвление. Жизнь с сознанием совершенного зверства станет для них пыткой. Каждое утро взирать на развернутую инсталляцию своего преступления – это ли не возмездие! Это ли не железная хватка Немезиды!

Зал окутала тишина. Было слышно, как в окно вливается осень.

Екатерина обернулась на портрет президентши. Великая женщина в раме одобрительно кивнула. Старик со старухой повесили головы. Судья долго смотрела перед собой, а затем, так и не сфокусировав взгляд, сказала скрипучим голосом:

– Господа присяжные, суд рекомендует отложить вынесение приговора на завтра.

– Ах! – разнеслось по залу.

Судья поднялась и направилась к выходу. Присяжные, свидетельницы, журналистки и праздные наблюдательницы стали покидать помещение. Фигура судьи исчезла за дверью служебной комнаты. Екатерине ничего не осталось, как подчиниться. Но она была возмущена – только белые могут проявлять такую возмутительную нерешительность! Если бы судья была китаянкой или арабкой, все было бы иначе! Белая сытая цивилизация погибла еще в двадцать первом веке!

Правда и сама Екатерина была белой, но с детства она вращалась только в хорошем темном обществе и многому там научилась. Она умела настаивать на дружбе, и вскоре к ней привыкали, переставали обращать внимание на постыдный белый цвет ее кожи.

Среди выходящих из зала суда Екатерина заметила двух казенных женщин. Одна высокая и тощая, вторая – приземистая и толстая. Обе латиноамериканского происхождения.

Кто-то щелкнул языком, Екатерина обернулась. На нее пристально смотрел незнакомый хорошо одетый джентльмен. Его черная кожа лоснилась расовым превосходством. Екатерина припомнила, что господин является главой министерства по надсмотру за нравственностью белых. Поговаривали, что высший эшелон министерства обладает внедренными телепатическими способностями. В голове Екатерины промелькнула дикая мысль: а вдруг он сейчас схватит ее за руку и потащит в участок, где ее будут допрашивать другие чернокожие дамы и господа. Они предъявят обвинение в оскорблении темнокожих, отберут адвокатскую лицензию, и ей придется, как и большинству белых, встать в бесконечный лист ожидания грязнорабочих. Скорее всего, ей достанется работа по ухаживанию за роборабами, а всем известно, как опасно обслуживать роботов подгруппы ОZ-2, обеспечивающих детоксикацию почвы в особо загрязненных районах. Токсичные вещества не страшны для их титанового напыления, но обслуживающие их люди после такой работы живут недолго. Сначала их кожа становится чувствительной, потом покрывается сыпью, еще через время – коричневой коркой. В один прекрасный день неэластичная корка лопается, и больная просыпается в теплой луже собственной крови. Конечно, есть роботы, ухаживающие за роборабами, но это только в богатых темных районах, а так дешевле использовать безропотную белую силу.

Черный господин вплотную подошел к Екатерине и раздвинул губы в улыбающийся квадрат. Два передних зуба поблескивали.*

*ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА: Звезды шоу-бизнеса, солнечные магнатки и просто стареющие толстосумки заказывали себе бриллиантовые или платиновые зубы, а иногда в свои монтировали драгоценные инкрустации.

– Не о том думаешь! – Черный господин схватил Екатерину за зад. Она инстинктивно дернулась.

Старый филин весело заухал и двинулся к выходу, утянув за собой удушливый запах пачулей. Уже в дверях обернулся, блеснул бриллиантовым зубом и исчез.

Щеки Екатерины пылали от стыда, хотелось догнать нахала и отвесить ему оплеуху. Но она понимала, что этот господин может ей сильно навредить. Конечно, по закону Екатерина имела право подать на него в суд, но подобные жалобы месяцами бродили по электронной сети, отсылаемые с одного судебного ящика на другой… И вдруг однажды, когда ты уже и думать забыл об обидчице, тебя вызывали в суд. Тебе задавали вопросы, много, много коварных вопросов. Тебя направляли пройти «публичную медкомиссию», где в каждую твою щель залезало несколько научных светил, которые не могли прийти к единому мнению. И в конце концов, тебя возвращали обратно в суд, где тебя раздевали, но уже перед присяжными. Те фыркали, подшучивали над тобой – конечно же, в рамках закона, – а ты стояла голая, приниженно улыбалась, и капающий пот смывал с тебя остатки человеческого достоинства. После долгих прений присяжные постановляли, что твое белое тело не может являться объектом сексуального вожделения для темной женщины или мужчины. Тебя обвиняли в неуважении к суду и даче заведомо ложных показаний. А там штраф или исправительные работы. Белый человек всегда окажется виновным перед темным.

Внизу в большом стеклянном холле Екатерина наткнулась на лежащую на полу женщину. Капюшон закрывал лицо незнакомки. Екатерина нагнулась к ней.

– Вам плохо?

– Нет, прекраснейше. Просто нравится валяться на полу и корчиться от боли, – голос незнакомки был старчески хрупким.

– Я могу вам помочь?

– Денег дай.

– Сколько?

– Много.

Екатерина выписала электронный чек на две тысячи рублей – сумму огромную. На эти деньги незнакомка могла сделать дорогостоящую операцию, если в ней нуждалась.

– Грехи искупаешь?

– Успех покупаю.

Две темные фигуры, одетые в черную кожаную униформу с металлическими вставками, стояли за колонной и наблюдали за Екатериной. Это были те самые латиноамериканки из зала суда. Косые тени ложились на их некрасивые встревоженные лица.

– Почему датчик не работает? – спросила высокая.

– Сдала на профилактику. Все законно, – ответила Толстушка, и в ее взгляде промелькнула нежность.

– А бомжиха на полу?

– Сейчас сниму с датчика показания.

– Давай, давай, действуй! – рявкнула старшая.

Высокая – Василиса – водила пальцем вдоль ложбинки фальшивой мраморной колонны. Ее подчиненная считывала информацию с датчика бомжихи.

– Ну? – спросила Василиса.

– Старуха из дома престарелых. Больна, четвертая стадия рака. Бездетна. Увлекается наркотиками.

– Ладно, глаз с Екатерины не спускай. Прощупай соседей. Всегда найдется готовая выполнить гражданский долг.

Лицо высокой милиционерши зашевелилось, силясь улыбнуться, от этого сделалось еще более уродливым.

– Заставим. Может, напрямик к детям? – Толстушка подняла на старшую выцветшие, липкие глаза.

– Ага, еще не хватает разбираться с комиссией по ущемлению прав несовершеннолетних!

– Так белые сиротки! Кому до них дело!

– Дура! Лишь бы повод нашелся. Вспомни махинации с премиями, – Василиса избегала местоимений. От этого ее речь была порою непонятна.

– А может, твоя мама что-нибудь перепутала? – прошептала Толстушка.

– Чего?

– Про сыворотку? Вася, к концу жизни она совсем того… – маленьким голосом сказала Толстушка и улыбнулась рыхлыми губами.

– Молчать!

Толстушка затихла.

– Надо еще к судье заглянуть и вызвать на разговор, – примирительно добавила старшая.

Екатерина вошла в больничную палату Эльзы – девочки-подростка, в изнасиловании которой обвинялись супруги Бирюзовые. Обыкновенная комната с двумя подвесными кроватями. Одна из которых была свободна, а на другой лежала Эльза, вся утыканная блестящими трубками. Екатерина с нежностью посмотрела на девочку. В лице Эльзы сочеталась детская звонкость и уже взрослая грусть.

Немного отдохнув и съев таблетку жаркого, Екатерина достала одноразовую губку. Она быстро омыла тело с едва оформившимися грудями и светлым пухом внизу живота. Эльза была хороша. Екатерина невольно залюбовалась чужим началом жизни.

– Какая ты красавица! Шея тонкая, гибкая. Плечи плавные. И у тебя чудесный овал лица – сердечком.

На полу Екатерина заметила пожелтевший, ветхий лист – фрагмент статьи из старинной, еще бумажной газеты с фотографией незнакомого мужчины. На подушке – голова явно неживого человека. В лице отрешенность и опустошенность, черты словно стерлись. В статье говорилось, что неизвестный папарацци подкупил медбрата, пробрался в палату великого режиссера Феллини и сделал посмертное фото мастера. Автор статьи утверждал, что вся Италия возмущалась актом вандализма, учиненным над ее любимцем и гением. Автор обвинял папарацци в преступном неуважении к частной жизни. Екатерина видела несколько фильмов Феллини. Ленты походили на ожившие живописные полотна. Феллини поражал своими женщинами с обильными грудями, иронией и тайной. Екатерина удивилась, что автор статьи порицает вторжение в частную жизнь, вернее в смерть. В двадцать втором веке понятия частной жизни не существовало. Все, в том числе гении, жили под прицелом камер, прослушиваемые, прощупываемые. Это стало нормой, поддержанной страхом перед терактом со стороны Белого Братства.

– Смерть, – Екатерина произнесла вслух это ледяное слово.

Три года назад везделет ее сына Степана взорвался. Если бы теракт или двухтысячный «Мерседес» с богатой африканкой, опьяненной шампанским и кайфалином…* Тогда картина мироздания была бы ясна: одним все – цвет кожи, вседозволенность, купленная бесконечность жизни, другим могила длиною в два метра… Но нет, в Степушку влетел старикан с заикающимся взглядом. Екатерине пришлось его навещать, он попал с инфарктом в больницу – так бедняга разволновался…

*ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА: Кайфалин – наркотик последнего поколения, воздействие более яркое, чем у кокаина, и без неприятных последствий в виде хронического насморка. Привыкание – психическое и физическое.

Екатерина так и не научилась отчаиваться, ненавидеть жизнь и получать удовольствие от злости. А как было бы красиво горевать днями напролет, напоминая себе о материнском сухостое… Вместо этого Екатерина переехала из Москвы в Калининград, устроилась штатным юристом на пивоваренный завод, хозяин которого, китаец-полукровка, еще и ухаживал за ней. А теперь перед ней лежала девочка из подшефного детского дома и дарила надеждой – адвокатесса хотела удочерить Эльзу. Именно по этой причине Екатерина защищала интересы детей бесплатно.

Что-то в этом как бы очевидном деле было неправильно, мутно. И как Екатерина ни пыталась заглушить внутренний голос, обращаясь к надежности фактов, она не могла успокоиться. Она тщательно перебирала доказательства вины приемных родительниц. Все без исключения дети показали на них. Под ногтями Валентины и Сергея были найдены частицы кожи и крови девочки. Медэкспертиза подтвердила, что в вечер преступления у приемного родителя был оргазм. Но однозначность фактов не могла остановить чего-то, поднимающегося снизу живота и жалящего сердце ночными кошмарами.

Екатерина схватила сумку и выбежала из палаты.

В узком больничном коридоре раздался шепот удаляющихся шагов.

В палате Эльзы все было прибрано. Предметы стояли ровно, как на параде. Часы оттикивали время. В отличие от людей, время никуда не спешило и никогда не опаздывало. В нем растворялись культы и культуры, погибали цивилизации, исчезали мириады человеческих жизней, а оно беспощадно продолжало свою работу.

Губы девочки разомкнулись, приглашая жизнь внутрь. Эльза прикоснулась взглядом к окружающему миру… Но палата оказалась пуста. Никто не схватил ее за руку, не позвал медсестру, а всегда работающий компьютер не различил мимолетное возрождение жизни.

И девочка опять погрузилась в забытье…

Сидя в везделете, Екатерина делала заметки, диктуя свои мысли рабочему компьютеру – тоненькому планшету размером с ладонь.

– Родительницы Эльзы явно что-то скрывают – только вот что? Может, еще более тяжкие преступления? А может, и собственную невиновность? Их дети рано научились врать. В прошлом многие из них имели преступный опыт. Увечили, истязали, продавали собственное тело и совершали массу других отвратительных поступков.

Перед глазами Екатерины встали детские лица из зала суда. Через боль и негодование просвечивало что-то еще.

– О чем они молчат?

Везделет Екатерины несся по воздушной трассе. Внизу простирался пульсирующий, искрящийся город. Калининград являлся типичным Российским городом, он перестал выделяться немецкой аккуратностью, разумностью. Как и в миллионах других городов по всей России около домов стояли контейнеры, сразу перерабатывающие отходы. Повсюду пестрели переносные, цветущие круглый год клумбы. Ограды были заботливо покрашены в гармонирующие с домами цвета. Воздух пах навязчивой, химической чистотой. Куда подевались русские провинциальные города с их склизкой неустроенностью, шаткими заборами, горами мусора и всегда пьяными, исповедально искренними людьми? Россия изменилась. Россиянки перестали выкидывать из окон везделетов пивные банки, хамить и укрываться от налогов. Женщины, как и всегда, были сильны и прекрасны, в мужчинах появился универсальный, иногда подправленный пластической хирургией стандарт красоты. Раскосо-темные лица с высокими скулами, пухлыми губами улыбались пружинисто и призывно. Средний уровень жизни россиянок стал одним из самых высоких в мире. Налоги платились исправно, всей правды не говорили, но жили в довольстве и с верой в завтрашний день. Великая госпожа Сеньоль подарила стране закон, вырубив его скрижали в людской плоти. Она связала преступлением и деньгами главные семьи государства, чтобы те в страхе перед собственным беззаконием хранили закон.

– Почему отказываетесь? – прогремел голос высокой милиционерши.

Судья упрямо молчала.

Женщины стояли друг против друга в подвале – крошечном помещении, оборудованном глушилками для секретных разговоров, с узким звукоизоляционным окном, выходящим на неряшливый, сизый пустырь.

– Вспомните, сколько сделала мама! Должны быть благодарны! – милиционерша ткнула судью в грудь.

– Я ей и благодарна, но не могу я помочь. Мне ничего неизвестно о сыворотке. К тому же Николай…

Судья зажмурилась, по лицу прошла судорога, стянувшая ее черты в тугой узел.

– Прекратить! Жалеть не буду, – как всегда без местоимений отрезала Василиса.

– Николай… – еще раз беспомощно сказала судья. Она подняла на Василису растерянный, заикающийся взгляд.

– Гроза! – рявкнула милиционерша, будто приказывая непогоде.

– Что?

– Гроза будет.

– Василиса, пожалуйста, я ничего не могу сделать, – маленькое бледное лицо судьи вытянулось, отразившись, как в кривом зеркале, в нагрудном щетке милиционерши.

– Гнили бы на Арийских островах, если бы не были родственницей! Правда дальней! – прорычала Василиса и вышла из комнаты.

Густое небо прорвала молния. Позади города рухнул гром. Новая вспышка взорвалась. В разные стороны полетели ошметки облаков. Судья заплакала.

Екатерина посадила везделет на наземную стоянку и стала перебирать рабочие видеофайлы. Ей нужен был файл с первыми видео детского дома.

Перед Екатериной развернулось необходимое изображение. Крепкое двухэтажное здание с розовыми ставнями и соломенной крышей, – в моде стиль a la russe. На заднем дворе огород с изумрудной ботвой моркови и трепетными цветами картофеля. В саду детский смех, смешанный с птичьими сплетнями и шепотом ветра.

Екатерина открыла следующее видео. Дети с нежностью смотрели на Валентину. На террасе, окруженная воспитанницами, она читала им книги. Оторвавшись от старинных хрустких листков, Валентина сказала:

– Писатели – такие бесстыдники. Никогда не расскажут всей правды. Никогда не научат жить, – и она залилась мелодичным звонким смехом.

Екатерине нравился этот искренний, мелодичный смех. Она увеличила изображение до крупного плана. Как Валентина с таким честным лицом могла совершить подобное преступление? Что эта женщина прячет за доброй внешностью?

Екатерина открыла следующий файл. Они только познакомились. Екатерина в качестве консультантки по юридическим вопросам взяла шефство над интернатом. Валентина рассказывала ей о распорядке дня:

– В будни дети встают в семь утра. Делают зарядку, умываются и идут завтракать. На завтрак я обычно варю овсяную кашу. Или жарю многоокую, похожую на мутанта, глазунью. В праздничные дни пеку оладьи. Комбикорм я не признаю.

– Комбикорм?

Екатерина вздрогнула от своего голоса.

– Я так называю пищевые пилюли, тюбики и банки с консервами. Еда должна приносить наслаждение.

– А-а-а, – улыбнулась Екатерина.

– За столом дети располагаются по меньшинству. Поближе к нам с Сергеем маленькие, подальше большие. Расовых различий у нас не существует. На территории интерната нет ни темных, ни белых.

– Опасные убеждения.

– Перед завтраком мы благодарим Господа за ниспосланную нам трапезу.

– Какую веру вы исповедуете?

– Мы христиане.

В день, когда состоялся этот разговор, Екатерина позавидовала женщине – ее точному пониманию важности своего служения. Но как эту сказочную картину мог проткнуть остов случившегося кошмара? Как эта женщина, возрождавшая жизнь в обездоленных детях, могла оказаться гнусным монстром?

Еще один файл – в нем видеостраница Эльзы.

Сидящая тринадцатилетняя девочка была хороша. Синие глаза, на дне которых светились золотые крапинки, длинные льняные волосы и манящая улыбка… Рядом с Эльзой расположился Игорь. Валентина обращалась именно к нему. В руке она держала стихи Игоря, посвященные Эльзе. Напротив Эльзы и Игоря стоял Николай. Он числился хулиганом, и все девочки, кроме Эльзы, были в него влюблены. Эльза же дружила с Игорем и лепила из глины его бюсты, а он дарил ей свои стихи…

«Игорь, Николай, Валентина? Или кто-то неизвестная? Кто же виновата в случившемся с Эльзой? Что я пропустила? Почему меня продолжают мучать подобные вопросы? И когда же огласят приговор?» – думала Екатерина.

Она еще раз включила видео и вдруг впервые заметила, что по переднему плану расхаживает черная, жирная ворона. Десятки раз она открывала этот видеофайл и ни разу не видела птицу.

Ворона

Однажды весенним утром в открытое окно детского дома ввалилась ворона. Крыло птицы было сломано. Ворона запрыгнула на полированную крышку рояля и замерла. Оглядевшись, птица заметила Эльзу. Птица была убеждена, что девчонки – ничтожества. Им можно и на голову накакать, и клюнуть. А вот когда появляются гаденыши с рваными движениями – вот тогда пришла беда. Не миновать камня в бок или выдранного хвоста. Ворона немного отстала от всемирного хода истории.*

* ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА: Женщины могли сохранить ортодоксальные признаки пола. Могли приобрести «актуальные» – короткие волосы, рельефные мышцы, вживленные кадыки, что облегчало карьерное продвижение. Поговаривали, что в 2185 году будет принята поправка к декларации госпожи Сеньоль, запрещающая женщинам носить юбки и рожать детей естественным путем.

