Эдуард Дроссель
Отделы

Disclaimer

Данная книга предназначена только для развлечения и не преследует никаких других целей. Автор не ставил перед собой задачи оскорбить чьи-то чувства или как-то задеть читателя. Если вы поняли авторский замысел иначе, вы поняли его неправильно. Книга ничего не утверждает, не пропагандирует и ни к чему не призывает. Все описанные в ней лица, ситуации и явления вымышлены и могут не соответствовать действительности. Любые совпадения случайны и произошли не по вине автора. Персонажи книги – живые люди со своими взглядами, убеждениями и предубеждениями, которые не обязательно должны совпадать с мнением автора. Если вы намерены продолжать чтение, значит вы согласны и были предупреждены. Возрастной рейтинг 18+.

Единственное решение проблемы?

Нельзя сказать, что Бретт Гейслер с самого детства мечтал связать свою жизнь с армией. Когда пришло время, он лишь намеревался немного послужить по контракту, как в своё время его отец, дед и прочие предки. Это было своего рода семейной традицией. Гейслеры считали, что тот мужик не мужик, кто ни разу в жизни не нюхал пороху. И часто так выходило, что служба кого-либо из Гейслеров в армии совпадала по времени с какой-нибудь войной. Так прадед Бретта ухитрился понюхать пороху в Нормандии и в Корее, дед во Вьетнаме, а отец – служа на военной базе в Гондурасе и участвуя в различных спецоперациях на территории социалистической Никарагуа.

Подобно всем Гейслерам, Бретт вырос здоровым и крепким янки, щедро вскормленным плодородной землёй Новой Англии. При этом он был отнюдь не глупым. Во время службы выяснилось, что по своим физическим характеристикам и темпераменту он подходит для спецподразделения «Морских котиков» и ему предложили попробовать и пройти спецподготовку. Бретт согласился, потом неожиданно для самого себя втянулся и ему понравилось. Его крепкий организм с успехом преодолел все физические и психологические испытания, подчас совершенно непреодолимые для многих новобранцев.

Так началась его служба в «Котиках» и продолжалась почти семь лет. За эти годы он побывал во множестве горячих точек, участвовал в различных опаснейших миссиях и показал себя достаточно хорошо, чтобы дослужиться до сержанта.

Всё закончилось внезапно, в один миг, во время одной секретной операции в Сирии. Каким бы крутым и подготовленным ты ни был, на войне не ты решаешь, жить тебе или умереть, получить ли ранение или выйти из боя без единой царапины. Это решает господин случай. В отношении Бретта он тоже решил всё за него.

Взрыва у себя за спиной Бретт не услышал, не почувствовал и не запомнил. Просто в сознании погас свет, а очнулся Бретт лишь спустя несколько суток, в военном госпитале. Врачи сообщили ему, что несколько часов возились с его головой, извлекая из затылка осколок и заштопывая рану. У них были серьёзные опасения за его зрение, потому что именно в затылочной части мозга, куда прилетел осколок, расположен зрительный центр.

К счастью, всё обошлось. Крепкий организм Бретта и с этим справился. Голова несколько дней болела, перед глазами плыли круги, люди и предметы выглядели какими-то мутными, а затем всё прошло.

Врачи категорически запретили ему любые силовые нагрузки в ближайшее время. Бретт воспользовался случаем и после госпиталя взял отпуск, чтобы съездить домой. В течение всех семи лет он появлялся там весьма редко.

Вернуться домой, да ещё после ранения, означало окунуться в безделье, а бездельничать Бретт не любил. Синди Дрейк, соседская девчонка, за которой Бретт ухлёстывал в старших классах, давно вышла замуж и родила двоих детей, так что Бретта в родных пенатах ничто не удерживало. Он собрал кое-какие вещички и отправился в Нью-Йорк. Формально – чтобы повидать кузена Терри. Тот не принадлежал к Гейслерам, он был из Уильямсов, роднёй по материнской линии. Сколько Бретт его помнил, Терри всегда был долговязым, нескладным и патологически доверчивым. Гейслеры считали его хлипким слабаком и слюнтяем и были о нём невысокого мнения. Пока Бретт служил, Терри укатил в поисках счастья в Нью-Йорк и вот до семьи дошли слухи, будто у него не всё ладно, будто он вляпался во что-то нехорошее.

И до отъезда, и после него Терри был помешан на видеоиграх, мог не то что часами, а сутками просиживать у компьютера или за приставкой. В Нью-Йорке он нашёл себе девушку, Эшли Адамс, судя по всему, такую же фанатку видеоигр. Она-то и сообщила Уильямсам, что Терри ушёл из дома и его нет уже несколько дней. Уильямсы впали в панику и поскольку они не были чужими людьми, Бретт пообещал им наведаться к Терри и посмотреть, что с ним случилось. Тогда он ещё не знал, что ни домой, ни к «Котикам» больше не вернётся.

Старый добрый Грейхаунд с грехом пополам дополз до Нью-Йорка. Услугами авиации Бретт не воспользовался, потому что сзади, за поясом его брюк торчал отцовский Дезерт Игл 44-го калибра под патроны Магнум 10,9 миллиметров. С таким «багажом» в самолёт обычно не пускают, а без оружия, как уверял мистер Гейслер-старший, в Нью-Йорке делать нечего. Плохих или хороших, Гейслеры своих не бросают и если Терри действительно влип в неприятности, Дезерт Игл мог стать единственным способом от этих неприятностей избавиться. По личному опыту Бретт знал, что практически у любой неприятности есть конкретное имя и адрес.

Эшли Адамс встретила Бретта в их с Терри квартирке в не самом лучшем и не самом безопасном районе. Никогда прежде Бретт не был в Нью-Йорке и пока что плохо ориентировался в городе. Он и Эшли-то увидел впервые, и, признаться, смотреть было совершенно не на что – девушка оказалась маленькой, худенькой, в кедах, потёртых джинсах и бесформенной майке, с зарёванным лицом и растрёпанными волосами. На вкус Бретта – сама посредственность, но Терри видимо нашёл в ней что-то дорогое и близкое ему.

Что его действительно поразило, так это полнейший разгром в квартире. Везде было хоть шаром покати – ни компьютера, ни телевизора, ни игровой приставки, ни даже микроволновки. Зная Терри, такое было немыслимо.

Бретту не нужно было пояснять, при каких обстоятельствах из квартир исчезают вещи.

– Давно вы с Терри употребляете? – спросил он у Эшли.

– Эй, я ничем таким не увлекаюсь, слышишь! – сразу вскинулась та. – Мы вместе иногда покуриваем травку, только и всего.

Бретт не стал читать ей нотаций, понимая, что это всё равно бесполезно. Если Эшли взбредёт в голову сделать следующий шаг и перейти от лёгких наркотиков к тяжёлым, пускай. Пускай всё испытает на своей шкуре, раз ей так хочется.

Эшли упрямо насупилась и сердито, с вызовом уставилась на Бретта. Тот поначалу хотел оставить здесь свои вещи, однако теперь передумал. Если в его отсутствие заявится Терри и увидит чужое барахло, он может и не совладать с соблазном обменять его на новую порцию дури. Собственно, вещей-то было не особо много, небольшой рюкзачок. Бретт решил, что надёжней будет держать его при себе.

Он узнал у Эшли имена и адреса здешних друзей Терри и ушёл. Больше им говорить было не о чем. То, что Терри не появлялся дома уже несколько дней, было плохим знаком. Вполне возможно, что он добыл где-то некачественный товар или же передознулся. Если след Терри не отыщется в ближайшее время, можно не сомневаться, что он уже мёртв. Останется вернуться к Уильямсам с вестью, что у них больше нет сына…

На то, чтобы обойти друзей Терри и пообщаться с каждым, Бретт потратил остаток дня. Все в один голос утверждали, что после того, как Терри потерял работу, он начал отдаляться от них, стал молчаливым и замкнутым, а если и звонил, то только попросить денег в долг. Мог и зайти, но лишь для того, чтобы что-нибудь спереть, когда дела стали совсем плохи и он подсел на наркоту. По слухам, его стали часто видеть в одном здешнем гадюшнике, где ошивается всякий уличный сброд, особенно с наступлением темноты.

Бретт без труда отыскал это заведение и решил посидеть там и подождать, может Терри и впрямь объявится. Забегаловка действительно оказалась преотвратнейшей. С навыками, отточенными в «Котиках», Бретт никого и ничего не опасался, при необходимости он мог прикончить здешних завсегдатаев, всех до последнего, за пару минут и даже не вспотел бы, но он понять не мог, каким ветром сюда впервые занесло хлипкого задохлика Терри. Вот уж ему-то находиться здесь действительно было небезопасно. Объяснение могло быть лишь одно: Терри приходил сюда за дурью. Ни для кого не секрет, что наркобарыги вообще-то не самые хорошие и приятные люди; общение с ними вполне может закончиться плачевно.

Бретт ещё не знал, что кузена Терри он спасти не сумеет, зато станет свидетелем таких вещей, которые полностью перевернут всю его жизнь.

В баре он засиделся допоздна. Постепенно заведение заполнилось до отказа, стало многолюдно и тесно. Гнусные и мерзкие рожи косились на Бретта, но подойти к нему никто не рисковал. Возможно бывалые отморозки понимали, что сержанта «Котиков» небезопасно задирать даже им. Как они определяли, что он из «Котиков»? Ну, Бретт сидел в короткой майке, у него на шее болтался армейский жетон, а на плече красовалась татуха с эмблемой «Морских котиков». Достаточно, чтобы сложить два плюс два. А может гопоту удерживал вид универсального ножа морской пехоты, которым Бретт демонстративно чистил ногти.

Наконец ему показалось, что в забегаловку вошёл Терри. Внутри к этому времени стало так накурено, что разглядеть сквозь дым чьё-то лицо было сложновато.

Терри или кто-то, очень похожий на него, оказался каким-то дёрганым. Окинув взглядом гадюшник и, очевидно, не найдя того, кто был ему нужен, он выскочил обратно на улицу.

Бретт окликнул его и стал проталкиваться к выходу. Терри из-за шума его не услышал. Бретт выбежал на улицу и увидел торопливо удалявшуюся долговязую фигуру. Окликнув кузена ещё раз, Бретт поспешил следом. Фигура обернулась. Не все фонари в этом квартале светили и тем не менее Бретту хватило света, чтобы убедиться, что это действительно Терри. Но как же чудовищно плохо он выглядел! Так плохо, как выглядят все торчки в самый разгар своей зависимости.

Не замедляя хода, Терри свернул за угол, в тёмный переулок. Если он и узнал кузена, то не подал виду. Но если он был под кайфом, или наоборот, если у него был отходняк, то мог и не узнать…

Тёмный переулок был узким, зажатым между двух старых кирпичных домов. Из него несло грязью и мочой. В самом начале переулка стоял большой мусорный контейнер, за ним на ворохе тряпья и картонок прикорнул пьяный бомж.

Глаза Бретта уже более-менее привыкли к темноте и он смог различить впереди смутный удаляющийся силуэт. Чутьё подсказывало ему, что это плохая затея – идти одному в тёмный переулок среди нью-йоркских трущоб. Бретт понадеялся на свой Дезерт Игл и всё же рискнул. Пусть Терри и не появлялся дома несколько дней, но ведь должен же он где-то обитать? Бретту очень хотелось посмотреть, какова она, эта новая жизнь, ради которой Терри перечеркнул жизнь прошлую.

Углубившись в переулок на несколько шагов, Бретт внезапно что-то почувствовал. В отличие от обычных мыслей, которые возникают как бы во всей голове в целом, это конкретное чувство поддавалось точной локализации – его средоточием была затылочная часть, куда Бретта ранило осколком. Описать это новое чувство он бы не смог, потому что ничего подобного прежде не ощущал. В его словарном запасе и определений-то подходящих не имелось. Это как если бы слепой от рождения вдруг чудом прозрел и попытался бы описать сложную цветовую гамму, увиденную впервые.

Причём, что интересно, когда Бретт смотрел в определённом направлении, а именно дальше вдоль переулка, куда удалялся Терри, это новое чувство усиливалось. Словно там что-то находилось или же вот-вот должно было появиться. Но кроме бредущего Терри Уильямса в той стороне никого больше не было. Машинально переставляя ноги, Бретт пытался понять, что в Терри такого особенного, что вызвало эти необъяснимые ощущения. Ему было невдомёк, что ощущения вызваны отнюдь не тощим торчком.

Он осознал это через мгновение, когда над головой Терри внезапно заклубилась чернота, настолько густая и непроницаемая, что в сравнении с ней царившую в переулке тьму можно было смело считать умеренными сумерками. Терри очутился прямо под этой чернотой и не обратил на неё никакого внимания, словно не заметил. Клубящаяся чернота опустилась к нему, коснулась его головы и он тотчас же рухнул как подкошенный.

Бретт знал, что люди так падают, когда их внезапно настигает смерть. Он выхватил пистолет и рывком бросился к Терри, но уже в следующий миг застыл как вкопанный, потому что из клубящейся черноты высунулось нечто и принялось жадно пожирать распростёртое тело. При этом затылок Бретта пульсировал так сильно, словно в рану воткнули оголённый провод и пустили по нему ток. Выходит, это не Терри Уильямс был источником странного и сильного ощущения, а скрывавшееся в черноте нечто.

Описать то, что пожирало Терри было столь же трудно, как и новое чувство в затылке. Подобно всем американским мальчишкам, Бретт с детства увлекался комиксами. Был среди них один, под названием «Веном», о хищном инопланетном паразите-симбионте. Главное, что запомнилось Бретту, это зубы Венома, его огромная и страшная пасть. Глядя на нечто, вылезшее из черноты, Бретт поймал себя на мысли, что Веном рядом с этой тварью даже не валялся. Зубы на уродливой морде словно жили своей жизнью. Они находились в беспрестанном движении, то появляясь из глубины пасти, то наоборот исчезая на её краю, перекатывались волнами. Их было много, очень много. Больше, чем у Венома, больше, чем у любой акулы. Казалось, что зубами заполнена вся пасть. Между зубами извивалось некое подобие языка, влажного и гибкого, а обрамлял это всё венчик подвижных губ. Зубы бесшумно перемалывали плоть Терри, а язык и губы всасывали и слизывали с земли его кровь и прочие телесные жидкости. Ни носа, ни глаз, ни ушей, ни каких-либо других органов Бретт на морде не разглядел, он видел только бесконечную череду острых-преострых зубов.

В нормальном сознании увиденное просто не укладывалось. Бретт застыл на месте, безмолвно таращась на ирреальную картину. Страха он не чувствовал – спасибо военной подготовке. Было лишь удивление, непонимание и обида – не на то, что в мире существует какая-то запредельная тварь, а на то, что эта тварь прикончила Терри прежде, чем Бретт попытался вернуть его домой. Если проводить аналогии с миссиями, то эта миссия оказалась провалена – по не зависящим от Бретта причинам, однако легче от этого не становилось.

Гейслеры считали себя набожными людьми, вот только эта набожность у них не выходила за определённые рамки. Они не впадали в мракобесный мистицизм. Хоть и верили в бога, но при этом оставались реалистами. Существование бога они допускали на каком-то ином плане бытия, который никак не пересекался с повседневной действительностью. Разумеется, ни в чертей, ни в прочие потусторонние силы никто всерьёз не верил. Вот и Бретт ни на миг не принял увиденную тварь за сверхъестественного адского демона, погубившего Терри за его грехи. Также далёк он был и от мысли о том, что после ранения у него, возможно, не всё в порядке с головой. В своей голове он был твёрдо уверен и осознавал, что ему ничего не мерещится. Увиденное не было сном или болезненной галлюцинацией. Каким бы невероятным оно ни было, это происходило на самом деле.

Бретт вспомнил про оружие и тщательно прицелился в нечто, собираясь выпустить в него всю обойму.

– О нет, друг мой, имаго ты этим не убьёшь, – услышал он позади себя насмешливый голос.

Резко обернувшись, Бретт увидел человека чуть постарше себя, среднего роста и среднего телосложения, одетого в тысячедолларовый костюм от Армани. Тот не выказывал никакого удивления, видя Бретта в подобном месте и при таких обстоятельствах, словно так и должно было быть. Незнакомец протянул Гейслеру какую-то штуку, отдалённо похожую на шуруповёрт.

– Вот, держи, – сказал он. – Когда скажу, стреляй.

И поскольку Бретт продолжал безмолвно на него таращиться, незнакомец нетерпеливо тряхнул штукой.

– Сосредоточься, сержант! Бери это и стреляй по моей команде!

Резкий окрик возымел действие. Бретт рефлекторно схватил непонятную штуку, убрал свой Дезерт Игл и встал в стойку, как на стрельбах. Похожая на шуруповёрт штуковина оказалась на пару фунтов тяжелее отцовской пушки 44-го калибра.

От Терри на земле уже практически ничего не осталось, включая одежду и обувь. Похоже, тварь не видела разницы между ними и человеческой плотью. Незнакомец выждал ещё какое-то время и скомандовал:

– Огонь!

