Игорь Журавлев
Упырь, или Жизнь после смерти

«Вы их, Бог знает почему, называете вампирами, но я могу вас уверить, что им настоящее русское название: упырь; а так как они происхождения чисто славянского, хотя встречаются во всей Европе и даже в Азии, то и неосновательно придерживаться имени, исковерканного венгерскими монахами, которые вздумали было всё переворачивать на латинский лад и из упыря сделали вампира. Вампир, вампир – это всё равно что если бы мы, русские, говорили вместо привидения – фантом или ревенант!» (А. К. Толстой, «Упырь»)

Глава 1

День клонился к вечеру и сумерки постепенно скрывали черты сидящих вокруг ребят, лишь отблески костра порой выхватывали то звездочку на пилотке, то круглый диск автомата. Вечерняя прохлада нежно ласкала почерневшие от зноя лица. День сегодня выдался жаркий во всех смыслах этого слова. Солнце палило будто на износ – ни единого облачка на небе, а бой, не прекращавшийся с самого утра, просто сжигал огнем если и не тела, то души так, что люди порой уже не понимали на каком они свете. Те, кто еще сражались, думали о смерти как об избавлении, а тем, кто уже шагнул за кромку, казалось, что они еще воюют.

Но это чувства, их к делу не пришьешь. Сухие же строчки сводки за день выглядели иначе. В шесть часов утра после непродолжительного артналета, 8-я гвардейская армия 1-го Белорусского фронта форсировала Вислу, и в течение дня удалось захватить плацдарм шириной пятнадцать и в глубину до десяти километров. Однако уже во второй половине дня Варшавская группировка Вермахта, усиленная частями танковой дивизии СС «Мёртвая голова», танковой дивизии СС «Викинг», 19-й танковой дивизии и танковой дивизии «Герман Геринг» перешла в контрнаступление, и гвардейцам пришлось отступить, оставив Воломин, Надажин и Оссув¹.

Третье августа 1944 года старший лейтенант Вениамин Данилов запомнит надолго – из его недавно доукомплектованного стрелкового взвода осталось в живых меньше отделения. А если точнее, вместе с ним ровно девять человек и половина из них раненые, хотя и легко (трех тяжелых унесли санитары, тогда еще была связь с тылом). Сам Веня не получил ни царапины, чему вовсе не удивлялся – чего только на войне не случается. У него и без этого хватало шрамов на теле – четыре легких и одно тяжелое ранение за почти год войны.

В сентябре прошлого, 1943-го года, его, молодого, восемнадцатилетнего лейтенанта бросили сразу после ускоренных курсов прямо в мясорубку Смоленской наступательной операции², и с тех пор он намесил своими сапогами столько километров грязи, что и счет им потерял. И сейчас всего год спустя – ерунда по меркам мирного времени, он чувствовал себя глубоким стариком в свои девятнадцать, все на свете повидавшим, по крайней мере – всё плохое. Но не только, и хорошее тоже. Разве не сказка вот этот тихий вечер без стрельбы и взрывов после наполненного грохотом и смертью дня? Разве не чудо, что он живой? Кто в мирное время в его возрасте, дожив до вечера, с удивлением вдруг осознает, что он не умер сегодня и это настоящее чудо? Даже всепоглощающая усталость не до конца гасила это удивление от того, что он жив, что дышит, видит, ощущает и у него ничего не болит, если конечно, не считать ноющих от страшного напряжения мышц. Но кто будет обращать внимание на такую ерунду, пройдя по тонкой линии, отделяющей бытие от небытия, целый день глядя сразу в обе стороны этой воображаемой линии?

Веня сидел у костра и машинально, почти не отдавая отчет своим действиям, строгал какую-то палку, подобранную с земли. Зачем, он и сам не знал, просто руки были заняты делом, а мысли текли своим чередом, выхватывая из подсознания то одно, то другое событие этого длинного дня. Получался кол, и Веня осторожно подтачивал острие, подсознательно желая полностью сосредоточиться на работе, чтобы не думать о погибших ребятах. Получалось плохо, в смысле – не думать, а так кол выходил острый, хоть сейчас втыкай его в грудь фашисту. Веня устало улыбнулся этой мысли, вообразив, что он сражается с фашистами на палках, словно в детстве с ребятами.

Остатки его взвода расположились в лесу, куда загнали их наступавшие эсэсовцы, и ждали утра, чтобы сориентироваться на местности и попытаться соединиться со своими. Уставшие ребята спали, а старший лейтенант Данилов уснуть не мог. Он уже трижды проверил посты и сейчас вот строгал эту долбаную деревяшку. Надо было вздремнуть хоть немного, завтра еще один тяжелый день, но впервые за почти год войны сон не шел, почему – он и сам не понимал. Неясное смутное предчувствие опасности словно подавало сигнал тревоги: Веня, не спи, будь готов! А предчувствиям своим он доверял, как доверяет им всякий человек, побывавший на войне. Поэтому и поставил двух часовых, хотя первоначально хотел просто подежурить сам.

Какой-то шорох на грани восприятия уловило ухо, и Веня насторожился. Долго сидел, не шевелясь и сжимая в руках кол, но так ничего больше и не услышал, кроме привычных звуков ночного леса. И уже почти расслабился, решил, что почудилось, как перед глазами мелькнула тень, и сильнейший удар в грудь отбросил его метра на три, не меньше, в густую тень кустов и деревьев. Сознания Веня не потерял, но от боли в глазах потемнело, и он закричал, понимая уже, что у него сломаны ребра. Послышался характерный треск немецких автоматов и Веня, ничего еще не соображая и превозмогая боль, поднял руку, чтобы протереть глаза. Кто бы мог подумать, что этот непроизвольный жест спасет ему жизнь? Конечно, если это можно будет так назвать в свете дальнейших событий.

В руке у него оказался по-прежнему крепко сжимаемый кол и тот, кто прыгнул на него сверху, на этот кол прямо грудью и насадился – не зря Веня острие так тщательно затачивал. Огромная туша фашиста (а кого же еще?) навалилась на Веню, и в этот момент к нему вернулось зрение. Но лучше бы не возвращалось, мелькнула у Вени мысль, поскольку прямо перед его глазами вдруг оказались красные, налитые кровью и широко распахнутые глаза фрица. Как только взгляд Вени встретился с этими глазами, как тут же леденящий ужас разлился по его прижатому к земле телу.

– Zum Teufel, das ist Espe!³ – прохрипел фашист, и глаза его подёрнулись мутной пленкой. Стало трудно дышать, немец был здоровенный, откормленный, и Веня открыл рот в попытке сделать хотя бы глоток воздуха. Уже понимал, что нападавшего он убил и тот умирает, лежа прямо на нем, но вот сил у Вени сковырнуть эту тушу не было.

И в этот момент вроде бы уже дохлый немец вдруг открыл свои страшные красные глаза, улыбнулся и четко произнес:

– Langes Leben, Bruder!⁴

А потом вдруг сильная струя черной в темноте крови хлынула из его рта прямо в раскрытый в попытке вздохнуть рот старшего лейтенанта Данилова. Не в силах уклониться от этой струи Вене пришлось глотать кровь уже мертвого врага, захлебываясь и тщетно пытаясь отвернуть голову. Но было поздно, чужая кровь уже попала в желудок и внутри словно взорвалась бомба. Веня захрипел, и свет перед его глазами померк.

***

Пятеро солдат с серебряными молниями в петлицах черных курток, перестреляв русских, за которыми уже долго наблюдали, потихоньку сняв их караульных, остановились над телом штурмбаннфюрера Битнера, словно слившегося с лежавшим под ним русским офицером.

Двое солдат с трудом растащили недавних врагов, а теперь обнявшихся как братья. Один из них склонился над телом майора, из груди которого торчал деревянный кол и внимательно его осмотрел. Словно не веря своим глазам, он похлопал офицера по щекам, после чего встал и удивленно произнес:

– Jungs, dieses kleine Aas hat unseren Kommandeur umgebracht!⁵

Остальные недоуменно посмотрели на него, слово тот факт, что их командира убили, был из разряда чего-то совершенно невероятного.

– Der Arschloch!⁶ – выругался один из них и всадил короткую автоматную очередь в грудь и так уже мертвого русского офицера.

И тут же, словно по сигналу неподалеку раздался взрыв, а за ним последовал второй и третий. Видимо, стрельбу в лесу кто-то услышал, и на всякий случай ударили из минометов. Свои или враги, как угадаешь? Но мины не делят людей на своих и чужих, они просто взрываются и уносят жизни тех, кто рядом. Солдаты вздрогнули, переглянулись, и, бросив последний взгляд на своего убитого командира, быстро и тихо растворились между деревьями.

Прошло еще около часа, восток озарился первыми лучами восходящего солнца. И хотя в лесу было еще довольно сумрачно, но уже можно было различить отдельные детали. Жаль только, что смотреть было некому, даже животные попрятались подальше от тех мест, где выясняли свои отношения самые страшные и опасные звери – люди. Поэтому никто не увидел, как молодой и даже на вид сильный, но уже мёртвый майор СС вдруг стал быстро стареть, его блестящие черные волосы поседели, глаза ввалились и морщины изрезали лицо. А потом и кожа стала сползать с трупа, словно бы тая в предрассветных сумерках. Минута – и на месте недавно убитого крепкого и моложавого мужчины лежал скелет, облаченный в черную, помятую, грязную, а местами и порванную форму штурмбаннфюрера СС. Осиновый кол провалился куда-то внутрь грудной клетки и странный еле видимый свет, исходящий от дерева, пропал.

А лежащий рядом русский старший лейтенант с пробитой пулями грудью, наоборот, на мертвого был совсем не похож. Более того, неожиданного из дыр его порванной на груди гимнастерки стали выползать пули, словно бы подталкиваемые изнутри. Все пять пуль короткой очереди, выпущенной обозленным фрицем, тихонько скатились по телу и затерялись в примятой траве. А дырочки от них на грязном теле старшего лейтенанта очень быстро заросли плотью, да так, словно их там никогда и не было. Более того, красный и рваный шрам над левой бровью от полугодичной давности ранения вдруг стал белеть и растворяться, а на его месте появилась сначала ровная бледная кожица, которая быстро сравнялась цветом с остальным лицом, приобретшим какую-то матовую с розовым ровность кожи, какая бывает только у молодых и очень здоровых людей.

Этого уж совсем никто не мог видеть, но под формой на теле стали пропадать и другие шрамы, даже от вырезанного в детстве аппендицита, и сломанные ударом фашиста ребра срослись, словно по мановению волшебной палочки. И лишь после этого Веня рывком открыл глаза.

***

Некоторое время он лежал, прислушиваясь к себе и к окружающему миру, вспоминая всё, что случилось. Последнее, что осталось в памяти, это кровь изо рта фашиста, хлынувшая ему в горло. Веня машинально поднес пальцы к губам, потом провел ладонью по лицу, но не ощутил никаких засохших пятен крови. Лицо было гладкое, даже пятидневная щетина куда-то исчезла, словно его кто-то аккуратно побрил, пока он был без памяти.

Вокруг было тихо, лишь небольшой ветерок шевелил листьями, но неожиданно Веня понял, что это не так. Мир вокруг него был наполнен звуками и, что самое удивительное, он читал эти звуки, понимая, что означает каждый из них. Вот метрах в пятидесяти к северу пробежала по стволу белка, а под землей метрах в трех в сторону ворочался крот. Вокруг пахло кровью, смертью, тленом и одновременно – цветущей жизнью: рядом были мертвые люди, но тут же гудела, ползала, летала, шевелилась жизнь во всех своих разнообразных проявлениях. Рассмотрев в вышине маленькую, еле различимую точку, Веня немного прищурился, и вдруг точка резко приблизилась, и он ясно и четко увидел ястреба, парящего над ближним полем.

Тогда он прислушался к себе – ничего не болело, он чувствовал себя бодрым, хорошо выспавшимся и полным сил. Веня осторожно сел, потом одним движением вскочил на ноги. Тело работало как новенькое. А вот то, что он увидел вокруг, заставило его лицо помрачнеть. Все его ребята – шесть человек лежали вокруг потухшего костра с перерезанными глотками. Он метнулся в одну сторону, в другую – еще двое караульных с почти отрезанными головами. Итого из уцелевших после вчерашнего боя девяти человек от его взвода в живых остался он один.