Из своего угла Эльза с ужасом смотрела на ворону. Девочка читала в старых книгах: когда в жилище влетает птица – это к беде. Эльза медленно поднялась и пошла к вороне. Птица смотрела на нее недобрым глазом. Эльза робко протянула к ней руку. А ворона возьми да и клюнь ее своим костистым клювом. Девочка потерла косточку, и ей почему-то вздумалось вылепить раненную птицу.

Эльза провалилась в себя. Она не заметила, как просидела два часа, лепя из глины ворону.

За спиной прошептали шаги и замерли. Кто-то засопел над ухом и затих. Мальчишеская рука коснулась ее плеча. Эльза дернулась, мальчик не отстал и провел взволнованной ладонью по шее. А потом припал губами к коже, чей медовый оттенок мог свести с ума всех Гумбертов, не говоря уже о мальчишке шестнадцати лет. Каждый волосок, спускающийся по Эльзиной шее, бил его током. Ни одна девчонка не имела такой власти над ним. Ни одну не хотелось сберечь для лучшей жизни, которой пока нет, но которую он добудет. Даже эти случайные прикосновения были, вопреки его воле, взяты взаймы у будущего. Эльза обернулась, Николай просел под тяжестью ее взгляда. Он не понимал, куда себя деть. Тело мешало. Ноги суетливо топтались, вены туго оплетали руки. От смущения он подбежал к вороне и схватил ее. Птица почувствовала, что пришло неизбежное возмездие за все сворованные сырные пластины, за все открытые пищевые контейнеры, за все прокарканные дни… И даже не дернулась.

Но тут случилось неожиданное. Ворона плохо разбиралась в психологии и не поняла, какой безграничной властью обладает эта маленькая женщина над мужчиной. Со своего места девочка спокойным, не терпящим возражения голосом произнесла:

– Если ты сейчас же не вернешь несчастную тварь на место…

Угроза оборвалась, так как Николай положил птицу обратно. Ворона с восхищением посмотрела на девочку и тут же со всего маха клюнула палец Николая. Бисерины крови раскатились по блестящей крышке рояля, застучали по полу. Николай выбежал из комнаты, проклиная тот миг, когда впервые вдохнул аромат Эльзы и заболел ею. Он презирал себя за слабость перед Эльзой.

Девочка продолжила работу, не обращая ни малейшего внимания на клекот вороны, млеющей от нежности к ней.

Еще через два часа Эльза долепила чудище, откинулась на спинку стула, придирчиво разглядывая свое странное творение. Ворона нахохлилась, приревновав девочку к глиняному истукану.

Эльза сгребла ворону и понесла на кухню. В ноздри птицы ударил запах подгоревшего жаркого, она забеспокоилась – а вдруг и ее туда, в самое пекло? В подтверждение тревожных мыслей ее тело шмякнули об кухонный стол…

Придя в себя, птица обнаружила, что над ней свисает румяная голова с прилипшей ко лбу прядью бесцветных волос. Глаза неизвестной головы вроде бы глядели приветливо. Птица попыталась подняться на лапы. Не вышло. Повалилась набок. Серебристая голова что-то спросила у Эльзы, ворона не разобрала – уж больно тихим был голос. Но уже в следующую секунду ворона ощутила коварную тишину этих слов. Обладательница серебристой головы решила окончательно разломать ее подбитое крыло. Вцепившись в него цепкими пальцами, она тянула крыло в разные стороны! Но это было еще не все. Ее красавица Эльза, вдруг стала мучительницей. Она крепко держала клюв вороны, чтобы та не могла врубить его в руку седой гадины…

Вдруг ворона заметила, что еще кто-то следит за ее трепыханиями. Неизвестный прятался в провалах света…

Валентина взяла со стола кухонный нож.

Ворона вырвалась и вскочила на лапы.

Солнечный луч отразился от лезвия ножа и выхватил из тени лицо неизвестного – это был юноша, палец которого она так опрометчиво распорола.

«Не надо было кусаться и карму портить», – подумала птица.

Николай следил за Эльзой, за движениями ее ломких рук. От любви ему стало невыносимо. Кожа сделалась белой с голубоватым отливом, взгляд темным, неспокойным, мятежным, как декабрьское море…

Ворону поймали. Ножом вскрыли ампулы с сывороткой, ускоряющей сращивание костей. Сломанное крыло обкололи лекарством.

Прошло две недели. Ворона Лукреция Первая, как ее окрестила Эльза, преспокойно жила на карнизе в спальне девочек, и ее бледные какашки украшали шторы, подоконники, плинтуса. Разногласия между птицей и Валентиной почти исчезли. Хотя иногда ворона не могла устоять перед соблазном и воровала старинные золотые очки воспитательницы. Валентина не сделала предписанную врачихами операцию по коррекции зрения.

Жизнь Лукреции и детей протекала в стенах интерната, который состоял из двух детских спален, спальни Валентины и Сергея, игровой комнаты, поочередно видоизменявшейся то в учебную, то в столовую. Занятия были построены так, что старшим преподавала Валентина, а младшим – старшие ученицы. А потом все вместе шли в городскую школу и сдавали экзамены.

Сергей по призванию был художник, но жил на пособие по инвалидности двадцать второй группы и половину денег отдавал на содержание детей. Этот сухопарый мужчина с косящим левым глазом разрисовывал стены интерната былинными героями. Все они, бравые молодцы, кто на конях, кто пешком, в доспехах, с начищенным оружием, тоже косили левым глазом. Но над такой их негероической особенностью никто не смеялся. В интернате было запрещено поднимать расовый вопрос и издеваться над чужими увечьями. Если кто-то из детей нарушал эти правила, то должен был целый день помогать Валентине по хозяйству. Ей и так все помогали, но провинившийся наравне с роботом Соней выполнял самую грязную и неприятную работу. Только Лукреция Первая безнаказанно измывалась над собственным образом на стене. Она методично долбила по нему клювом, так что вместо хоть и косого, но все-таки глаза, вскоре выдолбила дыру.

Во вторник ночью Эльза проснулась от того, что Лукреция Первая топталась по ее одеялу. В черной комнате по белому, залитому лунным светом пододеяльнику бегал предвестник чего-то ужасного. Девочка зажмурилась. Она почувствовала, что обязательно случится нечто, что изменит всю ее жизнь. Эльза махнула рукой, Лукреция Первая улетела. Но ощущение близкой беды осталось.

Вокруг Эльзы таинственно темнели предметы – книжный шкаф со старинными книгами и большой, уже устаревший компьютер, в котором, как любила говорить Валентина, было больше информации, чем во всей Сеньольской библиотеке. Робот Соня, подключившись к розетке, тихонечко урчала во сне. Даже пес Тузик притих и мирно заряжался, воткнув хвост в соседнюю розетку. Как хорошо было бы услышать его лай! Конечно, можно разбудить Тузика. Он начнет гавкать и лизать металлическим, чешуйчатым языком Эльзины руки, но от шума проснутся и другие дети.

Вдруг Эльзу стукнуло в область солнечного сплетения, так что перехватило дыхание. Зачем, зачем она дала птице такое странное имя в честь римской императрицы? Ведь императрица плохо кончила! И неспроста ворона прилетела к ним в интернат!

Эльза схватилась за лицо, потом судорожным движением сжала плечи, бедра, щиколотки. Ей казалось, что в каждую ее клеточку воткнулась иголка. Иголки кололи, терзали тело, а потом словно стянулись в область живота и вырвались наружу, образуя неудержимый поток. «Раз, два, три. Время!» – неслышно прошептала Эльза. Она почувствовала, что несуществующий поток выворачивает, рвет, уносит по кускам ее молодое тело и бесполезно кричать и ругаться. Все равно не справишься, не укроешься, не возьмешься с кем-то за руки, чтобы не было так страшно и одиноко. Скоро от тебя ничего не останется – густые волосы поредеют и выцветут, превратятся в тлен, глаза потускнеют, а потом их сожрут черви, кожа иссохнет и развеется пылью, садясь на шляпы правнучек. «То, что должно случиться – случится!» – повторила Эльза слова Сергея, но нисколько не успокоилась. Ее приемный отец не был ни прагматичным атеистом, ни иномиристом, преклонявшимся перед верховным судьей планеты Аргус, откуда по их преданию прилетели первые люди. Сергей верил в Христа. Девочка мысленно обратилась к Христу, чей лик смутно светился на иконе в углу комнаты. Но разве этот самый Христос, в чьих немодных учениях так много неясного и большая часть храмов которого переоборудована под святилища богини Солнца, разве этот распятый пророк сможет спасти ее?

Откуда-то послышался звук, вернувший Эльзу из ее тяжелых раздумий. Рядом с ней стояла кровать новенькой девочки Жени. Накрывшись с головой одеялом, та громко сопела. Эльза придвинулась к ней и строго спросила:

– Ты чего пыхтишь? Еж, что ли?

Ответа не последовало, но пыхтение прекратилось. Эльза легла обратно и уперлась взглядом в потолок. Она пролежала так минут пятнадцать, пока девочка опять не начала сопеть. Эльза заткнула уши и попыталась сосредоточиться на чем-нибудь приятном. Например, завтра они с Игорем отправятся на оригинальную выставку Ван Гога. Последнее время все больше привозили компьютерные копии, а она любила смотреть на хоть и состарившиеся, но живые картины, в которых сквозило прозрение автора. После выставки прямо в фойе музея они угостятся мороженым, правда одной порцией на двоих. А еще сегодня утром Валентина подарила ей табл с полным собранием сочинений Селина, и завтра же вечером она сможет пуститься в невероятные путешествия по страницам любимого писателя.

«Тьфу ты! Все равно слышно сопение этой проклятой девочки!» – Эльза резким движением сорвала одеяло. Из глаз Жени вылился страх.

– Ты чего пыхтишь? Издеваешься?

– Мне холодно, я надыхиваю тепло, – бесцветным голосом ответила девочка.

– Лежи спокойно и не сопи! – прикрикнула на нее Эльза.

Но вскоре из-под натянутого одеяла донесся жалобный скулеж. Эльза опять поднялась.

– Ну, что теперь?

– Ножки ледяные.

– Откинь одеяло.

Эльза придирчиво принюхалась. Не обнаружив ничего, кроме запаха ромашки (видимо, новичка уже отмыли, а вшей вытравили), Эльза залезла к Жене в кровать. Подмяв под себя ее дрожащее тело, Эльза погладила девочку по голове. Вскоре та задышала ровно, ровно и начала пускать сонные пузыри.

Эльзу уже не так пугала черная тень Лукреции Первой, хотя птица продолжала сидеть на карнизе и зловеще таращиться вниз.

Василиса

Окна спальни были включены на ночной режим.

– Лечить надо! Параноик чертов! Спи. Да вычистила все, что смогла! – раздался в кромешной, вязкой темноте голос Василисы. Она надевала хрустящую, как свежий багет, накрахмаленную пижаму.

– А вдруг спросят про мартовскую премию? – не успокаивалась Толстушка.

Василиса нырнула под одеяло, горячее тело любовницы прильнуло к ней.

– Везде люди, а люди совершают ошибки. Найдем сыворотку – отстанут! – благоразумно заметила Василиса.

– Вася, а с детьми что?

– Ничего, отклонили просьбу, не разрешили даже приближаться. У детей стресс.

– А почку вернули?

– Кому? – раздраженно спросила Василиса.

– Да, лысому мужику из новостей.

– Бредишь?

– Не слышала? У жены отнялись почки. Она не хотела свинячьи или синтезированные. Муж отдал ей свою. А потом обнаружил, что у жены роман с лечащим доктором. Обманутый мужчина подал прошение в суд, чтобы ему вернули почку.

– Так вернули?

– Не знаю. Поэтому и спрашиваю.

– Ладно, спи, параноша, – любовно сказала Василиса и перевернулась на бок, придавив Толстушку тяжелой рукой.

Эльза

Эльза с упоением размачивала в луже хлебную пластину, когда на нее опустилась электромагнитная сетка. Лишив трапезы, за которой она охотилась целые сутки, ее притащили в дом с вонючими матрасами, где в кучах несвежего белья валялись такие же, как и она, голодные оборвыши. Их волосы были украшены гирляндами гнид, вши оголтело скакали с одного ребенка на другого, так что головы гудели, как колокола после обедни…

Сколько суток Эльза находилась в этой низине человеческого общества – она не знала. Время шло по кругу. Но в один прекрасный день на пороге паршивого обиталища появился пришелец из иного мира. Стоя в луче света, с кружевным нимбом над головой, Валентина с добротой смотрела на детей. Она была одета в белоснежное, простое платье, от которого исходил цветочный аромат, ее редкие волосы были абсолютно седы. Рядом с Валентиной стояла воспитательница:

– Валя, смотри, какие щенятки. Выбирай, – беззлобно предложил ее коричневый, прокуренный голос.

Эльза решительно бросилась к незнакомке, инстинктивно поняв, что ей выпал шанс вырваться из бесконечной череды холодных ночей, мерзкой еды и одиночества. Еще несколько наиболее расторопных детей облепили седовласого ангела. Валентина дотронулась чистыми красными руками до головы Эльзы, и зуд от укусов вшей пропал. Девочка вцепилась ей в руку и не отпустила Валентину до тех пор, пока не покинула временного приемника.

В доме Валентины замечательно пахло печеньем. Эльзу пригласили в ванную комнату. Девочка обалдело смотрела по сторонам – блестящие кафелины отражали электрический свет, летящий острыми осколками в глаза. В стеклянных шкафах были заперты огромные бутыли с шампунями, тюбики пасты, разноцветное мыло – все большое, как в салонах красоты, и все манило стать такими же отшлифованными красотками и красавцами, как и их посетительницы.

Валентина попросила Эльзу раздеться. Девочка застеснялась. Женщина никак не уговаривала Эльзу, просто ждала. Девочка не выдержала и с вызовом скинула тряпье. Ее худое тело дрожало, спина согнулась. Ее поставили в ванную, и стали драить щеткой, не пропуская ни одного сантиметра. Потом принялись за голову. Волосы Эльзы взбили куском обеззараживающего мыла, отвратительный запах которого едва удалось смыть ромашковым шампунем. Эльза не помнила, чтобы кто-нибудь когда-нибудь купал ее. И хоть от мыла и шампуня щипало места укусов блох, девочка терпела и была готова терпеть все что угодно, лишь бы о ней заботились, лишь бы кому-нибудь она была дорога.

Через несколько часов пять махровых кулей сидело в гостиной. Всем принесли молока и овсяного печенья. Детские зубы медленно крошили плотное тесто. Эльза радовалась лакомству, чистому полотенцу и клокотанию голосов, объединенных предчувствием счастья. Рядом сидел мальчик и пристально разглядывал ее своим подбитым, желто-бордовым глазом. Как выяснилось чуть позже, звали его Николай. От тепла, разливавшегося по всему телу, сознание ускользало, Эльза уронила голову на грудь…

Девочку разбудил резкий удар.

– Больно же. Вы чего? – простонала Эльза.

Незнакомый мужчина с косым взглядом с остервенением драл ей волосы.

– Терпи, надо гнид вычесать.

Гирлянды гнид, как огни на елке, искрились в паутине волос. Как и два века назад, их прозрачные перламутровые капсулы надо было счесывать частой железной расческой.

Мужчина и женщина

Огромное фойе больницы походило на готический храм с воздетыми к небу острыми окнами. Здание было собрано из стекла и металла в стиле Опять-Готика. Лунный свет струился из окон, мягко окутывая предметы, отчего они становились вытянутыми и печальными. В воздухе повисали жемчужные нити, но уже в следующую секунду они бесшумно рассыпались и исчезали в обрывах темноты. Это сказочный эффект рождался от света фар проносившихся мимо везделетов.

Екатерине было неспокойно, ей казалось, что Эльза вот-вот очнется. Екатерина быстро шла по коридору больницы, собственная тень обгоняла ее. Вокруг надсадно кричала тишина. Екатерина споткнулась об ногу спящего человека.

– Саша? Второй раз на дню! То об старушку. То об тебя.

– Кто? – не понял спросонья Александр.

– В суде. Старушка! Я ей денег дала, – не без гордости заметила Екатерина.

– Почему?

– Ей было плохо!

– Она ведь могла врать, – тихо сказала Александр.

– Это был порыв, понимаешь? – раздраженно ответила женщина.

– Порыв так порыв. Прекрасно!

Александр сидел на полу, запрокинув голову назад, черная густая челка едва прикрывала высокий лоб. Обросшие виски были похожи на запятые, поставленные на краю лица. От этих дурацких бакенбард Екатерину преследовало ощущение, что у Александра выжидающее выражение лица и какой-то незаконченный вид.

Он посмотрел на нее янтарными преданными глазами, в которых стояли слезы.

– Ты что плачешь?

– Нет, глаза болят. Целый день в сети сидел. Пойдем домой. Я очень устал.

– Я на секунду к Эльзе.

– Я был там десять минут назад. Она безмятежно спала.

Екатерина вздохнула, обернулась на дверь палаты девочки и пошла за своим мужчиной. Они сели в пустой везделет, пилота Александр давно отпустил. Пивовар не любил, когда его подолгу ждали, тем более что у Василия только что родилась чудо-внучка весом в пять с половиной килограмм и администрация города выдала водителю премию.

Она поцеловала Александра в губы. Екатерину всегда смешил его пухлый с синеватым отливом рот. Слюни у него были чуть сладковатые, язык жесткий и шершавый, как сливовая косточка. Она провела рукой по ноге и начала раскреплять магниты на ширинке брюк. Александр остановил ее руку.

– Не надо, лучше поедем ко мне.

– Опять!

Всю жизнь у Екатерины была затаенная, постыдная мечта, чтобы любимый мужчина властно, неожиданно принудил ее к соитию. Чтобы ей не надо было ни о чем думать, ни на что решаться, чтобы она могла безвольно обмякнуть под натиском его желания. Но кто отважится изнасиловать Везувий?

– Ты только раздражаешь своей размеренной страстностью, обязательно после душа. Хотя, с другой стороны, приятно, что от тебя пахнет не козлом взопревшим.