Бретт нажал на спуск и ничего не произошло – ни выстрела, ни вспышки, ни отдачи. Вернее, почти ничего не произошло. Нечто в чёрной дымке задёргалось и буквально оглушило Бретта каким-то неестественным звуком, после чего начало терять форму и плотность, покуда не рассеялось бесследно вместе с клубящейся чернотой. Одновременно с исчезновением твари утихло и пульсирующее чувство в затылке.

– Предсмертный крик имаго, – пояснил незнакомец. Он был спокоен и собран, словно не произошло ничего из ряда вон выходящего. – Когда они издают такой вопль, это значит ты их убил, доказательством чему, собственно, и служит их последующая дематериализация. Кстати, пушку можешь оставить себе, она теперь твоя.

Он посмотрел на Бретта и вдруг хлопнул себя по лбу.

– Ах да, прошу прощения. Куда подевались мои манеры! – Ловким движением незнакомец извлёк из внутреннего кармана какое-то удостоверение и махнул перед носом у Бретта, словно в темноте можно было что-то разглядеть, после чего представился: – Старший агент Руфус Донахью, отдел «Лямбда». Мы занимаемся… э-э… в общем, ты сам, друг мой, видел, чем мы занимаемся.

Судя по британскому акценту, агент Донахью был выходцем из Туманного Альбиона.

– Какая-то тварь только что убила и сожрала Терри, – тихо сказал Бретт, словно только теперь понял, что пора наконец удивиться.

– Верно, – согласился агент Донахью. – И не только его. Любой полицейский в этом городе скажет тебе, что каждый год в Штатах пропадает без вести уйма народу, а если посчитать по всему миру, то выйдет вообще жуть. Какая-то часть пропавших действительно стала жертвой несчастного случая, или стихии, или чьего-то злого умысла, но отнюдь не все. Теперь ты знаешь, что обычно происходит с остальными – то же самое, что и с твоим невезучим кузеном. Кстати, соболезную, друг мой.

На скулах Бретта заиграли желваки. Его охватила ярость и чувство бессилия.

– И что вы делаете, а? – со злостью выкрикнул он. – Что вы с этим делаете?

– Делаем, что можем, – спокойно ответил агент Донахью. – К сожалению, имаго – это не пособники диктаторов в «банановых республиках», кого можно легко переколбасить, набрав команду из надёжных и крепких ребят вроде тебя. Видеть имаго способны считанные единицы – те, кто получил «травму прозрения».

Подсвечивая себе небольшим карманным фонариком, агент Донахью направился к тому месту, где перед смертью находился Терри Уильямс.

– Главное в такой ситуации – не ошибиться и не счесть, будто сходишь с ума, – сказал он. – Должен заметить, не у всех это получается настолько же хорошо, как у тебя. Некоторые решают, будто бы спятили, будто бы их головёнка после ранения пострадала куда сильнее, чем они полагали, и переубедить их стоит немалого труда. Они начинают бегать от одного врача к другому, рассказывая о монстрах из темноты, которые будто бы пожирают людей, а достопочтенным эскулапам только того и надо, чтобы на всю жизнь упечь бедолаг в дурдом.

– Я в своём рассудке уверен, меня ни в чём убеждать не надо, – отозвался на это Бретт.

Он внимательно рассматривал землю, ожидая увидеть море крови и останков, но потрескавшийся асфальт был совершенно чист.

– Имаго у нас чистюли, – пояснил агент Донахью. – Когда они заканчивают трапезу, от жертвы в буквальном смысле не остаётся ничего. Ни-че-го. Пригласи сюда поисковых собак и они не почуют ни намёка на запах твоего кузена. Пригласи самых продвинутых криминалистов и они не найдут ни единой молекулы его ДНК. По этой причине мы всегда ждём окончания трапезы, прежде чем прикончить имаго. Умирая, они бесследно исчезают из нашей реальности и заодно избавляют нас от необходимости что-то впоследствии делать с останками жертвы и зачищать место трапезы. Жертве всё равно уже не поможешь, зато не нужно объяснять общественности, кто это регулярно по ночам пожирает людей, причём по всему миру.

Признание Руфуса Донахью прозвучало на редкость цинично, но Бретт в своей жизни и не такое слышал. У него голова шла кругом. Бретт громко и витиевато, по-армейски, выругался.

– Что я теперь скажу родным Терри? Я ведь даже не успел узнать, что с ним стряслось, из-за чего вся его жизнь пошла насмарку… Он такого не заслужил.

– Мне очень жаль, друг мой, но ты ведь понимаешь, что какими бы ни были проблемы твоего кузена, они ничто в сравнении с тем, свидетелем чего ты сегодня стал, верно?

Поразмыслив, Бретт вынужден был согласиться с агентом Донахью.

– Мы, люди, – продолжал тот, – являемся всего-навсего пищей для имаго. Этого-то уж точно никто из нас не заслужил. Как ты считаешь? Ни твой кузен Терри, ни кто-либо ещё. Однако это так. Такова суровая реальность.

Смысл этих простых слов ужаснул Бретта, хотя тот вроде бы должен был привыкнуть ко всякому. Все человеческие разногласия, начиная с обычных бытовых дрязг и заканчивая масштабными мировыми войнами, разом показались ему настолько мелкими и незначительными, что вся его служба в «Котиках», все пройденные миссии и законченные спецоперации стали выглядеть пустяковыми и ничтожными, ничем иным, как бесполезной тратой времени и сил.

Ему стало грустно.

– Никто не застрахован от нападения, любой может стать пищей имаго, – продолжал старший агент Донахью. – Помнится, когда-то в детстве я слышал фразу: «Волки – санитары леса». В том смысле, что хищники убивают в первую очередь самых слабых и больных. Имаго, как это ни странно, пока что поступают так же. Из всего нашего социума они стараются выбрать тех, кто пал на самое дно жизни, фигурально выражаясь.

– Как Терри, – тихо проговорил Бретт.

– Верно, как твой кузен Терри. Но вообще-то это не обязательно. Имаго способны питаться кем угодно, их жертвой запросто может стать президент или олигарх, учёный или кинозвезда…

Агент Донахью с неудовольствием огляделся.

– Вот что, друг мой, у меня там на улице осталась машина и если никто её до сих пор не угнал, может мы сядем в неё и проследуем для дальнейшей беседы куда-нибудь в более подходящее место?

Быстро взвесив «за» и «против», Бретт согласился. Агент Донахью говорил довольно убедительно и выглядел как человек, который знает, что происходит и что нужно делать, а значит у него можно получить ответы на ту уйму вопросов, которая крутилась в голове у сержанта. С учётом того, что он сегодня видел, у него не было причин не доверять парню с британским акцентом.

Машина стояла у выхода из переулка, сразу за углом – здоровенный чёрный внедорожник, какие обычно использует ФБР и АНБ. В салоне Бретт постарался получше рассмотреть агента Донахью. Новый, с иголочки, костюм, узел галстука завязан идеально, открытое лицо, чистый и бесстрастный взгляд, прямая осанка и ни грамма лишних эмоций – не хуже акцента выдавали в Руфусе Донахью типичного британца (какими Бретт привык представлять себе типичных британцев). Старший агент был тщательно ухожен и аккуратно причёсан, словно потомственный аристократ, а не чиновник государственного ведомства, работающий за зарплату.

Машина неспешно катила по улицам ночного Нью-Йорка. Бретт задумался о парадоксальности того, что творится – где-то в темноте людьми питаются запредельные твари, а люди спят или зависают в ночных клубах и в ус не дуют. Эти размышления заставили его снова вспомнить кузена Терри и Бретт постарался усилием воли отогнать все лишние мысли, как привык делать на службе. Единственное, что его сейчас должно волновать, это действительность и факты. Факт номер один: существуют некие запредельные ночные твари, которых какая-то «Лямбда» называет имаго. Бретт воспринял эту новость так, словно она была самой заурядной, вроде сообщения об очередном сумасшедшем террористе, которого требуется обезвредить. Остальное предстояло прояснить.

– Эта травма… Как вы её назвали? – спросил он.

– «Травма прозрения».

– Вот-вот. Можно о ней поподробнее?

Агент Донахью глубоко вздохнул, как бы решая, с чего начать.

– Люди постоянно травмируются, – заговорил он. – Каждый день в больницах выстраиваются километровые очереди из тех, кто себе что-нибудь сломал, выбил, вывихнул, проткнул или отрезал. Какая-то часть травм приходится на голову и в той или иной степени затрагивает мозг. И лишь в единичных случаях травма головы становится «травмой прозрения». С мозгом при этом что-то происходит и человек получает способность видеть имаго, монстров из ночного кошмара. Но травма обязательно должна быть связана с затылочной частью, где расположен зрительный центр. Как показывает практика, травмироваться подобным образом проще всего на войне.

– А вы на какой войне травмировались? – поинтересовался у агента Донахью Бретт.

– Не на войне, друг мой. Со мной случилась другая история. Как ты должен был заметить, я родом из Англии. Пока весь мир не захлестнуло волной исламского терроризма, нам не давали покоя другие террористы – ирландские. Однажды ИРА взорвала очередную бомбу на вокзале, а мне не посчастливилось при этом очутиться поблизости. Я был тогда ребёнком, так что можно сказать, я вижу имаго почти всю свою жизнь… Ну, а теперь вот я обосновался в Америке!

Руфус Донахью покосился на Бретта.

– На тот случай, если ты всё ещё думаешь, что видел галлюцинацию, сообщаю: это не так, друг мой, ведь я видел то же, что и ты, а галлюцинации так не работают.

– За меня не волнуйтесь, – сказал Бретт.

Кивнув, агент Донахью продолжил:

– Мы должны воздать хвалу небесам и сильным мира сего за повсеместное развитие и внедрение информационных технологий. В былые времена мы с тобой, возможно, никогда бы не встретились. Твоё личное дело – бумажное личное дело – было бы заперто в каком-нибудь секретном-пресекретном архиве. Произошло бы чудо, если бы я или кто-то ещё на него наткнулся. Иногда я прихожу в ужас, когда представляю, сколько времени приходилось тратить нашим предшественникам на возню с кипами бумаг. В отличие от них, я могу получить доступ к любым базам данных, не вылезая из машины. Наш отдел мониторит все медицинские записи, как гражданские, так и особенно военные, связанные с травмами головы. Узнав о твоём ранении, мы поняли, что ты потенциальный кандидат. Как и у всех жертв «травмы прозрения», у тебя теперь в башке радар, настроенный на имаго. Рано или поздно он бы привёл тебя к месту трапезы, это было лишь вопросом времени. За тобой следили, друг мой. И когда ты появился там, где нужно, я тебя встретил…

То, что агент Донахью без тени смущения перешёл к неуклюжей вербовке, Бретта не удивило и не смутило. Вряд ли после всего они бы просто разошлись в разные стороны.

О своей неуклюжести агент Донахью скорее всего даже не подозревал. Или же она была видна только опытному «Котику». Британцу не хватало опыта и профессионализма, как у спецов ЦРУ и Ми-6. Возможно, сказывалась нехватка практики.

– Кстати, почему бы тебе прямо сейчас не проехать к нам в отдел и не пройти собеседование? – как ни в чём не бывало предложил агент Донахью. – По счастливому стечению обстоятельств наш директор прямо сейчас бодрствует и находится в офисе, на своём рабочем месте.

Настоящий профи обставил бы вербовку так, чтобы оставалась хотя бы видимость выбора. Руфус Донахью совсем не потрудился этого сделать. Для себя он уже решил, что отдел непременно должен заполучить в свои ряды тренированного и опытного «Морского котика» с «травмой прозрения», и, похоже, считал это почти свершившимся фактом. И только Бретт открыл рот, чтобы спустить его с небес на землю, как Руфус Донахью разразился целой речью:

– «Котики» без тебя не пропадут, друг мой. В армии полно плечистых и крепких ребят, а отделу «Лямбда» ты необходим позарез. Каждая жертва «травмы прозрения» нынче на вес золота, особенно если имеет специальную военную подготовку. Мы ведь тоже участвуем в войне, своего рода невидимой войне, о которой общественность даже не подозревает. Я и такие как я, при всех наших достоинствах, не солдаты. Мы и одного дня не были в армии. А вот ты – да, ты то что надо!

Бретт молчал.

– Да что тебя убеждать! – махнул рукой агент Донахью. – Ты сам всё видел. Имаго, друг мой, это проблема похлеще тех, с какими ты имел дело, и только «Лямбда» занимается решением этой проблемы. Если уж на то пошло, больше её решать некому. Национальная гвардия, полиция и все армейские части, вместе взятые, не могут противостоять врагу, которого даже не видят. Этот враг не вступает в переговоры и не обменивается дипломатическими нотами. Он просто ест людей. Не самых лучших представителей рода человеческого, согласен, но всё-таки людей. Задача отдела «Лямбда» заключается в том, чтобы имаго ненадолго пережили своих жертв. Мы – международная наднациональная организация с неограниченным бюджетом и полномочиями, не подчиняемся никаким федеральным службам и отчитываемся лишь перед узким кругом посвящённых в проблему лиц.

Поразмыслив, агент Донахью выложил последний козырь, чтобы сильнее впечатлить Бретта:

– Невзирая на то, что мы чрезвычайно секретный отдел, мы обладаем колоссальным влиянием, не побоюсь этих слов, на всю новейшую историю. Помнишь, кому я вознёс хвалу за повсеместное развитие и внедрение информационных технологий? Сильным мира сего. Правительства и технологические концерны самых развитых стран ещё полвека назад настолько устали от наших постоянных жалоб на бумажные завалы и нехватку информации, что ради облегчения нашей работы направили совсем в иное русло развитие ВСЕЙ человеческой цивилизации. Не туда, куда намечалось прежде, вследствие чего отрасли, бывшие в авангарде, сделались аутсайдерами, а аутсайдеры вышли в авангард.

Вспомни, как развивалась цивилизация в середине двадцатого века. Все бредили космосом, запускали на орбиту что попало, мечтали о городах на Луне и Марсе, о звездолётах и о покорении галактики. Никто не предвидел айфонов, интернета и микропроцессоров. Колоссальные средства шли на космос, а компьютеры были громоздкими, медленными и примитивными глыбами на лампах и перфолентах.

И вдруг, именно вдруг, буквально в одночасье по историческим меркам, всё изменилось. Бюджет НАСА урезали до совсем крохотного мизера. Настоящий космос стал неинтересен, ведь можно нарисовать на компьютере виртуальный и он будет неотличим от настоящего. Звездолёты, освоение планет и покорение галактики окончательно перекочевали в научную фантастику. Вместо них пошло лавинообразное развитие информационных и цифровых технологий. Почему? Да чтобы оцифровать распроклятые бумажные базы данных, чтобы передавать информацию в электронном виде на любое расстояние за долю секунды и тем самым облегчить взаимодействие между нашими региональными отделениями по всему миру и поиск нужных людей. Когда политики и промышленные магнаты, которых я называю «сильными мира сего», уяснили себе, какую опасность представляют имаго, они поднапряглись и нашли способ извлекать прибыль из новых технологий и заодно убедили общественность в их необходимости. В итоге и им хорошо стало и нам. Люди начали массово скупать компьютеры и прочую цифровую технику, а фанаты космоса уже воспринимаются как фрики, на уровне фентезийных ролевиков. Им хочется звездолётов и городов на Луне… Ну что ж, перебьются. Так что, если б не имаго – как знать? – может и впрямь мы бы сейчас уже осваивали Марс, а наши звездолёты летели бы к Арктуру и Сириусу…

Бретт слушал британца и не верил своим ушам. Если это не пустая похвальба, масштабы происходящего поражали. Получается, что недотёпы вроде Терри Уильямса и Эшли Адамс подсели на компьютерные игры и видеоприставки, а миллионы других людей проводят всё свободное время в интернете лишь потому что чрезвычайно секретный отдел изменил ход человеческой истории? Если это правда, то перед нею меркнут все теории заговора.

Именно в этот момент он всё для себя решил. Неважно, насколько плохой вербовщик Руфус Донахью. Главное, что он сказал правильные и важные слова. Идёт война, невидимая безжалостная война. Солдату с развитым чувством долга и справедливости, такому как Бретт Гейслер, этого достаточно. Его не нужно долго уговаривать что-то сделать, если он понимает, что должен, – нет, обязан! – это сделать. Вот как сейчас. Внутренний голос спрашивал: «Если не ты, то кто?» Действительно, кому же ещё участвовать в войне, как не солдату? Ничего другого-то Бретт всё равно не умеет. Вдобавок у него постоянно стояла перед глазами картина с павшим замертво кузеном Терри, так что за прожорливыми тварями водился должок. «Морские котики» никому и никогда не прощают личных обид. Убив и сожрав Терри Уильямса, имаго стали кровными врагами Бретта Гейслера и им ещё предстояло узнать, каково это.

– Ладно, – сказал он. – Раз ваш директор не спит, почему бы и впрямь не пройти собеседование.

Агент Донахью был доволен, приписав успех своему красноречию.

– Отлично, друг мой! Тебе у нас понравится. Кстати, мы уже приехали.