Вернувшись на поляну, он уставился на скелет в эсэсовской форме, не в состоянии понять, как тот здесь очутился. Вчера вечером никакого скелета не было, это он точно помнил. Пошевелил его ногой, потом проверил карманы. Нашел удостоверение на имя штурмбаннфюрера СС Рудольфа Битнера. По-немецки Веня понимал через пень-колоду, но тут и понимать было нечего, все и так ясно. Дернул за обшлага мундир и пуговицы отлетели, открыв пожелтевшие уже кости грудной клетки, и Веня увидел свой вчерашний кол, лежащий на земле среди костей скелета.

– Это что же, получается, я убил его этим колом? – вслух произнес он.

Он потряс головой – да нет, не может быть, этому скелету уже не один год. Но почему тогда не истлела форма? Загадка, однако. И вдруг в голове словно вспыхнула картина: залитые кровью, словно бы горящие красным огнем глаза фрица, навалившегося сверху, его неожиданная улыбка и слова «Langes Leben, Bruder!», после которых изо рта эсэсовца хлынула кровь.

– Лангес лебен, брудер? – удивленно повторил Веня шепотом. Это же что-то типа пожелания долгой жизни, если он правильно понял? Да еще и братом его назвал… Да нет, чушь какая-то, померещилось точно!

Здесь Веня увидел на ремне странного фрица эсэсовский кинжал. Он уже и раньше видел такие у пары знакомых офицеров, доставшиеся им в качестве трофеев. Осторожно снял ножны с ремня и вытянул клинок. Все точно, настоящий «Кинжал чести СС» с клинком из дамасской стали и выгравированным готическим шрифтом посредине клинка девизом: «Meine Ebre heißt Treue» – «Моя честь – верность». Погладил пальцами гладкую черную кожу ножен и еще раз оценил клинок: прекрасно сбалансированный, острый как бритва, серебряные крестовина и навершие украшены дубовыми листьями. На самой рукоятке, тоже обтянутой черной кожей – серебряный нацистский орел и серебряные же буквы в круге на навершие, стилизованные под сдвоенную молнию – «SS». Классная штучка! Для боя, конечно, так себе, больше для красоты, но как трофею – цены нет.

Вениамин еще раз полюбовался кинжалом, подобрал свой вещмешок, достал чистые запасные портянки, и аккуратно завернув трофей, положил его на самое дно. Потом, глубоко вздохнув, собрал у погибших ребят документы, тоже убрал в сидор. Подумал, что надо бы их похоронить, но прикинув объем работ, с сожалением покачал головой. Внимательно осмотрелся вокруг, собрал всё оружие, нагрузил на себя и удивился, что почти не почувствовал тяжести.

Солнце уже взошло довольно высоко, Веня глянул на него и определил, что, примерно, часов десять. Это его натолкнуло на мысль, он развернулся к скелету и пошарив сапогом в районе правой кисти с удовлетворением поднял с земли наручные часы – очень нужная вещь. Осмотрел – часы не пострадали и выглядели как новенькие, кожа на ремешке блестящая, сразу видно – натуральная. Не испытывая ни малейшей брезгливости Веня спокойно застегнул ремешок часов на запястье и уже хотел уходить, когда глаза зацепились за выпавший из нагрудного кармана фрица кожаный футляр. Старлей наклонился, поднял футляр и открыл его. Внутри оказались солнечные очки непривычной каплевидной формы с чуть выпуклыми стеклами и перекладинкой вверху⁷. Веня подумал, пожал плечами, положил футляр в карман галифе и направился в сторону грохочущего взрывами фронта.

Солнце непривычно ярко светило в глаза и ближе к полудню они стали слезиться и немножко побаливать. Никогда раньше такого Веня за собой не замечал, но и не стал придавать этому факту особого внимания. Он просто достал футляр, надел очки и блаженно вздохнул: глазам моментально стало легче, а сквозь качественные стекла все было отлично видно.

Глава 2

Лишь через два дня после долгих мытарств и ночного броска через линию фронта, старший лейтенант Данилов попал, наконец, в свою часть. Она, оказывается, была переведена в ближний тыл для доукомплектования. Но ни отдохнуть, ни перекусить ему не дали, услышавший о его появлении особист сразу же вызвал к себе. И понеслась нелегкая по кочкам! Как допустил уничтожение вверенного ему взвода? Почему выжил сам и даже не ранен? Где был двое суток? Далее в том же духе. От усердия особист даже попытался задавать Вене вопросы по-немецки, по долгу службы заподозрив в нем завербованного засланца. Что интересно, Веня, до этого немецкого почти не знавший – так, понемногу, вдруг обнаружил, что очень четко понимает всё сказанное и ему даже стало смешно оттого, как майор коверкает язык. Еле сдержав рвущийся смех, Веня закашлялся, а потом поднял глаза на начальника особой части и сказал:

– Товарищ майор, вы же меня уже год знаете, лейтенантом еще принимали когда я прибыл в часть. Ну какой из меня шпион?

Тот не торопясь молча достал из ящика стола пачку «Казбека» и, выщелкнув папиросу, медленно размял ее в пальцах, постучал мундштуком о ладонь и сунул в рот. Папиросы «Казбек» считались у них элитными, солдатам в пайке выдавали махорку в пачках «Укртютюн» да «Крымтабак», а офицерам хоть и полагался «Казбек», но чаще все же завозили «Звездочку», «Беломорканал» и «Дукат». «Беломор» тоже хорошие папиросы, но «Казбек» был престижнее.

Майор Крылатский щелкнул трофейной немецкой зажигалкой и глубоко затянувшись, выпустил струю дыма прямо Вене в лицо. И от этого простого действия старлея чуть не вырвало, что уже само по себе было крайне удивительным. Дело в том, что Веня был заядлым курильщиком, курил много и курить ему нравилось. Да и кто из мужиков не курит, разве только чахоточные! Но только сейчас ему вдруг пришло в голову, что за двое суток своих скитаний, он не только не выкурил ни одной папироски (а ведь в сидоре было целых две пачки!), он даже ни разу не вспомнил о том, что надо бы покурить. Словно у него разом отбило всякое желание вдыхать табачный дым. И сейчас, когда особист пыхнул ему прямо в нос, Веня понял, что больше никогда в жизни не возьмет в рот эту гадость. Осознание этого факта ошеломило старлея, но обдумать его было некогда, поскольку особист, наконец, решил ответить на его вопрос.

– Если бы не это, Данилов, ты бы у меня уже давно в камере сидел. А я, видишь, с тобой нормально говорю и даже в рыло ни разу не заехал. Цени!

Подумав, майор добавил, подтолкнув к Вене по столу пачку папирос:

– Кури.

В любой другой раз Данилов схватился бы за папиросу, не задумываясь, но сейчас покачал головой:

– Спасибо, товарищ майор, но как-то с голодухи не хочется.

Особист покивал головой, еще раз пристально посмотрел на него и сказал:

– Ладно, пока свободен, – сделав ударение на «пока», – можешь идти. Я тщательно проверю все, что ты мне тут нарасказывал.

И когда Веня, вскочив, уже развернулся, чтобы уйти, добавил:

– И очки свои фашистские спрячь, чтобы я не видел, понял? Разгуливает, понимаешь, по части! Ты не на курорте, а в действующей армии, должен соответствовать облику советского офицера!

– Очки не фашистские, – обиделся Веня, – а американские, союзнические, они их для летчиков делают.

– Ты что, летчик у нас? – прищурился Крылатский.

– Да нет…

– Вот и нечего их носить, соблюдай установленную форму одежды, которая солнечных очков не предусматривает. Всё понял?

Вениамин кивнул – дескать, понятно всё с первого раза, повторять не надо.

– Разрешите идти, товарищ майор?

– Иди и помни: я за тобой наблюдаю.

Веня вновь понимающе кивнул и быстро выскочил на крыльцо. Солнце резануло по глазам, сразу выдавив слезу. Он поглубже натянул фуражку, спрятав глаза в тени козырька и подумав, что надо бы зайти в санчасть насчет глаз – вдруг заразу какую подцепил? Но это потом, больше всего на свете он хотел спать. Есть тоже хотелось, но спасть все же хотелось больше.

***

Сны были странные, непонятные, на сны непохожие, но тело, тем не менее, отдыхало. Ближе к вечеру его разбудил ординарец комполка, мол, «батя» вызывает к себе. Быстро подскочив и сполоснув лицо под рукомойником в углу, Веня пригладил складки на форме и отправился к командиру.

Тот встретил его как родного, в отличие от особиста. Даже налил пятьдесят граммов спирта – помянули погибших ребят. Отношение комполка было понятно, командиры взводов на войне были на вес золота, особенно такие опытные как Веня, побывавшие уже во многих боях и выжившие. Их выбивали в первую очередь, по статистике, на передовой командир взвода жил, в среднем, три дня. А Веня уже год не давал фрицам себя укокошить! Да за такого комвзвода любой командир полка душу отдаст. Тем более, как известно всякому советскому солдату, никакой души не существует. Хотя на войне эта государственная истина была не очень популярна, солдаты, особенно – деревенские, и молились, бывало, под обстрелом, и крестики тайком носили. На что командиры закрывали глаза – главное, чтобы воевали нормально и пока воевать эти поповские байки не мешают, пусть их! Тем более, что и сами командиры, попав на фронт, быстро теряли свою атеистическую уверенность – не все, спору нет, но многие. Когда человек каждый день рискует жизнью, религиозные предрассудки становятся очень популярными, что, с точки зрения психологии, вполне объяснимо.

– В общем так, – сказал подполковник Серегин, – взвода твоего всё равно больше нет, поэтому ставлю тебя на первую роту, бывший командир которой в госпитале с ампутированной ногой лежит. Не боец, в общем, отвоевался парень.

Комполка помолчал, поморщился и продолжил:

– Там тоже почти половина состава выбита, но обещали в течение недели доукомплектовать до штатной численности. Конечно, это будут, в основном, необстрелянные новобранцы, но и из госпиталей кого-то пришлют из выздоровевших, само собой⁸. Думаю, пара недель у нас есть, раньше в бой не бросят, поэтому время у тебя хоть немного поднатаскать бойцов будет. Смотри, Веня, гоняй их в хвост и в гриву, передышки не давай. Сам знаешь, это повысит их шанс на выживание, даже если они этого сейчас и не понимают. Понял?

– Так точно, понял, товарищ подполковник. Дело привычное, сделаем.

– Ну а раз понял, завтра с утра принимай подразделение. Да, представление тебя на капитана я уже отправил, думаю, подпишут, куда они денутся!

– Спасибо, товарищ подполковник, оправдаю!

– А куда ты денешься – или оправдаешь или ляжешь вместе со всеми в землю-матушку. Давай, Веня, я на тебя рассчитываю!

Вениамин, выйдя из дома, занимаемого комполка, облегченно вздохнул – вечернее небо затянуло тучами и вот-вот пойдет дождь. Раньше бы его это огорчило, все же сейчас не сорок первый, не сорок второй и даже не сорок третий год, сейчас нелетная погода была на руку фрицам, поскольку наши летуны уже завоевали неоспоримое превосходство в воздухе. А погреться на солнышке, позагорать Веня любил всегда, в родной Астрахани солнца всегда было с избытком. И вот, пожалуй, первый раз в жизни он обрадовался плохой погоде не потому, что немецкой авиации не будет, а потому что солнца нет.

Странно это вообще, задумался Веня и повернул в санчасть. Там как раз служил его друг, лейтенант медицинской службы Костя Якубовский, почти его ровесник – на год постарше, с которым они как-то сразу сошлись. Костя был из Ленинграда, потомственный врач, интеллигент в третьем поколении, сам попросился на фронт после второго курса мединститута и, несмотря на то, что пока не доучился, в деле своем разбирался хорошо – сказывалось воспитание в семье врачей, да и полевая практика – это вам не нудная лекция, всё схватываешь на лету. Сам Веня был единственным ребенком двух учителей – тоже, получается, из интеллигентной семьи, хотя его родители были интеллигентами в первом поколении. Вот на этом они и сошлись, ведь большинство окружавших их людей были либо потомственными крестьянами, либо из рабочих, включая даже офицерский состав.

Костю он встретил на подходе к санчасти, расположившейся в уцелевшем здании бывшей районной больницы. Здание было маленьким, но зато почти не затронутым боями. Костя сидел на лавочке у входа и курил. Вид у него был усталый, впрочем, такой вид для него был обычным, сколько его Веня помнил – работы у фронтовых медиков всегда было очень много.