От природа Александр был великодушен, поэтому умел пропускать мимо ушей ее колкости. К тому же он находился в более выгодном положении, чем его женщина. Александр был полукровка – наполовину китаец, наполовину русский. Его защищал второй пункт Декларации госпожи Сеньоль, предписывающий оказывать всякую поддержку метискам. Пункт абсурдный – белых притесняют, объявляя выродившейся расой, но их дети от браков с темными считаются совершенными. Бабушка Екатерины ворчала, что этот пункт придуман, чтобы скорее соскрести остатки белой расы.

– Лучше бы к чертям собачим взорвали Арийские острова! Где обитают колонии белых. Белых без образования. Белых, пригодных только для рабского труда грязнорабочих. Учись, деточка! Кто не работает головой, душой – работает руками! – наставляла бабушка.

Екатерина была трудолюбива и умна, она смогла получить высшее образование. К тому же у нее был особый дар – она умела подавать себя, как утку к новогоднему столу. Ее адвокатская практика процветала. Но в элиту юриспруденции ей никогда не выбиться, даже будучи брачной партнершей метиса.

«Может быть, все-таки пожаловаться на Черного господина? Саша подаст на него в суд, что он оскорбил его будущую брачную партнершу. И тогда дело примет совсем другой оборот», – промелькнуло в голове Екатерины.

– ББП, отрасти, пожалуйста, волосы, – попросила она вслух.

– Будущий брачный партнер.., – задумчиво произнес Александр.

– Это ты, – игриво сказала Екатерина и сконфузилась пошловатой интонации.

– Я уже растил волосы. Не помогло. Ты меня бросила.

– Разве я?! – возмутилась Екатерина.

Он ничего не ответил. Еще со времен бойцовских поединков и рэкета в постсоветской России, когда его прапрадед, свирепый бандит, завоевывал благополучие семьи, мальчиков в их семье полагалось стричь коротко. Александр и так нарушил традицию и отпустил бакенбарды, которые, впрочем, не нравились ей и поэтому он не состригал их.

Александр достал букет красных роз. Среди цветов пряталась коробка с кольцом, в цепких платиновых лапках сидел пятикаратный бриллиант, конечно же натуральный. Ее возлюбленный никогда не стал бы делать предложение с искусственно выращенным бриллиантом. Хотя по качеству искусственные бриллианты значительно лучше натуральных.

– Выходи за меня.

Екатерина вздрогнула. Он уперся в нее взглядом.

– Там кто-то есть, – показала она в темноту.

– Да нет там никого!

– Давай поговорим об этом завтра. Я тоже очень устала.

– Кать, если не хочешь выходить за меня, так и скажи.

– Не за тебя выходить, а объединиться в семью. Отвези меня, пожалуйста, домой.

Всю дорогу Александр обижался, что очень не шло к его половинчатой внешности. Карие глаза опасно сузились, губы налились кровью и стали похожи на перезревшие сливы.

Женщина клевала носом, мужчина таращился в ночь. Вдоль внешней дороги Калининграда парили фонари, их свет протыкал черноту. Когда-то эта дорога шла по земле, и вдоль нее так же стояли столбы. Столбы с повешенными фашистами советскими солдатами. А еще раньше, во времена крестоносцев, там были кресты с распятыми неверными. Но о тех далеких днях никто не помнил и уже точно не знал, были ли они на самом деле или это чья-то выдумка.

Александр не понимал, почему эта красивая женщина не хочет объединиться с ним в семью. Долго он будет за ней гоняться?

Он резко затормозил, Екатерина чуть не ударилась головой о торпеду.

– Что случилось?

– Ворона.

– Снова ворона, – сквозь сон пробормотала она.

Екатерина трансформировала сидение в лежачее положение, поверхность из полимерной кожи приняла форму ее тела. Женщина крепко уснула.

Встать – суд идет

На улице дико парило – Екатерине казалось, что она сосет воздух через коктейльную трубочку. Но в зале суда, где работали кондиционеры, можно было дышать. Рядом с Екатериной сидели дети. Их взгляды были полны надежды на справедливость, на то, что приемные родительницы будут наказаны, а Эльза отомщена. По крайней мере, так казалось обвинительнице.

Игорь держал в руках резиновую игрушку – мама-львица облизывала львенка. Мальчик то и дело сжимал ее. Львы издавали жалостливый писк. Николай ударил Игоря по руке.

– Сиди спокойно!

Игорь поднял глаза на Николая. Они смотрели друг на друга с ненавистью. Злость поползла, зажигаясь и в других детских лицах. Все дети стали похожи, объединенные общим чувством неприятия, непонимания большого мира.

Екатерина заметила, что судья подала знак Николаю, и это был не официальный, а личный жест. Она удивилась. Николай отвернулся от Игоря. Напряжение спало. Екатерина внимательно посмотрела на Николая, перевела взгляд на Игоря. Тело Игоря сложилось в послушную позу.

Медленный воздух провинциального города научил Игоря размышлять и облекать мысли в ритмичные формы. Для поэзии нужен покой, и никто кроме Николая не мешал ему. Другие дети относились к его призванию с уважением и частенько выполняли за него грязную работу. Валентина покупала Игорю старинные книги со стихами. Сергей оформлял поэмы сына в самиздатовские брошюры и носил в редакции, не переставая удивляться черствости их работниц. В общем, все складывалось для Игоря хорошо, если бы не появление Николая, который смеялся над ним, над его стихами и делал это так убедительно, что и другие дети заражались его гневной веселостью. В прошлую пятницу случился детский бунт. Игорю пришлось самому чистить отхожее место. Но и этого унижения было мало. Николай перемазал фекалиями ручку дезинфицирующей щетки и спрятал антибактериальные перчатки. И зачем только Николай пришел из Питера? Николай был обаятелен, нравился девочкам, даже Валентина начинала смеяться, когда тот дурачился. Изо рта Николая часто пахло перегаром, его кожа была чуть воспаленная, будто вспаханная бессонной ночью, глаза с красными прожилками, но при этом в нем была сила, хамская сила. Никогда осторожный и аккуратный Игорь не зажигал самолично, без опоры на выверенные слова, такой радости в людях. Почему у Игоря нет такой жажды жизни? Почему Николай никогда не плачет, не сидит, мечтательно уставившись в окно, а постоянно что-то прикручивает, отрывает, кому-то улыбается и тут же грубит. Последней каплей было предательство Эльзы. Три дня назад Игорь увидел счастье и в ее умных глазах. Этот блудливый, ограниченный выродок всегда впереди, хоть на шаг, на один-единственный шаг, но впереди!

Судья громко откашлялась. Зал окунулся в тишину. В воздухе повисла многозначительность.

– Судом присяжных и моей волей решение суда вынесено! Валентина и Сергей Бирюзовые лишаются опекунских прав над семнадцатью несовершеннолетними детьми и отправляются на пять лет в тюрьму строгого режима, – произнесла судья стеклянным голосом.

Екатерина еле сдержала крик. Игорь уставился на раскачивающуюся в ее ухе золотую серьгу. Обвинительница вскочила. Такого мягкого приговора она никак не ожидала. Судья стукнула деревянным молоточком, пресекая какие-либо возражения. Екатерина боялась посмотреть на детей. Сердце билось тараном об грудную клетку. «А что будет с ними? Где теперь они будут жить? Ведь их не оставят одних в доме бывших родительниц?» – пронеслось в голове Екатерины.

Плач толкнул ее в спину. Плакала девочка Женя, пробывшая в интернате совсем недолго, но уже успевшая привязаться к ребятам, к Эльзе. Женя укоризненно посмотрела на Екатерину, женщина опустила глаза. До этого Екатерина точно знала, что поступает правильно, но теперь она ничего не понимала, сомнения и дурные предчувствия раздирали ее…

Екатерина бросилась к судье. Та поднялась.

– Ваша честь, разрешите мне переночевать эту ночь с детьми. Завтра из Москвы приедет профессиональная няня.

Екатерина хотела было привести еще веские доводы, но судья кивнула и стремительно покинула зал.

Дом детства

Екатерина вошла в спальню приемных родительниц. Комната была маленькая и уютная, как спальня Катиной бабушки. Такие же шелковые шторы и мягкое покрывало, такое же скопление старинных безделушек – электронные часы, фигурка танцовщицы, железная лампа с гнущейся шеей, свечка с замурованными ракушками… Екатерина закрыла глаза, всплыли картинки из детства.

Спальня бабушки походила на купе поезда прошлого столетия. В комнате витал аромат шоколада, смешанный с едва уловимым запахом хлорки. На полке возле кровати стояла картонная коробка с конфетами. Бабушка покупала конфеты в старинной кондитерской на улице Воровского. Она признавала только один сорт конфет со смешным названием «Мишка косолапый».

Наталья – бабушка Екатерины любила говорить, глядя на дочку и внучку: «Как матрешки, одна вышла из другой!» – а потом начинала хохотать, раскачивая свое большое душистое тело.

Бабушка была противоречива, одарена фантазией, она придумывала свою жизнь, и каким-то чудесным образом все складывалось именно так, как того хотела эта властная женщина. Несмотря на позорный белый цвет кожи, Наталья была богата и уважаема. Все, что она делала, было ярко, чрезмерно, она жила настоящим и никогда не разрешала себе подолгу задумываться о прошлом. Минувшее имело право шептать, но не говорить в полный голос. Она не захотела апгрейдить свои интеллектуальные способности, дополнительного чипа памяти у нее не было, только собственные, выгоревшие от времени воспоминания.

Бабушка с детства приучила внучку к мысли, что в любом возрасте есть свои радости. Не надо торопить детство, требуя юности, и страшиться старости, проклиная болезни и немощь. Всегда можно получать от жизни наслаждение, только надо понять возраст. Когда Кате исполнилось десять, бабушка погибла в автокатастрофе. Катя горько плакала. Она была бабушкиной дочкой, со строгой и сухой матерью она никогда не могла найти общий язык. Видимо предчувствуя свой конец, бабушка сделала для внучки запись-инсталляцию, в которой утверждала, что после смерти вся ее энергия перейдет Катеньке. И Кате ничего не осталось, как поверить, что вся бабушкина энергия перешла к ней.

Полученным наследством мать распорядилась безалаберно: несколько неудачных вложений, налоги, и у них с маленькой Катей ничего не осталось. Бабушкин дом сгорел. Все нежно хранимые предметы исчезли. Теперь все делается из совершенно других материалов, люди больше не ездят в купе и не едят сваренные вкрутую яйца. Большинство железных дорог разобрали, заменив поезда на бесшумные грузолеты. Они комфортнее и безвредные для окружающей среды…

– Трам-пам-пам! – сказала Екатерина.

Комната приемных родительниц из детства, только вот мысли совсем не детские. Только сейчас Екатерина осознала, что забота и ответственность за чужих детей полностью лежит на ней.

Из глубины дома донесся крик. Екатерина вздрогнула. Крик усилился. Она рванула к двери и столкнулась с вбегавшей Женей.

– Помоги, – прошептала девочка и с силой потянула ее за руку.

На полу в спальне мальчиков лежал абсолютно голый Игорь, из его рассеченных запястий сочилась кровь. Екатерина рухнула на колени. Стягиваясь из углов комнаты, дети стали медленно обступать Игоря. Они смотрели на товарища со странным интересом.

В окно бил ветер, по затемненному на ночь стеклу стучали капли. Тени бродили снаружи, ломились в дом. Окружающий мир давил кольцом новых опасностей.

– Расступись. Что встали, как бараны! Пошли вон! – Николай протискивался сквозь детей.

В руках он держал одноразовый таз, тряпку, аптечку и стакан вина. Николай бросил таз и тряпку Екатерине, та стала собирать кровь. Уверенными движениями он перевязал руки Игоря, попытался влить в бесцветный рот стакан вина. Игорь, захлебываясь и плюясь, сделал несколько глотков.

– Так ему и надо! – сказал кто-то из детей.

– Молчать! – рявкнул Николай.

Екатерина бросилась следом за Николаем, который уносил на руках обмякшее тело Игоря. Самоубийца был бледен, шея неестественно изогнулась, глаза глубоко ушли под надбровную кость.

В больнице, около палаты Эльзы, Игорь очнулся, поднял голову и протянул вперед тонкую, неживую руку. Медбрат уложил его обратно на каталку и сделал укол успокоительного. После того как молодому человеку влили обратно его же собранную с пола, очищенную кровь и пол-литра синтетической, его жизнь оказалась вне опасности.

Екатерине выдали длинный список того, что мальчик должен пить и есть, и строго предупредили:

– Если подобное повторится, мы будем вынуждены обратиться в министерство по надсмотру за нравственностью белых.

– Не повторится, – отрезал Николай, сопровождавший Екатерину.

Екатерина уныло взглянула на внушительный чек. Ей вернули немногочисленные вещи Игоря, помимо одежды – старый билет в художественный музей, резиновых львов и ампулу на шнурке.

– До свидания, – сказал медбрат. И уже в дверях добавил более человечным, не взятым напрокат голосом: – Вам невероятно повезло, что главврачиха занята. Сейчас идут две сложные операции. Она у нас дама дотошная – всю душу бы из вас вытрясла.

Не прошло и двух часов, как Екатерина опять стояла посреди спальни мальчиков. Ей отчаянно хотелось выпить. Дети мирно спали. Шарить по их тумбочках в поисках спиртного показалось вульгарным. Она потопталась на месте и уже повернулась к выходу из комнаты, как наткнулась на Николая. Он нагло, даже с каким-то превосходством разглядывал ее.

– Что смотришь? – не выдержала Екатерина.

– Чего пришла?

– Выпить есть чо?

Николай кивнули и посмотрел на нее долгим мужским взглядом. Хотя Екатерина была намного старше и крупнее Николая, ее тело тут же приняло кокетливую неустойчивость. Она согнула и чуть отставила правую ногу, склонила голову набок. Это не осталось незамеченным. Николай выпятил мясистую нижнюю губу. Его белки неестественно заблестели.

– Пойдем, – скомандовал он.

Спустившись по шатким ступенькам, они оказались на самом дне дома, в сыром подвале, немая потаенность которого давила на барабанные перепонки. Железная дверь с клепками и скрип огромного закрывающегося засова заставили Екатерину насторожиться. Она с опаской огляделась, словно ожидая увидеть в углу аккуратную кучку человеческих костей.

– Да, тут укокошить ничего не стоит! Кричи, не кричи – все равно никто не услышит! – прошептала она.

Николай зловеще хохотнул, но все-таки поспешил заверить гостью:

– Старый бункер времен второй холодной войны. Пока ты со мной, ничего плохого не случится. Садись.

Женщина села за стол. Пол был усеян пустыми бутылками и банками из-под алкоголя, на стене торчали огромные крюки с трофеями Николая, на одном плавно покачивалась копченая свиная туша, на другом резиновая секс-кукла, на третьем ворох тряпья.

Екатерина следила за энергичными движениями Николая. Он лишил хрюшку уха и пятачка.

– Это самое вкусное.

– Откуда у тебя свинья?

– Друзья подарили.

– Неожиданно.

У Николая была забавная походка. Он широко расставлял ноги, будто моряк на судне. Молодой человек пересек комнату и достал из ворчливого шкафа тарелку, на которой заново собрал свиное рыльце. Вместо пасти он положил сладкий перец, двумя маслинами обозначил глаза, кустистая петрушка легла на место челки. Рожица получилась веселой. Николай выдал гостье гигантский нож и вилку, какими в старинных сказках людоедки кромсали своих жертв. Екатерина поежилась от нелепой мысли, что юный дьявол, всласть надругавшись над нею, прирежет, сожрет ее по частям и никто об этом не узнает. Он протянул ей рюмку водки и янтарное ухо, улыбнулся. От обаятельной, щедрой улыбки его лицо преобразилось, сделалось красивым.

Резкий удар пришелся в нос, тряханул все тело и отозвался пронзительным звоном в ушах. Екатерина моментально осознала, что пришел конец – пора плакать и просить пощады. А еще через секунду по ее телу разлилось тепло, в глазах поплыли красивые розовые круги. Молодой человек улыбался, показывая крепкие зубы. Она попыталась упорядочить дыхание, рот жгло, в нем стоял металлический привкус.

– Что это за гадость?

– Настой алюминия, чтоб шибало крепче. Рецепт моего прадеда! Под тобой стоит.

И правда, под ее креслом находился алюминиевый жбан, погромыхивающий чем-то железным.

– Неплохое наследство!

– Да ничего себе.

– Давно умер?

– Пять лет назад. Отбывал пожизненное. До смерти забил мою прабабку, – пояснил Николай, – она тогда грудью моего деда кормила. Зря кормила. Его в семнадцать лет камнями закидали.

– Кого?

– Да деда.

Екатерина внимательно посмотрела на мальчика и подумала: «Непохоже, что врет. И зачем он мне это рассказывает? Подростковая потребность вывернуть душу. Или он меня кадрит? Я ему в матери гожусь».

– Интерфейс прабабки был нарядный. Она была высокая, с белой кожей, – Николай махнул еще настойки, подкинул маслину и поймал ее на лету. – Глаза синие до грусти. А волосы она укладывала в пирамидку и сверху втыкала цветок. Но это в лучшие времена, а так прадед ревновал ее и от этого поганого чувства пил. А когда начал спиваться, стал самой творческой личностью по части издевательств над женой. Он постоянно измышлял новые мучения для нее. Однажды взял резиновый шланг и проткнул его проволкой, так чтобы острые концы торчали наружу. После чего часа три лупил им жену.

Екатерина поморщилась, ей совсем не хотелось слушать про ужасы чужой жизни, которой она никогда не знала. Николай видел это, но продолжил рассказ.

– А потом все удивлялся, почему вся ее спина, ноги и зад изъедены рытвинами. А когда она только деда родила, он ее сиськи между дверьми зажимал и давил, пока из них молоко не брызнет, а его собутыльники ртом струйки ловили. Я ее не знал, видел только видеозаписи. Она, когда разговаривала, чесалась и на носу проступали капельки пота. Стеснялась. Если бы не прадед, могла бы для журналов сниматься, а так всю жизнь провыла.

– А лет ей сколько было, когда умерла?

– Старая. Сорок, наверное. Не знаю. А что?

– Да мне сорок, а ты: «старая»!