Слушая агента Донахью, да вдобавок плохо ориентируясь в городе, Бретт так и не понял, куда они заехали. Он увидел невысокое и ничем не примечательное офисное здание, в котором горела всего пара окон.

Руфус Донахью въехал на подземную парковку. Они с Бреттом вышли из машины и поднялись на лифте на самый верхний этаж. Бретт увидел обычный офисный зал, наполненный рабочими столами, отделёнными друг от друга перегородками, огромные мониторы на стенах, стеллажи, многофункциональные печатные устройства, кулеры и прочую дребедень.

Сейчас, посреди ночи, здесь было темно и безлюдно, лишь в одном-единственном кабинете за прозрачной перегородкой горел свет.

– Нам туда, – сказал Руфус Донахью.

Директором отдела «Лямбда» оказался высокий мужчина плотного телосложения, с осунувшимся лицом, седыми висками и большой лысиной. Его серый и невзрачный костюм госслужащего был старым и отнюдь не таким дорогим и стильным, как у агента Донахью. На вид директору было слегка за пятьдесят. Он выглядел усталым и не совсем здоровым.

– Директор Окли, – представился он, пожимая Бретту руку. – А вы значит тот самый сержант Гейслер, предположительная жертва «травмы прозрения»…

– Уже не предположительная, сэр, – поправил его Руфус Донахью. – Сегодня сержант прошёл боевое крещение.

– Ого! – в глазах директора Окли вспыхнул интерес. – Ну и как он держался? Как себя показал?

– Показал превосходно, сэр. Держался хладнокровно, не дрогнул при виде имаго и уложил тварь одним выстрелом, не допуская и мысли, что ему всё мерещится. Признаюсь вам честно, сэр, я первый раз вижу человека, который в подобных обстоятельствах ни на миг не потерял самообладания.

Директор Окли неспешно кивнул.

– Ну что ж, раз так, сержант, значит обстоятельства существенно сэкономили нам время. Вы сами всё видели и теперь знаете, что происходит и с чем мы имеем дело. У «Лямбды» постоянная нехватка людей, потому что «травмы прозрения» единичны и нетипичны, а кто-либо другой у нас работать не может. Когда имаго является, его нужно уметь видеть. Перед тем его ещё нужно суметь почувствовать, чтобы знать, где именно он явится. Вы, сержант, один из немногих счастливчиков, кто способен на то и другое. Вы можете искать и уничтожать имаго.

Постучав ногтем по монитору настольного компьютера, директор Окли продолжил:

– Мне понравилось ваше личное досье, сержант. Оно характеризует вас с самой лучшей стороны. Награды, ни единого нарекания за все годы службы. Ответственный, добросовестный, выдержанный. Идеальный кандидат для работы в отделе «Лямбда». Если вы согласны, считайте себя с этой минуты переведённым к нам. Вопросы с вашим армейским начальством я улажу. Или есть какие-то возражения?

– Нет, сэр, никаких возражений, – твёрдо ответил Бретт. – Сегодня эта тварь, одна из этих ваших имаго, убила моего кузена Терри. Так что у меня к ним личные счёты. Если такое происходит регулярно и повсеместно, я в деле. Можете на меня положиться, я убью столько тварей, сколько смогу, и буду стараться, покуда жив. Помимо этого, сэр, после всего, свидетелем чему я сегодня стал, дальнейшая служба в «Котиках» для меня всё равно, что барахтанье в луже, когда рядом плещется бескрайний и неизведанный океан. Думаю, для прежнего места я уже не гожусь, сэр. Хотелось бы попробовать что-то новое. Надеюсь, мои товарищи меня поймут…

Бретт не кривил душой. Он полагал, что раз обстоятельства наделили его экстраординарной способностью видеть ночных чудовищ и раз он уже оказался вовлечён в борьбу с ними, значит его священный долг, как человека, давшего присягу, использовать эту способность на благо общества, которое он поклялся защищать. К таким вещам в роду Гейслеров относились серьёзно.

– Сегодня я увидел и пережил то, что вряд ли когда-нибудь забуду – сказал он. – Я повстречал врага, на которого нельзя воздействовать пропагандой, денежной взяткой или экономическими санкциями, верно?

– Я скажу вам даже больше, сержант, – согласился директор, – на этого врага не подействуют и все наши дроны, авианосцы, атомные подводные лодки, ракетные части, танковые дивизии, авиационные эскадрильи, роты спецназа, погранслужба и конная полиция.

– Кто такие «Морские котики», сэр? Как вы должно быть знаете, это по сути команда охотников и убийц. Обычно наша цель, наша добыча принадлежит к людскому роду, но я не против, так сказать, расширить диапазон. Буду охотиться на ваших имаго и убивать их, пока руки держат оружие. Только, сэр, прежде, чем я приступлю к исполнению своих обязанностей, хотелось бы получить побольше информации.

– Мы с агентом Донахью предоставим вам любую информацию и все архивы отдела в вашем полном распоряжении. Отныне вы двое напарники. Зачисляю вас, сержант, для начала на временную стажировку, хоть и не вижу в ней надобности, но таковы правила…

Директор протянул Бретту стопку заранее подготовленных документов на подпись и после того, как тот их просмотрел и подписал, продолжил вводный инструктаж:

– По мере совершенствования средств коммуникации, а именно телеграфа, уже во второй половине девятнадцатого века правительства ведущих мировых держав всё больше и больше убеждались в том, что в мире существует ряд чрезвычайно опасных феноменов и что это не вымысел и не досужие фантазии полоумных «очевидцев». С этим нужно было что-то делать, чтобы не допустить в обществе массового помешательства и не потерять контроль над странами и народами. До середины двадцатого столетия каждая держава действовала сама по себе, однако после Второй мировой войны было принято решение объединить усилия в этой области и как-то решать свалившиеся на голову проблемы сообща, невзирая на текущие политические и экономические разногласия.

Всего в мире насчитали примерно два десятка паранормальных и сверхъестественных феноменов, которые желательно было бы скрыть от общественности. Для работы с каждым феноменом по отдельности создали аналогичное число международных отделов, обозначив каждый буквой греческого алфавита. Отделу «Лямбда» достались имаго… И с самого начала встала проблема дефицита кадров, настолько жесточайшего дефицита, что хоть волком вой. Да, чуть не забыл! Имаго появляются исключительно ночью, так что работа у полевых агентов в основном ночная. С этим есть проблемы, стажёр?

– Нет, сэр, никаких проблем, – ответил Бретт. – При отборе и подготовке «Котиков» выносливости и приспособляемости к текущим условиям уделяется не последнее внимание. Если я способен пробежать несколько десятков миль в полной экипировке или неделю ползать по горам и пустыням без нормального сна, отдыха и еды, то уж с ночным графиком работы как-нибудь справлюсь.

– Никто не знает, всегда ли имаго были активны лишь по ночам, – заговорил агент Донахью, который успел сходить в комнату отдыха и сварить на троих кофе. – Возможно когда-то давно они охотились и при свете дня, но со временем разобрались, что ночная мгла позволяет трапезничать незаметно, не пугая без надобности потенциальную еду. Тихонько появился, незаметно умял жертву и так же тихонько скрылся. Никаких следов. Однако эта ночная скрытность и нам тоже действует на руку. Ночами большинство улиц безлюдно, нет лишних свидетелей и это значительно облегчает нам работу, ведь имаго безошибочно выбирают наиболее безлюдные места.

– Так ведь имаго невидимы, – напомнил Бретт, беря предложенную чашку кофе. – Не всё ли равно, в каком месте они пожирают человека?

– Они-то может и невидимы, а вот их жертвы очень даже видимы. Представь, друг мой, имаго убивает человека в центральном парке и начинает его пожирать прям средь бела дня, а рядом сидят на лавочках и прогуливаются отдыхающие и всё видят. Они видят, как самый обыкновенный прохожий ни с того, ни с сего валится замертво, а потом от его тела сами собой отрываются куски и бесследно исчезают невесть где, так что вскоре от человека вообще ничегошеньки не остаётся. Неважно, что при этом люди не видят имаго, от этого они не станут менее напуганными и озадаченными. Как после этого убеждать их, что ничего особенного не произошло и им всё померещилось? Кто-то обязательно снимет трапезу на айфон и уже через мгновение видео окажется в сети. Его посмотрят миллионы!

Бретт вспомнил известный фантастический фильм.

– А у вас случайно нет такой штуки, как у «Людей в чёрном», которая стирает память?

– Я вас умоляю! – поморщился директор Окли, прихлёбывая горячий кофе. – Умейте всё-таки отличать фантазии от реальности.

Он аккуратно сложил подписанные Бреттом бумаги и убрал в сейф.

– Хочу напомнить ещё раз, что отдел работает в режиме абсолютной секретности. По причинам, которые и так очевидны, вы никому не должны рассказывать какие-либо подробности о своей нынешней работе. Ни-ко-му. Ни родственникам, ни друзьям, ни священнику на исповеди, ни даже Иисусу во время Страшного суда. Ваша служба в «Котиках» должна была приучить вас к правильному восприятию таких вещей, верно ведь?

– Так точно, сэр, – подтвердил Бретт. – Я очень хорошо знаю, как нужно себя вести в подобных обстоятельствах и ничего против не имею.

– Официально, – продолжал директор, – мы якобы являемся одной из структур госбезопасности. Но это лишь прикрытие для того, чтобы копы не останавливали нас за превышение скорости и за неправильную парковку, или чтобы в аэропорту не цеплялись к разрешению на оружие.

Он встал и ещё раз пожал Бретту руку.

– Добро пожаловать в отдел «Лямбда», стажёр Гейслер. Полагаю, вы у нас быстро освоитесь…

Так Бретт начал работать в отделе «Лямбда», стараясь не заморачиваться по поводу своих новых обязанностей, и действительно быстро освоился в новой роли – в роли охотника на монстров из ночных кошмаров, как любили называть имаго в отделе. Рано или поздно человек привыкает ко всему, особенно человек, отдавший службе в «Котиках» несколько лет жизни. Бретт без труда вписался в новый род занятий, потому что не таким уж он был и новым. В отделе «Лямбда» работать было даже легче, потому что имаго не были людьми, они ели людей, а значит можно было не напрягаться по поводу гуманизма, этики и морали.

Ставший его наставником Руфус Донахью подошёл к своим обязанностям весьма основательно. После вручения Бретту временного бейджа стажёра, он отвёз его на лифте на один из подземных этажей, где располагался тир.

– Сразу забудь про обычное оружие, – сказал он. – Забудь про обоймы, гильзы и отдачу при стрельбе. Никто, нигде и никогда не видел, чтобы на имаго действовали пули. Наши пушки, друг мой, – это особенные излучатели. Ничего конкретного я тебе про них не скажу, потому что я не технарь, а всего лишь скромный полевой агент. К тому же пушки для нас делают в Японии. Тамошние спецы как-то сразу ухватили суть ещё в конце сороковых годов прошлого века. Иногда у меня создаётся впечатление, что японцы самой природой созданы для производства продвинутой и навороченной техники…

Мишенями в тире служили специальные сенсорные панели, чувствительные к излучению оружия. Только оружие нужно было сперва переключить на минимальную мощность, чтобы не расходовать заряд батареи слишком быстро.

Поначалу Бретт никак не мог отделаться от ощущения, что его пушка неисправна. Когда стреляешь из обычного пистолета, грохот выстрела и отдача дают понять, что выстрел произведён. Здесь же Бретт жал на спуск и ничего не происходило. Непонятно, выстрелил ты или нет. Только на сенсорной панели загорался зелёный индикатор в случае попадания или же красный в случае промаха.

– Ничего, приноровишься, – ободрил его агент Донахью. – Говорю же, забудь всё, что знал о стрельбе раньше. Представь, что у тебя в руках некое подобие пульта от телевизора, а твоя цель – это сам телевизор, в котором нужно переключить канал. Каналов всего два: один называется «живой имаго», а другой «мёртвый имаго». Стреляя из этой пушки, ты просто переключаешь каналы и делаешь живого имаго мёртвым. Не нужно напрягать руку, расслабь её, действуй мягко и плавно.

– Разве нельзя было сделать излучение видимым, типа лазерного луча? – недовольно проворчал Бретт.

– Претензии не ко мне, – рассмеялся Руфус Донахью. – Я всего лишь скромный полевой агент… Слышал когда-нибудь о человеке по имени Никола Тесла?

– Это тот парень, который, говорят, взорвал плазменный шар над Тунгусской тайгой?

– Не берусь подтверждать или опровергать это, друг мой, однако речь сейчас не о том. Примерно с середины девятнадцатого столетия, т. е. практически сразу же, как о проблеме имаго стало известно, к работе над её решением мало-помалу подключались многие известные и выдающиеся личности. Неофициально, разумеется. А в начале двадцатого столетия одной из таких личностей стал легендарный Никола Тесла…

По тому, как Руфус Донахью говорил, было видно, что он большой поклонник Теслы.

– Тесла, друг мой, был вообще исключительной личностью, уж поверь мне! Широкая общественность пока что не знает даже о десятой доле сделанных им открытий. Ты вот уже в курсе, как можно видеть имаго – посредством «травмы прозрения». А Тесла опытным путём установил, что это не единственный способ!

Дело в том, что наш большой и сложно устроенный мозг весьма чувствителен к воздействию электрических и магнитных полей. Воздействие поля достаточной силы влияет на нейрофизиологию и как следствие на ментальные процессы центральной нервной системы. Внешние слои мозга – кора больших полушарий – состоят из множества участков, каждый из которых отвечает за ту или иную функцию – слух, зрение, обоняние, речь, тонкую моторику и т. д. Воздействуя электрическими или магнитными полями на эти участки, можно варьировать и соответствующие функции организма.

Тесла был большим любителем проводить эксперименты с электрическими токами и полями, в том числе и на самом себе. И вот однажды, во время такого эксперимента он случайно добился такого же эффекта, какой бывает при «травме прозрения». Его зрительный центр «переключился» в режим, при котором можно видеть имаго. Разница лишь в том, что при «травме прозрения» этот эффект постоянен, а Тесла мог видеть имаго, лишь пока электрическое поле воздействовало на мозг. Стоило ему выключить рубильник, зрение возвращалось в норму.

Думая, что электрическое поле вызывает в мозгу болезненные галлюцинации, Тесла обратился за консультацией к доктору. К счастью, им оказался врач, посвящённый в тайну имаго. Таким образом наши с тобой предшественники заполучили в свои ряды гениальнейшего изобретателя. Ознакомившись с проблемой, Тесла тотчас же включился в работу и создал излучатель, способный убивать имаго…

Агент Донахью внезапно помрачнел.

– Увы, друг мой, изобретение этого оружия стало последним изобретением Теслы. Вопреки официальной версии о его смерти, могу тебе сказать, что его убили имаго. Убили и не сделали ни малейшей попытки сожрать.

Наверно ты слышал теорию заговора о том, что правительственные агенты похитили весь архив и все чертежи Теслы, все его документы и наработки. Наши с тобой предшественники и распустили этот слух, а в действительности они сами и забрали все бумаги Теслы, чтобы продолжить работы по совершенствованию оружия против имаго. То, что ты, друг мой, держишь сейчас в руке, это результат долгих и кропотливых усилий множества людей. Уважай чужой труд и не морщись.

Бретт, однако, услышал в рассказе агента Донахью нечто более интересное и важное.

– Значит имаго не просто пассивные пожиратели беспомощных незрячих человечков? При необходимости они способны нападать?

– Нападение на Теслу и демонстративное убийство не с целью пропитания – единственный известный случай. Больше подобного не наблюдалось.

– Ага. И этой единственной нетипичной жертвой оказался человек, придумавший оружие против имаго. Я один не вижу здесь совпадения?

– Никто и не говорит о совпадениях!

– Чего ещё мы не знаем об имаго? – спросил Бретт, небрежно поигрывая излучателем, похожим на шуруповёрт.

– Аналитики «Лямбды» отдают себе отчёт в том, что наши знания об имаго неполны и стараются как могут. – Агент Донахью словно оправдывался. – Мы наращиваем знания буквально по крупицам. Причина та же – дефицит кадров. Учёные и технари ведь не участвуют в войнах и спортивных состязаниях, где они могли бы получить «травму прозрения», а значит в их распоряжении имеется лишь опосредованное знание об имаго, собранное с чужих слов…

Они продолжили этот разговор утром, когда зашли в кафе перекусить (весь остаток ночи Руфус Донахью гонял Бретта в тире).

– Так имаго всё-таки разумны или нет? – спросил Бретт у наставника.

Тот пожал плечами и словно нехотя сказал:

– Сложно утверждать что-либо однозначно. Не забывай, что в наш мир имаго приходят только для утоления голода. Займись они чем-нибудь ещё, можно было бы от этого плясать дальше. Пауки плетут сети, муравьи строят муравейники, пчёлы опыляют цветы, птицы поют и вьют гнёзда, олени бодаются за самку… Наглядные проявления их жизнедеятельности прекрасно иллюстрируют и характеризуют эту самую жизнедеятельность. С имаго всё иначе.