Увидев своего приятеля, Костя вскочил, отбросил папироску и они крепко обнялись.

– Венька! Чертяка! Живой! А я уж подумал было, что сгинул мой друг в той мясорубке.

Веня нахмурился:

– Как не сгинул, сам не понимаю, по самому краешку прошел. Видно, потерял сознание и фрицы за мертвого приняли в темноте. Когда очнулся, все мои ребята уже ушли за кромку. А мне, видишь, повезло, опять ни одной царапины.

Костя успокоительно похлопал его по спине, отодвинул от себя и взглянул в лицо:

– Не суди себя, я уверен, в том нет твоей вины. Если остался живой, значит, будет возможность за ребят отомстить. Так это и рассматривай, хорошо?

Веня только кивнул, здесь их мысли совпадали.

– Так, не понял, – Костя удивленно выкатил глаза, – а где твой шрам на лбу, который я самолично полгода назад зашивал?

– Как где? – Не понял Веня и пошарил ладонью над левой бровью На ощупь лоб был гладким, никакого шрама не ощущалась. – А где у вас зеркало?

Костя молча достал маленькое прямоугольное зеркальце из кармана кителя и повернул его к Вене:

– На, сам смотри.

Старший лейтенант Вениамин Данилов взглянул и с удивлением увидел чистый, без единой царапинки и морщинки лоб. Если бы он не знал точно, то с уверенностью бы заявил, что на этом лбу никогда никакого шрама не было. Он задумался, крепко задумался. Стал вспоминать и понял, что ни комполка, ни особист его, скорее всего, последние полгода после того ранения не видели. Иначе бы они сразу обратили внимание, уж слишком броская была примета – напополам разваленная и зашитая левая бровь и уходящий под челку кривой красный шрам. Как тогда чиркнувший на излете осколок глаз не задел – только чудом, не иначе. Взвода его, где всем этот шрам был хорошо знаком, уже нет почти – трое раненых, отправленные в госпиталь, скорее всего, в свою часть не вернутся. А если и вернутся, он что-нибудь придумает. Да и не будут они трепаться. Кто еще видел? – Да черт его знает, видеть многие могли, тот же комроты, командиры взводов, а вот кто запомнил, а кто нет, так и не скажешь, на войне такие вещи в глаза не бросаются, многие ходят со шрамами. Но если начальство об этом узнает, тот же особист, например, хана ему точно, замучаешься доказывать, что ты – это ты. Одного подозрения хватит, чтобы по законам военного времени…

Веня удивился тому, что думает не о том, куда делся шрам, а о том, как бы это скрыть. Он поднял голову и посмотрел на Костю, который удивленно разглядывал его лоб:

– Слушай, Костя, – Вениамин взял друга под руку и повел в сторону, подальше от санчасти, – ты-то веришь, что я – это я?

Тот удивленно вытаращил на него глаза, но потом понимание отразилось в его взгляде, а с пониманием и задумчивость. Веня встряхнул его покрепче и повторил, глядя ему прямо в глаза:

– Костя, ты веришь, что я – это я или нет?

Тот тряхнул головой, но ответил не сразу. Сначала наклонился, сорвал травинку, сунул ее в рот и зачем-то посмотрел в хмурое темнеющее небо. Потом подошел поближе к Вене и внимательно ощупал его лоб, словно подозревал, что его друг, решив разыграть его, как-то загримировал свой шрам. Наконец, вздохнул и задумчивым, странным таким голосом ответил:

– Верю, Веня, конечно, верю. Неужели я своего друга не узнаю? Но ты должен рассказать мне все, понял?

Веня пожал плечами и задумался, вспоминая события прошедших дней. Потом ровным голосом начал говорить:

– Да что там рассказывать, не знаю даже. Как два дня назад эсэсовцы поперли в контратаку, так почти сразу весь взвод выбили. Хорошо еще, пока была связь с нашими, успели тяжелораненых отправить. А потом вообще потерялись, отступая под шквальным огнем. Да о чем я? Какое там отступали? Правильнее сказать – драпали мы, Костя, куда глаза глядят, лишь бы выжить. Я не стесняюсь говорить это, ты знаешь, я не трус. Но и погибать, да и людей своих губить в бессмысленном сопротивлении не буду. Потому и выжил до сих пор, хотя за то время, пока воюю, в других взводах командиры не по одному разу сменились.

Веня помолчал и продолжил:

– В общем, к вечеру оказались мы на окраине какого-то леска, от немцев удалось оторваться и я принял решение там, в лесу, и заночевать. Нас всего-то девять человек осталось, некоторые раненые, правда – легко, но все же. Выставил двух часовых, распределил смены, ребята сразу же вырубились, а я не могу заснуть и всё тут! Первый раз такое за всё время, пока воюю. Ну, я и присел у костерка уже почти потухающего, подхватил какую-то палку, что под ногами валялась, достал нож и стал ее машинально строгать, так что кол получился. Я не собирался, правда, руки сами выбрали, надо было их чем-то занять.

Веня замолчал, обдумывая сказанное и снова удивляясь такому совпадению, не мог же он знать, что этот кол поможет ему выжить. Не слишком ли много странного происходит с ним в последнее время? Но Костя ждал и надо было продолжать рассказ.

– Тут слышу, вроде, шорох какой-то, но не поймешь, то ли почудилось, то ли зверек какой пробежал. И неожиданно прямо из темноты мне в грудину сильнейший удар. Костя, там точно никого не было, я бы заметил, веришь? Удар словно из самого мрака пришел. Ну, мне так показалось тогда, сейчас уж и не поручусь… У меня аж дыхалку перехватило, я к кустам отлетел и чувствую, ребра у меня сломаны. Я еще подумал, что, не дай Боже, ребро легкое заденет или еще чего там. В глазах потемнело от боли, заорал даже, помню, а как тут не заорать? Руку машинально поднимаю, чтобы глаза протереть, потому что все как в тумане, и в это время на меня здоровенный эсэсовец прыгает. Зачем, я и сейчас не понимаю, ведь мог же просто дать очередь из автомата? В общем, не знаю, может, у него патроны кончились или еще что, только прыгнул он на меня как зверь какой-то. Только не повезло ему, в руке у меня, которую я поднял, кол этот был заточенный, понял? Просто совпадение, я про него и забыл уже после того удара в грудь. Но помог он мне, представляешь? Кол, в смысле. Бывает же такое в жизни! Немец прямо на острие и насадился как муха на иголку. И на меня сверху навалился. Я уже подумал, что труп, но он вдруг глаза открывает – красные такие, кровью залитые, век их не забуду, и говорит…

Веня вдруг замолчал, почесал в затылке и как-то неуверенно продолжил:

– Знаешь, Костя, я ведь тогда не понял ничего. Ты в курсе, что с немецким у меня не очень – так, несколько фраз заучил, не более. Но сейчас я откуда-то точно знаю, что он тогда сказал, даже удивительно – просто знаю и всё.

– Что? – не выдержал Костя. – Что он сказал?

– Да это…Что-то типа: «Дьявол, да это же осина!». Вроде как ругнулся.

– Осина? – удивился Якубовский.

– Тогда времени не было, а сейчас я думаю, это он про кол, которым я его проколол, что он оказался осиновым. Я-то в деревьях не разбираюсь, ну, березу там, дуб, клен, сосну с ёлкой отличу, конечно, а остальные для меня все одинаковые.

Костя кивнул и поторопил:

– Дальше что?

– А дальше он по-немецки пожелал мне долгой жизни, назвал братом, улыбнулся и тут у него кровища фонтаном как хлынет прямо изо рта! А у меня у самого в это время рот был открыт, я вздохнуть пытался, вот вся эта кровища мне прямо в рот, представляешь? А мне и голову не отвернуть даже, так он меня прижал, кабанина здоровый был! Пришлось мне эту кровь глотать, чтобы не захлебнуться. А потом будто что-то у меня внутри взорвалось и я потерял сознание. Очнулся – уже светать начало. Встал, ощупал себя, вроде, не болит ничего. Даже грудь не болит, представляешь, а ведь я точно чувствовал, что фриц мне ребра сломал! Не, конечно, мог и ошибиться, понятно, но удар был очень сильный, а тут вообще ничего не чувствую и даже синяка на груди нет.

Веня опять замолчал, припоминая. Костя не выдержал затянувшегося молчания и поторопил его:

– Ну? А дальше-то что?

– А? – словно опомнился Костя. – Дальше? Да что дальше… Выбрался из-под этого кабана – штурмбанфюрер СС оказался, кстати, собрал у ребят солдатские книжки, подобрал оружие и пошел к нашим. Всё.

О том, что в мундире штурмбаннфюрера оказался старый скелет Веня почему-то решил промолчать. Хватит и так с Кости непоняток.

Глава 3

– Да уж, история…, – протянул Костя, – даже жутко как-то стало.

Он огляделся вокруг, было уже почти темно, поежился и сказал:

– Слушай, Веня, а пойдем-ка ко мне, у меня немного спирта есть, тут без бутылки, похоже, не разобраться.

– А пожрать есть чего? Я жрать хочу, быка бы проглотил! – Веня сглотнул слюну.

– Найду, пошли!

И друзья направились в сторону санчасти. Там, в кабинете у Кости, который заодно являлся и его спальней (за ширмой стоял топчан) они расположились вокруг стола. Лейтенант медицинской службы Якубовский достал из ящика стола две большие банки мясных американских консервов, полбуханки хлеба, луковицу, а посредине поставил пол-литровую банку, наполовину заполненную спиртом.

Быстро покромсав хлеб, порезав луковицу и вскрыв тушенку, Костя разлил спирт по небольшим медицинским мензуркам, отмерив ровно по пятьдесят грамм, а Веня в это время налил из-под крана воды в алюминиевую кружку и поставил на стол – для запивки.

Взяв в руки мензурки, они взглянули друг на друга и Веня произнес тост:

– За ребят, пусть земля им будет пухом.

Оба встали и молча опрокинули в себя спирт, после чего стали закусывать. Веня набросился на еду с жадностью, он хоть и успел немного перекусить перед сном, но организм требовал большего. Первоначальная свежесть и бодрость, с которой он очнулся на той лесной поляне и с которой отмахал без передышки почти пятнадцать километров, постепенно уступала место какой-то непонятной вялости и сонливости. Возможно, это из-за перенесенного стресса или с голодухи, хотя, с другой стороны, не первый это стресс и не последний, а голод тоже вполне привычен – не всегда тыловые службы с поварами и пайками поспевали за наступающей армией.

Правда, чем больше тьма сгущалась за единственным окошком Костиного кабинета, тем, что удивительно, лучше чувствовал себя Веня. Но, наверное, это из-за спирта и тушенки, из-за чего же еще?

Проглотив первый бутерброд, на который он вывалил чуть не половину банки консервированного мяса с салом, Веня удовлетворенно откинулся на спинку стула и спросил у друга:

– Костя, ты врач, что думаешь обо всем это? Ну, в смысле – о том, что я рассказал и о шраме.

Тот задумался, а потом решительно произнес:

– Раздевайся!

– Зачем это? – удивился Веня.

– Давай-давай, до трусов раздевайся! Посмотрим, что с остальными твоими шрамами, ты ведь не раз ранен был, так?

– Так, – задумчиво ответил Веня и стал раздеваться.

А еще через минуту они молча разглядывали чистое, без единой царапинки тело Вениамина.

– Худой же был как щепка, – наконец сказал Костя, – а сейчас вроде как и мышцы появились, и плечи расправились… и вообще выглядишь крепким парнем. А вот шрамов от ранений нет, – констатировал он и замолчал.

Веня, ничего на это не ответив, стал одеваться. Так же молча сели за стол и выпили еще по пятьдесят. Закусили в уже почти материально ощущаемой тишине. Веня смотрел куда-то в угол, а Костя внимательно рассматривал его. Наконец, Веня встряхнулся и с какой-то фальшивой улыбкой спросил:

– Ну, что скажет медицина?

На что Костя только пожал плечами, но ничего не ответил. Тогда Веня решился и добавил:

– Знаешь, у меня глаза на солнце стали болеть и слезиться.

– Давно?

– Да как утром очнулся на той поляне. Я у фрица, которого колом проткнул, солнечные очки нашел. В них и шагал до своих, с очками – нормально. Я собственно, и к тебе-то зашел, чтобы ты посмотрел, может, я заразу какую в глаза подцепил, а?