– Так то ты, а то она. Ты упругая, а она от унижения как черносливина стала.

Екатерине были приятны слова молодого человека, она чуть подалась вперед. Николай уставился на открывшуюся шею и грудь. Она насмешливо глянула на него и запахнула пиджак.

– А папка тоже забавником был! Мамку ЦОКом заразил.* Сознательно. Чтобы та, как и он, сгнила живьем. Неприятно было наблюдать, как у мамы слой за слоем отваливалась кожа, медленно проступали мышцы, обнажались сухожилия. А потом я увидел кости. От боли она с ума сошла, меня не узнавала. И я ее прибил. Подушкой задушил. На обезболивающие у белой швали денег нет. А папка под садящийся везделет попал. Повезло ему. Быстро умер. Только голова откатилась, а так тоже бы живьем до костей разложился. Только за ним я бы до конца ухаживал!

Екатерина внимательно посмотрела на Николая. «Он правда мать убил или это юношеское преувеличение?» – подумала она.

*ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА: ЦОК – болезнь, неизвестно откуда появившаяся и передававшаяся через кровь. Поговаривали, что со времен Второй мировой войны существует некое Белое братство. Они и придумали ЦОК, а до него СПИД. По легенде сначала ЦОК опробовали на свиньях. Подыхая, одна из привязанных свиней так визжала, что кто-то из ученых оглох. Предположительно отсюда и появилось выражение «Визжать, как свинья на бечевке».

– А ты как сюда попал?

– Я только из Питера пришел. Еще местные порядки не знал, так они меня и сцапали. Сам бы не дался. Я свободу люблю. Но мне сразу понравилась мама, дом. С папой ссорился поначалу, а потом ничего – полюбились.

Они долго пили алюминиевую водку, захмелели. Кожа Николая стала бугристой и рыхлой, а под глазами проступили филетовые круги.

– Эльзу жалко, и приемных родительниц тоже, а на Игоря плевать. Он погань, гнусь, плесень, – и Николай заржал. И этот неестественный смех опять насторожил Екатерину.

Уже под утро Николай уложил в постель Эльзы вдребезги пьяную женщину. Екатерина никак не хотела идти в спальню приемных родительниц.

– Могу спать с тобой, – предложил Николай. Екатерина рассмеялась, как умеют смеяться только взрослые женщины, и Николай сделался маленьким и беспомощным…

Весь остаток ночи Екатерине снился пожар. Горела земля. Одновременно случилось семь извержений вулканов, и от бушующего огня негде было укрыться. Языки пламени слизывали целые города. Кипела Венеция, в каналах заживо варились люди, стоял в серой дымке Париж, пламень источил его изнутри, и здания, как на полотнах импрессионистов, рассыпались в пыль. Москва раскалилась докрасна и взорвалась. Екатерина стояла на башне и смотрела на пылающую землю, и у нее не хватало мужества сделать последний шаг. Еще мгновение ощущать себя живой, еще мгновение улыбаться, еще мгновение сквозь гарь смотреть на солнце. Только в юности можно, не задумываясь, ударить ножом по венам, а с каждым годом тебе все больше хочется жить, и чем меньше у тебя сил, тем более алчным становится твое желание.

Екатерину разбудил стрекочущий шум почтолета. «Неужели нельзя доставлять газеты в более подходящее время?» – подумала женщина и открыла один глаз. В окне висел ясный круг солнца и сквозь ажурную зелень лил в комнату свет. Предметы выглядели приветливо, а озабоченный гомон птиц, будто готовящихся к чему-то хорошему, только усиливал радость. И никакой гари, и никакой дилеммы: кидаться вниз или все-таки подождать, когда пламень подкрадется и сожжет тебя вместе с идиотскими сомнениями!

Голова болела и было ужасно мокро, волосы влажные, простыни тоже. Екатерина приподнялась на локтях и невольно засмеялась. В зеркале, зажатое латунной рамой, сидело чучело с обсыпавшимися глазами и растекшимся ртом. Она вспомнила, что вчера не воспользовалась походным набором косметики. А жаль! Теперь рожа выглядит помятой.

Она огляделась – в спальне не было никого кроме Жени. Девочка держала в руках кружку с какой-то мутной жидкостью. Всю сознательную жизнь Женя караулила пробуждение Маруси, как просила называть себя мама. Когда Маруся просыпалась, ей было страшно без дочери и без утоляющих боль капель. Марусю мучило раскаяние о бездарно растраченных днях, и она покрывала лицо дочери дурно пахнущими поцелуями и просила прощения.

Девочка, не сводя с Екатерины внимательных глаз, сделала шаг. Подождала. Никто не закричал и не кинул тапком. Женя рванула к кровати и решительно протянула кружку. Екатерина, не раздумывая, выпила, поблагодарила Женю. Та кивнула, но продолжала стоять у кровати. Екатерина закрыла глаза, надеясь, что девочка исчезнет. Открыла. Но Женя так и стояла на прежнем месте. Екатерина не спешила спросить: «Ты чего?», – вдруг опять расскажут что-нибудь неприятное, а с похмелья слушать истории о потерянном детстве нет никакой возможности. «На сочувствие не хватало самочувствия», – пошутила про себя Екатерина.

А тут всем есть что рассказать, и конечно, девочке Жене тоже. Из уголовного дела Екатерине было известно, что госпожа Мария Вдовина – мать Евгении Вдовиной с годика поила дочь водкой, чтобы та быстрее засыпала. Однажды пьяная Маруся переборщила с дозой. Ей показалось, что стакан водки – подходящая порция для пятилетнего ребенка. В тот вечер мир обрушился, перестал существовать для Жени. Она упала без сознания. Утром обнаружила на голове шишку, под мышками кровоподтеки и почему-то она оказалась голой. Маруся тоже была голой, привязанной к батарее и похожей на кобру из-за двух синяков вокруг глаз. Что произошло, девочка так и не вспомнила, но после этого случая Женю отвезли в больницу, откуда ее забрала Валентина. Конечно, Женя скучала по Марусе, но все же хорошо, что больше нет маминых гостей, которых надо называть папами, и таких же, как и она босоногих, дырявых детей, которых надо называть братьями и сестрами. После них всегда пропадали игрушки, выменянные или украденные у капризных детей с верхнего, темного района. А у нее не было права на капризы, не было права на игрушки, на красивые платья со взбитыми кружевами, на сладкие пироги… Только на странные ласки захожих пап, которые всегда ее смущали.

Ничего этого Женя так и не рассказала.

– Когда же мы пойдем к Эльзе? Мне без нее спать холодно. Она жаркая, под нее ноги хорошо засовывать, – серьезно заявила она.

Екатерина вдруг почувствовала, что голова вернулась на место и некое равновесие в организме достигнуто.

– Что же ты там намешала? У меня волосы не отвалятся?

– Не-а, моя фирменная настойка «похмелинка».

– Боюсь узнать ее состав.

– Все полезно, что в рот полезло. Не расскажу. Секрет.

– А почему ты ничего не спрашиваешь про Игоря? – Екатерина внимательно посмотрела на Женю.

– Так не успела! – ответила девочка и опустила глаза.

Напялив мятый костюм, Екатерина решилась попросить соединения с мамой. Слава богу, мама не ответила, а то не избежать долгих нотаций об ее утреннем виде. В отличие от Екатерины, Женя прихорошилась как следует – бирюзовые шорты, лимонная майка, и пурпурный бант на голове, как торжественное завершение цветового буйства. Подобное разнообразие палитры чуть смутило чувство прекрасного Екатерины, но она не решилась сказать об этом девочке. Та явно была в восторге от своего одеяния.

Городское радио энергично выплевывало новости:

– Власти озабочены тем, что население Земли увеличивается беспорядочно. Ведутся разработки «Шкалы рождаемости». Каждый год должно появляться необходимое количество гендерных противоположностей с определенной профессиональной предрасположенностью. Возможно, в 2187 году введут генетическую корректировку для регуляции населения Земли. Это превентивные меры в борьбе с безработицей и экономическим спадом.

Город гудел, визжал, пыхтел и пикал. Каждая спешила заработать еще рубль, чтобы купить на него нужных и ненужных вещей. Одни здания задирались высоко в небо, другие уходили глубоко под землю. По воздушным дорогам летали роскошные везделеты. Летоавтобусы перевозили людей победнее, в основном белых. Все пестрело рекламами. На каждом столбе, на боках машин, на любой свободной поверхности красовалось табло, хвалящее что-нибудь. Некоторые рекламные предложения говорили приятными голосами, другие восхитительно пахли. Сдобные ароматы смешивались с благоуханьем настурций, в моду опять вошли освежители воздуха. По пешеходным дорогам спешили хорошо одетые темные женщины и мужчины. Женщины заглядывались на хорошеньких, иногда подкрашенных мужчин, приглашали их в кафе, рестораны, которых было много. Подешевле – торговали пищевыми пилюлями, подаваемыми на украшенных разноцветными подливами тарелках, в дорогих кормили настоящей едой.

Державшиеся за руки Екатерина и Женя вызывали любопытные взгляды у прохожих, посетителей кафе. Женщина и девочка казались чем-то естественным в неестественном мире – и оттого возмутительно инородными.

Дорогой Екатерина снова и снова спрашивала себя, что она сделала неправильно. Почему судья вынесла такой мягкий приговор? «Нельзя спать по четыре часа, изматывая себя работой и Сашей…» – прозвучал у нее в голове голос мамы.

Весь Калининград, вся страна обсуждала злосчастное дело. По телевидению, информационным щитам, в сетевых объявлениях всюду мелькали заметки о вероломных белых воспитательницах, и что поражало Екатерину, так это диапазон версий случившегося. Кто-то сомневался в виновности воспитательниц и призывал к более широкому взгляду на трагедию. Один профессор с нафталинной манерой говорить предположил, что к этому делу причастно белое братство, и призывал мировую общественность сплотиться в борьбе против белой чумы. Самой Екатерине все время присылались анонимные письма, требовали соединения журналистки, вымогавшие интервью. Одна журналистка отловила на рынке ее маму. Пожилая женщина так разволновалась, что раздавила килограмм помидоров, но интервью не дала. От всего этого мама была расстроена и принимала сердечные капли. У нее едва хватало сил через день летать в больницу, где ее помещали в противоинфарктную капсулу и поили натуральными травяными отварами. Екатерина, боясь еще больше расстроить маму, безропотно оплачивала бесконечные счета, приходившие на ее банковский ящик. Видимо, в их семье по женской линии передавалась страсть ко всему выдуманному, но, в отличие от жизнерадостной бабушки, мама жила в мире несуществующих болезней и тратила на них уйму существующих денег дочери…

Да, был у Екатерины шанс стать по-настоящему знаменитой, белой звездой юриспруденции, но нет. Она все профукала, прогуляла со своим желтолицым другом. Это не белый заговор против темных, а темный заговор против белых. И как всем хорошо известно из детских гуашных экспериментов, черная краска всегда поглощает белую.

…Женя бежала со всех ног, но никак не поспевала за гренадерским шагом Екатерины. Совсем выбившись из сил, она завизжала. Екатерина подняла голову вверх, подумав, что водитель везделета дает сигнал о посадке, но звук шел не оттуда. Она рассеянно оглянулась. Посреди дороги, почти потеряв бирюзовые шорты, надсадно орала Женя. Она имела такой трагический вид, что у Екатерины заломило зубы. Она вернулась и прижала Женю к себе. Девочка дрожала всем щуплым телом и бантом. Рыдала. Адвокатесса подумала, что было бы неплохо, если бы Женя так же жалостно расплакалась в суде. Профессиональная деформация…

Освобождение

К полудню они добрались до больницы. В прохладном белоснежном фойе всюду стояли автоматы, выдающие экопилюли, травяные настои – так сказать, глоток здоровья за небольшую плату. По углам успокаивающе булькали кислородные фонтаны, на подоконниках топорщились цветы с мясистыми листьями, в стены были вмонтированы аппараты, принимавшие анализы и тут же выносившие приговоры. В этой спокойной атмосфере они наткнулись на самого беспокойного человека в мире – главврачиху больницы. Белая женщина средних лет с короткой стрижкой и съехавшей набок походкой, к тому же тугая на одно ухо, вызывала неприязнь у всех сотрудниц, больных и их родственниц. Но она была незаменима в заботе об их здоровье. То и дело Эльвира совершала таинственные манипуляции – то стукнет кого-нибудь по спине, то проведет рукой по гладкой поверхности стола, то даст кому-то выпить микстуру. Как маятник, не замирая ни на секунду, она раскачивалась из одного конца больницы в другой. Все сталкивающиеся с ней люди поражались, как в таком тщедушном теле умещается столько энергии. На лице Эльвиры никогда не появлялось выражение удовольствия или безмятежности, она следила за материальной оболочкой человека и делала это виртуозно. Вчера вечером Екатерине удалось избежать встречи с этой требовательной и дотошной дамой. Сегодня был менее удачный день.

Эльвира в очках-определителях выводила из своего кабинета Черного господина, того самого, что унизил Екатерину в суде. Адвокатесса потупилась, боясь встретиться с ним взглядом. «Неужели медбрат все-таки подал жалобу в министерство по надсмотру за нравственностью белых?» – промелькнула у нее в голове. Но Черный господин не посмотрел в ее сторону. Он что-то бормотал и тихонечко плакал. Сияние его зубов потускнело, сочный цвет губ вылинял, походка сделалась усталой. Он послушно плелся за главврачихой, которая временами переходила с ним на ты.

В дверях вестибюля Черный господин остановился и медленно поднял взгляд. На мгновение в его глазах зажглась прежняя веселость и сила, но поразительно белое лицо главврачихи осталось неподвижным, оно выражало хорошо оплаченное сочувствие, и эта нелепая угроза не пугала ее. Мужчина махнул рукой и вышел…

Тут же тело Эльвиры пришло в движение, она двинулась вперед по коридору и наткнулась на Екатерину и Женю.

– Куда это вы направляетесь? – жесткие морщины залегли вокруг ее рта, напоминавшего щель в рассохшемся дереве.

– В палату 3435, – поспешила ответить Екатерина.

– У вас щитовидка увеличена и искривлен позвоночник. Зарядку делаете?

– Да, – опешила от такого обращения Екатерина.

– Не забудьте пройти через дезинфекционные ворота, – бросила главврачиха на ходу и скрылась за поворотом.

В коридоре возле Эльзиной палаты царила суета. Врачихи, как бесплотные привидения, скользили над полом на лето-дощечках. По мере приближения к палате, до Екатерины и Жени донесся все усиливающийся гул. Врачихи переговаривались, вскидывая вверх плечи, брови, голоса, потом на короткое время затихали и вновь сливались в общий хор восклицаний. Женя решительно ринулась к ним, но ее щелкнули по носу и велели не мешать.

Яркие губы девочки стали жадно рвать воздух, подбородок задергался. Екатерина во время заметила, что Женя готова исторгнуть рыданья, и указала вниз. Как часто бывает с детьми, внимание Жени мгновенно переключилось – глаза высохли, а рука потянулась к блестящей штуковине. Кто-то из врачих оставил очки-определители. Через них, как на рентгене, просматривались внутренние органы человека. Конечно, простой смертной не стало бы ясно, что это за туманные сгустки, неожиданные провалы, но опытная врачиха с помощью этих очков могла поставить точный диагноз. И вот именно это ценнейшее оборудование нового поколения лежало на столе, рядом с грязной чашкой. Если бы главврачиха заметила преступную халатность, то орала бы подряд несколько часов.

– Случилось что-то чрезвычайное? – шепотом заметила Женя, и спрятала за пазухой очки-определители.

– Надо кого-нибудь расспросить. – Екатерина вернула на место медицинский прибор.

Как нельзя кстати, на них налетел коротконогий чернокожий мужчина, прямой нос

которого выдавал в нем бывшего белого. Он клацнул улыбкой и уставил на Екатерину два акульих глаза. «Интересно, почему этот врач вместе с цветом кожи не изменил и форму носа», – подумала женщина.

– Простите, а что происходит? – спросила Екатерина.

– А я знаю, кто вы. Вы адвокатесса детского процесса. До вашего громкого дела я полагал, что адвокатессы бывают только темными.

– А я полагала, что у черных нет прямых носов, – огрызнулась она.

Врач оскалил зубы. Эта гримаса мало походила на улыбку, скорее на боевое предупреждение. Екатерина заметила между верхних зубов доктора несколько белужьих икринок.

– У вас в зубах что-то застряло.

– Недавно завтракал, – ответил он и плотоядно облизнулся.

Екатерина вспоминала, как одна из ее коллег, ведя дела еврея-миллиардера, перед тем как пойти к нему на встречу, пинцетом помещала между зубов черные икринки. Детали, милые детали – с этого урода станется заниматься подобной чушью. Они даже чем-то похожи – маленькие таксы, снующие на проворных ногах. Такие все продумают, взвесят, такие ничего не делают просто так, все с плохо скрываемым расчетом…

– А почему все так возбуждены?

– Ваша Эльза пришла в себя! Но пока очень слаба и общаться с ней можно только через дезинфекционное стекло.

Девочка лежала бледная, но ее кожа перестала быть того мучительного оттенка, что покрывает лица коматозных больных, на щеках проступил румянец. Эльза дышала экономно, рядом мерно тикал контролирующий датчик. За всем этим наблюдало «всевидящее око», в стене был помещен специальный детектор здоровья, передававший в кабинет главврачихи полный отчет о состоянии больной.

Огромный экран главврачихи светился многочисленными сообщениями из палат, если вызвать ту или иную секцию, она развернется. В личное дело каждой были занесены результаты анализов, медицинских процедур, операций и прогнозы, когда больная отправится в мир иной, благоразумно освободив палату, ну или пойдет на поправку. В экстренном случае передатчик на руке Эльвиры начинал вибрировать и мигать, предупреждая об опасности, грозившей больной.

В палате, легкой и веселой от солнечного света, чувствовалась весна, хотя на дворе стояла осень. Былинки бродили по воздушным канатам, задорно срывались вниз и садились на предметы. Вроде бы ничего не изменилось, не появились букеты цветов и корзины фруктов, присланные сочувствующими согражданками, не проникли зловредные репортерки, но все, решительно все вибрировало от радости.