– Случай с показательным убийством Теслы всё меняет, – стоял на своём Бретт. – Мы в армии привыкли, что врага лучше переоценить, чем недооценить. Пускай свидетельство разумности имаго всего одно, лично я буду считать их разумными и действовать, исходя из этого. Есть хоть какой-нибудь способ заглянуть в их мир? Откуда они вообще берутся?

– Нет никакого способа наблюдать имаго непосредственно в их среде обитания. С восприятием их мира тоже, знаешь, есть трудности…

– Значит активная и самая разносторонняя жизнедеятельность у имаго безусловно имеется, просто мы её не видим. Нашего мира она касается лишь в одном-единственном случае – когда они чувствуют голод и направляются к кормушке.

Агент Донахью вздохнул.

– Ах, если бы только у наших аналитиков появилась возможность производить какие-то опыты с имаго…

– Типа как с лабораторными крысами?

– Да, друг мой, что-то типа того. Но пока что удаётся получить ответы лишь на некоторые вопросы, причём самые незначительные, и это порождает ещё больше вопросов. Намного хуже то, что некоторые опыты были бы настолько чудовищны, что вообще непонятно как их проводить, даже если бы имелась такая возможность.

Вот, например, решили бы мы узнать, как именно имаго убивают людей. Значит для опытов нам нужны были бы добровольцы, которых мы бы облепили датчиками, подключили бы эти датчики к компьютерам, а затем… что? Просто скормили бы людей имаго? Это ведь всё-таки люди. Непонятно даже как этих добровольцев набирать. Использовать приговорённых к казни уголовников? Так ведь смертную казнь почти везде отменили… И ведь не заменишь людей никем, козы и куры имаго не по вкусу.

– Да уж…

– Я не уверен, что кто-то из руководства одобрил бы подобный эксперимент, – признался агент Донахью. – Тогда нацисты в сравнении с нами показались бы невинными младенцами.

Он помолчал и добавил:

– Именно случай с Теслой продемонстрировал всем, что имаго пожирают худших представителей человечества по каким-то своим резонам, а вообще-то это необязательно и их жертвами могут стать вполне приличные и даже высокопоставленные люди. Это же подтверждается и статистикой. Далеко не все пропавшие без вести – бездомные бродяги и припозднившиеся алкаши. Среди них немало солидных людей.

У нас нет доступа в мир имаго, но у них есть доступ в любую точку нашего мира и к любой человеческой персоне. Когда сильные мира сего хорошенько это уяснили, им стало страшно. Страх заставил их действовать сообща. Это одно из их немногих достоинств. Представители властных элит могут вести друг с другом смертельную вражду на протяжении многих поколений, но, когда возникает какой-то общий для них враг, они без колебаний объединяются против него и действуют заодно. К примеру, так было с их противодействием коммунизму…

Днём Бретт ухитрился несколько часов поспать. Отдел снял для него небольшую меблированную квартирку в доме, намного лучше того, в котором обитали Терри и Эшли. А вечером агент Донахью встретил его на машине и они приступили к работе.

Поначалу Бретт испытывал некоторые сомнения относительно напарника. С людьми такого типа, как Руфус Донахью, он никогда прежде дел не имел и не общался. Гейслеры были слеплены из другого теста и головы у них работали не так, как у интеллигентов со вкусом к дорогим костюмам. По этой же причине Бретт весьма уютно чувствовал себя в армии, где служили в основном люди, подобные ему. Однако, агент Донахью его приятно удивил. Он вёл себя естественно и непринуждённо, старался быть открытым и дружелюбным, но без лишней назойливости. (Хотя с посторонними он при необходимости был достаточно суров и жёсток.) Он не учил Бретта жить и не старался переделать под себя, он готов был считаться со стажёром, с таким, каков тот есть. А ещё он был умным и действительно много знал – и об имаго и вообще по жизни. Вобщем, они притирались друг к другу несколько дней и в конце концов притёрлись, образовав слаженную и прекрасно функционирующую пару полевых агентов.

Возможно кто-нибудь на месте Бретта пребывал бы в смятённых чувствах от столь резко изменившейся жизни и всего мировоззрения в целом, но только не он. Гейслер по-настоящему увлёкся новым занятием. Когда ты бывший «Морской котик» и у тебя есть глубочайшая уверенность в том, что твоя работа самая важная и нужная в мире, то выполнять её – сплошное удовольствие. А работа фактически заключалась в патрулировании пустынных ночных улиц и в ожидании того, что затылок начнёт пульсировать от нового чувства, навязанного «травмой прозрения».

– Не очень-то эффективно, ты не находишь? – буркнул Бретт как-то раз ближе к утру, когда они с Руфусом Донахью за всю ночь не почувствовали ни одного имаго.

– Альтернативы, друг мой, увы, нет, – печально ответил старший агент.

– Каков радиус… э-э… радара? – Бретт похлопал себя по затылку. – Как далеко я могу почувствовать имаго?

– В пределах одного городского квартала. Обычно этого бывает достаточно, чтобы прибыть на место и поспеть к самому концу трапезы, а затем со спокойной душой отправить имаго в иной мир… Кстати, колесить только по городу не обязательно, мы вольны ехать куда угодно. Ты же не думаешь, что имаго кормятся лишь в перенаселённых мегаполисах? Уверяю тебя, их можно встретить и в провинции. В нашу, так сказать, юрисдикцию входит территория всей страны…

В последующие дни и недели они так и делали – не ограничивались только Нью-Йорком, выезжали за его пределы и колесили по всему атлантическому побережью от Огасты до Ричмонда. Руфус Донахью оказался прав: имаго встречались везде. Это происходило не каждую ночь, но тем не менее происходило. В офис «Лямбды» агенты практически не заглядывали. Поначалу это немного смущало Бретта.

– Разве мы не должны ежедневно отчитываться перед директором Окли? – спросил он однажды.

– А я отчитываюсь. – Руфус Донахью открыл бардачок и продемонстрировал электронный планшет. – Для чего, по-твоему, изобрели электронную почту и вай-фай?

Многолетний опыт в «Котиках» помог Бретту довольно быстро приноровиться к отстрелу имаго. Задача действительно была несложной. Рассчитывая на человеческую слепоту, имаго совершенно не таились. Не было необходимости в многомесячной предварительной разведке и сборе данных, не было нужды проникать в укреплённое убежище с несколькими контурами защиты, в обеспечении надёжного прикрытия и т. д. Затылок начинал пульсировать, Бретт определял направление, в котором чувствовался имаго, спокойно подходил, дожидался конца трапезы и стрелял из излучателя Теслы.

Всякий раз нажимая на спуск, он мысленно представлял кузена Терри, падающего замертво, и когда имаго издавал свой предсмертный крик, по телу Бретта разливалось блаженное тепло от чувства удовлетворённости: ещё одна тварь мертва и отправлена в ад – или куда там отправляются имаго после смерти.

Чтобы время в машине летело быстрее и с пользой, Бретт рассказывал наставнику о различных случаях из своей богатой на события карьеры, а старший агент Донахью в ответ делился с ним подробностями о работе отдела, о его истории, о феномене имаго и о многом другом.

– Середина девятнадцатого столетия, друг мой, была весьма неспокойным временем в Европе, – говорил он. – Одна за другой по ней прокатывались войны и революции, в которые с каждым разом вовлекалось всё больше и больше людей. Развивалось и совершенствовалось оружие. А это значит, что росло и количество потенциальных кандидатов на «травму прозрения».

Скорее всего подобные травмы люди время от времени наносили друг другу ещё с первобытной эпохи, чисто случайно, и тогда же впервые начали видеть имаго. Возможно по этой причине мифы всех народов наполнены чудовищами и демоническими созданиями.

Долгое время такие случаи были единичными и очень-очень редкими. Не в силах понять, что с ними происходит, несчастные бродили по городам и весям, думая, что их покарали боги и обрекли на муки воочию лицезреть исчадий ада. Люди слушали их рассказы и ужасались. Кто-то считал их сумасшедшими или одержимыми, а кто-то поддавался панике и сам становился сумасшедшим и одержимым. А если учитывать, что жизнь до середины двадцатого столетия была не слишком-то сладкой, даже в Европе, можно себе представить, какую озлобленность вызывали у обывателей рассказы о ещё одной напасти – словно без этого в жизни не было проблем. Поэтому несчастных иногда линчевали самостоятельно, а иногда доносили на них куда следует. Презумпции невиновности в те далёкие времена не существовало, если ты не был заодно с демонами, тебе следовало это доказать, нередко под пытками. Мышление же какого-нибудь среднестатистического инквизитора было довольно примитивным: раз ты воочию видишь демонов там, где никто другой их не видит, значит ты с демонами заодно.

Впервые исследованием данного феномена на чисто научной основе занялись во второй половине девятнадцатого века, в ходе Франко-прусской войны и после неё. Несколько тогдашних врачей, анатомов, физиологов, невропатологов и психиатров столкнулись в своей практике с людьми, получившими в бою определённые повреждения зрительной коры и сообщавшими о том, что после выздоровления видят чертовщину. Среди наиболее известных светил того времени можно назвать Иоганна Шпурцхайма, Поля Брока, Джона Хьюлингза Джексона, Густава Теодора Фехнера, Эдуарда Гитцига, Давида Ферриера, Уильяма Джеймса, Эдуарда Альберта Шарни-Шефера, Соломона Эберхарда Геншена и Рихарда Крафт-Эбинга. Все эти учёные хотя бы единожды наблюдали пациентов с «травмой прозрения», а кое-кто и не один раз.

После Русско-японской войны с данным феноменом столкнулся японский учёный Тацудзи Иноюэ, а после Первой мировой мои соотечественники Гордон Холмс и Уильям Тиндел Листер и немец Оскар Фогт. В середине столетия с «травмой прозрения» познакомились русские учёные Филимонов и Кононова и ещё один русский, Зворыкин, работал над изучением «травмы прозрения» вплоть до конца двадцатого века.

В официальных биографиях этих людей, разумеется, не сказано ни слова об этих пациентах и об имаго. Но они трудились, да ещё как! Изучали затылочную кору очевидцев, их поведение после ранения. Помимо этого, врачам и учёным приходилось заниматься и обычной практикой – проводить не связанные с имаго исследования, писать статьи и монографии, заниматься с учениками. К примеру, у Крафт-Эбинга был весьма примечательный ученик – знаменитый Чезаре Ламброзо… Однако я отвлёкся. Врачи и учёные старались идти в ногу со временем и не выпадать из научного сообщества, и в то же время они, не жалея сил, трудились над постижением необычного зрительного феномена, порождавшего настолько ужасные видения. Их это занимало больше всего остального, о чём было сделано множество записей, которых никто из научного сообщества не видел, кроме весьма узкого круга лиц, вовлечённых в проблему. Когда стало ясно, что имаго не вымысел душевнобольных, правительства развитых стран изъяли все документы по этой проблеме и наглухо засекретили.

Наблюдаемые пациенты определённо точно не имели возможности сговориться друг с другом и тем не менее утверждали одно и то же – что видели ночных монстров, пожиравших людей. Всех их объединяли похожие травмы затылочной коры. Поначалу их рассказы не воспринимались иначе, как галлюцинации. Формально ни один случай подтверждён не был, потому что полицейские не находили на указанных местах крови или каких-либо человеческих останков.

По мере работы учёные встали перед дилеммой: либо объявить всех очевидцев умалишёнными, запереть в дурдом и забыть, либо разобраться, почему именно такие травмы приводят именно к таким видениям. К чести перечисленных учёных нужно сказать, что они были гуманистами и никого не заперли в психушке, потому что за исключением монструозных видений их пациенты были вполне нормальными, адекватными людьми, не буйствовали и вели себя достаточно здраво.

Дальнейшая история напоминала лихо закрученный триллер. Будущий двадцать шестой президент США Теодор Рузвельт, служивший до этого в полиции, а затем воевавший в испано-американской войне на Кубе, был лично знаком с человеком, получившим «травму прозрения». Этот человек уверял Тедди в существовании ночных монстров, брезговавших трупами и предпочитавших живых людей.

Возможно Рузвельт был не самым умным на свете, но он был человеком увлекающимся, упорным и деятельным. Как только какой-то вопрос начинал его интересовать, он с невиданной настойчивостью и энергией старался докопаться до самой сути и найти решение.

Рузвельт самостоятельно вышел на врачей и учёных, занимавшихся пациентами с «травмой прозрения». В ходе частной переписки, которая хранится в архиве «Лямбды» и никогда не будет предана огласке, Тедди выяснил все интересующие его подробности, какие ему могли предоставить, а впоследствии предложил своим респондентам объединиться в неофициальную ассоциацию и продолжить работу над феноменом скоординировано и в режиме строжайшей секретности.

Дело в том, что Рузвельт поверил своему знакомому и не сомневался, что тот говорит правду, равно как и остальные очевидцы. «Может ли быть, – писал он, – что столько людей совершенно случайно утверждают одно и то же, вплоть до мельчайших деталей?»

Ему отвечали, что вообще-то такое возможно. У всех у нас мозги анатомически и физиологически устроены одинаково. Индивидуальная изменчивость касается лишь частностей. Поэтому одинаковые патологии у разных людей приводят к одинаковым психоневрологическим расстройствам. В данном случае, вероятно, к расстройству зрения – коли уж затронута зрительная кора.

Но Рузвельт, что называется, закусил удила и его понесло. Он не привык сдаваться. С помощью знакомых, оставшихся в полиции, и частных сыщиков он проверил все те случаи, когда чудовища якобы нападали на людей и сжирали их. И хоть полицейские не нашли ни крови, ни останков, всё же выяснилось, что люди-то пропали на самом деле. Пропали и с тех пор числятся в розыске.

Тогда Тедди задал учёным простой вопрос: если очевидцы на самом деле наблюдали галлюцинации о том, что неких людей без остатка сожрали, то почему же именно эти люди взаправду исчезли? Если допустить, что жертв прикончили сами же очевидцы, то где доказательства? Можно ли так убить человека и спрятать тело, чтобы совсем-совсем не осталось следов? Должны же хоть поисковые собаки что-нибудь почуять, а они не почуяли.

Как бывший полицейский, Рузвельт знал, что при желании можно весьма ловко замести следы любого преступления. Для этого всего лишь нужны определённые знания и навыки. Главный вопрос был в том, имелись ли подобные знания и навыки у всех без исключения жертв «травмы прозрения» и если да, то откуда они вдруг взялись, коль биографии этих граждан чисты?

Настойчивость и убеждённость Тедди Рузвельта помогли склонить мнение некоторых учёных в пользу того, что пострадавшие скорее всего действительно что-то видят. Осталось разобраться, что именно.

К этому времени с пострадавшими от «травмы прозрения», как её назвали позже, провели все мыслимые физиологические, психологические и офтальмологические тесты и эксперименты. В личном плане пострадавшие остались точно такими же, какими были до травмы, за исключением того, что стали видеть ночных монстров, якобы пожиравших людей.

«Если нет оснований предполагать повсеместный и всеобщий сговор и злой умысел, – писал Рузвельт, – значит мы должны склониться к тому, что эти несчастные говорят правду и существует некий опасный феномен, в котором надлежит разобраться».

Пока врачи и учёные, согласившиеся войти в предложенную Рузвельтом ассоциацию, проводили свои исследования, Тедди посвятил в тайну кое-кого из своих бывших сослуживцев в полиции и в армии и привлёк к делу кое-кого из «травмированных». Так со временем обозначилась некая организация, ставшая предтечей отдела «Лямбда».

Рузвельту принадлежит и ещё одна немаловажная заслуга. Когда он стал президентом, он постепенно перенёс дискурс о феномене в политические круги. По его секретной директиве консульства в других странах начали искать и собирать информацию о том, как там обстоят дела в плане данного феномена. И со временем выяснилась пугающая правда: не только феномен ночных монстров присутствует на земле повсеместно, есть ещё ряд столь же необъяснимых и пугающих феноменов. Какие-то правительства находятся в курсе происходящего и пытаются что-то делать, какие-то предпочитают ничего не замечать, а какие-то вообще ни о чём не подозревают. Именно после Рузвельта и отчасти по его инициативе правительства многих стран зашевелились и впервые начали что-то предпринимать.

В середине двадцатого века крупнейшие мировые державы договорились сотрудничать в данном вопросе. Лишь немногие лица в правительствах оказались посвящены в тайну; для всех остальных она продолжала оставаться строжайшим табу и это правило сохраняется по сей день. Правду о феномене имаго не рискнули предъявить и широкой научной общественности. В неё посвящали и посвящают лишь после тщательной и кропотливой проверки и лишь тех, кто способен всю жизнь держать язык за зубами. Считается, что учёные, над чем бы они ни работали, умеют абстрагироваться и не давать волю эмоциям. На самом деле это не так и учёные прежде всего тоже люди со своими недостатками и слабостями. Если посвящать в тайну всех подряд, она уже не будет тайной. Кто-нибудь не выдержит груза ответственности и решит поделиться опасной информацией с окружающими – это особенно просто сейчас, в эпоху интернета и соцсетей.

Руфус Донахью был горячим сторонником демократических свобод, но в данном случае считал, что сокрытие от народа истины не есть зло. Бретт Гейслер всецело разделял это мнение.