Костя молча встал, подошел к другу, повернул его лицом к лампе и осмотрел глаза. Пожал плечами и опять сел на стул:

– Я, конечно, не офтальмолог, но при поверхностном осмотре ничего плохого не вижу.

Он обернулся к висевшей на дальней стенке таблице с буквами, какие обычно в кабинете у глазных врачей висят, и сказал:

– Можно по таблице тебя проверить, но сейчас темно уже, а в том углу света нет.

– Не надо, – тихо ответил Веня, – я и так все отлично вижу и могу тебе прочитать ее всю – от самой большой до самой маленькой буквы в любом порядке.

Веня встал и подошел к уже темному окну и некоторое время стоял, вглядываясь в темноту. Потом подозвал друга:

– Что видишь?

– Ничего, – ответил он, – что там можно увидеть, темь сплошная? Если бы хоть луна светила, а так…

– А я, Костя, все вижу просто отлично, как белым днем, – прошептал старлей, – каждый кустик в дальнем леске, каждый листок.

Костя странно взглянул на него, потом взял за руку и стал шарить по запястью, видимо, пытаясь нащупать пульс. Наконец, замер, шевеля губами, потом отпустил руку и скомандовал сухим голосом:

– Раздевайся по пояс.

Потом долго прикладывал стетоскоп то к груди, то к спине Кости. После чего так же сухо произнес:

– Одевайся.

А сам сел за стол, налил себе спирта в мензурку и залпом выпил.

Веня не торопясь оделся, тревожно поглядывая на друга, потом тоже присел за стол. Немного помолчал, ожидая объяснений, но Костя молчал и Веня не выдержал:

– Ну и какого рожна ты молчишь? Что ты там услышал?

– У тебя пульс десять ударов в минуту, понятно, сердце тоже почти не бьется.

– И? Что это значит? – Веня почувствовал что по спине у него побежали мурашки.

– Что это значит? – Костя пожал плечами. – А значит это, дружище, что с такими показателями люди не живут. Не может такого быть у живого человека. Впрочем, у мертвого тоже.

– Я чем-то болен? – насторожился Веня.

– А ты сам-то как себя чувствуешь? – заинтересованно взглянул на него Костя.

– Да нормально я себя чувствую. Можно сказать, что хорошо себя чувствую. – Веня подумал. – Разве что слабость небольшая.

– Ага, – пробормотал, почти прошептал себе под нос Костя, – чувствует он себя нормально, даже в темноте видит всё как снайпер через прицел. Зато от солнца глаза болят и слезятся.

– И что это значит? – взволнованно спросил прекрасно всё услышавший Веня.

– Вот, – добавил Костя, – еще и чуть слышный шепот с трех метров легко различает. А ну-ка, рот открой.

Веня послушно открыл рот.

– Ага, – заглянув внутрь протянул Костя, – зубы все крепкие, целые, без единой дырочки. Прямо на загляденье. А что, Веня, зубы никогда у тебя не болели?

– Да как же не болели-то, – удивился тот, – болели, как у всех. И пломбы ставили, и пару зубов уже на фронте удалили. Один я сам – плоскогубцами.

– Ага, еще раз рот открой пошире, погляжу.

Веня опять раззявил рот и Костя его внимательно осмотрел. После чего сел на свой стул и сообщил:

– Зубы у тебя все, тридцать две штуки, как положено. Ни одного пробела. Ни одной пломбы. Этих зубов стоматолог никогда не касался.

Вениамин быстро засунул палец в рот и ощупал каждый зуб. Похоже, так и есть. Он недоуменно взглянул на друга:

– Костя, что со мной?

Тот выразительно пожал плечами и ответил:

– Боюсь, науке это неизвестно. А вот в народе разное рассказывают.

– Что в народе рассказывают?

Костя как-то косо посмотрел на него и сказал:

– Подожди немного, сейчас еще один эксперимент поставим.

Он встал и вышел, а Веня молча сидел за столом опустив голову и не думал вообще ни о чем. В голове было пусто, как в кармане у пьяницы.

Минут через пять раздались шаги в коридоре, вошел Костя и аккуратно запер дверь на крючок изнутри. Подошел к столу и вынул из-за пазухи запотевшую бутылку, запечатанную сургучом, с красной жидкостью внутри. Оглянулся, подошел к тумбочке и достал из нее граненый стакан. Потом свернул с горлышка сургуч и налил в стакан из бутылки до краев. Кивнул Вене на стакан:

– Пей!

А Веня словно завороженный смотрел на красную жидкость, ноздри его раздувались, вдыхая запах, а тело сотрясала мелкая дрожь.

– Что это? – хрипло спросил он, хотя уже и сам точно знал ответ.

– Кровь, – спокойно ответил Костя, – обычная человеческая донорская кровь⁹.

Но Костя его не слушал, он не мог оторвать взгляда от красной жидкости, она притягивала его к себе как бы мощным магнитом и чей-то (его?) голос изнутри почти кричал: «Выпей!». Как в тумане Костя протянул руку, ничего не слыша и не видя, кроме налитой в стакан крови, запах которой кружил ему голову. Еще какое-то время он пытался сопротивляться, но вдруг в какой-то неуловимый момент его рука словно бы выстрелила с невероятной скоростью, схватила стакан и одним быстрым длинным глотком кровь пролилась в горло. Стакан упал на пол, а в руке Вениамина уже была бутылка, в которой оставалось еще половина красной жидкости и не успел Костя и моргнуть, как она опустела.

А внутри старлея пылал пожар, который не сжигал его, но наполнял всё тело невиданной силой. Вене казалось, что перед ним распахнулся космос и звезды кружились перед глазами в восхитительном танце. Ничего лучшего он никогда в своей жизни не испытывал. Но в какой-то миг его взгляд остановился на шее человека, сидевшего напротив, он увидел пульсирующую жилку и услышал ток крови по венам. Мгновение – и человечек уже зажат в его мощных руках, втиснутый в стену комнаты. Верхние губы Вениамина словно отодвинулись, а из-под них стали выползать тонкие и острые клыки. Он уже потянулся к шее, чтобы вкусить благословенный нектар, как словно откуда-то издалека к нему пробился еле слышный голос: «Веня, не надо, Веня, остановись, это я, твой друг Костя!».

Веня недоуменно рыкнул и тут словно пелена упала с его глаз и он увидел, что держит в своих руках Костю, вжимая его в стену так, что по штукатурке побежали трещины. Он резко отнял руки, спрятал за спину и отвернувшись, пошел назад. Сел за стол и каким-то чужим голосом произнес:

– Прости, Костя, не знаю, что на меня нашло.

И, подняв голову, посмотрел на друга. Тот так и стоял, вжавшись в стену и почти сравнявшись цветом лица с побелкой. А в паху у него на новеньких форменных галифе расползалось темное пятно.

***

Спустя полчаса они вновь сидели за столом, хотя Костя нет-нет да и косил с опаской глазами на друга.

– Кто я? – глухо спросил Веня.

Костя долго не отвечал, потом все же сказал:

– Я думаю, ты упырь. Правда, не все согласуется с тем, что я о них читал. Но кто сказал, что все народные поверья должны быть точной и правдивой информацией?

– Упырь? – Веня нахмурился. – Это кто такой?

– Толстого читал, Алексея? Его повести «Упырь» и «Семья вурдалака»?

– Читал, – растерянно ответил, – но это же выдумка…

– И это говорит мне тот, кто за секунду выдул пол-литра крови и чуть не высосал ее у лучшего друга!

– Но ведь упырь – это мертвец, разве не так?

– Ну, в сказках и литературе это так, хотя и не всегда Да ведь и тебя очень уж живым не назовешь. Пульс у умирающего человека может, конечно, быть от сорока до двадцати ударов, но это уже предсмертное состояние. А у тебя – десять и ты выглядишь как огурчик, да и силы как у медведя.

Веня задумался и вдруг перед его глазами всплыла картинка, словно из сна: группа эсэсовцев стоит над его лежащим телом и один из них говорит по-немецки, а Веня прекрасно понимает каждое слово:

– Ребята, этот гаденыш убил нашего командира!

– Ублюдок! – вскрикивает другой и направив на Веню ствол автомата выпускает короткую очередь прямо ему в грудь. Резкая боль и тьма.

Веня непроизвольно потер грудь и уже собрался рассказать об этом другу, но внезапно подумал, что тому не надо об этом знать. В это время Костя как-то истерично воскликнул:

– Где ты клыки прячешь? Я же весь рот у тебя осмотрел!

Веня недоуменно посмотрел на него, потом засунул палец в рот и тут же нашарил на десне что-то вроде мешочков справа и слева сверху. Он надавили на один из них подушечкой пальца и почувствовал внутри что-то твердое и тонкое.

Он вынул палец изо рта и ответил:

– Нет у меня никаких клыков, не выдумывай.

– Да как нет, – почти крикнул Костя, – я же сам их видел!

– Тихо ты, – осадил его Вениамин, – не ори, люди спят. Говорю тебе, нет никаких клыков, тебе от страха почудилось.

– Ага, – сбавил тон Костя, – и как ты кровь хлестал почудилось, и как горло мне хотел перегрызть – тоже почудилось. И что обоссался я от страха – тоже всё почудилось.

Какое-то смутное знание шевельнулось в голове у Вени и он, не отдавая себе отчета в том, что делает, мягким, но властным голосом произнес:

– Костя, посмотри мне в глаза.

Тот как-то дернулся, вроде попытавшись сопротивляться, но глаза его сами поднялись и уставились прямо в зрачки друга. А тот, таким же мягким, проникающим прямо в мозг голосом заговорил, не разрывая контакта глаз:

– Ты ничего не видел. Я пришел к тебе сегодня вечером, мы выпили, поговорили и сейчас будем расходиться. Никакого упыря ты видеть не видел, я обычный человек, твой лучший друг. Кровь ты мне тоже не приносил и я ее не пил. И шрама у меня над бровью не было никогда, ты не зашивал мне эту рану потому что ее не было. Галифе с кальсонами сейчас снимешь и наденешь другие. Эти – в стирку, ты на них какую-то гадость пролил. Ты все понял? Кивни.

Костя медленно кивнул, не в силах оторвать взгляда от глаз этого существа. А тот продолжил:

– Сейчас ты идешь, переодеваешься. Потом к себе за ширму, раздеваешься и ложишься спать. Проснувшись, будешь помнить только то, что я сказал. Иди.

Костя послушно встал, стащил с себя галифе с кальсонами и бросил их в стоящий в углу таз. Потом достал из шкафа старенькие кальсоны, бывшие у него на сменку, и надел. Достал оттуда же еще одни галифе и прошел к кушетке за ширмой.

Веня еще немного посидел, слушая, как тот снимает гимнастерку, и ложиться на кушетку. Еще через две минуты послышалось ровное дыхание спящего человека.

Веня оглядел стол и, прихватив с собой бутылку из-под крови и аккуратно собрав все крошки раскрошившегося сургуча пробки, вышел из кабинета, тихонько прикрыв за собой дверь. Откуда-то он точно знал, что проснувшись, Костя ничего не вспомнит из того странного, что произошло сегодня вечером. Он по-прежнему будет считать его своим другом и обычным человеком. И это правильно.

Веня вышел на крыльцо и огляделся. Мир ночи расстилался перед ним – прекрасный и манящий. Это был его мир, в нем он знал пока еще не все, но то что этот мир раскрыт перед ним, чувствовал всем своим существом.

А еще он знал, что и день ему не страшен, разве что солнце доставит некоторое неудобство, что легко купируется солнечными очками. Веня улыбнулся и шагнул в ночь. Все было хорошо и впереди целая вечность. Ведь теперь его не убьют, простое оружие не страшно для него. Но есть и то, чего стоит опасаться.

Глава 4

Стоял конец июля 1945 года, третьего месяца после победы. Солнце светило так, словно хотело компенсировать людям все эти годы, проведенные ими на грани жизни и смерти, хоть немного согреть холодные сердца. Гвардии майор Вениамин Данилов спустился по ступенькам штаб-квартиры советской оккупационной администрации в Вене – дворца Эпштайн, что рядом со зданием Парламента¹⁰, огляделся и привычным движением надел солнечные очки «авиаторы». Давно уже никто не удивлялся советскому офицеру в американских солнечных очках, а если бы какой патруль захотел придраться, то в кармане у майора лежала справка из госпиталя, в которой черным по белому было написано, что в связи с поражением глаз подателю сего предписано врачом носить солнечные очки в обязательном порядке.