Вдруг зеленая лампа над кроватью Эльзы зажглась. Девочка открыла глаза и посмотрела на Екатерину. Через несколько мгновений Эльза попыталась заговорить, но ничего не было слышно. Екатерина и Женя стали показывать жестами: возьми трубку и скажи в нее, или подключись к сети. Но в эту самую минуту в коридор ворвалась стая врачих под предводительством Эльвиры. Главврачиха переваливалась с боку на бок и была похожа на рассерженную утку. Эльвира злобно прокрякала, прогоняя посетительниц, и устремилась в палату, а коротконогий Такса с прямым носом вцепился в руку Екатерины и потащил ее вниз. Женя бежала за ними.

В фойе первого этажа Женя начала громко икать. Такса рванул к автомату, поднес к губам девочки стаканчик с желтой маслянистой жидкостью.

– Отвар ромашки, успокаивает нервы, – скороговоркой сказал он.

– Неужели такой консистенции может быть натуральный продукт? – спросила Екатерина.

– Да, – решительно ответил Такса и влил в рот Жени пакостную жижу, потом подтолкнул их к выходу.

Екатерина и Женя растерянно переглянулись, сели на лестницу у входа в больницу и стали ждать. Щеки у них опали, взгляды потускнели. Было ощущение, что их обокрали, не дав насладиться драгоценным моментом воскрешения Эльзы. И даже мороженщик с сладкими шариками не смог развеять их уныние. Они слизывали холод, надеясь, что кто-то выглянет из дверей и позовет их обратно.

Лениво проползли десять, незаметно подкрались пятнадцать, надвинулись двадцать минут, но никто так их не окликнул. Екатерина остановила пролетавшее мимо такси: ей надо было отвезти Женю в интернат, а самой заняться импортом московской няни.

Об Игоре так и не вспомнили. Никто не принес ему гостинцев и не накрыл одеялом. Он лежал один и знал, что Эльза пришла в себя…

А не выпить ли нам?

Пока Екатерина ехала домой, ее не покидало волнующее чувство, что за ней следят. Она представляла, как ее голова эффектно повернута на фоне заката, точеный профиль, развевающийся шарф… Некто Х следит за красивой дамой, и, конечно же, его появление ознаменуется фанфарами клишированного геройства или неожиданной гибели – в общем, чем-то значимым. Тайна…

Впрочем, вскоре предчувствие опасности ей надоело. Зная собственную фантазию, способную возвести вавилонскую башню из мелочи, неряшливой случайности, Екатерина постаралась успокоиться. Она посетовала, что пожадничала и не купила у фарцовщика дорогие и противозаконные заглушки мыслей, чтобы никто не мог подслушать, о чем именно она думает. Но, в общем, ничего крамольного в ее размышлениях не было, чтобы так рисковать, резонно заметила адвокатесса. «Итак, Эльза пришла в себя. Но мне с Женей не дали с ней поговорить. Дети и приемные родительницы явно что-то скрывают. Вынесен нелепый в своей мягкости приговор. Судья тоже темнит. Или… В общем, надо съездить к приемным родительницам. Они должны испугаться, что очнувшаяся Эльза расскажет правду. Но сегодня хороший день и можно отправиться к Саше и выпить шампанского», – неожиданно заключила Екатерина и сделала радио громче. Там повторяли рекламу нового агентства путешествий с дурацким названием «Игры разума». Бюро могло отправить клиентку в любой уголок мира прямо из кресла офиса. Предлагалось также досконально воссоздать дорогие заказчице воспоминания. Не так, как самостоятельно могла это сделать усовершенствованная особь, а совсем отчетливо – с запахами, вкусами, тактильными ощущениями. Екатерина зафиксировала в карте своей памяти номер абонента, она очень любила вспоминать, как они познакомились с Александром. Пятнадцать лет назад, танцуя посреди гостиной у друзей, она привлекала всеобщее внимание. Екатерина заметила, что темный мужчина пристально следит за ней, но тут же забыла о его существовании, переключившись на пьяную клоунессу, домогавшуюся ее. Каково же было ее удивление, когда через час она слушала его рассказ о тамплиерах, затаив внимание и не сводя с него восторженных глаз.

Дома пахло маслянистым, удушливым запахом жареного мяса.

– Мама! – требовательно крикнула Екатерина.

– Ваша мама отлучилась. Она приготовила вам чудесный ужин. Я помог лишь чуточку. Еда в холодильнике, – раздался голос домашнего робота.

Екатерина раскрыла холодильник, тот прогнусавил:

– Здравствуйте. Могу разогреть порцию баранины. В ста граммах содержится 354 килокалорий. Или могу предложить греческий йогурт. В ста граммах содержится 98 килокалорий.

Екатерина стояла перед раскрытым холодильником и дилеммой съесть йогурт или кусок баранины или ничего не есть, ведь, они с Сашей собираются в ресторан. Но рука сама собой потянулась к колбасе и булке, которые она умяла с поразительной скоростью. Борясь с чувством вины и заметно округлившимся животом, Екатерина постаралась одеться самым тщательным образом. Черные моделирующие штаны утянули излишки нижней части тела, а хорошо скроенный светлый сюртук подчеркнул соблазнительность верхней. Домашний робот накрасил лицо согласно самым последним тенденциям моды.

Счастливо миновав объяснения с матерью, Екатерина вышла на улицу и наткнулась на Николая. От молодого человека разило алкоголем и тревогой. Он прямо-таки хлестал женщину взглядом. Адвокатесса протянула деньги. Николай поморщился и отступил на шаг, потом рванул вперед.

– Мы можем поговорить у вас дома? Это очень важно. И срочно.

– Ты давно мылся? – почему-то спросила женщина.

Глаза Николая потемнели. Екатерина укорила себя за грубость – видимо, лишние калории требовали повышенной активности…

– Извини, пожалуйста. Я была бестактна, – сказала она и погладила его пыльные волосы.

Николай схватил руку, поцеловал и убежал. На ее коже горел мальчишеский поцелуй.

– Что ты хотел сказать? Вернись!

Ожидая Александра, Екатерина пила натуральный кофе в фойе его огромного офиса. Она любила это серебристое пространство, где не было ничего лишнего, все линии четкие, завершенные, мебель из драгоценных пород дерева и металла. И только ярко красный, всегда свежий букет лилий был красочным аккордом. К стойке помощницы подошел клерк, отдал ей макеты новых пивных банок. От нечего делать, Екатерина стала его разглядывать. «Высокий, с широкими плечами и хорошо отглаженными брюками. Вполне мог бы стать интересным, если бы научили. А так скорее набросок человека, чем сам человек», – промелькнуло в ее голове.

– Меня зовут Борис, я начальник отдела маркетинга. Кхя-кхя, – неуверенно начал он, поймав на себе внимательный взгляд Екатерины. – Я с восхищением слежу за вашей деятельностью. Екатерина, вы – самая красивая адвокатесса на свете! Только почему такой мягкий приговор? Приемные родительницы заслуживают высшей меры. Вы с вашей хваткой и опытом могли добиться смертной казни, – распалившись, закончил он.

– Вы чересчур кровожадны. Алла, можно еще кофе? – обратилась Екатерина к помощнице Александра. И зевнула сжатыми челюстями.

Это не укрылось от клерка, и он сразу ретировался.

В телевизионной сети китаянка с сытым взглядом допрашивала сутулого чернокожего профессора.

– Вы хотите сказать, что написанное в христианской Библии сбылось? Люди превратились в зверей – прогнозируемых, контролируемых? – спрашивала ведущая.

– Толпой всегда манипулировали. Но сейчас с помощью изощренных технологий даже у думающих женщин пытаются отнять свободу мысли и выбора, – ответил профессор и вздохнул даже с каким-то ожесточением, будто хотел выдохнуть эту неприятную мысль.

– В своей книге вы пишете о ментальных покушениях. Что это такое?

– Это когда женщине навязывают чужеродную волю.

– Что-то вроде рекламы?

– Когда вы потребляете рекламный контент, у вас есть выбор – покупать тот или иной товар. В случае ментального покушения вы абсолютны уверены в правильности своего решения, хотя оно вам навязано извне.

– Вы еще упоминали, что подвергшийся ментальному покушению ощущает рыбный привкус во рту.

Но вместо ответа началась реклама – появился тюбик лесного дезодоранта и в комнате запахло елкой.

Хотя помощница уже в третий раз пролепетала в ушную рацию, что Александра ожидает Екатерина, тот продолжал сидеть на совещании, проводимом его замом. Каждый раз, как Александр видел Екатерину, у него случался солнечный удар и он делался слабым. Слабость Александр не любил. Борясь со своей страстью, он продолжал собрание. Длилось это минут двадцать, на очередной витиеватой фразе зама Александр поднялся. Глаза акционерш зажглись, как лампочки на новогодней елке. Все собравшиеся мужчины, одетые по-старинному – в белые рубашки и галстуки, висящие, словно ярлыки на шеи, – повернули головы. Никто в этой комнате не вступил бы с Александром в открытый конфликт. Его боялись все, от уборщика до самой важной акционерши. Все признавали, что Александр – человек с железной волей и быстрым умом. Его конкретная, четко сформулированная речь, проницательный немигающий взгляд, стремительность решений вызывали трепет и уважение. В двадцать пять Александр владел заводом, а сейчас, в тридцать семь, он имел не один завод, а десятки различных предприятий. Все, чего добивался, он получал. Все, кроме этой женщины…

Уже в дверях Александр обернулся и требовательно произнес:

– Надеюсь, что вы, Олег, подготовите к завтрашнему дню более внятный доклад. В 15.00 – устраивает? – сказал он и вышел, не обращая внимания на старательное кивание.

Александр увидел Екатерину, вернее почувствовал, что она где-то рядом. Воздух выпил лишку и танцевал, кружа его в аромате ее духов. Он улыбнулся, осторожно сел на край дивана, взял руку Екатерины. От прикосновения поднялось желание, смывшее остатки его героической сущности, и если бы не нависавший над ним Олег, Александра разорвало бы на тысячу счастливых кусков.

– Олег, вы свободны, – сказал он.

Из переговорной выходили партнерши. Екатерина, к которой липли их взгляды, в очередной раз поразилась, насколько похожи собравшиеся друг на друга. Вместо лиц – маски, до блеска отполированные самодовольством, с жидкими глазами. Екатерина двинулась к кабинету Александра.

– Наконец-то мы одни. Я так рад тебя видеть! Я уже все слышал – это хорошо, очень хорошо, – уголки губ Александра взлетели вверх. От улыбки лицо помолодело.

Мужчина налил виски – как всегда, безо льда.

– Напротив, все плохо. И где лед?

– Ты испортишь вкус.

Она начала колоть подушечку большого пальца ногтями остальных – поочередно ноготь мизинца, безымянного, среднего и указательного пальца нажимали на мякоть большого. Александр ненавидел эту привычку Екатерины.

– Лучше бы встретил другую – милую и уютную. Со звенящим смехом, – улыбаясь, сказал он. – Она бы всегда восхищалась мной.

– Да, да родила бы тебе кучу детишек!

– Сама бы вынашивала их, а не отдала эмбрион в институт матери и ребенка, – пошутил Александр и тут же пожалел об этом.

– Не материнская масса, а я вынашивала Степушку!

Александр постарался вложить в голос всю нежность, на которую был способен:

– Но нет, подавай мне тигрицу, чтобы, как и я, лязгала клыками! Ты так красива, когда сердишься!

– Прекрати юродствовать! Почему я так долго ждала? Господи, почему ты так ко мне невнимателен? Почему, когда я заканчиваю самое сложное в моей жизни дело, ПРОИГРЫВАЮ ЕГО, ты сидишь в переговорной и надуваешь щеки? – сорвалась она на крик.

– Прости. Я работал.

Екатерина, не удовлетворенная таким простым ответом, обиженно уставилась в окно.

– Я купил тебе подарок. Открой.

– Не ты, а твоя секретарша, – не обернулась она.

– Что за глупости. Подарки для тебя всегда покупаю я.

– Ну?

Александр достал из коробки лошадь, выточенную из горного хрусталя. Этого материала почти не осталось в природе. Екатерина недовольно фыркнула, но, взяв в руки вещицу, улыбнулась. Лошадка была изящная. Ей даже показалось, что из пухлых губ лошади просыпалось золотистое ржание…

– Красиво! – примирительно сказала Екатерина и обняла его взглядом.

– Очень рад, что тебе понравилось.

Александр притянул Екатерину к себе.

– Как от тебя манко пахнет.

Долгий поцелуй создавал их заново, в этот миг она была только женщиной – слабой, сильной, распутной и веселой. Она сдавалась и делала это с удовольствием. Ей нравилось, как он накрывает ее губы своими, как не может двинуться, словно привязанный к ней. Они слепились воедино, имели одно дыхание на двоих. Екатерина расстегнула магнитную молнию его брюк, попыталась снять свою блузку, но мужчина остановил ее.

– Что?

– Не могу, – он глядел на нее сверху вниз.

Александр знал, что сейчас она обрушится на него. Его глаза постарели, лицо сделалось серым, растерзанным. Екатерина ужаснулась такой быстрой перемене, но в следующую секунду взяла себя в руки и продолжила скандалить:

– Да что же с тобой происходит? Ты же хочешь меня! Так почему останавливаешь?! Неужели тебе обязательно нужно в душ? Ну, ответь мне! – она лупила его пронзительным криком.

– Я слишком люблю тебя, – сказал он, но не посмотрел в глаза. Женщина почувствовала превосходство. Слова сами собой срывались с ее губ. Она знала, что потом пожалеет, но сейчас с удовольствием кричала:

– Чушь, идиотство! Ты так сильно любишь, что не можешь взять меня! Ты спрашивал, почему я тогда сбежала? Да все потому же! Я не хочу смирять любовь. Я хочу буйствовать! Я хочу жизни – настоящей, непредсказуемой. Лучше жалеть о содеянном, чем об упущенном. Да, кстати, сразу после нашего расставания ты женился. Тоже мне любовь!

– Мужчины женятся, чтобы забыть.

– Многозначительный муравей! А я жила и помнила!

Екатерина замолчала, ее лицо стало пунцовым, ощерившемся. Александр же, напротив, был бледен, но сохранял внешнее спокойствие. Они простояли минуты две в абсолютном молчании. Екатерина не выдержала и вышла из комнаты, а Александр не знал, что делать. Он не умел побежать за ней, не умел извиниться. Хотя за что? Это она должна просить у него прощение за все, что сотворила с ними. У них сейчас могли быть взрослые дети, если бы семнадцать лет назад она его не бросила.

Александр с тоской посмотрел в окно, в которое недавно глядела Катя. Она исчезла, растворилась в винном цвете приближающейся грозы. Небо надулось, готовое выблевать на людей потоки воды, оглушить громыхающей бранью, ослепить разорвавшимся чревом. Воздух, как вата, набивался тугими комками в рот, ноздри, душил Александра.

Он начал метаться по комнате, его губы превратились в два острых лезвия, готовых резануть любого попавшего под его гнев. Александр позвал Аллу.

– Почему вы не сообщили мне, как только пришла Екатерина? – спросил он.

Капли пота стекали по спине девушки. Ее приятное, но поблекшее от страха лицо замерло в предчувствии ужасного. Большие зубы тихо стучали. Она знала, что все оправдания бесполезны, любой ее довод будет разбит, сама она унижена, а потом ей подарят дорогую сумку или шелковый платок, да и платят отлично, особенно для белой, так что лучше постоять и помолчать, пока тебя будут рубить на куски…

Александр, выпустив пар, перевел глаза на фотографию Екатерины. Алла, будучи хорошей помощницей, незаметно исчезла.

Александр разглядывал фотографию и оживлял их прошлое. Он вспоминал, как они с Катей, совсем юные, катались на лошадях по нормандскому пляжу. У Кати была лошадь Соня, которая рвалась вперед, неслась стрелой, перепрыгивая через серебристые дюны, забрызгивая отстававших мокрым песком. Он занимался конным спортом с семи лет, поэтому, когда ему надоело получать в лицо острые брызги, летящие из-под копыт Катиной лошади, он обогнал их. Сколько же было обвинений, доказательств того, что она не специально. Катя показывала стертые до крови ладони и во всем винила кобылу. Но Александр отлично знал, что женщина и лошадь состоят в заговоре, и никакая сила не могла удержать их позади него.

Грянул гром. Александр вздрогнул, в голове вертелись слова из старинной песни про миллион-миллион алых роз. Интересно, сколько роз он подарил Кате? Скорее всего несколько тысяч. Может, все разваливается оттого, что он такой старомодный? Дарит цветы, подарки, не позволяет платить за него. Хорошо еще, что на них не донесли. Господи, сколько истрачено времени, сил на эту женщину, а она все никак не приручится. Он стукнул кулаком по столу, тот выдохнул облако сигарной пыли.

Екатерина глядела на реку, стараясь утопить в ней раздражение и печаль. Мимо ехал велосипедист, одетый в смешную шляпу-котелок. Его фиолетовый костюм гармонировал с лиловым воздухом. Ветка липы стукнула Екатерину по лицу. Болотный запах застыл на коже. Велосипедист оглянулся. Екатерине показалось, что на его лице совершенно нет глаз – только огромный нос, черные усы и рот. Незнакомец проехал, растворившись в мигающем свете. Екатерина осталась одна, совсем одна. Только ветер нашептывал злые мысли. Некстати домашний компьютер напомнил, что через полчаса Екатерина должна встретить из Москвы няню. Ей совсем не хотелось знакомиться с новым человеком… Сейчас бы послать Сашиного пилота, но она поссорилась с пивоваром и такой возможности у нее нет. Жаль. Теперь самой придется тащиться на вокзал, улыбаться и нравиться.

На огромном экране табло пробегала надпись: «Увидели что-то противозаконное – сообщите. Телефон Калининградской милиции: 02». Власти призывали к бдительности своих гражданок. На перроне стоял грузолет, толстое брюхо разверзлось и под негромкие вздохи остывающего двигателя, под крики проводниц из него лился человеческий поток. Людей было много, мелькали все оттенки кожи от иссиня-черного, оливкового и желтого цвета обитательниц первого класса до белого эконом-пассажирок. Важно прошествовал мутантка, две головы которой ожесточенно спорили. Одна была явно женским началом, а другая мужским. Они сыпали взаимными упреками, огрызались, но были неразделимы. За ними следовал другой мутант, обладающий чрезмерным количеством конечностей. Он был хорошо, даже франтовато одет. По чемодану, на котором висел бубен, скрипичный кофр и футляр с флейтой, Екатерина определила его в артисты. Проводница помахала ему на прощание искренней улыбкой. Две блондинки со светлой кожей, едва сдерживающей движение мускулов, неприятно выделялись среди толпы. Екатерина тоже была блондинкой, но она пила специальные пилюли для придания коже смуглого оттенка.