Где-то через неделю после того, как Бретт стал частью отдела «Лямбда», наставник предложил ему изящный и элегантный способ сообщить Уильямсам об исчезновении Терри. Этот способ одновременно преподносил горькую правду и вместе с тем давал надежду на то, что с Терри всё хорошо.

– Позвони им и скажи, что Терри ты не нашёл. Не нашёл живого, но и мёртвого тоже не нашёл. Не говори прямо, что, дескать, всё возможно, иначе это будет ложью, но сделай так, чтобы они сами пришли к этой мысли. Так им будет легче переживать утрату, уж поверь мне, друг мой. А ещё скажи, что ушёл из армии и устроился в АНБ. Типа рассчитываешь, что работа в АНБ позволит тебе однажды узнать всю правду о судьбе кузена.

Так Бретт и сделал, слушая в трубке приглушённые рыдания Уильямсов и охи да ахи своих стариков. Те и подумать не могли, что их сын так неожиданно бросит армию.

Бретт ответил коротко:

– Всё это ради Терри. – И это было чистой правдой. Он действительно уничтожал имаго, чтобы поквитаться за Терри и за многие сотни и тысячи других людей, нашедших свой конец в пасти ночных монстров.

Старики прониклись поступком Бретта и неважно, какого мнения они при этом были о Терри.

– Я горжусь тобой, сын, – сказал мистер Гейслер-старший дрожащим голосом. – Чёрт побери, мой мальчик, как же я тобой горжусь!

После этого звонка Бретт редко задумывался о близких, о семье, о друзьях-«котиках». Той ночью в переулке для него началась новая жизнь и в этой новой жизни всё завертелось слишком быстро. Новая работа, уйма новой и невероятной информации, знания и тайны, от которых можно было очуметь. А если он и задумывался о былом и о людях, которые были ему небезразличны, то как о чём-то далёком, что навсегда осталось позади, как предыдущие воплощения в бесконечном колесе сансары. Вся его жизнедеятельность отныне свелась к одному – поискам и уничтожению имаго.

– Это единственное решение проблемы, друг мой, уж поверь мне! – постоянно повторял старший агент Донахью, словно Бретт мог об этом забыть или вдруг начал сомневаться.

Но Бретт всё помнил и не ведал никаких сомнений, правда воспринимал происходящее типично по-солдатски. Враг напал на твою страну и на твой народ, враг, которого невозможно принудить сдаться, потому что само его естество требует человека в качестве пищи. А значит врага нужно уничтожать, всё логично и просто.

Это же касалось и его отстранённости от друзей и семьи. Если враг способен нападать, как на Теслу, то лучше держаться подальше от тех, кто тебе близок и дорог, чтобы они ненароком не стали заложниками твоей работы. Бретт холодел от одной только мысли, что имаго могут сожрать маму или отца. Достаточно было Терри Уильямса. По крайней мере, когда имаго решит закусить Бреттом Гейслером, он сумеет дать ему отпор, а вот его друзья и близкие нет.

– Теперь я понимаю, почему уделом каждого агента становится жизнь в одиночестве, – сказал Бретт, когда узнал, что у Руфуса Донахью до сих пор нет ни жены, ни детей и он не планирует их заводить.

– Не в одиночестве, друг мой, а в уединённости, – поправил тот. – Это разные вещи. Пошевели извилинами, и ты поймёшь.

Бретт лишь понимал, что как это ни назови, суть не изменится. Не то, чтобы головорез-«котик» мог стать примерным семьянином (учитывая характер его работы), всё же такое было возможно. И вот он представил себе следующую картину: он женится на какой-нибудь приличной девушке, похожей на Синди Дрейк, у них родится чудесный малыш или даже не один, и вот однажды вечером они в компании приехавших погостить родителей (допустим, на Рождество) усядутся все вместе в гостиной перед телевизором, вдруг в воздухе заклубится чернота, которую никто, кроме Бретта не увидит, и оттуда вылезет уродливая пасть имаго. Ни о чём не подозревая, домочадцы не поймут, на что это в ужасе таращится Бретт и почему орёт не своим голосом. Не имаго, а Бретт и излучатель в его руке до смерти перепугают семью. А если излучателя под рукой не окажется, их окутает клубящаяся чернота и они мгновенно умрут. После чего имаго не сожрёт их, оставит в назидание, как Теслу – наглядный пример и недвусмысленное послание прочим агентам.

После таких мыслей Бретт гнал прочь не только естественное желание создать семью, но даже просто банальный порыв посидеть с армейскими друзьями, пропустить с ними стаканчик-другой. Как бы он смог болтать с ними, шутить и улыбаться, зная, что они всего лишь потенциальное блюдо на богатом и щедром столе имаго? Как вообще можно засиживаться с друзьями или гулять с девушкой допоздна, зная, что где-то в нескольких кварталах от вас в это же самое время имаго прищучил какого-нибудь обкуренного подростка, залезшего на рекламный щит, чтобы намалевать уродское граффити?

И в семье, и на дружеских посиделках с сослуживцами неизбежно всплывёт тема работы. И что в этом случае Бретту сказать? Открыть правду он не сможет, это запрещено, придётся врать или отмалчиваться. С каждым днём, с каждым годом враньё будет шириться и множиться, так что он сам в нём в конце концов запутается. Вдобавок друзья и родные зачастую воспринимают чью-то постоянную ложь как предательство. Начнутся ссоры, ругань, раздоры… Отношения будут испорчены.

Бретт внутренне смирился с тем, что отныне и на неопределённый срок у них с Руфусом Донахью единственными спутниками жизни будут они сами. Смирился он и с тем, что однажды имаго, возможно, его убьют. Это его не особо волновало. Армейская закалка приучила Бретта воспринимать такие вещи философски. Убьют значит убьют. Раз прикосновение имаго убивает мгновенно, то чего ж бояться? И хотя «котиков» учили терпеть боль и пытки, смерть всё равно выглядела страшно, если длилась мучительно долго, если жизнь болезненно выдавливалась из тебя по капле, как кровь, обрекая на неописуемые страдания. К чести имаго, они не заставляли свои жертвы страдать.

По мере вовлечения в деятельность отдела у Бретта возникали новые и неожиданные вопросы.

– А если нам начать убивать имаго до окончания трапезы? – предлагал он. – Так разве не честнее было бы по отношению к жертве и к её родным? Ведь семья могла бы получить хоть какие-то останки, чтобы достойно похоронить.

Большинство подобных разговоров происходило в машине. Старший агент Донахью поворачивался к Бретту с выражением бесконечного терпения на благородном лице с римским профилем.

– Ты всерьёз полагаешь, что отдел вручил бы останки родственникам? Те самые останки, которых только что касался имаго?

Он со вздохом качал головой, поражаясь наивности и несообразительности стажёра.

– Ты что, не смотрел ни одного детективного сериала? Разве не ясно, что любые останки должны в первую очередь поступить на криминалистическую экспертизу? Нет, друг мой, недоеденная трапеза имаго осела бы в наших лабораториях и, учитывая, как медленно и тяжко нам достаётся каждая крупица знаний, родные и близкие пострадавшего успели бы состариться и умереть прежде, чем отдел вернул бы им останки.

Бретт догадался, что опоздал со своей дурацкой идеей и что отдел уже наверняка что-то подобное попытался осуществить.

– Понимаю, что лишать родных возможности нормально похоронить хоть что-нибудь, кажется тебе не совсем этичным, – добавил агент Донахью, – но и ты пойми, друг мой, насколько труднее было бы объяснить убитым горем людям, как погиб дорогой им человек и почему это произошло. Уясни простую вещь. Вся выработанная человечеством гуманистическая этика действует лишь в обычных обстоятельствах, а в обстоятельствах необычных она, соответственно, не действует. К необычным обстоятельствам относятся хорошо знакомые тебе войны. Ты ведь участвовал в спецоперациях и наверняка видел нормальные для войны вещи, от которых кто угодно в мирное время пришёл бы в ужас. Так вот, причастность имаго к абсолютно любым обстоятельствам уже по определению делает эти обстоятельства необычными – со всеми отсюда вытекающими последствиями.

Прими во внимание и психологию человеческих масс. Если широкая общественность вдруг узнает, что где-то по ночам появляются монстры и жрут людей, тысячи наших сограждан отнюдь не запрутся в своих домах в обнимку с дробовиком. Напротив, они начнут толпами и поодиночке бродить по ночным улицам и переулкам, чтобы увидеть трапезу, снять видео и выложить в интернет, и неважно, насколько велика опасность. Самопровозглашённые «народные патрули» будут пытаться прогнать имаго бейсбольными битами и баллончиками с перечным газом. А уж если кто-то узнает, что мы охотимся на ночных монстров, за нашими машинами протянутся многокилометровые кортежи из добровольных «помощников» и праздных зевак, чтобы увидеть, как мы будем выполнять свою работу, и при необходимости «помочь». Это будет зараза хуже, чем папарацци, преследующие голливудских звёзд. Никого из них мы не сможем отогнать ни уговорами, ни угрозами. И вот тогда наступит чёрт знает что – просто потому что так устроены люди. Нам тупо не дадут работать. Обязательно найдутся умники, которые заявят, что у имаго тоже есть права и мы обязаны их соблюдать. Убийство имаго без суда и следствия будет восприниматься ими как незаконное и они начнут нам мешать. Уж поверь мне, друг мой, лучше сразу проявить жёскость, чем потом расхлёбывать последствия…

В другой раз – это было в Филадельфии, утром, после того, как ночью жертвой имаго стал одинокий уличный толкач вместе со всем своим товаром, – Бретт и Руфус зашли в кафе подкрепиться и выпить кофе.

– Насколько я успел заметить, имаго всегда являются поодиночке, – сказал Бретт, когда официантка принесла заказ и отошла обслужить другие столики, – и всегда выбирают одиночную жертву. Известны ли примеры иного поведения, за исключением случая с Теслой? Имаго охотятся на людей сообща? Выбирают в жертву многолюдные компании?

Подумав, старший агент Донахью покачал головой.

– Нет, мне о таком не известно.

– Стало быть имаго не присущ стадный инстинкт, – сделал вывод Бретт, – и у них есть некий сенсорный орган, позволяющий им отличать одинокого человека от группы людей.

– Наверняка есть, – согласился старший агент. – Они же живые, разумеется у них должны быть развитые органы чувств.

– Всё же я не понимаю, – вздохнул Бретт, – зачем имаго таятся по малолюдным местам. Мяснику ведь плевать, знают ли овцы и телята о мясобойне. А так получается, что имаго нам действуют на руку, это нам проще избавляться от них без свидетелей в укромных местах. Вот мне и непонятна их мотивация. Когда живое существо голодно, ему обычно плевать, наблюдает кто-нибудь его трапезу или нет. А вот в действиях имаго явно скрыт какой-то умысел, и ты как хочешь, но для меня это ещё одно свидетельство их разумности.

По какой-то причине тема разумности имаго была неприятна Руфусу Донахью, но он всё же сделал над собой усилие и позволил втянуть себя в полемику.

– Мяснику плевать на осведомлённость скота относительно своей участи, потому что у овец и телят нет воли и разума, они не способны организовать сопротивление, но люди-то – не животные. У нас есть воля и разум, мы способны дать отпор, доказательством чему служит отдел «Лямбда». Может быть имаго таятся по тихим и малолюдным местам, потому что опасаются масштабного сопротивления с нашей стороны? Мы научились их убивать – дело нешуточное…

– Подобные рассуждения и опасения также свидетельствуют о наличии у имаго разумного сознания, – сделал вывод Бретт.

Некоторое время они молча ели, затем агент Донахью нарушил паузу.

– Если хорошенько разобраться, имаго неплохо устроились, друг мой. Попробуй мысленно сопоставить темпы, с какими мы плодимся, с темпами, с которыми нас пожирают. Получается, что запаса еды ночным монстрам хватит надолго. Фактически навсегда. В лице человечества они располагают стабильной и обширной кормовой базой. Мы – самовозобновляющийся продуктовый ресурс.

Но так, строго говоря, было не всегда. Экспоненциальный рост нашей численности начался, по историческим меркам, совсем недавно – каких-то пять – семь тысяч лет назад, когда появились первые городища и первые государства. До этого почти миллион лет популяция людей была весьма скромной. На всём земном шаре проживало меньше народу, чем сейчас в одном Нью-Йорке.

– Я тоже думал на эту тему, – кивнул Бретт, допивая кофе и делая знак официантке, чтобы добавила ещё. – Кем питались имаго, когда на земле не было людей? Существовали ли имаго уже тогда или возникли позже? Жрали ли они наших предшественников-гоминид и если да, то почему брезгуют животными теперь? Или всё же не брезгуют?

В ответ на это агент Донахью лишь пожал плечами.

– Сомневаюсь, что отдел располагает такой информацией, друг мой. Нам пришлось бы построить машину времени, отправиться на ней на пару миллионов лет в прошлое и посмотреть, что и как там было.

– А представь, если бы выяснилось, что существовало и до сих пор существует множество разновидностей имаго – по числу всех видов живых существ. У людей свои имаго, у австралопитеков свои, у шимпанзе свои, у лошадей свои, и даже у червей и лягушек имеются свои виды имаго, которые жрут их по ночам… – Бретта охватил полёт фантазии. – Или представь ситуацию ещё круче. Чтобы видеть лошадиных имаго, нужна «травма прозрения» лошадиного мозга, чтобы видеть черепашьих имаго, нужна «травма прозрения» черепашьего мозга, и так далее для всех животных. Мы же со своей «травмой прозрения» можем видеть только своих имаго и у других животных такая же фигня. Корова с «травмой прозрения» не увидит наших имаго или имаго куриц, или чьих-то ещё, она будет видеть только своих имаго. Более того, подобное выборочное восприятие может быть и у самих имаго. Наши имаго не интересуются животными просто потому что не воспринимают их! А имаго каких-нибудь колибри по той же причине не могут сожрать человека или слона. Каждому своё – вот что я хочу сказать! Каждому своё!

– Ну ты и фантазёр, друг мой, – улыбнулся Руфус Донахью. – Ты только не подумал, что из твоей теории следует. А из неё следует, что, например, после вымирания какого-либо вида животных его имаго тоже должны вымирать, ведь им нечем больше питаться, а на другую пищу они перейти не способны, ведь они её не воспринимают.

– Логично, – согласился Бретт. – Только некоторые виды животных не вымирают, а эволюционируют в другие, более высокоразвитые. Может и имаго эволюционируют вслед за ними? Допустим, людей же когда-то не было? Значит и наших имаго тоже не могло быть. От кого мы произошли?

– От Гейдельбергского человека, – подсказал Руфус Донахью.

– Вот. Сперва были имаго Гейдельбергского человека. Затем он эволюционировал в наш вид и ночным монстрам не оставалось ничего другого, кроме как эволюционировать вслед за ним. Возможно, что эволюции всех животных и всех имаго так и идут параллельно друг другу.

Выслушав Бретта, агент Донахью продолжил развивать начатую тему:

– Как бы то ни было, человек современного типа жил несколько десятков тысячелетий, оставаясь в рамках весьма немногочисленной популяции, и вдруг начал усиленно плодиться.

Бретт его перебил:

– Я в курсе этой темы, видел в какой-то документалке. Типа вроде как в промежутке между концом палеолита и концом неолита человек освоил животноводство и земледелие, одомашнил животных, стал вести осёдлое сельское хозяйство, начал лучше питаться – отсюда и повышенная плодовитость.

В ответ на это Руфус Донахью так фыркнул, что чуть не расплескал свой кофе.

– Я просто поражаюсь уровню той ахинеи, какую некоторые недобросовестные очковтиратели, называющие себя «учёными», вбивают в ваши неокрепшие головы. Ты хоть мозгами-то иногда шевели. К настоящему времени мы генетически адаптировались усваивать некоторые белки, типа глютена и лактозы, поэтому с удовольствием потребляем молочко, творожок, хлебушек, сыры, сою, йогурт и в целом питание у нас, если сравнивать с одним только полусырым мясом, действительно улучшилось. Но в те-то далёкие времена, когда люди ещё не успели адаптироваться к новой еде, какое, к дьяволу, могло быть улучшение?

В сложившейся развитой цивилизации с прогрессивной наукой и культурой селекционеры сумели вывести породы скота, дающие много мяса и молока, и высокоурожайные сорта питательных злаков со здоровенными колосьями и зёрнами. А что было в глубокой древности? Тогдашний человек не располагал ничем, кроме дички с одним крохотным зёрнышком на колоске, которая вдобавок ещё не везде росла. Кое-где он откапывал чахлые корешки маиса и другие корнеплоды. Чуть получше было с фруктами и ягодами, однако собирая их, людям приходилось выдерживать нехилую конкуренцию со стороны птиц, приматов, диких свиней, медведей и много кого ещё. Также в распоряжении древнего человека имелась тощая и облезлая дикая корова, которую лишь предстояло одомашнить и откормить, и у которой почти не было молока, да и вместо мяса торчали сплошь кости да жилы. И это-то вот «улучшило» питание, серьёзно?