Война оставила свои разрушительные следы на теле одного из красивейших городов мира. Город брали штурмом, а это всегда большие разрушения. Вениамин испытывал противоречивые чувства: с одной стороны было и удовлетворение и даже злорадство – венцы испытали на собственной шкуре то, что до этого испытали жители множества советских городов, и они это заслужили. Но, с другой стороны, ему было жалко всей этой красоты, проступавшей сквозь обломки. К сожалению, в современной войне иначе не бывает, спокойно подумал он, отгоняя непрошенное сожаление, и направился в сторону дома, где ему была выделена квартира. Собственно, даже не квартира, а целый первый этаж небольшого двухэтажного дома, который он делил еще с одним сотрудником оккупационной администрации, сам будучи помощником по особым поручениям коменданта советского сектора.

За прошедший год, заполненный боями и победами, боями и поражениями, потерями боевых друзей, горечью и порохом, Вениамин очень многое узнал о себе, точнее, о своем новом естестве. В шедшем по побежденному городу молодом майоре с орденами и медалями на груди, вряд ли кто признал бы измученного, тощего и вечно голодного старшего лейтенанта образца августа сорок четвертого. Он будто стал выше ростом, плечи расправились, а под плотной тканью гимнастерки можно было заметить перекатывающиеся мышцы. А если бы кто взглянул нечаянно, когда он без очков и не надевает маску добродушия или тупого служаки, в его волевое лицо с глазами, отливающими сталью, то, скорее всего, постарался бы опустить взгляд и поскорее пройти мимо. Данилов напоминал собой всегда готового к бою волкодава, обладающего изяществом и грацией леопарда. Каждый, кто хоть раз попытался померяться с ним взглядом, понимал сразу: этот парень опасен, с ним лучше не связываться, ничем хорошим для решившего противостоять ему это закончиться не может.

Не только в их полку о нем ходили легенды, как он в одиночку голыми руками давил фрицев десятками, что, конечно, было хоть и правдой, но очень сильно преувеличенной. О том, что его не берут ни пули, ни осколки и что он выживет даже если снаряд упадет прямо ему на голову, при этом не получив даже царапины. И только сам Веня знал, что пули и осколки причиняют ему боль, прошивая его тело, но бешеная, иначе и не скажешь, регенерация штопает его быстрее любого доктора – быстрее, чем ранение успевает убить его. А байка про снаряд стала гулять по частям, когда после артобстрела и отбития очередной атаки, откопали заваленный близким взрывом окоп и нашли пять трупов, с оторванными частями тела. А среди всего этого ужаса – живого и совершенного невредимого Вениамина с измазанным в крови лицом. На нем и правда не было ни единой царапины, только вся одежда разорвана в клочья. И лишь он один знал, что тем взрывом ему оторвало руку и обе ноги, не считая менее тяжелых травм. Но к тому времени когда его откопали, у него выросла новая рука и ноги, срослись все другие ранения, не оставив после себя даже следов. Это было больно, но Вениамин очень быстро научился блокировать боль. Не то чтобы он совсем не чувствовал ее, но боль была как бы отдельно от него и имела к нему словно бы косвенное отношение. А еще тогда Веня первый и единственный раз попробовал настоящую живую горячую кровь. Разница с замороженной донорской была такова, что когда он вспоминал об этом, то даже не находил, с чем можно сравнить. Сквозь почти метровый слой земли, наваленной взрывом, он вдруг увидел как сквозь прозрачное стекло все, что происходит на поверхности. Как ребята отбивают атаку, как стреляют, как падают убитые, услышал взрывы и стоны раненых. А когда поднял глаза выше, то увидел звезды на темном небе, хотя стояло ясное утро. И гладя на них он подумал, что мог бы сейчас взлететь туда, высоко, к этим сияющим звездам, где нет звука, нет воздуха, а только холод и полнейшая, оглушающая тишина. Если бы большая часть энергии крови не ушла на регенерацию тела, то Веня просто не представлял, что бы он мог сотворить, имея такую силу.

Когда его откопали, друг Костя, их военврач, с изумлением осматривал его, тщательно ощупывал, не веря своим глазам. А Веня только смеялся, убеждая его, что он хорошо себя чувствует и что Костя его щекочет, а еще ему очень жрать хочется. Жрать и правда хотелось, регенерация требует много энергии. И если бы не кровь умирающих рядом солдат, которую он пил, именно пил, не используя клыки, боясь причинить умирающим боль, лишь приложив губы к хлещущим из ран струям, то регенерация бы шла несравнимо медленнее. Нет, тогда он не испытывал ни малейших сомнений, ибо знал, что они все равно умирают, чувствовал это каким-то образом, да и насмотрелся на фронте, и никто им уже не сможет помочь, а вот ему они помочь могут, пока еще жизнь теплилась в них и кровь не свернулась. Благодаря им он будет жить дальше и отомстит за каждого, это он знал твердо. Ему необходимо было закончить регенерацию до конца боя, пока все заняты отражением атаки. Потому что, если бы его откопали раньше, то что бы они подумали, глядя на то, что с ним происходит, на отрастающие на их глазах ноги и затягивающиеся раны? Тогда, пробираясь под землей, подобно кроту, и практически не нуждаясь в кислороде – того, что оставался в заваленном окопе ему хватало с излишком, он просил прощения у каждого из тех, чью кровь брал, а потом бережно закрывал им глаза. Если бы он понял, что раненый боец имеет хотя бы небольшую вероятность выжить, Веня его бы никогда не тронул, крови для восстановления сил вокруг хватало с избытком. Вот только все они были обречены.

Но для тела необходима была и простая еда, поэтому Данилов испытывал и обычный голод. Правда, не такой сильный, как он изображал Косте, но перекусить бы точно не помешало.

Веня тряхнул головой, отгоняя воспоминания и решил, что мысль о еде – это хорошая мысль, правильная. Он поправил за спиной рюкзак с полученным пайком и улыбнулся: в еде он стал очень непривередлив, почти не чувствуя ее вкуса и заботясь лишь о количестве нужных его телу калорий. Зато неожиданно пристрастился к хорошему вину, чего раньше за ним совершенно не наблюдалось. Да и где было взять такое вино советскому парнишке из небогатой семьи? А на фронте из горячительных напитков обычными были только водка да спирт.

Но сейчас он шел домой по разрушенному городу и думал о том, что придя, сразу достанет уже открытую бутылку «Zantho Trockenbeerenauslese» и с удовольствием употребит бокал золотистого, с ярко-желтыми бликами напитка. Он сделает первый глоток и, прежде чем проглотить, задержит вино во рту, наслаждаясь нотками желтого яблока, спелых косточковых фруктов, карамели и цветочного меда. Раньше он, пожалуй, и не смог бы различить все эти тонкие оттенки вкуса, но сейчас, когда все его чувства усилились до бритвенной остроты, Веня легко читал каждый, даже самый слабый намек на оттенок вкуса и запаха. Он мог бы рассказать об этом людям, самые тонкие дегустаторы из которых, не чувствуют и половину из того букета, что различает он. Но зачем рассказывать что-то тем, кто просто не способен понять его слов? Как рассказать о вкусе ананаса или манго тому, кто не то что не пробовал, но даже никогда не видел этих фруктов? Веня вспомнил анекдот о чукче, пытавшемся объяснить своему другу вкус апельсина, в жизни которого этот вкус не с чем было даже сравнить, и улыбка его стала еще шире.

***

С бокалом в руке Веня сидел в удобном кресле, оставшемся от бывших хозяев, и в очередной раз пытался анализировать события, произошедшие с ним год назад. Он многое теперь знал, поскольку каким-то образом вместе с проглоченной кровью убитого им вампира (чего уж тут, самого настоящего вампира или упыря, как этих существ называли в России) к нему перешли и знания, которыми тот обладал. О том, как такое возможно, Веня уже даже не думал, не видел смысла думать о том, чего просто не знает и не имеет никаких данных для анализа. Он просто принял это как факт – немыслимый, невероятный, даже чудовищный, но, тем не менее, факт.

Рудольф Битнер жил или, правильнее сказать, неким образом существовал в этом мире без малого двести лет, пока осиновый кол Вени не поставил точку в его судьбе. И за два века он понял и узнал многое. Нет, не всё, далеко не всё, но многое. Например, он так и не смог узнать, откуда появились вампиры, кто они такие, каким образом возможно вообще их существование. То есть, вопросы экзистенциальные так и остались для него секретом, несмотря на то, что Битнер, кажется, прочитал все, что написано о вампирах, от художественной литературы до народных сказаний и даже попыток неких исследований, в основном – средневековых.

Рудольф за свою долгую жизнь так и не встретил никого подобного себе, у кого можно было бы спросить, кому можно было бы задать мучившие его вопросы. А в том, что он прочитал и узнал, излагались разные версии: от восставших мертвецов до инопланетян и древних обитателей планеты – расы разумных, существовавших еще до появления первых людей. Версии интересные, но совершенно недоказуемые. Хотя одно в них было правдой – чтобы стать вампиром, обычному человеку нужно было сначала умереть. Но не просто умереть, а умереть от проглоченной или каким-то другим способом попавшей в организм крови вампира, которая является одновременно и ядом, мгновенно убивающим человека, и лекарством, оживляющим его. Оживляющим, правда, уже не таким, или не совсем таким, каким он был до смерти. Все зависит от концентрации, от количества попавшей в организм крови вампира – или ты просто умрешь, или умрешь и восстанешь.

Веня теперь это знал – тогда, на той поляне, убив старого вампира одним из немногих действенных способов, он и сам умер, когда кровь штурмбаннфюрера попала в его желудок. А пока он лежал мертвым его организм менялся, и изменения происходили на таком глубоком уровне, что, Веня теперь это тоже понимал, живой человек никогда не смог бы перенести такой перестройки всего тела, каждого органа. И только лишь тогда, когда изменения полностью завершились, тело Вени было вновь запущено, словно некий механизм, и жизнь вернулась к нему, но уже качественно совсем другой. Иными словами, Веня сегодняшний имел лишь внешний вид прежнего Вени, внутренне же являясь существом какого-то совсем другого вида – не человеком, а упырем. Но, как и передавший ему эстафету Рудольф Битнер, ничего не знающим о том, кто такие упыри, откуда взялись и есть ли кто-то еще в мире, подобный ему.

Он знал, что большинство из того, что писали об упырях, было либо полной ерундой, либо сохраняло лишь некую часть правды, чаще всего неполной или измененной порой до неузнаваемости. Однако все эти рассказы ясно говорили о том, что существа, в одного из которых превратился он сам, известны человечеству многие века. А это значит, что, вполне вероятно, он не единственный, как не единственным был и Рудольф, ставший, как и Вениамин, упырем от другого упыря. Разница лишь в том, что бывший эсэсовец не убивал своего предшественника, но случайно наткнулся на того, умирающего от чьей-то другой руки. Вероятнее всего, даже не случайно наткнувшийся, а специально приманенный особым зовом, которому не может противостоять никто из живущих. Веня сейчас откуда-то знал, что если смертельно раненый упырь не передаст кому-то своей сути, хранящейся в крови, то так и будет, испытывая страшные мучения, пребывать на грани жизни и смерти, не имея возможности ни исцелиться, ни умереть. Еще он знал, что такое состояние хуже всякой смерти и если с ним когда-то случится подобное, он тоже должен будет передать свой дар, или проклятие – как ни называй, кому-то другому, просто чтобы получить возможность уйти насовсем. И тот, кому он передаст эту сущность крови, станет ему ближе всех на свете, ведь он (или она) станет таким же, каким является сейчас сам Вениамин. А если смотреть еще глубже, то, в каком-то смысле станет им самим. Именно поэтому Битнер назвал его перед смертью братом, сейчас это было совершенно понятно.

Еще Веня знал, что человеческая кровь не является повседневной необходимостью, обеспечивающей его существование, а кровь не человеческая для него вообще бесполезна. Он может долгое (насколько долгое, он пока не проверял) время жить, поддерживая организм энергией, вырабатываемой от переработки пищи. И вот здесь как раз то, какая это пища, практически не играло роли. Он мог поймать птицу, рыбу или зверя и тут же съесть его прямо сырым – и насытиться этим с таким же удовольствием, как и любым самым изысканным и прекрасно приготовленным блюдом человеческой кухни. Свежепойманная дичь была даже приятнее, видимо, как думал Веня, из-за крови, которая хоть и была бесполезной для него, но имела некий непередаваемый вкус. Ну, любят же многие люди мясо с кровью!