Наконец, вышла высокая дама с табличкой «Воспитательница». Это была женщина средних лет с властным лицом и прямой спиной. На ней было добротное, классического кроя пальто, на голове имелась шляпа, на шее, как знамя, колыхался алый шарф, на носу важничала бородавка. Дама представилась Юлией и попыталась всучить Екатерине гигантский чемодан. Та увернулась, сославшись на позвоночную грыжу. Возникло напряжение. Екатерине распахнула улыбку и позвала носильщика.

Юлия сразу попыталась продемонстрировать, насколько решительно возьмет бразды правления вверенного ей детского дома. Осмотрев Екатерину, она вздохнула, а потом одернула ее пиджак, пригладила выбившуюся из прически прядь. Екатерина, совсем не ожидавшая такого обращения, поджала губы, которые от раздражения прямо-таки чесались. Еще чуть-чуть и она пинками загнала бы воспитательницу обратно в грузолет, но к дамам во время подоспел носильщик. К удивлению Екатерины, она узнала в работнике вокзала Николая, натянувшего на глаза кепку. Молодой человек постарался отойти на несколько метров, чтобы остаться неузнанным. Юлия забеспокоилась.

– Куда ты, стервец, потащил мой чемодан? – разлила она густой, как заварной крем, голос.

– Город маленький, кражи случаются редко, – поспешила успокоить ее Екатерина.

Воспитательница бросила на нее красноречивый взгляд, словно хотела двинуть в ухо. Екатерина поняла, насколько нелепо звучит ее заявление, если учесть, что в городе произошло преступление, прославившее его на всю Европу.

Новоиспеченная фрекен Бок шла по перрону, ввинчивая в него каблуки. Круглое лицо индианки светилось почти фанатичной уверенностью в собственной правоте. Даже перстень на руке Юлии поблескивал безапелляционно. Екатерина встревожилась, не ошиблась ли она в выборе персонала.

Через полчаса после прибытия Юлии в интернат Николай застал сцену всеобщей растерянности. Воспитательница отдавала направо и налево приказы, мебель двигалась, неугодные предметы убирались, робот Соня сбилась с ног, Тузик грустил, Женя, залипнув на краю комнаты, безостановочно икала.

Екатерина протянула Николаю деньги за услуги на вокзале. Николай с укором посмотрел на нее – то ли из-за некстати предложенных денег, то ли из-за некстати привезенной Юлии – и вышел.

– Им сейчас очень трудно, лучше постепенно, – стоя в дверях, попросила Екатерина, но вместо ответа ее выставили вон.

Екатерине было тревожно, но пришлось подчиниться воспитательнице и отправиться домой.

Мария разменяла восьмой десяток, но на нее по-прежнему было приятно смотреть – подтянутая фигура, лицо с тугим, не развалившимся овалом было аккуратно подкрашено, безукоризненная прическа, на руках свежий маникюр.

Мама Екатерины ничего не сказала, кроме самых будничных слов, которые ни к чему не обязывали, ни на что не намекали, но дочь взорвалась. Она обрушилась на мать с обвинениями в несостоявшемся детстве, комплексах и искривленном позвоночнике. Мария осторожно положила руку на плечо дочери. Из глаз Екатерины полились слезы. Мария с сочувствием посмотрела на дочь и провела рукой по своим коротко стриженным каштановым волосам.

– Ничего, доченька, все образуется. Помнишь, как тебя учил профессор на ментальных курсах. Иногда нужно не бороться со злом, а отстраниться. Может быть, сейчас самое время.

– Мама, что ты такое говоришь! Из Москвы приехал не утешительница, а Цербер. И Саша! Что я делаю не так? Почему мы все время ссоримся? Это я виновата или он? – с горечью спросила Екатерина.

– Конечно, ты. Саша – совершенство! – шутя, сказала мама. – Я недавно видела любопытную рекламу. В мозг можно вмонтировать не только бытовой чип, но и дополнительный процессор. То есть у человека непосредственно появится доступ к неисчерпаемой информации! Ни тебе образования, никаких усилий, а сразу невероятные знания!

– Хватит с меня и бытового чипа! Не хочу, чтобы в моих мозгах еще копались.

Все в их доме было сделано по старинке – никаких скользящих полов, магнитных веников и ультрафиолетовых, уничтожающих бактерии ламп, только домашний робот. Их окружали привычные, уютные предметы. Некоторые они перевезли из Москвы, что-то приобрели здесь на барахолках и антикварном рынке. На стене светились старинные бра, к которым с трудом находились электрические лампочки. Напротив входной двери висел старинный портрет Катиной бабушки, когда той было пять лет, с ее мамой. Прабабка была красивая, с тонким лицом и неправдоподобно длинной шеей.

В их доме время остановилось, и это нравилось обеим женщинам. Здесь они понимали, что есть что-то незыблемое, неизменное, что никогда не кончится и не обманет.

Мария поцеловала мокрые глаза дочери. Нет для Кати более родного человека, чем мама, никто не принимает ее всю до конца, со всеми недостатками. Катя сделалась девочкой, живущей на старой даче, где бегал пес Атос, над которым можно было безнаказанно издеваться. Двухлетним ангелом она садилась верхом на млеющего от нежности пса и пихала в его уши сухие ветки. Постепенно старая морда Атоса становились печальной, но только когда его глаза начинали слезиться от мучительств, пес осторожно спихивал крошечную наездницу.

По особому случаю Мария передислоцировала ужин в гостиную. Да, сегодня и она одержала победу – золотистая индюшка нежилась на подушке из картофельного пюре, листья салата зеленели в стеклянной миске, а баклажанное рагу соблазняло умопомрачительным ароматом. Маме пришлось выложить немалые деньги, чтобы добыть эти деликатесы. Они продавались в специальных биомагазинах или на центральном рынке, где парили медленные и вежливые продавцы, готовые часами обсуждать достоинства петрушки и брюссельской капусты.

Женщины ели и перебрасывались легкими фразами, но вдруг мама хлопнула себя по лбу.

– Со мной связалась некая Эльвира Сухомятина, главврачиха моей поликлиники. Она настоятельно просила прийти тебя завтра к ней.

– А почему она ко мне напрямую не обратилась?

– Не знаю. Эта Эльвира такая странная, резкая. Я с ней несколько раз сталкивалась в клинике. Слава богу, она не моя лечащая врачиха!

У Екатерины засосало под ложечкой, захотелось активировать отключенную связь и прокричать Саше, что она любит и готова терпеть его любого, но вместо этого она скроила деловую мину и заверила, что обязательно наведается в больницу.

К концу вечера маме, конечно же, стало нехорошо, и они решили, что ей срочно нужно отдохнуть в крымском пансионате. На этом день закончился, в дом вползла ночь, предав забвению все дневные заботы.

Лунный снег садился хлопьями на поверхности предметов, которые ворчали, не желая студить старые кости, а потом в окно постучались звезды, обещая назавтра ясную погоду. Екатерина лежала неподвижно, и на кончиках ее ресниц плясали феи.

Я рада, но…

– Выслушайте меня, вы совершаете ошибку, – сказала, чуть не плача, Эльза.

– Успокойся, моя милая, я так рада, что ты очнулась! Наконец-то я снова вижу, какого чудесного цвета твои глаза! Дай-ка я надену на тебя вот эту чудесную рубашку! Она не велика? Ты не голодна? Я принесла кусок чудесной индейки! Не какой-нибудь индеечный тюбик, а живую птицу! Ты когда-нибудь ела настоящую дичь? Это так чудесно!

У Эльзы закружилась голова от восторгов Екатерины.

– Я очень рада, что у вас все так чудесно получается, но вы должны меня выслушать…

– Да, да, да! Сколько времени мы проведем вместе! Ты была в Париже? А в Италии? Мне говорили, что ты прекрасно рисуешь и лепишь! Ты увидишь своими глазами Венецию! Лувр! Микеланджело! Вермеера! Как чудесно!

– Екатерина, да остановитесь вы наконец! Я, конечно, хочу видеть и Лувр, и Венецию. Но сейчас самое главное…

– Да, да, Лувр, Венеция – это же так чудесно!

– Да заткнитесь вы со своими «чудесно»! Вы что, не понимаете, что отправили в тюрьму невинных людей? Вы размалеванная кукла, выйдите из облака ваших духов и посмотрите на меня! Дело надо подать на апелляцию!

Екатерина очнулась, она так долго ждала этой встречи, что, конечно же, поглупела. Женщина заискивающе глянула на девочку, надеясь, что грубые слова ей послышались. Но нет, Эльза походила на хищную птицу, неотрывно смотрящую, готовую в любую секунду напасть на нее. Адвокатесса потянулась к сумке, чтобы достать платок, и в этот самый миг в палату ворвалась Эльвира. Теперь уже она набросилась на Екатерину:

– Не сметь переступать порог моей больницы! Это же надо, я ей сказала, чтобы она ни в коем случае не волновала больную. А эта ненормальная ее возбудила! Мой датчик так вибрировал, хоть… Не при детях… Ты понимаешь, что ее состояние крайне опасно?! Она в любую секунду может опять впасть в забытье! – прокричала главврачиха.

На Екатерину навалилась несвойственная апатия, она даже не пыталась оправдываться. Коротконогий Такса с белыми клавишами вместо зубов довел ее до лифта. Его гадко выбритые щеки сверкали. На прощание он кокетливо пожал ее руку и предложил выпить коктейль. В ответ Екатерина чуть было не выбросилась из окна…

Городская тюрьма находилась на окраине города. Старинные, будто изъеденные оспой стены охраняли покой обывательниц. Кого только они ни скрывали – и насильниц, и убийц, и, конечно же, ни в чем неповинных гражданок.

Около входа в тюрьму Екатерина столкнулась с Толстушкой, подчиненной Василисы. Милиционерша внимательно посмотрела на нее и села в служебный везделет. Машина поднялась в небо, обдав Екатерину струей горячего воздуха. Лазерный прожектор с крыши везделета пронзил юные, еще робкие сумерки.

На полу комнаты для свиданий с людьми, приговоренными к смерти или к заточению, стоял неуместный горшок с помидорами. Кривой ствол был подвязан красной лентой. Лампа дневного света стрекотала, не хватало газа, чтобы обеспечить ровное свечение. Где-то капала вода, по стенам распускались плесневые пятна, пищала мышь. Екатерина поджала ноги.

От волнения ее сердце билось неровно и часто. Тихо вошли приемные родительницы, они не гремели цепями, их одежда была опрятна, ноги обуты в мягкие тапки. Екатерину поразило выражение их лиц. Свет, исходящий от приемных родительниц, залил убогость комнаты, смывая все грязное. Екатерина попыталась заговорить, но из горла вырывался хрип, слова застревали в гортани шершавыми катышами.

– Добрый день, – поздоровались Валентина и Сергей. За долгие годы супружества их манера говорить и тембр голосов стали похожими.

– Здравствуйте, – выдавила из себя адвокатесса.

И опять молчание, ниоткуда не доносились голоса, мышь стихла, даже сочившаяся вода остановилась, только звенящее дрожание лампы раздражало. Екатерине было неловко, она уперлась глазами в стол, ища опору. Пальцы зафальшивили, отстукивая гимн России. Впервые она осознала, что совершила ошибку, что ничего не вернуть, что ход событий запущен, она ответственна за зло и будет расплата.

– Что случилось в тот вечер? – спросила Екатерина.

Приемные родительницы не спешили отвечать. Валентина высыпала из кармана пригоршню крошек.

– Мы уже рассказали нашу версию, – ответила она. В ее голосе не звучало ни упрека, ни насмешки.

Из щели вылезла мышь. Она звякнула крошечным колокольчиком, повязанным ей на шею, и стала хватать хлеб.

– Мне нужна не версия, а правда, – Екатерина вытерла пот, выступивший на верхней губе.

– Вам надо выпить воды, – вмешался в разговор Сергей.

За время, проведенное в тюрьме, Сергей изменился к лучшему. Сейчас он казался красивым и внушительным, а не подавленным, как в зале суда. Его жесты стали опять такими же бодрыми, как и раньше, до процесса. Отросшие волосы скрывали косящий глаз. Щеки разрумянились, как будто он много гулял и хорошо высыпался. Все это не выстраивалось в логическую цепочку.

– Не вините себя. Все идет неплохо, – Сергей накрыл большой, перепачканной краской рукой ее вспотевшую ладонь. – Нам сказали, что приехала новая воспитательница. Не могли бы вы попросить ее навестить нас, – сказал он как-то осторожно и уважительно.

Екатерина вспыхнула стыдом. Она не успела ничего ответить, в комнату вошел надзиратель – плотный мужчина с лысой яйцевидной головой. Его простое, похожее на кусок сырого теста лицо не было ни свирепым, ни угодливым. Он приветливо посмотрел на присутствующих.

– Валентина, Сергей, пора. Время ужина.

– Но я же просила полчаса! – крикнула Екатерина.

– Так они уже истекли, честное слово, – охранник подошел к горшку с помидорами и повернул их к угасающему солнцу. Луч света дотронулся до растения.

Екатерина взглянула на часы. Стрелка и впрямь отмахала разрешенные тридцать минут. Она ничего не понимала, ей необходимо было время, но тюремщик увел воспитательниц, оставив ее наедине с сомнениями и мышью. Два красных, насмешливых глаза уставились на нее. Через некоторое время дверь скрипнула, в щель просунулась голова охранника. От его жаркого шепота начали зреть помидоры.

– Они ни в чем не виноваты… Не могут быть виноватыми, честное слово. И поверьте, если они что-то решили, изменить это невозможно. Я тоже рос в их доме, жалко, что не с начала. Честное слово – лучше родительниц себе и представить нельзя! Они научили меня ценить каждое мгновение жизни и любить. У брошенных детей часто формируется убежденность, честное слово, что они настолько несчастны, что право имеют.

– Что за ересь вы несете!

– Такие дети используют людей, ссылаясь на свою униженность. Честное слово! Оставьте все, как есть. Не допытывайтесь правды, а положитесь на родительниц.

– Вам что-то известно?

– Ничего, честное слово. Извините, мне пора, – охранник вытянул себя из щели.

Главврачиха потребовала экстренного соединения. Екатерина разрешила его.

– Вы чертова идиотка! Эльза снова впала в кому! – проорала главврачиха.

– Она что-нибудь сказала?

– Ничего она не говорила! Из-за вашего появления девочка опять бессознательный овощ! И Игоря наконец заберите! Вы что думаете, я его до конца света буду держать! Надо было сразу жалобу подать!

– Спасибо.

Что-то внутри Екатерины оборвалось.

Шагая по мокрому асфальту, Екатерина обдумывала, куда нужно отправиться, чтобы внести хоть какую-то ясность в дело, смявшее всю ее жизнь. Она проклинала тот час, когда по телевизионной сети шло сатирическое шоу про Иисуса Христа. Только она утонула в мягком диване, чтобы вволю посмеяться над приключениями распятого пророка, как с ней потребовали экстренного соединения. Особо не вникая в обстоятельства преступления, давясь смехом и оставленным мамой обедом, она согласилась. «Это наказание, сущее наказание, а не дело. Зачем, зачем я взялась за него? Всегдашняя торопливость. Учили же меня выслушивать предложение придирчиво, четко оценивая его аморальность. Тогда защищать интересы детей казалось совсем невыгодным, но нравственным! Ошибалась!»

В луже она увидела перевернутую фигуру Александра. Несвежая рубашка выбилась из-за пояса, щеки покрыла щетина. Подойдя поближе, она уловила запах алкоголя.

– И ты тоже, – сказала Екатерина.

– Ты станешь моей женою? – Александр сознательно употребил архаичное выражение.

– Да, – неожиданно для самой себя ответила Екатерина. Ей надоели вопросы, хоть на один надо иметь ответ. – Я люблю тебя, как собака.

– Почему как собака?

– А что больше собачьей любви? Только материнская, – рассмеялась женщина.

Александр стукнул по боковому окну своего везделета так, что бронированное стекло не выдержало и лопнуло, а он захохотал и подхватил Екатерину на руки. Он стал счастливым и трезвым, как будто не было никаких унижений от этой женщины, как будто не придется страдать от мучившей его любви, ревности всю оставшуюся жизнь. Он смотрел на Екатерину и видел мелкие морщинки, которая та старательно скрывала под слоем косметики. Наверное, в светлой шевелюре притаился не один седой волос, у нее дурной, вздорный характер. Ну и что! Она же его, его навсегда. Теперь он сможет целиком завладеть Катей, заботиться о ней, по утрам подавать завтрак, дарить подарки, у них будет много детей и скандалов!

К ним подошли уличные хулиганы. Как банально! Неужели жизнь потребовала сразу испытать их чувства мелкой неприятностью? Александр не мог всерьез воспринять угрозу от пяти прыщавых, белых парней. Он смотрел на них снисходительно. Улыбался, показывая крепкие зубы и радость. Екатерина замерла. Один из парней с силой толкнул Александра в грудь. Второй потряс пустой бутылкой из-под водки. Всего несколько метров отделяло их от тюрьмы, где полно охранниц, но сейчас громадная стена разрезала пространство, была рубежом. К тому же около тюрьмы была глухая зона для цифровых сигналов. Екатерина протянула руку, словно прося милостыню. Александр отодвинул ее.

– Пошли вон! – велел он парням.

Их глаза выжигала ненависть, вечная, ненасытная ненависть. У каждого выше локтя красовалась повязка со знаменитым фашистским знаком, который немцы украли у богини удачи. Первый парень плюнул на ботинок Александра. Мужчина продолжал забавляться опасностью. Но вдруг средний вырвал у Екатерины сумку. Лицо Александра стало злым, взгляд побелел. Он двинул парню в живот, тот скорчился и повалился на землю. Александр схватил Екатерину за руку и пошел к везделету. Кто-то саданул ногой по его заднице. Александр обернулся. И тут же удар в левый глаз. Все поплыло, но он удержался на ногах. Александр с размаху врезал в челюсть нападавшему. На мгновение все замерли, а потом со всех сторон посыпались удары. Александр, занимавшийся боксом, с легкостью отбивал их. Екатерина стояла в стороне и с древним наслаждением следила за дракой. Она восхищалась будущим мужем. Он элегантно, словно танцуя, лупил белолицых. Александр наносил удары с такой силой, что мог убить кого-нибудь из них, если бы не знал анатомию человека. Юнцы заметно выдохлись.