Улучшение питания неизменно приводит к росту продолжительности жизни. Это надёжный и достоверный факт. Если в далёкой древности питание «улучшилось», тогда почему же до середины двадцатого века средняя продолжительность жизни равнялась всего двадцати пяти – тридцати годам? Неужто люди от переедания мёрли как мухи?

– И что ты хочешь этим сказать? – спросил Бретт.

– Я хочу сказать, друг мой, что никаких по-настоящему объективных причин заниматься земледелием и животноводством у людей каменного века не было. Любая работа на этом поприще в ту эпоху была работой не на настоящее, а лишь на весьма отдалённую перспективу. Вот возможно мы начнём сеять дичку с одним зёрнышком и у нас когда-нибудь заколосятся поля высокоурожайной пшеницы (или ячменя). Вот возможно мы начнём разводить тощих и облезлых коров и у нас когда-нибудь появятся тучные стада, дающие много мяса и молока. Вот возможно когда-нибудь мы адаптируемся к непривычным белкам и каждый приём пищи не будет сопровождаться аллергической сыпью и затяжными приступами диареи. Но именно что когда-нибудь, через много-много поколений, а прямо сейчас нам предстоит жить впроголодь, потому что, тратя время на культивацию чахлых дичек и тощих коров, мы ограничиваем себя в охоте, рыболовстве и собирательстве – то есть во всём том, что реально обеспечивало наш рацион до сих пор. Это не считая того, что всё племя чешется от сыпи, а все кусты вокруг стойбища смердят от поноса, вызванного новой и непривычной едой.

В настоящее время мы умеем готовить вкусные и сытные блюда из муки, яиц, молока, сметаны, маиса, сои и картофеля. Откуда это умение могло взяться в древности, чтобы так уж прям «улучшить» рацион? В настоящее время мы знаем, как правильно рыхлить и вспахивать землю, как её удобрять, как пропалывать посадки от сорняков, чтобы получить хороший урожай. Нам знакомы орошение и ирригация. Мы знаем, что, сняв урожай, земле нужно дать отдохнуть, нельзя снова что-то в неё сеять. Откуда бы все эти знания могли взяться в древности, чтобы тогдашний человек мог регулярно собирать хорошие урожаи? В те времена вообще хоть какой-то урожай считался единичной и удачной случайностью, а отнюдь не надёжным макропоказателем. Чаще всего человек получал вместо урожая погибшие на корню, зачахшие или вовсе не взошедшие посевы. Причин масса: вовремя не поливал, посадил в неподходящий тип почвы, не удобрил, задавили сорняки, погубили вредители, закопал семена недостаточно глубоко и их склевали птицы… Так откуда же должно было взяться «улучшение» питания?

Бретт молчал, ожидая, что наставник сам ответит на свой вопрос.

– Машины времени у нас нет, – печально констатировал агент Донахью, – и со стопроцентной уверенностью мы ничего не знаем. Известно лишь, что с некоторого момента начинает свой отсчёт процесс, выгодный одним лишь имаго. Нет никаких эмпирических оснований полагать, будто увеличение своей численности было выгодно самим людям – хотя бы потому что чем больше людей, тем больше времени и сил нужно тратить на производство продуктов питания. Чтобы растущая по экспоненте популяция не сдохла с голоду, в производство питания должен быть вовлечён абсолютный максимум населения. До середины двадцатого века, т. е. пока сельское хозяйство было натуральным хозяйством и не облегчалось механизацией, везде так и было: восемьдесят – девяносто процентов населения проживало в деревне и создавало еду. Ни в какой другой области эти люди себя проявить не могли, потому что на другое у них тупо не оставалось времени и сил.

Питание с ростом нашей популяции улучшилось (без кавычек) прежде всего у имаго. Да, друг мой, только у них. Приятно думать, что глобальное переформатирование человечества, так называемую «неолитическую революцию», вызвали естественные и объективные причины. Смущает лишь одна маленькая деталь: создания, для которых мы всего лишь еда, почему-то оказались главными и на долгое время единственными бенефициарами новой реальности. И если задаться сакраментальным вопросом «cui prodest?»[1], ответ будет очевиден и будет он далеко не в нашу пользу. Выгоду от «неолитической революции» получили вовсе не мы.

Примерно двести лет назад жил человек, утверждавший, что, развивая капитализм, буржуазия сама создаёт своего могильщика – пролетариат. По аналогии можно сказать, что, направив развитие человечества по нынешнему пути, а это путь техногенного развития, имаго (только если это действительно они постарались) тоже породили своего могильщика – отдел «Лямбда», потому что техногенное развитие позволило нам обрести необходимые знания и возможности для создания оружия против имаго. Останься мы жить первобытным укладом, Никола Тесла может и родился бы, но не стал бы физиком и не создал бы излучателя, способного убивать имаго. А выйти против ночных монстров с каменным топором как-то… Ну ты понял.

Однажды Бретт поинтересовался:

– Сколько всего полевых агентов колесит по стране?

– Увы, слишком мало, друг мой, – печально вздохнул Руфус Донахью. – Очень-очень мало…

Слушая его постоянные сожаления о нехватке кадров, Бретт с энтузиазмом предложил идею, которая казалась ему очевидной.

– Ты говорил, что Тесла сумел добиться искусственной имитации «травмы прозрения». А нельзя ли повторить его эксперимент? Допустим, закрепить на голове какой-нибудь приборчик, который воздействовал бы на зрительный центр электрическим полем, чтобы любой человек мог видеть имаго. Это позволило бы рекрутировать сколько угодно добровольцев из полиции, из армии и даже из частных структур. Заступил на смену, включил приборчик, отстрелял всех встречных имаго, выключил приборчик, пошёл домой. Или, если идея приборчика технически неосуществима, можно провести на добровольцах нейрохирургическую операцию затылочных долей, равноценную «травме прозрения». Тогда они смогут видеть имаго безо всякого приборчика. Представь, как подскочит эффективность отдела. Начнём отстреливать имаго пачками!

Агент Донахью восторгов стажёра не разделял.

– Странно слышать такое от человека, убеждённого в разумности имаго, – ответил он. – Если они произвели показательную казнь Теслы, когда тот создал свой излучатель, ты хоть представляешь, на что они пойдут, если мы начнём широкомасштабное наступление?

– Оставят нас в покое, – недолго раздумывал Бретт. – Лично я ставлю на такой вариант. А что? У них появится надёжный стимул.

– Ага, конечно, как бы не так! Разве ты перестанешь кушать мясо, если корова тебя боднёт? Нет, друг мой, ты захочешь убить именно эту корову, причём убить лично. Если тебя укусит койот, ты захочешь отстрелять всех койотов в округе. Ты за массовое выступление против имаго? А что если те тоже устроят нам что-нибудь массовое? Например, целиком «зачистят» Техас или Калифорнию – показательно, как Теслу, не для еды, а для устрашения. Они-то от этого ничего не потеряют, у них по-любому останется вдоволь еды, а каково будет правительству и общественности, если в половине штатов на улицах ляжет сто миллионов трупов? Думаешь, после такого ещё останется какой-то отдел «Лямбда»? Думаешь, нам позволят и дальше что-то предпринимать? Увы, друг мой, это будет конец всем нам.

Бретт попытался что-то сказать, но Руфус Донахью его остановил:

– Подожди, я ещё не закончил. Я обрисовал только один возможный сценарий, а ведь есть и другие. Представь, если я прав и наш выход из первобытного состояния произошёл по прихоти имаго. Раз они так легко и изящно сумели переформатировать наше общество и пустить по пути построения техногенной цивилизации, то кто им помешает столь же легко и изящно переформатировать нас обратно и вернуть в первобытную дикость, где определённо точно не будет современной физики, электричества, учёных, машин и излучателей? Будут снова каменные топоры. С этими топорами мы, завернувшись в шкуры, будем ходить по старым асфальтовым дорогам и недоумённо таращиться на ржавые автомобили и развалины домов, будем теребить в руках обрывки джинсов и полиэтиленовых пакетов, трясти бесполезные бытовые приборы, не зная и не понимая, что это всё такое, откуда взялось и для чего предназначалось. На свете нет больше саблезубых тигров и некому внушать нам тот же ужас, что нашим пещерным предкам, однако это вот обилие непонятных штуковин вокруг нас вполне способно заместить собою саблезубых тигров и внушить нам не меньший ужас. Мы будем знать, что независимо от нас здесь что-то происходило, что-то глобальное, непостижимое и оттого ужасающее. И мы тоже будем сидеть в землянках и шалашах и трястись от страха, как бы это непостижимое нас ненароком не затронуло и не погубило.

Пока что имаго убивают нас в умеренных количествах. Мы сами убиваем намного больше себе подобных в войнах, криминальных разборках и ДТП. Число жертв исчисляется миллионами. Если же имаго предпримут масштабную атаку или того хуже, ввергнут нас обратно в каменный век, количество жертв будет исчисляться уже миллиардами.

У Бретта перед глазами снова возник образ Терри Уильямса и это его разозлило.

– Значит не надо ничего делать? Давайте сидеть сложа руки? Главное сохранить статус-кво?

– Ну и вспыльчив же ты, друг мой, – покачал головой Руфус Донахью. – Ничего подобного я в виду не имел. На нас возложена огромная ответственность и мы не имеем права действовать поспешно и необдуманно. Прежде, чем внедрять новые стратегии, нужно сперва полностью исчерпать старые, а об этом ещё говорить рано. Новизна допустима в умеренных количествах, никто не запрещает тебе что-то пробовать, аккуратно и осторожно, по чуть-чуть, просто чтобы взглянуть, как это будет работать и будет ли вообще. Главное не переусердствовать и не переборщить, не вызвать необратимых последствий. Новизна хороша не в ущерб проверенному. Я думал, ты, как бывший «морской котик», это понимаешь.

Действительно, Бретт легко выходил из себя, но вообще-то такое состояние было ему несвойственно. Когда он всё-таки срывался, это длилось недолго, он быстро брал себя в руки, потому что спецназовцев без самообладания не бывает. Вот и на этот раз он мысленно сосчитал до сорока и успокоился.

– Да понимаю я, – виновато сказал он. – Просто иногда то, что мы делаем, кажется мне чем-то мелким, незначительным и неадекватным реальному масштабу угрозы. Типа как стрелять по танку из рогатки.

– На самом деле мы постоянно опасаемся того, что даже такие, как ты выражаешься, мелкие и незначительные действия могут вызвать непредсказуемую ответную реакцию имаго. Фактически все мы ходим по лезвию. – В голосе Руфуса Донахью зазвучали тревожные нотки. – Течение времени у нас с имаго не обязательно должно быть синхронно. Доказать это пока нереально, но и опровергнуть тоже. А если так, то их медлительность в плане ответного хода может быть мнимой. Она нам только кажется. Они вовсю готовятся, а мы не замечаем из-за разницы во времени. Ну и ещё из-за того, что мир имаго в принципе нам недоступен… Стало быть ответные действия имаго могут грянуть в любой миг, вот хоть сейчас…

Оказалось, Донахью как в воду глядел. Только в тот момент ничего не произошло. Свой ответный ход имаго сделали спустя несколько дней. Полевые агенты проезжали какой-то мелкий городишко в Огайо, настолько мелкий, что в нём не оказалось ни одной закусочной, работавшей в ночные часы. С наступлением темноты городишко погружался в сон.

Агенты проехали его и двинулись дальше на средней скорости, мимо живописных городских окраин – живописных днём, а в этот поздний час мрачных и довольно зловещих.

Бретту стало вдруг интересно узнать что-нибудь о деятельности отделов, занимавшихся другими феноменами.

– Многое, друг мой, что мы привыкли воспринимать определённым образом с самого детства, в действительности выглядит совсем иначе, – в своей обычной неторопливой манере заговорил Руфус Донахью. – Ты и сам с этим столкнулся. Когда в детстве ты боялся страшных ночных монстров, что могут вылезти из шкафа или из-под кровати, ты ведь не представлял их в своём воображении похожими на имаго? Точно так же и с другими паранормальными и сверхъестественными феноменами. Кинематограф, литература, комиксы, детские страшилки и бабушкины сказки приучают нас к определённым образам инопланетян, фей, снежного человека, призраков, ведьм, бессмертных сверхлюдей и так далее. А на самом деле все они совсем не такие. Отдел «Альфа» занимается инопланетянами, но это отнюдь не киношные серые пришельцы с большими глазами, которые похищают людей, чтобы вживить им в задницу анальный зонд. Отдел «Тэта» занимается бессмертными сверхлюдьми, но это отнюдь не комиксовые супергерои a-la Росомаха или Капитан Америка. Отдел «Гамма» занимается призраками, но это вовсе не духи самоубившихся девиц или почивших лордов в заброшенных родовых замках. Отдел «Кси» занимается ведьмами, только это вовсе не горбатые и крючконосые старухи с бородавками, верхом на помеле. Отдел «Эпсилон» занимается искусственным интеллектом, но это не шахматные компьютеры и не искусственные нейронные сети, или что там нынче выдают за «интеллект». Отдел «Сигма» занимается феями, но это не крохотные человечки с крылышками, которые порхают на лесных полянах и поют песни при свете луны. Отдел «Каппа» занимается другими мирами и параллельными вселенными, к которым есть доступ вследствие их сопряжения с Землёй. Отдел «Дзета» занимается проблемой зомби, только это не ощерившиеся трупы с выставленными перед собой руками; они не передвигаются черепашьим шагом и не повторяют: «Мозги, я хочу съесть ваши мозги»… Есть отделы, которые занимаются «снежным человеком», вампирами, оборотнями, гулями, драконами и прочими официально не существующими заповедными созданиями…

Внушительный перечень отделов явно произвёл на Бретта впечатление, хотя он изо всех сил старался этого не показать.

– Если отдел «Каппа» занимается другими мирами, может он знает что-нибудь о мире имаго? – с наигранной беспечностью спросил он, ожидая от напарника изрядной порции поразительных подробностей, но тот его разочаровал.

– Нет-нет, друг мой, отдел «Каппа» исследует случаи сопряжения нашей вселенной с по-настоящему другими мирами, сосуществующими параллельно с нашей вселенной в некоем гигантском, невообразимом мультиверсуме. Имаго же не из какой-то другой вселенной, они обитают на нашей планете… В общем… Это сложно. Просто поверь, отдел «Каппа» в нашей работе не помощник.

– Ну хорошо, а зомби? – не унимался Бретт. – Ты всерьёз утверждаешь, что существуют зомби? Вот прям реально существуют? А примеры какие-нибудь можешь привести или эта тема тоже засекречена?

– Друг мой, ты наивно полагаешь, будто сотрудники отделов целыми днями точат лясы, выбалтывая направо и налево все подробности своей работы, – терпеливо произнёс Руфус Донахью. – По-твоему, я сижу в баре, ко мне подходит абсолютно незнакомый человек, мы обмениваемся тайным рукопожатием, по которому опознаём друг друга, и он такой: «Ба, чувак, да ты тоже из отделов! И я из отделов! Ты из какого?» А я ему: «Из «Лямбды»». А он мне: «Ну и чё там у вас как?» И дальше я ему всё выкладываю про имаго. И он такой: «Чувак, а я из «Дзеты», ща расскажу про зомбаков, со стула рухнешь!» И давай мне всё подряд выкладывать… Ты так это себе представляешь? Разуй наконец глаза, ни у кого из нас нет на лбу таблички, свидетельствующей, где мы работаем. Мы можем хоть каждый день пересекаться с коллегами из других отделов и даже не узнаем об этом. Тем более у нас не бывает никаких совместных посиделок. Деятельность каждого отдела и каждого полевого агента такова, что обсуждать её на досуге не возникает никакого желания.

Конечно отделы сотрудничают друг с другом и обмениваются информацией, вот только «Лямбда» среди них стоит особняком. Наша специфика такова, что подобной информацией не хватает духу поделиться даже с коллегами. Из-за этого другие отделы считают нас зазнайками и сами не очень-то охотно с нами общаются. Так что я в действительности ничего не знаю ни о пришельцах из космоса, ни о ведьмах, ни о параллельных мирах, ни о «снежном человеке». Конечно, иногда какие-то крохи и к нам просачиваются, но это всегда что-то настолько невероятное, что никаким боком не походит на истину. Внутренний здравый смысл принимает услышанное за фейк, за нарочно запущенную утку, призванную испытать нашу доверчивость и лишний раз над ней позубоскалить.

Ведя машину и следя за дорогой, Руфус Донахью покосился на стажёра.

– Однако, сегодня тебе повезло, друг мой, потому что однажды я действительно повстречал агента из отдела «Дзета» и узнал от него кое-что про зомби. И это действительно произошло в баре, представляешь! Для меня самого случившееся стало полнейшей неожиданностью. Бывалого полевого агента, прошедшего огонь и воду, трудно, практически невозможно выбить из колеи. Агент, которого я встретил, был не в себе, буквально сам не свой. Нетрудно было догадаться, что бедняга только что пережил ужасную личную трагедию. Неважно какую, главное, что личную. Учитывая, откуда он, рискну предположить, что зомби на его глазах прикончили кого-то, кто был ему близок и дорог. Очень-очень близок и дорог. Это, кстати, напоминает твой случай, только твой кузен не был тебе так уж близок и дорог, как была бы, скажем, мать, да и навыки твои армейские помогли тебе не расклеиться, а у него видимо всё было по-другому и он не выдержал, сломался. К сожалению, и такое бывает. Наша работа балансирует на самой грани выносливости рассудка. Стоит покачнуться – и психика не выдерживает, происходит эмоциональный срыв.