Но если он долго не употреблял человеческой крови, то постепенно начинал слабеть и покрываться болячками, которые долго не проходили. Видимо, процесс регенерации напрямую зависел от наличия в организме Вени человеческой крови. А его собственная кровь, как он подозревал, человеческой уже не была.

А еще он начинал терять способность отводить глаза, становясь как бы незаметным для всех, что часто помогало ему во время войны. Также угасала способность внушения, угасала сила, да и вообще он постепенно превращался в какого-то вялого старикашку, даже внешне старея. Но стоило ему глотнуть человеческой крови, которую он приспособился тырить в лазаретах и госпиталях из донорских запасов, как тут же становился совсем другим, вновь молодым, веселым, необыкновенно сильным и ловким. Все его чувства утончались до предела, а мышление становилось быстрым и острым как бритва. А еще он мог летать.

Нет, он не превращался в летучую мышь как в старых легендах. Он обретал возможность как-то укрощать силу тяготения, инстинктивно регулировать ее для себя. Как он это делал, Веня совершенно не понимал, но ведь необязательно знать анатомию или физические законы, чтобы есть, бегать и плавать, верно? Так и он – просто подпрыгивал и плыл по воздуху, становившемуся густым, как вода. И как в воде он мог нырять, кувыркаться или просто лежать на нем, раскинув руки. Не очень высоко, он пробовал, максимум, метров пятьсот, и не очень быстро, но вкупе с невидимостью (правильнее – способностью отводить глаза) это было не только полезно, скажем, для ведения диверсионной войны, но и просто здорово, захватывающе, упоительно! Кто умеет летать, тот поймет, что-то поймут парашютисты, всем остальным остается только верить. Или не верить. Но это уже не проблема Вени. Он прошерстили словари и узнал, что само слово «упырь» происхождения неясного, по одной из версий, кстати, оно происходит от слова «парить» и тогда его можно трактовать как «летун».

Такое состояние после употребления крови держалось, примерно, в течение полугода, постепенно слабея и к исходу шести месяцев почти совсем исчезая. Другое дело, что тот, кто однажды испытал все эти возможности, тут же становился кем-то вроде наркомана, желающего вновь и вновь испытывать тот кайф, то наслаждение, которое дает кровь. Поэтому Веня никогда не доводил себя до состояния полной измождённости, примерно, раз в два – три месяца подзаряжаясь этой волшебной и удивительно вкусной субстанцией, называемой человеческой кровью.

Глава 5

А еще неправдой было то, что упыри спят днем, а ночью рыщут в поисках жертв. Сон Вене, конечно, был нужен как необходимая потребность физического тела, вот только от времени суток он никак не зависел. И поскольку служба в основном требовала его присутствия днем, то спал Веня, как и все люди, ночью. Другое дело, что сон его был странным, словно даже и не сном вовсе.

Он ложился спать в кабинете, на первом этаже, настоящая спальня была на втором, но в кабине стоял очень большой и мягкий диван. И для Вени он казался пределом мечтаний, даже дома его узкая кровать с панцирной сеткой была несравнимо менее удобной. Вообще в доме сохранилось все в целости и сохранности, включая постельные принадлежности и одежду. Такое впечатление, что хозяева на минутку вышли в соседнюю булочную и не вернулись. О судьбе их Веня ничего не знал и не хотел даже интересоваться: война есть война.

Он застилал диван чистым бельем, которое вместе с его одеждой и нижним бельем раз в неделю забирала в стирку пожилая немка, убиравшаяся в их доме, и о которой Веня тоже ничего не знал, кроме того, что ее звали Рут. Он с наслаждением устраивал голову на большой мягкой подушке, накрывался теплым и толстым одеялом, и словно бы проваливался в другой мир.

Сквозь закрытые веки Веня отлично видел все, что происходило в комнате, погруженной в темноту. Он не знал, видит ли он на самом деле или это такой постоянно повторяющийся сон. Через какое-то время к нему приходил Рудольф Битнер и сквозь тело этого ночного пришельца свободно лился лунный свет из неплотно прикрытого шторами окна. Иногда он просто садился в кресло рядом с диваном, захватив какую-нибудь книгу из большого книжного шкафа, и молча читал ее до самого рассвета. А в другой раз они беседовали о самых разных вещах, в основном Веня спрашивал, а Рудольф отвечал. При этом Веня не разжимал губ и говорил как бы мысленно, и точно также отвечал ему Битнер – губы его шевелились, но голос звучал прямо в голове у Вениамина.

Он рассказывал ему о своей жизни, о том, что сумел узнать про то, кем он стал и кем теперь являлся Веня. О том, что он умел, о том, что было опасно и чего следовало избегать. Но на многие вещи и сам бывший штурмбанфюрер не знал ответов.

Что интересно, разговаривали они всегда по-немецки и Веня воспринимал этот язык как родной. На его вопрос, Рудольф ответил, что с кровью к получившему ее переходят все знания прежнего носителя, включая и знание языков. И если бы даже сейчас Рудольф не отвечал на его вопросы, Веня все равно бы обо всем этом постепенно узнал, по мере того, как знания раскладывались в его голове по полочкам. Кстати, кроме родного немецкого, Рудольф (а теперь и Веня) свободно говорил по-английски и по-французски, понимал и мог как-то общаться на итальянском и румынском. А также он отлично знал древние языки – латынь, древнееврейский и древнегреческий, изучению которых отдал многие годы в попытках найти ответы на вопрос о том, кем он стал. Но так до конца ничего и не узнал точно – лишь догадки и предположения, терявшиеся во тьме веков.

Сегодня Рудольф пришел в последний раз, сразу же сообщив Вене об этом, даже не став привычно садиться в кресло:

– Мое время вышло, брат, я ухожу насовсем.

– Куда? – взволнованно спросил Вениамин, за прошедший год свыкшийся с его обществом и даже ждавший этих ночных разговоров. Тот лишь пожал плечами и ничего не ответил. Или и сам не знал или же Вене об этом было пока нельзя знать.

– Жаль, – Вене и правда было очень жаль и еще грустно оттого, что он теперь будет совсем один. Не с кем будет поделиться своими мыслями, проблемами и открытиями даруемыми его новой сущностью. Людям об этом не расскажешь по понятным причинам. Странно, но кроме призрака убитого им фашиста, ему и поговорить откровенно было не с кем, не с кем поделиться своей тайной.

Рудольф понимал его без слов, поэтому сочувственно произнес:

– Ты можешь сделать себе друга или подругу, поделившись своей кровью.

– И убив для этого другого человека, – закончил Веня его мысль.

И тот опять промолчал, вновь пожав плечами. Да и что тут скажешь, все и так ясно.

– Вот и я так и не смог решиться. В общем, прощай, брат, – Рудольф подмигнул ему и ободряюще улыбнулся, – долгой тебе жизни!

– Прощай, брат, – эхом откликнулся Вениамин, – удачи там, куда уходишь!

Битнер серьезно кивнул, принимая его пожелание, развернулся и пошел прямо в стену. Но вдруг, не доходя до нее шага, остановился, опустил голову, словно о чем-то задумался, и вдруг, развернувшись, сделал шаг назад, к Вене.

– И вот еще что, брат, – Рудольф как-то странно улыбнулся, – опасайся брюнетки с зелеными глазами.

– Брюнетки? – удивился Вениамин. Если бы он мог, он бы привстал, но в этом состоянии он даже веки был не в состоянии поднять. Он спал.

– Обычно оно выглядит как молодая девушка среднего роста, брюнетка с зелеными глазами, – ответил Рудольф.

– Оно? – удивился Веня, – ты сказал «оно»?

– Да, – кивнул его собеседник, – оно выглядит как женщина, но не является женщиной. Это вообще не человек и не вампир. Это Понятие.

– Понятие? – пробормотал удивленный Данилов. – Какое еще понятие? В каком смысле?

– Скорее, в гегельянском, – развел руками призрак, – как синоним действительного понимания сущности всего. В данном случае – нашей с тобой сущности, нашей с тобой подлинной природы.

– Почему я должен этого опасаться? – подумав, наконец спросил Веня.

– Это существо может сделать с тобой всё, что захочет, – голос Битнера был уже едва слышен. – Может развоплотить, вновь превратив в простого человека. Может, наоборот, сделать более могущественным. Или вообще сделать так, что ты просто исчезнешь, причем, сразу везде – во всем мирах.

– Во всех мирах? – похоже это была ночь открытий и вопросов. – Миров много?

– Посмотрим, – непонятно ответил Рудольф и неожиданно горячо зашептал, – однажды, лет сто назад, я случайно увидел ее издалека и сразу же всё понял. Но тогда мне удалось скрыться до того, пока она не подняла на меня глаза. Я бежал тогда в другую страну, на другой континент, так мне стало страшно. И знаешь, больше всего мне было страшно оттого, что она притягивала меня, я хотел ее увидеть хоть издали, хоть одним только глазком. Хотел всем своим сердцем, всей душой. А еще лет через пять я стал искать ее, потому что она приходила ко мне каждую ночь в моих мечтах.

Он замолчал, и Веня тоже лежал молча, не зная, что на это сказать. Но Рудольф покачал головой, словно в отчаянии и продолжил:

– Знаешь, когда ты живешь очень долго, то жизнь постепенно приедается. Кем я только не был, чего только не испробовал, думаю, что вообще всё, что можно. И все в конце концов надоело. Я искал приключений, ни одна война в мире за последние сто лет не прошла без моего участия. Я лез в самое пекло, меня обожали союзники и ненавидели враги. Вот и на эту войну я поперся тоже в поиске лекарства от скуки. Мне было глубоко наплевать на Гитлера, на идеологию – я хохотал над речами Геббельса и поражался тому, как народ терпел всю эту шутовскую камарилью. Всё, что мне было нужно – это непередаваемое чувство опасности, горячки боя. Но, знаешь, брат, это тоже надоедает. Когда ты знаешь, что убить тебя почти невозможно, то постепенно теряешь это бодрящее чувство опасности. Ты и убил меня лишь потому, что я слишком, слишком расслабился. В любой другой момент я успел бы увернуться, мгновенно переместиться в сторону. Но, видно, пришел мой час, который есть у каждого, даже у таких, как мы.

Веня видел, что его словно бы затягивало в стену и он, сопротивляясь из последних сил, продолжал говорить:

– И тогда, когда мне все надоело, я понял, что мне нужна она или оно, чем это ни являлось. Смерти, развоплощения, даже превращения в обычного человека я уже не боялся, во всем можно найти свои плюсы. Но она могла мне подарить и другое, нечто совершенно непредставимое, пусть на такой исход и был один шанс из всех возможных.

Битнер поднял голову, посмотрел на Веню и с глубокой грустью прошептал:

– Я искал ее везде, но вместо нее нашел тебя.

Он покачал головой, развернулся и не сказав больше ни слова растворился в стене кабинета, ставшего спальней Данилову.

А Веня все так же продолжал лежать, глядя на пустую комнату сквозь плотно прикрытые веки. Ему было грустно, но одновременно он понимал, что это правильно, все идет так, как и должно идти.

Оставшееся до утра время он думал о словах Битнера в отношении того, что он может создать себе друга, но так ничего и не решил. Убивать друзей он не хотел, даже понимая, что тем самым дарует им новое существование. Просто не мог сделать этого без их согласия. Но кто поверит ему, кто согласится на смерть добровольно? Скорее, сочтут его сумасшедшим. Уголки губ спящего Вениамина тронула легкая улыбка.

А еще он думал о брюнетке с зелеными глазами, представлял как она может выглядеть и чего от нее ждать. Но думать о ней было сложно, поскольку он так толком ничего и не понял из слов Битнера о ней.

А за окном уже ложились предрассветные сумерки. Скоро прозвенит будильник и Веня откроет глаза, чтобы поднявшись, идти на службу.

***

Как странно все бывает в жизни. Ровно через три дна, гуляя в обеденный перерыв по разбомбленным улицам Вены, которые усиленно приводили в порядок, майор Данилов случайно вышел к маленькому, словно чудом сохраненному скверу с аккуратными дорожками и удобными скамейками. Он выглядел так, слово здесь и не было никакой войны. Надо же, – подумал Вениамин, шагая по ровным аллеям в тени старых деревьев, – как здесь тихо и красиво, просто островок довоенной Вены среди всеобщей разрухи.