– Все, валим, – прошептал один из них.

Остальные уже готовы были послушать товарища, как где-то в вышине скрипуче прокаркала Лукреция Первая. На секунду крылья вороны отбросили тень на лицо Екатерины. Раздался звук разбитого стекла. Женщина оторвала взгляд от неба. По лбу Александра текла струйка крови. Мужчина покачнулся и упал. За ним стоял парень с осколком бутылки. Испугавшись, что убил человека, тот начал тихо скулить. Его отпихнули. Озверев от вида крови, на Александра набросились все остальные. Они наносили удар за ударом, сверху кружила Лукреция Первая, и зловещая тень ложилась на распростертое тело.

Екатерина истошно закричала. Все остановились. Но потом еще с большой злобой набросились на Александра. В его груди хрустнула кость. Громко. Очень громко. Екатерина заткнула уши.

– Раз, два, три, – прошептала она и, не понимая, что делает, начала скидывать с себя одежду.

Она стояла посреди улицы голая, и от нее пахло женщиной – настоящей, красивой женщиной. Она позвала…

Один за другим от Александра отлеплялись юнцы. Они завороженно смотрели на нее, словно лапая похотливыми, липкими взглядами. Все молчали. Сколько времени прошло, ни Екатерина, ни Александр, ни ватага молодых людей не знали. Наконец, самый высокий вышел вперед и сказал:

– А ну, сука, вставай на колени.

Екатерина послушалась. Высокий подошел к ней, звякнув пряжкой ремня…

Александр закрыл глаза. В его ушах стоял металлический звук высвобождаемой похоти. Слезы текли, разъедая его кожу…

Следом кто-то другой расцепил магниты ширинки. Екатерина не оборачивалась, смотрела в землю, пытаясь расслабить мышцы влагалища. Третьим был толстый парень с маленьким и слабым членом. Он больно хватал ее за бедра. От него пахло запревшим, кислым телом, но Екатерине было все равно. Она послушно принимала в себя человеческую жажду разрушения – бессмысленную, беспощадную.

Александр замычал. Высокий парень плюнул ему в лицо. Александр никак не отреагировал. Он видел только стоящую на карачках Катю, по ляжкам которой текла кровь, и груди которой мерно покачивались в такт насилию. Никому из юнцов не пришло в голову поменять позу. К концу коллективного освоения ее женственности на коленях Екатерины и ладонях не осталось кожи. Кровавая губка впитала в себя пыль мостовой, камешки вдавились в мясо. Напоследок ее пнули в зад.

Перед глазами пробежали ноги насильников, которых она попытается найти и привлечь к суду. Но сможет ли она когда-нибудь забыть эти тридцать минут, разодравшие в ошметки ее жизнь? Что-то ущербное появилось в ее лице и отозвалось эхом в чертах будущего мужа.

Взмах черных крыльев и отпечатки паучьих лапок, насекомое бесцеремонно взобралось на губу. Екатерина дотронулась до паука языком, тот насторожился и убежал.

Чья-то тень затрепетала на краю стены. Лукреция подхватила оброненную Екатериной серьгу и растворилась в сгустившихся сумерках. Екатерина втащила Александра в везделет. Под рев мотора они понеслись вдаль от своего унижения.

В разбитое счастьем окно врывался ветер, холодил кожу и мысли. Екатерина включила ручное управление и крепко схватилась за руль. Она старалась ни о чем не думать, только секундами ей становилось плохо, слезы начинали рвать, искажать лицо. В их с Сашей отношения, которые они так сложно строили, вторглась случайность в виде нескольких озлобленных юнцов. Вспомнилась Эльза. Как же ей было невыносимо, девочку насиловали в течение нескольких часов.

Екатерина свернула к больнице. Алескандр спал и в кошмарах скрежетал челюстями.

Екатерина попросила двух медбратьев зашить на его голове рану, проверить, нет ли переломов… Медицинские работники изумленно разглядывали ее изодранные ноги и руки. Екатерина оттолкнула сочувствие и пошла вглубь больницы.

Коридоры путались и не приводили к цели, стены угрожающе валились, стремясь сомкнуться, ущемить беспокойное движение. Чья-то холодная рука легла на плечо. Екатерина обернулась. С губ Эльвиры едва не сорвались бранные слова, но, увидев лицо женщины, она осеклась. Екатерина поморщилась – не нужна ей жалость, совсем не нужна. Она справится, только дайте время. Что-то упрямое проявилось в ее чертах. Главврачихе осталось покориться и исчезнуть.

В постели лежала Эльза, жизнь в ее теле опять замерла. На простыне покоились мраморные руки, волосы были заплетены в косы. Екатерина толкнула дверь, та не поддалась. Она начала рвать ручку, дверь оставалась неподвижной. Она дергала и дергала…

Главврачиха обхватила Екатерину и повлекла куда-то прочь.

Теперь перед Екатериной сидела абсолютно другая женщина – никаких резкостей, завод озабоченности кончился, пружина ослабла. Эльвирино лицо стало мягким. Она достала початую бутылку коньяка, протянула до краев наполненный стакан, а сама отпила из горлышка. Уложив на кушетку обмякшую от алкоголя Екатерину, она раздела ее, обработала дезинфицирующей пеной раны, взяла несколько анализов и ушла, предоставив тишину и безопасность кабинета.

На столе стояла серебристая рамка с фотографией лохматой собаки, голубой аквариум мерцал плавающими рыбами, где-то в углу комнаты притихла канарейка. Эльвира вернулась через двадцать минут, она решительно раздвинула ноги Екатерины и впрыснула внутрь прохладную жидкость. Лицо главврачихи ничего не выражало, человечность спряталась под маску профессиональной корректности. Екатерина отвернулась к стене.

От снотворного быстрого сна Екатерина уснула. Ей снился странный, далекий от произошедшей гадости сон. Черный господин из министерства по надсмотру за нравственностью белых тащил Женю, та плакала и кричала, что не хочет умирать. Он отрывал ее слабые руки от каменных выступов, от тонких стволов деревьев. Вдруг пространство расширилось, и Екатерина увидела, что стоит на вершине горы среди света и развалин древнегреческого храма. Люди одеты в тоги, на голове у каждого лавровый венок, на ногах легкие сандалии. Тут на вершине царствовал белый мир, господин из министерства был единственным черным. Мелодичный ветер пел на склонах и поднимал ароматную пыль, которая набивалась в ноздри, от чего казалось, что нос набух и вот-вот распустится южным цветком. Посреди храма возвышалась статуя. Она удивительно походила на Екатерину – та же сквозившая в жестах страсть и энергия. Подошедшим просителям статуя выдавала монетки, кому-то по несколько, кому-то по одной, но никто не уходил с пустыми руками. Когда перед ней склонились Черный господин и Женя, богиня протянула девочке две монеты, а мужчине подала засохшую, без плодов ветвь оливы. Черный господин заплакал. Богиня отвернулась от него и пошла, тяжело ступая каменным шагом. Где-то прозрачно запел соловей, щебень полетел вниз, отдаваясь эхом горного ущелья. Вырвавшаяся из цепких рук Женя убежала вслед за богиней.

Провалившись в следующий карман сна, Екатерина почувствовала, что бежит по туннелю. Она спешила сделать что-то важное, может быть кого-то спасти. Неведомая опасность гнала вперед, заставляя напрягать все силы… Но шаги сглатывала болотистая мягкость пола, Екатерина увязала и не могла вырваться…

Она проснулась через четыре часа совершенно отдохнувшей. За окном стояла ночь и крала у предметов их реальность, обдавая комнату серебристой мешаниной предчувствий и грусти. Эльвира дремала в кресле. Коротко стриженая голова завалилась назад, тень обезглавила главврачиху. Екатерина поднялась, на пол вылилась жидкость. Едкий, чуть хлорированный запах ударил в нос. Женщина провела рукой по внутренней стороне ног.

– Не волнуйся, это для дезинфекции. Анализы в норме, ты ничего не подцепила. Предохраняющие от беременности капли я ввела внутримышечно. У тебя киста на левом яичнике, лучше бы удалить.

Екатерина непокорно мотнула головой, в ухе качнулась одна серьга.

– Я больше никогда не хочу об этом слышать. Ничего не было. Ясно?

Екатерина поняла, что надо смягчить тон. Главврачиха приютила их, хотя это совершенно не входило в ее обязанности. Екатерина попыталась растянуть губы в улыбку, лицо плохо поддавалось, но голос звучал по-доброму.

– Спасибо. И скажи, нет ли у тебя какой-нибудь микстуры от памяти?

– Каждому есть что забыть, но есть и что помнить, – ответила Эльвира. Екатерина услышала ее улыбку.

– Звучит как тост. Ну, дай же, колдунья, выпить.

Эльвира достала коньяк.

– Если бы я могла выборочно действовать на человеческие воспоминания, я была бы счастлива. Сожалею, но пока современная медицина и я вместе с ней бессильны.

– Да, а поговаривают, что у тебя подпольная лаборатория.

– Лаборатория вполне официальная. Но результаты, которых мы достигли, сомнительные – не хватает денег, толкового персонала. Коньяку?

– Попроси кого-нибудь довезти Сашу до дома. Его везделет стоит около входа в больницу.

Эльвира хотела возразить, что лучше бы Екатерина сама, но та скрыла лицо под крышкой пудреницы, и главврачиха не решилась перечить. Екатерина боялась взглянуть на Александра, боялась напоминаний о случившемся, боялась осуждения. Александр обладал редким даром заставлять людей испытывать чувство вины. Не обвинит ли он ее, что она сама спровоцировала насилие? Не отменит ли свое предложение? Екатерина усмехнулась. «Как мало выиграла женщина в многовековой борьбе. Какие бы высокие посты ни занимала, сколько бы денег ни зарабатывала, какие бы тугие мышцы ни накачивала, она все равно волновалась – возьмут ли ее в брачные партнерши, так или иначе воспроизводила потомство и украшала себя по мере своего вкуса», – подумала она.

Утром Екатерина уныло поплелась домой, напоследок поцеловав Эльвиру в вялые щеки. Главврачиха растрогалась и решила перекраситься в блондинку.

Дома Екатерина долго стояла под душем. От Эльвириной мази раны зажили, но кожа была еще нежная. Екатерина надела белоснежный брючный костюм и села читать роман с героическим названием «Смерть Спартака». В книге описывались подвиги гладиатора, автор проводил параллель между Гераклом и Спартаком, а потом отсылал читателя в более поздние времена и пытался отыскать подобных колоссов. Чем дальше в века, тем мельче становилась мужская порода, по крайне мере такой вывод делал писатель.

Женщины все так же мечтали иметь рядом неукротимого героя. Поход в кино, конечно, обеспечивал порцией карманного мужества – с экрана скалились редкостные экземпляры с налитыми мускулами и фарфоровыми улыбками. Удивительный симбиоз Геракла и Аполлона. В жизни, несмотря на все усилия агенток и агентов, пытающихся скрыть грешки подопечных, большинство актеров оказывались самовлюбленными болванами. Экранные герои по-свински пили, отдавались за роли режиссершам и продюсершам, а дома их дубасили жены или подруги.

От чтения Екатерину оторвал звонок в дверь.

– Мама, открой, пожалуйста!

На секунду она позабыла, что мама уехала, и ждала, когда та откроет. Екатерина перелистнула страницу. В дверь опять позвонили. Она провела рукой по волосам, проверяя, насколько гладко они собраны.

Пусти меня…

Николай осторожно отодвинул дорогущий ридикюль Екатерины и сел на край дивана. К предложенным фруктам, сыру и бокалу вина не притронулся. Все время молчал. Екатерина раздражалась – сегодня чужие проблемы ей были совершенно безразличны, разобраться бы с собственными. Она принялась рассматривать ридикюль от Байрона. Бежевые ручки чуть потемнели, но в остальном сумка была в прекрасном состоянии. Екатерина вытряхнула содержимое ридикюля и поставила его к мусорному ведру.

Провокация на молодого человека впечатления не произвела. Стоившую целое состояние сумку можно было продать за хорошие деньги.

– Это я изнасиловал Эльзу, – выпалил Николай.

– Ты явно переоцениваешь свои возможности, – поморщилась Екатерина.

– Нет, я! – упрямо повторил он. Его голос звучал глухо, как будто из горла выдрали важную деталь.

Они вскочили и встали друг против друга.

– Зачем?

– От любви.

– От любви нежат!

– Я принудил и всех остальных! Родительницы уехали в город и оставили меня за старшего. Я выпил и не справился с собой.

– Пшел вон!

– Нет, мне нужно… Мне нужно, чтобы вы помогли. Я готов все рассказать милиции. Надо вытащить маму с отцом из тюрьмы, – тихо добавил он.

– Поздно. Слышишь, гаденыш, поздно. Это их воля – взять вину на себя!

Что-то непоколебимое появилось в лице Николая. Он занес руку – то ли в мольбе, то ли чтобы ударить Екатерину.

– Я не из пугливых! – сказала женщина, но колени дрогнули.

– Если вы мне не поможете, всю оставшуюся жизнь я буду мучиться, а не жить.

– О чем же ты раньше думал?

– Раньше я не думал, а хотел. Помоги мне. Ты сильная и добрая. А я идиот, подонок, тварь!

Он встал на колени. В этой нелепой, театральной позе была неподдельная мука. «Только люди, способные на такие неистовые чувства, ломающие размеренный ход жизни, только такие люди шли на костры. Только такой непокоренной, не размытой цивилизацией породе все еще под силу совершать поступки», – подумала Екатерина и почувствовала жалость, но вместе с тем и уважение к молодому человеку. Она подалась вперед и обхватила его голову. Он уткнулся в ее живот и заплакал. Екатерина понимала, что Николай совершил страшный поступок, но понимала и то, что он не справился с собственным желанием, страстью, и ему никто не помог, не удержал от преступления. Конечно, это не оправдывало его, но как практик судопроизводства Екатерина знала, что в каждом психически здоровом человеке есть внутренний суд, который рано или поздно спросит ответа.

– Я постараюсь.

Николай ушел, но через пятнадцать минут на пороге ее дома стоял другой человек, встречи с которым Екатерина пыталась избежать.

Александр, как и она, тщательно подготовился к встрече. Он надел подаренный ею светлый костюм, побрился. На шее виднелся порез, кусочек бумажной салфетки впитал бурый остаток. Следы синяков и ран были виртуозно закамуфлированы косметическим роботом.

Возникшее между ними молчание тяготило. Те тридцать минут, пока ее насиловали, раскромсали их отношения. Они стали чужими людьми. Екатерина смотрела на беспомощно расхаживающего по гостиной мужчину, но продолжала молчать. Александр пинал ногами свое сердце и понимал, что надо заполнить пустоту, но слова упрямились и не выговаривались.

– Я хочу уехать. Прости. Мне надо побыть одному, – наконец выдавил он.

Екатерина едва сдержала крик. Бежать от беды было совсем не в ее правилах. Но осуждать она больше никого и никогда не будет. Она улыбнулась, хотя ей хотелось броситься к Саше и заплакать. Но она спокойно проводила его до дверей.

Александр замер на пороге. Не смотрел ей в глаза. Екатерина слышала, как он скатывает салфетку с кровью в комок. Она отобрала катыш и кинула в пепельницу. Он стукнулся об стекло.

Екатерину поразило, что, так и не поцеловав, толком не попрощавшись, Александр ушел, отказался от нее. Только цитрусовый запах одеколона и скрученная бумажная козявка напоминали Екатерине, что у нее был мужчина. Ни о какой женитьбе он, конечно, не говорил. Захотелось догнать Александра, схватить за грудки и немедленно все выяснить, поставить все точки и никаких запятых, но она только улыбнулась, разрывая лицо в идиотском усилии.

Стрелка часов дернулась, кукушка вылезла из дупла и прокуковала десять утра.

Природа или картины всегда действовали на Екатерину умиротворяюще. Сегодня она не будет жадничать и сначала сходит на выставку Ван Гога, а потом отправится за город.

Но, выйдя на улицу, она испугалась людей и решила начать с природы.

Опустив везделет на краю поля, Екатерина ринулась в его колышущееся чрево. Сочные, тугие травы лизали ноги и руки, земля теплела последней, засыпающей силой. Все еще было прекрасно и пышно, но уже чувствовался ущерб, как в лице пятидесятилетней красавицы. Вроде бы все черты на месте, но овал расползся, веки набухли житейским опытом, рот скорбно поджался. Екатерина шла, хватая стебли, они кололи руку, на коже оставалась влага. Русское поле лилось лавиной. Солнце не казалось огромным, каким оно нависает над полями Франции или Голландии. Желтые наглые подсолнухи поднимали головы, но в них не было вангоговского сумасшествия. Они растворялись в пространстве.

Екатерина сделала шаг, нога утонула в земле, снизу пахнуло плодородием, чем-то съестным и стабильным. Она побежала, по-девчачьи подбрасывая вверх коленки. Льющиеся лучи солнца сушили слезы…

Выйдя из везделета напротив входа в музей, Екатерина громко хлопнула дверцей машины. Люди, стоящие в очереди за билетами, обернулись. Прямо перед ней плелся высокий молодой человек, ее первый насильник. Чувства маханули топором. На нем были те же штаны с пятнами от сырого асфальта. Молодой человек шел рядом с очень крупной, полной женщиной. Незнакомка отрешенно смотрела перед собой, ее просторное, с плоским носом лицо напоминало блин. Казалось, ничто на свете не может повергнуть эту могучую даму в смятение. Незнакомка властно дернула парня. Он, повесив голову на крюке позвонков, послушно двинулся за нею.

Шнурок на левом кеде волочился, но молодой человек не смел отстать от матери. Дикая мысль мелькнула в голове Екатерины: «Что если завязать шнурок?». И она схватила ногу опешившего подростка и завязала шнурок. Подняла лицо и пристально, забираясь в душу, посмотрела в его глаза.

Зрачки юноши расширились, изображение мира расползлось. От притекшей крови загудела голова.