Конкретно тот агент, о котором я говорю, пытался утопить горе в алкоголе, забыв, вероятно, что алкоголь не заглушает душевную боль и не заполняет внутреннюю пустоту, зато развязывает язык. Честно, мне очень стыдно и неудобно, но я тогда был значительно моложе, меня, как и тебя, одолевало любопытство, и я не удержался. Я подливал ему рюмку за рюмкой и не мешал распинаться про зомби, но довольно быстро мне пришлось об этом пожалеть, потому что я услышал то, что совсем не хотел бы услышать.

«У людей нет души, – непрерывно твердил напившийся агент и кивал на завсегдатаев бара, расположившихся вокруг нас. – Ни у кого из них нет души и у нас с тобой её тоже нет». Эти слова красной нитью тянулись через весь его рассказ, в который я отказывался верить. Ты сейчас, скорее всего, тоже не поверишь. А с другой стороны, зачем бы врать агенту, которого спьяну потянуло пооткровенничать?

Вкратце дело обстоит так. Есть три типа людей. Первый, основной тип, это обычные люди, среднестатистическая обывательская масса. Эволюционные потомки приматов, у которых нет и никогда не было собственной души, что бы там ни утверждали религии. Ведь нет же души у животных, от которых человек когда-то произошёл, полностью унаследовав от них это свойство. Отсутствие в людях души со всей отчётливостью демонстрирует нам феномен детей-маугли, выросших среди животных. Когда этих детей находят и возвращают в цивилизованную среду, никакая «душа» в них не включается и не превращает обратно в человеков. Они так и остаются животными, неспособными научиться говорить, неспособными пользоваться одеждой и посудой, неспособными спать на постели. Некоторые до такой степени привыкают передвигаться на четвереньках, что впоследствии не могут освоить прямохождение. Никто из детей-маугли не возвращается в человеческий облик, более того, сам факт пребывания в чуждом человеческом обществе является для них настолько сильным стресс-фактором, что они довольно быстро чахнут и погибают. Ещё ни один ребёнок-маугли не дожил до зрелого возраста, тем более до глубокой старости. И ни один не стал снова полноценным человеком.

Таким образом, «человек» – это не врождённое свойство, регулируемое некой эфемерной «душой», а свойство приобретённое, результат особого воспитания и обучения вкупе с обязательной социализацией среди людей, то есть среди себе подобных. Если таковых обучения и воспитания, таковой социализации не происходит, никаким человеком младенец не вырастает, он остаётся неразумным диким животным!

Подсознательно все люди первого типа понимают, что после смерти бесследно исчезнут и потому стремятся получить от жизни как можно больше – богатств, власти, развлечений, всего. Из этой массы выходят лживые политики, олигархи, лицедеи, силиконовые фотомодели, криминальные авторитеты и простые уличные гопники, карьеристы всех мастей, телезвёзды, торгаши, жадные мещане, лицемерные святоши, продажные чиновники, туповатые спортсмены, продажные мундироносы, бесноватые мракобесы и тому подобный контингент.

Второй тип – это люди, в которых как в некие сосуды вселяются духовные сущности из неких высших миров. Природу и местонахождение этих высших миров напившийся агент объяснить не мог, так что и мне об этом сказать нечего. Главное, что эти сущности становятся душами этих людей, благодаря чему люди начинают понимать, что после их смерти душа вернётся обратно в высшие сферы. Из-за этого они становятся более терпимыми и гуманными, стараются вести более нравственную и правильную жизнь, чтобы в высших мирах о них сохранилась хорошая память. Они становятся более праведными и человечными, честными и справедливыми. Появляется некое внутреннее благородство. Многие из них пытаются реализовать себя в возвышенном творчестве и становятся писателями, композиторами, художниками, а кто-то углубляется в интеллектуальный поиск и становится учёным, философом, мыслителем. Другие стараются бескорыстно помогать ближним и становятся врачами, целителями, спасателями, святыми религиозными подвижниками. Или идут в силовые ведомства и служат не за должности и звания, не за оклад, а за совесть.

Духовная сущность вселяется в человека всегда неожиданно и за время своего пребывания в человеческом мире может сменить подряд несколько тел-носителей. Иногда мы диву даёмся, когда с каким-нибудь человеком вдруг происходят внезапные перемены. Допустим, кто-то всю жизнь терпеть не мог рыбу и вдруг начинает уплетать её за милую душу, а на все недоумённые замечания пожимает плечами – мол, сам не знаю, почему раньше не любил эту вкусноту.

В действительности раньше это был человек без души, вкусы и пристрастия которого определялись его собственным естеством. Но затем в его теле поселилась духовная сущность и уже она стала определять, что потребно, а что нет. Либо в человеке сперва жила одна сущность, потом она удалилась и её место заняла другая. Первая проявляла себя в чём-то одном, вторая стала проявляться совершенно в другом. Соответственно в первом случае человек, допустим, сочинял музыку, а во втором начал нырять с аквалангом и снимать документальные фильмы про подводную жизнь. А вот ещё пример: человек когда-то увлекался порнухой, а затем внезапно начал испытывать к ней отвращение. Или гораздо более распространённый случай: прежде любил свою супругу и вдруг сделался к ней равнодушен, и не только к ней, но и к совместно нажитым детям, сошёлся с другой женщиной и её детям стал ближе, чем своим собственным.

Поскольку человеческую память хранит сугубо человеческий телесный орган – мозг, – при вселении в тело духовной сущности человек не забывает себя прежнего, он просто начинает воспринимать его как кого-то другого. Мол, раньше я был не настоящий я, а совсем другой человек, а вот теперешний я – это действительно я! Представляете, какие фокусы раньше выделывал – рыбу не ел, увлекался порнушкой, бренчал на гитаре дурацкие песни, на мымре женился…

Пользуясь памятью носителя, духовная сущность узнаёт, как и чем раньше жил человек. Это позволяет ей менять его жизнь без лишних стрессов и потрясений. Также это позволяет избежать неловких моментов, связанных с узнаванием друзей и близких носителя или его сослуживцев на работе.

Разумеется, бывают и непредвиденные обстоятельства, приводящие к полной или частичной амнезии, которая имеет вовсе не ту природу, которую называют врачи. Иногда духовная сущность бывает вынуждена покинуть тело в спешке, допустим, после страшной автомобильной аварии, когда решает, что человек уже покойник, а на самом деле ещё нет. Вероятно, когда-то человек и впрямь неизбежно умирал от серьёзных ран, но нынешняя медицина во многих случаях способна буквально возвращать с того света. И получается, что духовная сущность торопится покинуть обречённое тело, не заботясь о том, как это отразится на его рассудке после выздоровления, потому что никакого выздоровления не предполагает. В результате тело впадает в кому. А дальше духовная сущность может осознать свою ошибку и вернуться к прежнему владельцу. Тогда человек выходит из комы достаточно быстро. Но может не осознать и не вернуться, тогда несчастный, который ещё вполне мог бы пожить, так и умирает, не приходя в сознание.

Однако возможен и третий тип человека. Высшие духовные сущности – это самостоятельные и самодостаточные создания, у которых есть свои чувства и мысли, свои потребности и своя мотивация. Всё это находится за пределами нашего разумения. Невозможно достоверно узнать, почему сущности делают то, что делают. Если, по их мнению, для какого-то поступка имеются очень веские основания, они безо всякого предупреждения тотчас же совершают этот поступок, в чём бы он ни заключался. И основания эти известны и понятны только им самим.

Так иногда они без всякого видимого повода неожиданно покидают тело носителя, покидают резко и неосторожно, без учёта того, что с телом будет дальше. К амнезии или к коме это не приводит, последствия оказываются намного хуже. Вместе со сбежавшей духовной сущностью из тела как бы улетучивается сама жизнь. Не вся жизнь, как тонко сбалансированный и нормально функционирующий биохимический гомеостаз, а только её часть. Фигурально выражаясь, из человека словно выдёргивается некий стержень. Он перестаёт осознавать своё место в мире и обществе, перестаёт понимать зачем живёт, перестаёт соображать, что и для чего делает. Иногда таких людей можно видеть – они бесцельно куда-то идут, бесцельно что-то делают. Если их спросить, зачем они что-то совершили, они неспособны дать вразумительного ответа.

Такое тело живёт, не впадает в кому, но и бездушным человеком первого типа не становится. Будучи живым, оно словно бы неживое. Будучи человеком, оно словно бы не человек. Ни то, ни сё, а что-то среднее. Это и есть зомби.

Словно чувствуя, что ему недостаёт внутреннего стержня, а у всех вокруг он есть, зомби алчет покромсать чужую плоть, потому что понимает «стержень» буквально, как некий, скрытый внутри тела орган. Не найдя стержня в одной жертве, он бросается на другую, испытывая при этом некое подобие неутолимого голода. Но это не тяга к мясу или мозгам, как в опошленных кинематографических поделках. Это тяга к чему-то нематериальному, что нельзя пощупать руками, хотя сам зомби об этом не подозревает. Поэтому его голод невозможно утолить, и он настойчиво продолжает кромсать свои жертвы, одну за другой.

Зомби – это уже не совсем человек, это скорее некая бесчувственная чушка с запредельно высоким болевым порогом. Со стороны это может выглядеть как неуязвимость – зомби бьют, стреляют, режут, а ему хоть бы что. Это впечатление обманчиво, зомби безусловно смертны, как и всё живое…

Когда Бретт слышал от наставника какие-то невероятные вещи про имаго, ему было проще в них поверить, потому что ночных монстров он видел своими собственными глазами практически каждую ночь. В отношении них рассудку было проще смириться с необыкновенным и неправдоподобным, ведь оно регулярно находилось перед глазами. А со всеми этими инопланетянами, ведьмами, бессмертными людьми и зомби было иначе. Особенно с зомби. Бретт их никогда не видел и потому рассказ старшего агента показалось стажёру какой-то чудовищной дичью, особенно слова об отсутствии у людей души.

Он ждал продолжения, но продолжения у агента Донахью не было.

– Увы, друг мой, это всё, что поддатый коллега из «Дзеты» успел рассказать, прежде, чем его забрали и увезли какие-то хмурые ребята. Больше я его не видел…

Обстоятельства не дали Бретту возможности хорошенько обдумать услышанное. Затылки у обоих агентов запульсировали одновременно, причём так сильно, как никогда прежде, что заставило их моментально забыть и про зомби, и про другие отделы, и про всё остальное. Объяснение столь сильным ощущениям могло быть только одно – где-то совсем рядом имаго заявились целой компанией. Это было неожиданным и совершенно несвойственным им поведением, однако ломать над этим голову было некогда.

Затылочный радар указывал в направлении старого трейлера, стоявшего на большом земельном участке, который весь зарос травой, кустами и деревьями. В этих зарослях громко трещали сверчки. Очищено от растительности было лишь небольшое пространство непосредственно перед трейлером. На земле валялись разбросанные детские игрушки, на натянутых верёвках сушилось бельё, рядом стоял видавший виды пикап «Крайслер». Ржавая бочка использовалась как мусорный бак и была наполнена доверху; среди мусора в изобилии торчали пустые бутылки. Определённо здесь проживала не самая благополучная семья.

Внутри трейлера горел свет и был слышен телевизор. У входа, за приваренную скобу была привязана собака, какая-то беспородная дворняга. Когда агенты вышли из машины, собака оглушительно залаяла и забилась на привязи. Но лаяла она не на Руфуса Донахью и не на Бретта Гейслера. Задрав морду, она вертела ей из стороны в сторону, словно не могла понять, где же прячутся те, кого она чует.

Когда пёс начал лаять, сверчки моментально затихли. Затылки обоих агентов продолжали пульсировать, но как-то странно, не указывая конкретного направления, словно имаго надвигались одновременно отовсюду.

Прежде у Бретта никогда не возникало повода задуматься, способны ли животные чуять имаго? Теперь ответ был у него перед глазами. По крайней мере собаки и сверчки ночных монстров чуяли. Для агента Донахью, судя по всему, это тоже стало открытием.

Внутри трейлера послышался шум, дверца приоткрылась и наружу выглянул мальчик лет девяти – узнать, что не даёт покоя собаке. Он вышел к ней, взял за ошейник и поглаживая ей спину, начал что-то тихо шептать в самое ухо. Собаку при этом ощутимо трясло.

Тут-то всё и произошло. Клубящаяся чернота материализовалась над ребёнком с собакой мгновенно. Мальчик без единого звука рухнул замертво, собака успела коротко взвизгнуть.

Руфус Донахью оттолкнул застывшего Бретта и бросился к ним. Имаго лишь на мгновение показал свою уродливую морду и тут же исчез. Не стал пожирать жертву. Бретт сравнил это с историей Теслы и сразу подумал о подстроенной ловушке. Неспроста ведь затылок ощущает имаго повсюду. Один имаго не может находиться сразу везде, нет, целая группа имаго заманила своих убийц в это место и окружила со всех сторон.

Словно в подтверждение этой догадки второй имаго возник над агентом Донахью, когда тот склонился над мёртвым мальчиком. Бретт всадил в него заряд из излучателя Теслы и не обращая внимания на предсмертный крик, упал на спину, перекатился и дал ещё несколько залпов в противоположном направлении. Инстинкты его не подвели – сзади подкрался третий имаго, готовый напасть. Выстрелы его не задели, только отпугнули, заставили отступить.

В этот момент пьяные родители мальчика пошатываясь вылезли из трейлера, чтобы посмотреть, куда запропастился их сын и почему так резко заткнулась брехавшая собака. Оба выглядели крайне неопрятно; на мужчине были грязные трусы и майка, на женщине старая комбинация. Несложно было определить эту пару как устойчивых алкоголиков, живущих в трейлере на отшибе, потому что позволить себе что-то поприличнее они не могли…

Они вышли и сразу же увидели мёртвого сына рядом с мёртвой собакой, незнакомца в мажорном костюме и ещё одного здоровяка с какой-то штукой в руке, похожей на шуруповёрт.

Мать похоже мгновенно протрезвела, завизжала и бросилась к сыну. Отец разразился бранью, вернулся в трейлер и выскочил обратно с дробовиком. Материализовавшийся имаго прикончил обоих взрослых за долю секунды, однако этой секунды хватило Бретту, чтобы всадить в него заряд – его рефлексы были по-прежнему безупречны.

– Пошли за мной, укроемся в трейлере! – Он схватил Руфуса Донахью и потащил за собой. Чувство в затылке не утихало, значит рядом ещё оставались имаго.

Агент Донахью никак не мог прийти в себя.

– Это ужасно, друг мой, это ужасно! – повторял он, потрясённо глядя на Бретта. – Я никогда раньше не видел, чтобы имаго убивали детей!

«То говорил, что бывалых агентов трудно выбить из колеи, – подумал Бретт, – а сам теперь рыдает над мёртвым ребёнком. Ох уж эти сентиментальные британцы…»

– А чтобы имаго заманивали в ловушку и нападали стаей, видел? – Бретт запер трейлер, присел у окна и выглянул наружу. – Здесь мы в безопасности. Подождём, пока имаго устанут ждать и уйдут…

Услышав шорох, оба агента повернулись и замерли. В небольшой кроватке сидела совсем крохотная девочка и таращила на них испуганные глазёнки. Малышке было не больше года.

– О нет, друг мой, – испуганным шёпотом произнёс агент Донахью, – здесь мы не в безопасности, а в смертельной ловушке. Ни стены, ни потолок не преграда для имаго. Я чертовски плохой наставник, если не сумел донести до тебя эту простую истину – имаго способны появляться где и когда угодно не только на открытой местности. К запертым помещениям это тоже относится. Ни на суше, ни на море, ни высоко в воздухе, ни глубоко под землёй мы не застрахованы от имаго. Ты наверняка слышал о необъяснимом происшествии с «Марией Целестой». Посреди моря нашли корабль, команда которого словно только что на минутку куда-то отлучилась. Плита была ещё тёплой, на столе осталась посуда с недоеденной едой. До сих пор все ломают голову, что же произошло на «Марии Целесте», а это всего лишь была трапеза, друг мой. Только нечеловеческая трапеза. Блуждая над бескрайним океаном, несколько имаго, за неимением других вариантов, прикончили и сожрали экипаж парусника… Какой же я глупец! Вот он, ответ на твой вопрос. Конечно же имаго при необходимости охотятся стаей. И все случаи появления «Летучих голландцев» – из той же серии. Корабли, брошенные экипажем… Вот только не брошенные. Не брошенные… А ещё был невероятный случай бесследного исчезновения всех жителей колонии Роанок. Тогда они тоже запирались в своих домах и подвалах, но имаго выхватывали их оттуда по одному. Таинственное слово, которое кто-то начал царапать на дереве, было не названием индейского племени кроатон. Если бы напали индейцы, повсюду осталась бы кровь, но как ты уже знаешь, имаго не оставляют следов. Ночные монстры должно быть трапезничали в колонии не единожды, и поселенцы успели придумать невидимой напасти какое-то своё название, некий известный только им неологизм. Его-то последний колонист и пытался нацарапать, да только не успел…

– Вот что, хватай-ка девчушку и бежим обратно к машине, – решил Бретт, которому торопливые словоизлияния Руфуса Донахью подсказали, что старший агент с трудом балансирует на грани истерики и вот-вот сломается, как тот парень из «Дзеты», болтавший про зомби.