Он уже хотел приземлиться на одной из скамеек напротив крохотного прудика, как вдруг увидел уличного художника, разложившего на траве свои картины. Веня не то чтобы был большим ценителем живописи, но после всех ужасов войны эта сцена умилила его. Он подошел, вежливо поздоровался и стал рассматривать выставленные на продажу работы. Глаза его скользили по пейзажам и портретам и он уже даже подумывал приобрести себе что-то на память, а заодно и поддержать явно голодающего художники, вон он как плохо выглядит, словно высохшая мумия, да еще и кашляет так нехорошо! И когда он уже хотел открыть рот, чтобы поинтересоваться ценой, его взгляд остановился на небольшом портрете, прислоненном к стволу дерева чуть в стороне от остальных картин. Несмотря на то, что он ее никогда в жизни не видел, лишь однажды слышал о ней от почти уже исчезнувшего призрака, он сразу понял, что это она. Просто никем другим эта мастерски изображенная брюнетка с зелеными глазами и чуть припухшими как у ребенка губами быть не могла.

Он подошел ближе и впился глазами в портрет, в эти зеленые глаза, не в состоянии оторвать от них взгляда. Так и стоял, словно истукан, молча, без единого движения, пока голос художника не вернул его в реальность.

– Господину офицеру понравился этот портрет?

Веня вздрогнул и повернулся к мужчине, на этот раз более внимательно рассмотрев его. Тот и правда выглядел плохо. Было видно, что последнее время питался он крайне скудно, но не это было главным. Человек был болен, очень болен: его щеки и глаза ввалились, и на их фоне выделялся большой костистый нос. Кожа была серая, нездоровая и когда мужчина кашлял в платок, то, как сразу учуял, даже еще не увидев, Веня, на платке остаются пятна крови. Он посмотрел мужчине в глаза и спросил по-немецки:

– Туберкулез?

Тот вгляделся в его глаза и отчего-то сразу побледнел еще больше. Он замялся, глаза его метнулись в стороны, но потом плечи опустились и он ответил:

– Вы правы, господин офицер, это туберкулез. Но он не заразен, если соблюдать некоторую дистанцию, – мужчина чуть помолчал, потом как-то быстро еще раз взглянув в глаза Вене и добавил, – особенно для вас.

Но Веня не обратил внимания на его слова, он и без того знал, что любые человеческие болезни не страшны для него. Да и больной фриц не вызывал у него никакой жалости, одним больше, одним меньше. После двух лет на фронте особой жалости к местным он вообще не испытывал, австрийцы такие же наци, как и немцы. Все они восторженно орали, приветствуя своего фюрера. Это сейчас, у кого ни спросишь, каждый был тайным антифашистом. Поэтому он, указав рукой на портрет брюнетки с зелеными глазами, спросил:

– Сколько вы хотите за эту картину?

На щеках у художника вспыхнул бледный болезненный румянец, а глаза сверкнули:

– Картина не продается, – ответил он с каким-то отчаянием и одновременно надеждой в голосе. – Но я готов ее обменять.

– На продукты? – утвердительно спросил майор Данилов, знавший, что продукты в павшем городе являются главной валютой.

– Нет, – ответил австриец, – на услугу.

– Хм, – Данилов помолчал, почему-то не решаясь спрашивать о какой услуге идет речь, а потом вдруг задал другой вопрос:

– Вы знаете эту девушку? Она вам позировала?

– Да, она мне позировала ровно три года назад, в августе сорок второго. Тогда еще моя мастерская не была разбомблена. Но я ничего не знаю о ней, даже ее имени. Она назвалась фройляйн Гехаймнис¹¹, но как вы понимаете, вряд ли это ее настоящая фамилия.

– Почему же она не забрала портрет? – отчего-то напряженно поинтересовался Вениамин.

Художник покивал головой и медленно произнес:

– У меня уже тогда были первые признаки туберкулеза. Но тогда я хорошо питался, мог оплачивать дорогого врача и выглядел еще почти нормально. Но она увидела и поняла каким-то образом. Сполна заплатив за картину, она мне сказала странные слова, которые словно врезались в мою память: «Пусть портрет пока останется у вас. Через три года, летом сорок пятого, когда этот прекрасный город будет оккупирован русскими, а ваша болезнь дойдет до последней стадии и вы будете распродавать свои картины за хлеб с тушёнкой, чтобы хоть как-то прокормить ваших жену и сына, к вам подойдет русский офицер со стальными глазами и захочет купить эту картину. Вы сразу поймете, что это тот, кто вам нужен. Он готов будет хорошо заплатить деньгами или продуктами, но вы попросите его в обмен на картину исцелить вас от вашей болезни. Скажите ему, что только на этих условиях вы готовы расстаться с портретом. Уверена, он согласится и полностью вылечит вас так, что вы будете совершенно здоровы. В противном случае, вы умрете в сентябре того же года и ваша семья останется без средств к существованию». Вот что сказала она мне, слово в слово. И сейчас я спрашиваю, поскольку совершенно уверен, что она имела в виду именно вас: вы поможете мне? Вы можете мне помочь? По правде говоря, я уже отчаялся и не понимаю как вы сможете это сделать, но сами знаете, что надежда умирает последней. К тому же она оказалась права и все сбылось. Тогда, в сорок втором, никто даже представить себе не мог, что великий и непобедимый, как нам казалось, рейх падет, что наша чудесная Вена будет разрушена и оккупирована. Но она оказалась права. И сегодня, когда я увидел вас, а потом взглянул в ваши глаза цвета стали и услышал, что вас заинтересовал именно этот портрет, я сразу вспомнил ее слова.

Глава 6

Веня стоял и молчал, глядя в зеленые с хитринкой, которую удалось поймать художнику, глаза и вспоминал слова Рудольфа Битнера:

– Поймите, Вениамин, мы не звери, что бы там не рассказывали о нас люди. Беря у людей кровь, мы расплачиваемся с ними сполна. Я не знаю, что это и как происходит, но то вещество, которое содержится в наших клыках – а, точнее, устройствах для забора крови, оно не только анестизирует боль и мгновенно заживляет ранки от укуса, оно еще и каким-то невероятным образом вылечивает множество болезней у тех людей, чью кровь мы забираем. Поверьте, я таким образом полностью вылечивал даже тех, от кого отказались все врачи и человек одной ногой стоял в могиле. А уж о всяких мелких болячках и речи нет – они почти мгновенно исчезают без следа.

– Но разве от укуса упыря человек не становится упырем? – спросил Вениамин. Он еще очень мало знал о своей новой сущности тогда, это был один из первых их разговоров.

– Нет, конечно, нет, – засмеялся Рудольф, – это всё сказки. Чтобы превратить человека в вампира, надо не забрать у него его кровь, а дать ему свою. А еще, брат, я тебе сейчас скажу кое-что, что тебе может пригодиться в жизни.

И лицо призрака стало таким хитрым-хитрым.

– Знаешь, что является самым лучшим лекарством от всех человеческих болезней, панацеей в самом прямом смысле? Ладно, не думай, все равно не угадаешь. Это сперма, понял, наша сперма!

– Сперма? – ошарашенно переспросил Вениамин.

– Вот именно! – торжествующе воскликнул Битнер. – Самая обычная сперма вампира. Человеческая женщина, к сожалению, не может от нас забеременеть, но зато ты можешь и себе приятное сделать, и ее вылечить буквально от чего угодно. Сам ты человеческими болезнями никогда не заболеешь. Да и вообще я не знаю, чем мы можем заболеть. А? Ну как тебе такой секретик, брат? – смеялся тогда призрак старого упыря.

Впрочем, как выяснилось из дальнейшего разговора, это чудодейственное лекарство вовсе не обязательно было вводить, гхм, традиционным способом. Можно было просто дать кому-то выпить, смешав, например, с медом или еще с чем-то, если ты, например, хочешь, чтобы никто не догадался о природе этого средства от всех болезней. Главное, чтобы после эякуляции не прошло больше часа, поскольку по истечении этого времени средство теряет свою силу.

***

– Господин офицер, господин офицер! – голос больного художника оборвал поток воспоминаний.

– А? Что? – встряхнулся Веня, с трудом отрывая свои глаза от зеленых глаз незнакомки на портрете, которая, как уверял Рудольф, была не человеком, а понятием.

– Так вы поможете мне? Я не за себя прошу, поймите, но моя жена и мой маленький сын… как они без меня, если меня в следующем месяце не станет?

Данилов посмотрел в умоляющие глаза и спросил:

– Как вас зовут?

– Фридрих Штольц, к вашим услугам.

– Хорошо, господин Штольц, – Веня взглянул на часы, – подходите с портретом (он назвал адрес), скажем, к восемнадцати ноль-ноль. Думаю, до комендантского часа мы управимся.

Потом четко козырнул, развернулся через левое плечо и зашагал на службу. Обед закончился. Он шел, улыбался и думал о том, что не будет использовать для излечения Штольца свой стратегический исцеляющий резерв. Вот был бы тот красивой девицей, тогда… А так обойдется и забором крови.

В комендатуре, как все называли здание оккупационной администрации, его ждала привычная рутина по разбору документации, захваченной в штаб-квартирах гестапо, подразделений СС, СД и Вермахта. В основном больше не имеющие никакого значения отчеты, справки, докладные и прочее. Но иногда среди этого вороха макулатуры он извлекал жемчужины, позволявшие выйти на след подпольных групп нацистского сопротивления, все еще прячущегося по подвалам и катакомбам города, павшего к ногам победителей. Или, скажем, на какие-то секретные схроны оружия, которые во множестве были оставлены отступающими защитниками города. Или еще что-то, не менее ценное.

Честно говоря, эта бумажная работа изрядно тяготила Вениамина, но пока еще он не продумал план своей будущей послевоенной жизни, который позволил бы ему реализовать тот потенциал, который он так неожиданно получил. Пока еще он не знал, что ему делать дальше, да и не спешил он никуда, все больше понимая, что в отличие от людей, к которым он себя все реже относил, ему можно не спешить в страхе чего-то не успеть в своей жизни. Жизнь, скорее всего, ему предстояла долгая, можно успеть всё попробовать. А потому он не роптал, не подавал рапорты о переводе, а не торопясь занимался порученным ему делом, зарабатывая репутацию честного и исполнительного офицера.

Ровно в семнадцать тридцать он закрыл сейф с документами и, пройдя по длинному коридору, сдал ключи в комендантскую комнату. Спустившись по широким ступеням парадного выхода, он не торопясь отправился домой, с таким расчётом, чтобы на подходе встретиться с Фридрихом Штольцем. Так оно и вышло. Еще издали он увидел сутулую фигурку художника, топчущуюся возле дверей. Подойдя поближе, Веня приложил ладонь к козырьку фуражки и вежливо произнес:

– Добрый вечер, господин художник! Давно ждете?

– Н-нет, – почему-то с заиканием ответил Штольц, – не очень. Добрый вечер, господин офицер! Вот, я принес, как договаривались.

И он кивнул на упакованную в старые газеты и перевязанную шпагатом картину под мышкой.

– Очень хорошо, – отчего-то у Вени, при взгляде на этот упакованный портрет мурашки пробежали по спине. Он передернул плечами, открыл ключом дверь и, распахнув ее, пригласил художника. – Прошу!

Тот как-то быстро оглянувшись по сторонам, ловко прошмыгнул в открытую дверь, словно опасался как бы кто не увидел, что он общается с оккупантами. Может быть, так оно и есть, подумал Веня, заходя следом и запирая дверь изнутри. По идее, ему тоже не следовало афишировать свои связи с местным населением, контрразведка СМЕРШ действовала на удивление эффективно и подобные связи не приветствовались. Замучаешься потом объясняться. Впрочем, Веня не боялся, он вообще с некоторых пор мало чего боялся. Не потому что страх как чувство у него атрофировался в новой сущности, вовсе нет, просто он всегда ощущал ту силу, которая бурлила в нем.

Повесив фуражку на вешалку у двери, он прошел в небольшую гостиную, где уже стоял, оглядываясь по сторонам, Штольц.