Теперь юнец казался Екатерине ничтожным и жалким. Теперь он стоял на коленях, упершись руками в асфальт, ожидая еще большего унижения. Теперь его плечи подались вперед. Теперь его кожа раздиралась.

Лицо матери осталось покойницки пусто. Зевота разомкнула рот, в котором толстел язык. Едва обмакнув взгляд, не почуяв важности происходящего, не заметив паники сына, она прошествовала далее.

Ужас свивал тело подростка. Губы посинели. Он встал на цыпочки.

Екатерина махнула рукой и отправилась к своему везделету.

Только она отодвинула дверцу машины, как раздался вопль и глухой удар.

Екатерина обернулась и увидела распростертое тело женщины-слона, рядом с которой мышь подъедала оброненные толпой крошки хлеба. Юноша сидел на земле, у матери случился эльвический приступ.* Он пытался заложить ее язык резиновой дощечкой, чтобы в конвульсиях мать не откусила его.

* ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА: эльвическая болезнь – недуг двадцать второго века, разрушавший нервную систему, последствия цивилизации и капиталистического роста.

С минуту поколебавшись, Екатерина последовала за убегающей мышью. На шее грызуна звенел колокольчик. Конечно же, мышь привела ее к тюрьме.

Ворота были заперты, но это не остановило мышь. Распластавшись, она пролезла в малюсенькую щель. Екатерина позавидовала мышке, ей-то придется долго уговаривать охранников пустить ее в неприемные часы.

Воспитательница пришла одна: Сергей спешил закончить фреску. Валентина чувствовала себя неважно, серый чулок сполз и морщился на щиколотке, в углах губ засохла молочная пена слюны, вены на руках бугрились – кровь застревала комками. Где-то за стеной раздавались звуки уборки.

Екатерина описала Валентине произошедшее с ней за последние сутки. Она говорила обстоятельно, ничего не тая, но и не искажая рассказ болезненной экзальтацией. Екатерина доставала из себя ровно столько слов, сколько было необходимо. Валентина внимательно слушала, и только когда в дверях появилась голова охранника, который дал им еще пятнадцать минут, воспитательница заговорила. Ее голос звучал просто, в нем не было ни назидания, ни снисхождения.

– Знаете, Катя, вы – настоящая, слушайте только себя, хотя… Хотя, наверное, вы и без меня это умеете. За детей всегда повинны мы, взрослые. Кто-то из них может справиться с несправедливостью, кто-то нет. У кого-то есть врожденная или приобретенная разумность, а кто-то учится ей. А пока ожесточается и совершает уродливые поступки. Хорошо, когда рядом есть человек, готовый помочь, правильно объяснить. Я сейчас скажу вам нечто циничное, только вы правильно поймите меня. В этих детях есть изъян. Им кажется, что каждый взрослый человек виновен в их горе. Они жестоки, но совсем по-другому, чем дети с родительницами. Оставленные дети – потребительницы, изощренные, шантажирующие общество сиротством. Прежде всего, брошенных детей необходимо научить доверять взрослым, а потом уже и ответственности за собственную судьбу. С каждой из нас случается что-то неотвратимое, что формирует характер. Но каждой выпадает только то, с чем он может и должен справиться… Вы не задумывались, что будет с Сашей? Как он сможет остаться мужчиной после увиденного? Вам надо быть с ним осторожной.

– Да при чем тут Саша! – возмутилась Екатерина, ей стало обидно. Вместо заслуженной жалости ее же заставляют заботиться о мужчине.

– Потому что он мужчина. Они слабее.

– Почему я должна взваливать всю тяжесть на себя?!

Воспитательница дотронулась до плеча Екатерины.

– Давайте вернемся к нашим детям.

Валентина сделала паузу, пережидая приступ ревматической боли.

– Хорошо.

– Катя, вы должны помочь мне, – Екатерина едва слышала голос Валентины. – Пожалуйста, позаботьтесь о Коле. Он необычный подросток. Как вам это объяснить, чтобы вы не подумали, что я свихнувшаяся мамаша… В нем есть сила! Но силу нужно уметь контролировать…

– А как же Эльза?

– Эльза – совсем другой человек… Дурацкие таблетки не помогают! – от резкой боли Валентина закрыла глаза. – У Эльзы счастливый характер – она умеет прощать себя и других. Вы что-нибудь знаете об ее прошлом?

– Нет, – и Екатерина покраснела, будто ее уличили в нерадивости.

– У Эльзы была нормальная жизнь, пока отец не бросил ее мать.

– Ее мать наркоманка?

– Да. Мать Эльзы употребляла герозмин.* Долгое время втайне ото всех, кроме дочери, конечно. Хозяйством занималась девочка, которая была последней связующей нитью матери с окружающим миром. Мать на Эльзу не кричала, не дралась. Просто все время находилась под дурманом. А девочка потихоньку продавала старые вещи, оставшиеся от прежней жизни. До развода ее мама занимала высокий пост. Она работала над дизайном грузолетов. После расставания с мужем, то есть с брачным партнером с ней случилась депрессия, череда неудачных романов, одиночество. Кто-то ей предложил наркотик. Женщина попробовала и втянулась. В один прекрасный день зажиток кончился, и Эльза, испугавшись, сбежала. Ее нашли и хотели вернуть матери, но в дело случайно вмешались мы с Сергеем. В то время мы обнаружили детский рынок. Мы расследовали дела других неблагополучных детей, но наткнулась и на Эльзино дело. Пока девочка пропадала, у матери не было средств на наркотики, и она договорилась с торговцем детьми, что продаст дочь за шесть тысяч рублей.

* ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА: Герозмин появился вслед за героином, употребляя его, человек испытывал ни с чем несравнимое удовольствие. Здоровье наркоманки разрушалось чуть медленнее. Но последствия использования наркотика могли сказаться через поколения, если употреблявшая выживала и обзаводилась потомством.

– Куда продаст?

– В Швейцарию. Там бы Эльза оказывала сексуальные услуги. Всего года два-три, пока оставалась ходовым, неизношенным товаром. Ну а потом ее истраченное тело продали бы на органы.

– Цена за жизнь девочки – шесть тысяч? Столько стоит моя сумка.

– Разве есть такие дорогие сумки?

– Да.

– Она еще и сына договорилась пристроить. Мальчики дешевле, пять тысяч за штуку. Я всю жизнь хотела ребенка. Но Бог мне так и не дал его. А матери Эльзы подарил двоих.

– Зачем?

– Пути господни…

– Неисповедимы. Идиотство какое-то! В голове не укладывается!

– Мы ответственны за эти несложившиеся жизни. В конце концов, мы все дети Божии, – Валентина почти прокричала от боли.

Екатерина удивленно посмотрела на нее.

– Все десять миллиардов? Что же вы такое говорите? Как же вам не надоело смирение? Смирение! Тут земля носит таких негодяек! Откуда они берутся? Как родятся? Как смерти не боятся? Ведь сдохнут, точно сдохнут и отправятся в тартарары. И ответят, за все ответят! Сволочи, изверги, душегубки!

– Ее мать не была негодяйкой! Она потерялась. К тому же об усопших или ничего, или хорошо. Она сгорела в доме вместе с сыном. Вы – борчиха, я – воспитательница! Каждый обязан прожить свою судьбу.

Екатерина долго расхаживала по комнате, отстукивая каблуками последние минуты их свидания. Она чувствовала, как у нее поднимается температура, хотелось сорвать одежду. Екатерина обняла воспитательницу за плечи, ей вздумалось поцеловать лоб Валентины и она поддалась порыву.

– Как будто уже умерла, – улыбаясь, прошептала Валентина.

– Простите.

– В вас непосредственность обаятельных людей.

Уже в коридоре Екатерину догнал охранник и почему-то пожал руку. У молодого человека была дурацкая мина, как у спаниеля, спрятавшего хозяйские тапки. Екатерина внимательно на него посмотрела – то ли он что-то видел накануне, то ли подслушал их разговор с Валентиной. Она ничего не понимала, от всего устала.

Вызванное тюремщиком такси подняло осенние листья, на мгновение они застыли над землей. Ветер, врывающийся в окно везделета, подхватывал волосы Екатерины, и они развевались белыми змеями.

– Господи, как же хорошо! – почему-то сказала Екатерина.

– Что, простите? – обернулся к ней робот-водитель.

– Да хо-ро-шо почему-то!

– Да, погода отличная, – подтвердил водитель.

Сверху Екатерина посмотрела на место, где произошло их с Сашей несчастье. Место показалось маленьким и бессмысленным, будто беда случилась не с ней, а с чужим, безразличным человеком.

Екатерина закрыла окно, змеи беспорядочно улеглись на плечи. В животе урчало. Она вспомнила, что почти сутки не ела, и велела везти ее в деликатесную лавку.

Валентина следила за удаляющимся такси, улыбалась, и мучительная боль в суставах на время отступала.

Николай смотрел в светящееся окно Екатерины. А вокруг грозилась ночь, холод ежился на коже, дыхание стекленело и повисало ватными клубами. Он все спрашивал себя, о чем может думать эта женщина? Чувства, которые он испытывал к ней, не имели ничего общего с той нежностью, с какой он относился к Эльзе. Та надломленная девочка была его первой любовью. За нее он содрал бы кожу, срезал мясо, вытянул жилы и сварил похлебку, чтобы накормить всех голодных чертей, только бы от нее отстали.

Где-то каркнула ворона – может быть Лукреция, а может быть другая, чужая, насмешливая вещунья. Страх и соблазн укололи сердце. Екатерина влекла, внушала запретные чувства, крала молодые ночи. Уже несколько дней Николай ощущал себя уставшим и каждый вечер выпивал пол-литра настойки, чтобы хоть как-то сомкнуть глаза, сдержать сном похоть и не быть вялым, безвольным от нее весь следующий день. Но наутро он опять испытывал желание.

Молодой человек продолжал следить за Екатериной – под шелковым халатом угадывалось спелое тело. Движения женщины были целеустремленны и сосредоточенны, никакой тебе нерешительности юной девушки, которая еще не поняла себя. Нет, эта знала, чего хочет и как добиться желаемого. Она все сметет на своем пути, если чего-то по-настоящему захочет. Как с такой совладать?

Екатерина как следует накачалась сотерном, кусок фуагра так и остался нетронутым. Сверяя факты, выуживая мелочи и отсекая очевидное, адвокатесса пришла к неутешительному выводу – детское дело она вела безответственно. Тщательнейшим образом Екатерина разрабатывала уже завершенный процесс.

Николай поежился и провел рукой по холодному стеклу. Неужели он не сможет пробудить чувства в Екатерине? Игорь ведь умеет. А он? Почему этот хлюпик без спросу ложился к Эльзе, и она запирала дверь, а потом обнимала его тонкими руками, такая верная и ласковая? Такая готова пойти за тобой в беде, но не простит унижения…

Раздался звонок в дверь, настырный до неприличия. Екатерина не двинулась с места. Среди записей внутреннего использования детского дома она нашла странный обрывающийся разговор между Игорем и Николаем. Она прослушала еще раз до того места, где начинались помехи. Неужели Николай говорил правду? Екатерина откупорила кулон Игоря, который ей отдали в больнице. Лизнула – легкий привкус имбиря, и ничего больше…

Опять раздался звонок. Теперь звонили с отчаянием.

Екатерина, вместо того чтобы открыть дверь, пошла в ванную комнату.

Николай перебежал к другому окну.

В распахнувшемся разрезе халата он увидел грудь, живот, сильные с хорошо развитой мускулатурой ноги, – все в этой женщине было сделано с запасом прочности. Екатерина умыла лицо, промочила бумажной салфеткой кусок мыла – и все с таким невозможным удовольствием. Николай облизнул губы.

После умывания Екатерина чуть успокоилась. Завтра на свежую голову она начнет заново. Она включила джаз. Кожу лица холодила увлажняющая маска, из колонок рвался голос давно умершего, но все равно продолжающего петь чернокожего человека. В этом была магия, черная магия, околдовавшая весь мир. Эта музыка будила сердца, под нее зачинали детей, она делала черный цвет все более модным. Миф о неотразимости блондинок давно умер, сгнив вместе с обладательницами белых кудрей. Сегодня редкие блондинки скрывали свой позор с помощью стилистов, а Екатерина, как всегда, предпочитала оставаться самой собой. Она глотнула еще вина и начала танцевать. Ее тело двигалось в такт музыки, пока что ленивой и грузной. Но вдруг яростная труба вырвалась вперед. Екатерина вскинула руки. Барабаны спешили за трубой, пианино спорило и капризничало, но все же не отставало от бархатного голоса певца…

Екатерина походила на африканскую ведьму. Ее танец был дикий, безудержный. Ритм еще ускорился. Екатерина переломилась в талии, волосы откинулись назад и потянули вниз. Она поднимала то одну, то другую ногу, вихляла задом. Это не был танец, это был зов…

Николай покрылся испариной, сердце подкатило к самому горлу. Он рванул к двери и не отпустил кнопку звонка до тех пор, пока ему не открыли.

В лучах электрического света стояла Екатерина. Она тяжело дышала, халат совсем разошелся. Несколько секунд они молчали, словно принюхиваясь друг к другу.

Неожиданно Екатерина вспомнила про маску. Она почувствовала себя голой и не знала, куда деть разгоряченное тело, захотелось убрать его в кладовку – как чемодан до следующего путешествия. Молодой человек выкинул вперед руку, держа бутылку вина:

– Я знаю, что произошло в тюрьме.

– А что произошло в тюрьме? – испугавшись, что молодой человек намекает на изнасилование, спросила она.

– Кровный брат «честное слово» рассказал о вашем разговоре с мамой. Спасибо огромное. Спасибо. Вы правильно решили.

Екатерина сразу повзрослела. Она запахнула халат и рассмеялась.

– Да, только юность бывает такой наглой. Взрослый человек сто раз подумает, взвесит и, в конце концов, проиграет. А тут запросто врываются среди ночи и на что-то надеются. Подгоняют меня. Мир принадлежит юным, глупым и авантюрным! Не решила я ничего. Ясно? – сказала она и задержалась около пепельницы, в которой все еще лежал комочек с кровью Александра. – Ты же хотел во всем признаться властям? Почему изменил решение? На таких упрямых ослов, как ты, непохоже?

Николай ничего не ответил. Он хотел было уйти, но Екатерина остановила его. От отчаяния молодой человек осмелел и потянулся к ее губам, женщина отвернулась.

– Ты красиво танцуешь.

– Не для тебя.

– Тогда почему окна на ночной режим не поставила?

– Я еще раз спрашиваю, отчего ты изменил решение?

– С мамой говорил. Она простила и велела начать заново.

Екатерина пристально посмотрела на него.

– Пошли, что в прихожей стоять.

Сегодня она уже во второй раз впускала Николая в свой дом, – не много ли для насильника?

– Куда вино поставить?

– Ты случайно не знаешь, что это за кулон? – между прочим спросила она.

– Нет.

Екатерина опять внимательно посмотрела на Николая и протянула старинный штопор.

– Я сейчас, маску сниму. Мумифицирую красоту.

– А как им пользоваться?

– Сообрази.

Они выпили бутылку, потом еще одну, потом еще. И вдруг, именно вдруг, Екатерина поняла, что целует губы Николая. Женщина сидела на его коленях и вбирала в себя чужую молодость. Его рука трогала грудь, нервные пальцы больно сжимали сосок. Николай шептал «Катя», и его дыхание мутило сознанье. Пьяный мир повалился, и Екатерина оказалась лежащей на диване, а над ней раскачивалось его лицо. Николай вторгался в ее плоть, срывал поцелуи, мял бедра. Екатерина была послушной. Ее брали неистово, не спрашивая разрешения, не экономя сил, обдавая запахом бедности и желания. Но в этом не было мерзости настоящего насилия.

Они продирались сквозь предрассудки и страхи, уничтожали друг друга и создавали новое, известное двоим, переводящее отношения на ты, сокращающее дистанцию между двумя посторонними людьми до полной интимности.

Страсти

Александр шел по городскому парку. Раны почти зажили, но голова продолжала болеть, слух заполнялся ровным гулом. Из-за угла старого павильона выскочила проститутка, ее глаза смотрели с жадностью. Она разжала подсушенные временем губы и предложила внаем рыхлое тело, дыхание, отдающие мертвечиной, три руки и два половых органа. Мутантка потащила Сашу вглубь павильона, где, как она обещала, «ее сладенький» увидит много нового и сливочного.

В помещении, сплошь заставленном проститутками и проститутами всех мастей, каждый из которой освещал фонариком свои особенности, пахло дешевым шампанским и тухлятиной. У кого-то торчало четыре груди, у кого-то короткое туловище поросло ракушками, у кого-то имелось два пениса и одна вагина, у кого-то рога и копыта – товар на самый взыскательный вкус.

– Нет, нет, нет, – заорал Александр и рванул из подъезда, заполненного ожившими образами сексуальных патологий. От ужаса он побежал что было силы.

Александр завыл, он не понимал, как же так могло произойти, что именно его женщину изнасиловали. Хотя проституция была легализована и цены были весьма демократичные, все равно насиловали и женщин, и мужчин. Видимо, несмотря на все генетические и культурные коррекции, жажда насилия в самой природе человека. Но чтобы в центре большого города, около городской тюрьмы произошло подобное – это было невероятно, абсурдно.

Из больницы Игоря забрала Юлия. С новой воспитательницей они наскоро познакомились. Обошлось без нотаций. Дома никто из детей к нему не вышел, не обрадовался, что он вернулся. И теперь Игорь сидел перед зеркалом, предоставленный собственным мыслям и сомнениям. Он внимательно разглядывал свое голое тело, с которым чуть не расстался. Кожа золотилась пухом, стекающим вниз по ребрам к тощему животу. Русые волосы доходили до плеч. Он казался себе красивым, но какой-то слабой, выветрившейся красотой. У Николая была страсть к разнообразию женщин, а Игорь любил одну, но не смог сберечь. На его глазах Эльзу насиловали его же братья, не обращая внимания на его запреты и мольбы. Игорь плакал, угрожал, катался по полу, замахивался тяжелыми предметами, но все было без толку. Он так и не остановил их, просто мямлил, роняя слова и слезы.

Игорь нервно дернул плечами. Ему было стыдно до рези, до озноба, до нежелания жить. Конечно, глупо, что он вскрыл вены, что прибег к такой театральщине – валяться голым в луже крови, без сознания, а вокруг они, чужие и родные, любимые и ненавистные.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.