– Хотите вина, Фридрих? – предложил Веня, стараясь не глядеть на упакованный портрет, так и притягивавший к себе его взор. Больше всего ему хотелось сейчас закрыться в кабинете, поставить перед собой портрет зеленоглазой незнакомки и не отрываясь смотреть на него, впитывая каждую черточку незнакомого и одновременного откуда-то знакомого лица. – У меня есть хорошее.

– Благодарю вас, – церемонно ответил художник, – я, пожалуй, воздержусь. Если только потом, может быть, если… вы сможете мне помочь.

Веня понимающе кивнул и задумался, не зная, как ему приступить к задуманному забору крови, как он стеснительно называл для себя предстоящее действо. Все же упырь он был крайне неопытный, ни разу еще не пивший людей при помощи своих клыков. Он посмотрел в глаза Штольцу, и тот тут же опустил веки, вздрогнув всем телом. Дальше взгляд Вени опустился ниже к открытой шее художница и в тот же самый миг что-то случилось с его зрением, он прямо сквозь тонкую кожу исхудавшего человека увидел кровь, струящуюся непрерывным потоком по сонной артерии. И тогда где-то внутри у него зазвучала прекрасная мелодия, которая странным образом не только не заглушила, а обострила все его чувства.

В тот же момент Штольц вздрогнул, закрыл глаза, его губы раздвинулись в счастливой улыбке, странно смотрящейся на измученном болезнью лице и, словно подчиняясь этой мелодии, медленно, как во сне, пошел к Вене, чуть склонив голову влево, словно бы предлагая отведать тому его крови.

Наверное, это и есть тот самый зов, еще успел подумать Веня, а его выдвинувшиеся из своего укрытия клыки уже быстро и хирургически точно погрузились прямо в этот красный поток и кровь художника потекла в его горло. А тот все так же улыбался, словно испытывая ни с чем несравнимое наслаждение. Веня знал от Рудольфа о такой реакции людей, у которых упырь пьет кровь, но хотя это не стало для него открытием, он все же удивился. Вернее, хотел удивиться, но не успел до того, как мощный поток ощущений подхватил его и понес куда-то к звездам, которые взрывались вокруг него разноцветными фейерверками. Он услышал как мыши бегают в подвале, как на соседней улице чихнула женщина, в нос которой попала пыль из-под колес прокатившего мимо военного автомобиля. Он услышал шорох сорвавшего с дерева листа в их небольшом садике за домом, как в соседнем доме звякнула упавшая на пол ложка на кухне. Подняв глаза прямо сквозь потолок он увидел своего соседа, курившего и листавшего немецкий солдатский журнал с полуголыми девицами. Вдохнув воздух, он уловил запах приближающейся осени и подступающего тлена смерти, притаившейся в теле, которое он сжимал в своих руках. И смерть это почувствовала, и оскалилась, и зашипела в бессильной злобе, и отступила в ожидании, пряча от него хитрую усмешку. Веня понял, чего она ждет. Она ждет момента, когда он осушит тело художника до дна, и тогда она вновь вступит в свои права над ним.

Эта мысль заставила его резко оторваться от шеи Штольца, хотя это было и нелегко. Да, его кровь отдавала горечью, это была кровь больного, не дававшая того наслаждения, что приносит кровь молодого и здорового человека, но все же это была кровь – настоящая, теплая, живая, не имевшая ничего общего с тем жалким подобием замороженной донорской крови, которой питался Веня весь прошедший год. И он подумал о том, как трудно ему будет теперь сдерживать себя, этот вкус, эти ощущения, это желание ощутить всё еще и еще раз будут преследовать его день и ночь до тех пор, пока он вновь не погрузит свои клыки в этот волшебный поток.

Усилием воли Данилов подавил эти мысли и посмотрел на Фридриха. Тот или был без сознания или просто спал. Веня прислушался к его дыханию и понял, что Штольц глубоко спит, а еще что это сон выздоравливающего человека, и проснется он полностью избавившимся от своей болезни, почти уже убившей       его. Понял Веня кое-что еще, а именно, что в потоке наслаждения он сам чуть не убил того, кого хотел спасти. Еще минута, даже полминуты и художник бы уже не выжил, умер бы, испытывая при этом самые приятные ощущения.

Он осторожно положил Штольца на небольшой диван в гостиной, для высушенного болезнью тела художника его вполне хватало, а сам схватив портрет, закрылся в кабинете, служившем ему спальней. Чужая кровь гуляла в нем, принося невероятные ощущения и ему казалось, что сквозь старые газеты он чувствует тепло щеки изображенной на портрете женщины, фройляйн Гехаймнис или как ее там на самом деле?

Осторожно, словно чего-то опасаясь, Веня прикрыл за собой дверь и с нетерпением стал срывать газеты, без труда разорвав руками крепкий шпагат, не в состоянии уже сдерживать нетерпение, охватившее его. Он оглянулся вокруг, не зная, куда пристроить портрет и наконец поставил его прямо на пол, прислонив к журнальному столику. Сам же сел в кресло напротив и уставился на полотно.

Девушка на портрете тоже смотрела на него. Этого не могло быть, но именно это Веня ощутил вдруг всем своим существом. Ее взгляд читал его как открытую книгу, так что в нем не осталось ничего тайного, что было бы скрыто от этих глаз. Его словно бы вывернули наизнанку и внимательно изучили каждую мелочь. Девушку усмехнулась, покачала головой и сказала: «Здравствуй, дракон!».

Веня тряхнул головой, и все вернулось на свои места: напротив него, прислоненный к столику, стоял портрет, очень хорошо выполненный, но всего лишь картинка и не более того. Веня различал мазки кисти, вдыхал запах краски, дерева рамки, еще чего-то, кажется, клея. Просто портрет и не более того, но отчего-то Веня так не думал. Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Но и с закрытыми глазами он ясно видел это лицо, отпечатавшееся на сетчатке так, словно он по-прежнему смотрел на картину.

Рудольф считал девушку-понятие опасной, но он же сказал, что она может не только погубить, но и вывести на новый уровень. Кто же она (оно?) такая, и почему Вениамина так тянет к ней? Это совсем не то, как если бы он влюбился в девушку, изображенную на портрете. Здесь нет любви. А что есть? Данилов попытался разобраться в своих чувствах, но только еще больше запутался.

А потому он встал, снял со стены, что напротив дивана, небольшой пейзажик неизвестного ему художника и повесил на его место портрет зеленоглазой брюнетки. Пока пусть будет так, а потом посмотрим.

***

Художник проснулся только утром, когда Веня уже встал, и даже на вид он теперь не выглядел больным. Худым – да, изможденным – да, но не смертельно больным. Что не менее важно, ранки на его шее затянулись так, словно их никогда и не было, а сам Штольц о вчерашнем вечере помнил только то, что Веня предложил ему вино, он отказался, а потом все покрывалось какой-то пеленой с оттенком приятных ощущений и ничего более. Что Веню полностью устраивало. Он вручил благодарящему и отнекивающемуся художнику три банки американской тушёнки и буханку хлеба, и выпроводил его за дверь. Если честно, ни его судьба, ни судьба его семьи Веню совершенно не интересовала и не волновала. Ему нужен был портрет, и он его получил самым простым и устраивающим всех способом.

Перед тем как отправиться на службу, он еще раз прошел в кабинет, посмотрел в зеленые глаза незнакомки, пожал плечами и вышел из дома.

Глава 7

Веня шел на службу не торопясь. По сути, у него был ненормированный рабочий день. Какого-то расписания он придерживался больше для самодисциплины, чтобы не расслабляться. Но сейчас, наполненный чужой жизнью, он смотрел на развалины Вены совсем другими глазами. Он вдруг «вспомнил», как здесь было еще совсем недавно: стройный ряды старинных красивых домов, многочисленные парки и скверы, в которых шумели фонтаны. Вон в том разрушенном доме было кафе, в котором торговали отменным пивом и вкуснейшими жареными сосисками. Он любил бывать здесь и всегда заказывал…

Веня тряхнул головой и вернулся сам в себя. Оказывается, чужая кровь давала нечто большее, чем просто энергию. Она еще несла в себе некий отпечаток личности «донора» – как Веня скромно про себя назвал человека, кровь которого он выпил. Интересно, тогда, в заваленном окопе и после того как откопали, он ничего такого не помнил. Может быть, дело в том, что та кровь полностью была истрачена на регенерацию, без остатка? А сейчас он был здоров и получил «полный пакет впечатлений»? Да уж, вздохнул Веня, как во всем этом разобраться?

Он подошел к дому, в котором раньше располагалось кафе, и осмотрелся. Точно, на стене еще висит, зацепившись одним краем, закопчённая вывеска: «Augustinerkeller». Бомба упала на дом, прошив несколько верхних этажей и снеся все внутри, но стены стоят, крепко сложены. Веня осторожно, переступая и обходя груды кирпичей, вошел в здание и остановился посреди большого зала. Он прикрыл глаза и увидел этот зал таким, каким он был еще несколько месяцев назад: уютная обстановка, круглые столики, удобные стулья, официантки в униформе, сшитой под национальные платья. Он вдохнул воздух и сквозь въевшийся в стены запах гари и сырого кирпича уловил аромат жареных сосисок, кофе и пива так, что рот у него наполнился слюной. И тут сквозь все эти настоящие и прошлые запахи Веня почувствовал тонкую струйку терпкого запаха живой крови, и сразу же в ушах застучало сердце того, кто прятался где-то дальше и ниже.

Веня осознал, как его тело словно расплывается, становясь для стороннего наблюдателя почти невидимым – тенью, чуть сгустившимся сумраком в углу темной комнаты. Он просто захотел и почти мгновенно пролетел сквозь весь зал и оказался в небольшом помещении, у дальней стены которого находился вход в подвал. Дверь, сорванная взрывом, валялась на полу, открывая ступени, ведущие вниз и в темноту. Но темнота была другом, скрывающим, помогающим стать совершенно невидимым для человеческого зрения. Легкая дымка рванулась вниз и растворилась в дружественной темноте.

Как и ожидалось, внизу был подвал – огромный, с мощными колоннами, поддерживающими потолок. Вдоль стен тянулись стеллажи, на которых, вероятно, хранились запасы продуктов. Сейчас они были совершенно пустые, скорее всего, местные давно выгребли все, что можно. Веня огляделся, если так можно назвать то, что сделал сгусток тумана, который, казалось, смотрел сразу во все стороны, выхватывая малейшие детали в непроницаемой для человека темноте, но для Вени тьмы не существовало. Скорее даже, он сам был этой тьмой и потому видел все отчетливо и резко.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Населенные пункты в Польше. Здесь и далее примечания автора.

Вернуться

2

Смоленская наступательная операция (7 августа – 2 октября 1943 года) – стратегическая наступательная операция войск Западного фронта и левого крыла Калининского фронта, проведённая с целью разгромить левое крыло немецкой группы армий «Центр» и не допустить переброски её сил на юго-западное направление. Операция получила кодовое наименование «Суворов».

Вернуться

3

Дьявол, это осина! (нем.)

Вернуться

4

Долгой тебе жизни, брат! (нем.)

Вернуться

5

Ребята, этот гаденыш убил нашего командира! (нем.)

Вернуться

6

Ублюдок! (нем.)

Вернуться

7

Мужские солнцезащитные очки «Авиаторы» или, как их иногда называют – «капельки» были изобретены в 1932 году и до 1938 года были доступны только летчикам, но позже вошли в моду и стали очень популярны.

Вернуться

8

Обычно во время ВОВ выписанных из госпиталя солдат отправляли не в свою бывшую часть, а туда, где требовались люди.

Вернуться

9

К началу Великой Отечественной войны в СССР уже существовала разветвленная сеть Службы крови: семь институтов, 170 станций, 1 778 кабинетов переливания крови. В 1941 году к ним добавились внештатные группы на всех фронтах. Их сотрудники работали в две-три смены с небольшими перерывами на отдых. Кровь заготавливали в стеклянных ампулах емкостью по 500 миллилитров (норма мирного времени составляла 400 миллилитров), а при их отсутствии – в бутылках из-под водки. Всё мыли вручную: с мыльно-содовым раствором или в растворе древесной золы – щелоке, если не было мыла и соды.

Вернуться

10

Первоначально Вена была оккупирована только советскими войсками. Но на Потсдамской конференции союзники договорились о разделе, и в августе 1945 года Вена (как и вся Австрия) была разделена на сектора – советский, американский, британский и французский.

Вернуться

11

Das Geheimnis (нем.) – тайна, секрет.

Вернуться