Один из имаго снова решил напасть. Откуда можно было бы ожидать проникновения монстра в тесный трейлер – через окно, через крышу? Уродливая зубастая пасть в обрамлении клубящейся черноты проникла через пол, снизу, откуда вроде невозможно было проникнуть, потому что трейлер фактически стоял на земле. Бретт успел подстрелить тварь, но и тварь успела сделать своё грязное дело. Малышка лежала бездыханной на руках у Руфуса Донахью. Не отпуская её и захлёбываясь слезами, старший агент схватился за сердце и растянулся на грязном полу.

– Только этого ещё не хватало! – прорычал Бретт, бросаясь к напарнику.

Затылок у него постепенно перестал пульсировать, значит оставшиеся имаго отступили. Бретт рискнул вызвать скорую и заодно позвонил директору Окли – доложить, что Руфус Донахью пережил инфаркт. Охотясь на имаго, он столько времени старательно избегал смерти и вот не выдержал, когда на его глазах впервые убили детей…

Сидя рядом и придерживая голову наставника, Бретт ждал скорую. Сентиментальность британца его не сильно удивила, Гейслеры вообще считали европейцев чрезвычайно сентиментальными людьми.

Нельзя сказать, что самого Бретта не тронула гибель детей. Просто опытный «морской котик» умеет прятать эмоции так глубоко, насколько это возможно. Когда-нибудь они непременно вылезут наружу и тогда он искренне погорюет, но в самый разгар операции лишним эмоциям нет места. Умение не раскисать при виде чьей бы то ни было смерти является одним из основополагающих условий при наборе в любое спецподразделение вооружённых сил, особенно в «морские котики».

Директор Окли прилетел на служебном вертолёте где-то через пару часов, когда уже начало светать, и был мрачнее тучи. Перед тем скорая увезла Руфуса Донахью в ближайшую больницу.

– Врачи подтвердили инфаркт, – сообщил Бретт директору.

– Я уже знаю, – кивнул тот. – Связывался с больницей. Езжай туда и не оставляй напарника ни на миг, покуда он не поправится. Считай, что твоя стажировка закончена. Теперь ты полноценный агент. Я распоряжусь, чтобы кто-нибудь потом завёз тебе удостоверение.

Бретт сразу напрягся:

– А что? Что-нибудь случилось?

– Случилось многое, агент Гейслер. Этой ночью я потерял нескольких человек в разных штатах. Отнюдь не все сумели так удачно пережить нападение имаго, как вы с агентом Донахью.

Услышав это, Бретт помрачнел вслед за директором.

– Значит я не ошибся, они действительно пытаются нас прищучить!

– Повсеместно, целенаправленно и скоординировано, – подтвердил директор Окли. – Из региональных отделений в других странах поступают донесения о том же самом. Нам натурально устроили Варфоломеевскую ночь. Сегодня имаго ни на кого больше не нападали, только на агентов «Лямбды».

Подумав, Бретт сделал закономерный вывод:

– Значит они как-то научились опознавать и запомнили нас. Подготовились и напали на всех сразу. Я ошибался, босс. Я полагал, что имаго просто разумны, но они оказались чертовски умны и предусмотрительны. Не хочется пугать, сэр, но, похоже, теперь борьба с имаго пойдёт по новым правилам.

Директор Окли нервно закурил.

– Сам знаю. Уж мне-то можешь не рассказывать. А теперь хватит болтать. Дуй в больницу и будь с напарником, пока он не поправится. Охраняй его и защищай. И вот ещё что. В качестве стажёра ты имел лишь ограниченный допуск к информации по имаго. Не ко всей. Теперь ты готов узнать остальное и агент Донахью тебе в этом поможет. Ступай.

Услышав эти слова, Бретт сразу понял, почему раньше его не покидало ощущение, будто наставник чего-то не договаривает.

В светлое время суток имаго можно было не бояться. По какой-то причине они избегали дневных часов и даже для своего нападения на агентов «Лямбды» избрали ночь. Так что Бретт не спешил в больницу. Сперва он хорошенько позавтракал, затем привёл себя в порядок в мотеле и лишь затем навестил агента Донахью.

Окружная провинциальная больница оказалась довольно небольшим зданием постройки начала двадцатого века. Бретт боялся, что она окажется переполнена, ведь он привык к тому, что больницы в больших городах забиты до отказа. Но то ли здешние провинциалы аккуратнее относились к своему здоровью, то ли предпочитали «народную» медицину, в общем в больнице оказалось меньше людей, чем он предполагал увидеть.

В палате, рассчитанной на четверых, Руфус Донахью лежал в одиночестве. После всех лекарств он крепко спал и Бретту пришлось прождать чуть ли не до полудня, пока напарник проснётся. Чтобы совместить приятное с полезным, Бретт завалился на одну из свободных коек и сам немного вздремнул, всего пару часов – ему этого хватило. Медсёстры и врачи не решались беспокоить здоровяка с грубыми чертами спокойного, как у Будды, лица и глазами, в которых читалось, что их владелец запросто способен свернуть вам шею.

Проснувшись, Руфус Донахью первым делом попросил пить. Бретт подал ему стакан воды и в нескольких лаконичных фразах выложил ему всё – о Варфоломеевской ночи, о тревогах директора Окли и о том, что он больше не стажёр и должен узнать остальную информацию об имаго.

Старший агент выглядел неважно, а после услышанного побледнел ещё сильнее. Известие о том, что Бретт теперь полноправный агент, его не сильно обрадовало.

– Казалось бы, имаго – один из удивительнейших и интереснейших феноменов нашего мира, – невесело проговорил он, – но по мере того, как погружаешься в детали и подробности, они не вызывают ничего, кроме отвращения и ужаса. Отвратителен не сам феномен, а его непростая связь с нами, людьми…

Во взгляде агента Донахью читалась беспомощность, когда он смотрел на Бретта. Будь его воля, он ни за что не стал бы говорить того, что сейчас должен был сказать своему напарнику.

– Ты теперь знаешь, друг мой, что мир устроен не совсем так, как люди привыкли думать. Всё намного сложнее. Приведу для начала такой пример. Обыватель убеждён, что наша трёхмерная пространственная реальность – единственно возможная и единственно существующая. Пространств с большей или меньшей мерностью нет и быть не может, иначе как одушевлённой и неодушевлённой материи в них существовать?

Они упускают из вида, что есть, например, электрический проводник, внутри которого ведь тоже имеется некое пространство, где электрический импульс движется в одном каком-то направлении, потому что это пространство одномерно. Будь мы с тобой разумными электрическими зарядами, для нас не существовало бы понятий ширины или глубины, мы бы даже представить себе не могли, что это такое. Однако электрические заряды, как форма материи, преспокойно существуют в этом одномерном пространстве.

Или возьмём другой пример – клеточную мембрану. Каждая соматическая клетка заключена в оболочку, состоящую из двух слоёв молекул. В обоих слоях молекулы совершенно одинаковы и имеют как бы два конца – гидрофильный и гидрофобный. Молекулы каждого слоя обращены гидрофобными концами в сторону соседнего слоя, а гидрофильными в противоположную сторону. Благодаря такому строению сквозь клеточную мембрану не может просочиться что попало. Жидкости и органеллы из клеточной цитоплазмы не вытекают наружу, сохраняя внутриклеточный гомеостаз, а из внешней среды в клетку не попадает всякая дрянь. В то же время мембрана позволяет клетке взаимодействовать с внешней средой и осуществлять с ней обмен необходимыми веществами, обеспечивая питание, дыхание, выведение отходов жизнедеятельности и так далее.

Оба слоя молекул мембраны не имеют жёсткой связи друг с другом. Каждая молекула в пределах своего слоя способна перемещаться хоть вдоль, хоть поперёк. То есть клеточная мембрана – это самая настоящая двухмерная жидкость, обволакивающая клетку двойным упругим коконом. Соприкасаясь с двумя средами (внутри и снаружи клетки), она взаимодействует с обеими, но при этом не является частью ни одной из них. И молекулы, как разновидность материи, тоже преспокойно существуют в этом двумерном пространстве.

Логично предположить, что раз существуют пространства с меньшей мерностью, значит наверняка возможны и пространства с большей. Молекулы и импульсы из моих примеров, будь у них разум, не сумели бы представить себе третье пространственное измерение, но ведь мы-то в нём реально живём. Зато мы, в свою очередь, неспособны наглядно представить себе четырёхмерное пространство. Какой-нибудь Перельман с его неординарными мозгами при желании смог бы описать такое пространство алгебраически, вот только его многоэтажные формулы смогли бы понять лишь человек пять во всём мире. И все пятеро наверняка оказались бы математиками, как Перельман. Ни одного физика среди них скорее всего не оказалось бы. Имея на вооружении современную физику, о четырёхмерном пространстве рассуждать очень трудно, практически невозможно…

Бретт вспомнил о способности имаго неожиданно возникать в любом месте, даже сквозь пол трейлера. Четвёртое пространственное измерение могло бы объяснить эту загадку.

– Хочешь сказать, что имаго живут в дополнительном пространственном измерении и потому вездесущи? – спросил он.

– Либо так, либо они сказочные демоны, – развёл руками Руфус Донахью. – Из рациональных объяснений могу предложить только такое, потому что оно идеально всё объясняет. Иначе пришлось бы пренебречь принципом Оккама и удариться в мистицизм и метафизику.

Одномерные проводники и двухмерные клеточные мембраны существуют внутри нашей вселенной и являются её частью, чего, будь они разумны, они могли бы и не осознавать. Так же и наша трёхмерная вселенная может быть частью более сложного четырёхмерного мира, и мы не в силах пока что ни убедиться в этом, ни опровергнуть. Кто-то из наших аналитиков вообще предложил модель мироздания в виде матрёшки: пространства с меньшей мерностью вложены внутрь пространств с большей мерностью. Триллионы, – да что там! – бесконечное число проводников и клеток могут поместиться внутри нашей вселенной и всем им хватит в ней места; так же и в четырёхмерном континууме скорее всего достаточно места для бесконечного числа вселенных, подобных нашей. А кроме них там ещё останется навалом такого, чего мы и вообразить не в силах…

Агент Донахью провёл ладонью перед лицом Бретта:

– Начерти на листе бумаги обычный двухмерный лабиринт. Воображаемому двухмерному существу потребуется какое-то время, чтобы пройти его, а ведь оно может и не пройти, может заблудиться. То ли оно попадёт из точки А в точку Б, то ли нет, неясно. А тебе из твоего третьего измерения хватит секунды, чтобы ткнуть карандашом в точку А, затем поднять его и переместить в точку Б. Куда делся твой карандаш, когда ты оторвал его от листа бумаги, двухмерное существо не увидит и не поймёт. Да и сам карандаш будет восприниматься им не целиком, а лишь как проекция на плоскости.

– И мы никогда не видим имаго целиком… – задумчиво пробормотал Бретт.

– Теперь понимаешь, друг мой, почему отдел «Каппа» в нашем деле не помощник? Он занимается параллельными вселенными, такими же, как наша. А имаго живут не в другом мире, они здесь же, только в дополнительном пространственном измерении…

Руфус Донахью замолчал, причмокнул губами и выразительно взглянул на Бретта.

– Друг мой, не мог бы ты узнать – в этой больнице вообще кормят?

Бретт вышел и вскоре вернулся с тарелкой каши и чашкой зелёного чая.

Старший агент поковырял жиденькую кашку, сморщился и вяло приступил к еде, не переставая говорить.

– Ты когда-нибудь сравнивал уродливых гусениц и прекрасных бабочек? И те, и другие по сути являются одним существом, но в двух разных ипостасях, соответствующих двум разным средам обитания. При этом одна ипостась беспрестанно жрёт и губит растительность, а другая питается исключительно нектаром, участвует в опылении и тем самым способствует размножению растений. То есть обе ипостаси совершают два диаметрально противоположных по смыслу и последствиям действия.

Резюмируем: гусеница – это личиночная форма, уродливое создание, ползающее по земле и не приносящее никакой пользы; бабочка – прекрасна, она порхает в воздухе и её польза для растений несомненна. Если очень сильно утрировать, то можно назвать гусеницу двухмерным существом, ползающим по поверхности земли, а бабочка уже более совершенна, ей для полёта доступны три измерения. Она может взлететь в воздух, куда бескрылой гусенице путь заказан.

Ничего за пределами своего плоского мирка гусеница не воспринимает. Земля и покрывающая её растительность – это всё, что ей доступно. Бабочке же доступно куда больше, и земля – это лишь одна из локаций, где она может бывать. Жизнь гусеницы – ползание. Жизнь бабочки – полёт. То, что доступно обоим ипостасям одного существа, различается кардинально.

Если снова утрировать, можно назвать бабочку существом высшего порядка, а гусеницу низшего. Будучи высшим существом, бабочка может снизойти в среду гусеницы, а низшая гусеница не может вознестись в среду бабочки. Для них обе эти среды, даром что принадлежат к одному миру, по сути, как две параллельных вселенных, причём бабочка может бывать в обеих, а гусеница нет…

То, что Руфус Донахью вдруг заговорил об уродливых гусеницах и прекрасных бабочках как о двух ипостасях одного существа, не понравилось Бретту. Он почувствовал, что это лирическое отступление закончится чем-то очень нехорошим. Обычно так всегда бывает – самую неприятную новость всегда начинают издалека и предваряют отвлечённой лирической преамбулой.

– Уродливая и бесполезная гусеница, привязанная к земле, окукливается и становится прекрасной бабочкой, взмывающей в небо, – продолжал Руфус Донахью. – Вопрос: если бы гусеницы и бабочки были разумными, осознавала бы гусеница, что окукливание – это ещё не конец? Понимала бы она, что это всего лишь шаг к новой форме с гораздо большими возможностями?

Разглагольствуя о гусеницах и бабочках, агент Донахью избегал встречаться взглядом с напарником. Смотрел то в тарелку, то в окно – куда угодно, лишь бы не в глаза Бретту. Тому это тоже показалось подозрительным. И он не ошибся, когда Руфус Донахью сказал:

– А теперь, друг мой, попробуй провести в воображении параллель между двумя ипостасями насекомого и человеком. Только качественную оценку поменяй на обратную. Считается, что, когда мы умираем, наши тела истлевают и от них остаётся один лишь скелет. Мы воспринимаем это как конец человеческого бытия. Был человек и умер. А если представить, что мы тоже всего лишь личиночные формы? Причём низшие формы, привязанные к примитивной трёхмерной реальности. На пустом ли месте возникли религиозные представления о нашем посмертном вознесении в некий высший мир? Что, если наша смерть и могильный тлен – это всего лишь своеобразный аналог окукливания и перерождения в иную форму?

При вскрытии могил мы видим одни только голые скелеты, с которых исчезла вся плоть, но ведь и другие гусеницы видят лишь пустую оболочку, оставшуюся от куколки их соплеменницы, когда из той вылупилась бабочка. Будь гусеницы разумными, они бы тоже решили, что их соплеменница окуклилась, умерла и истлела. Вот я и спрашиваю: что, если разложение трупов в могиле – это наш аналог окукливания?

– Мы отличаемся от гусениц тем, что у нас есть наука, есть приборы, – возразил Бретт. – Мы способны отличить мёртвую плоть от живой: в живой сохраняются жизненные функции, в мёртвой нет.

– Любая физиологическая функция есть процесс, – тут же парировал Донахью. – В мёртвом теле нет тех же процессов, что и в живом теле, а не процессов вообще. Трупы же не инертны. Да и кто сказал, что процессы в телах обеих ипостасей должны полностью совпадать? В теле бабочки, например, реализуются процессы, отвечающие за кинетику крыльев или усвоение цветочного нектара, а у гусениц ничего подобного нет.

При наличии разума и научных приборов, гусеницы начали бы исследовать куколки и тоже зафиксировали бы отсутствие жизненных процессов, потому что внутри куколки гусеница полностью растворяется в густую жижу и уже затем из этой жижи по-новому формируется взрослое насекомое – с другим телом, с другой головой, с другим ротовым аппаратом, с другим набором конечностей, с другим метаболизмом…

Со всеми своими приборами разумные гусеницы констатировали бы абсолютную и безусловную смерть своей окуклившейся соплеменницы и её последующий тлен, в то время как на самом деле гусеница продолжила жизнь в иной ипостаси, переродилась в бабочку. Разве не так же с людьми? Мы разве что сами себя в могилу не закапываем, для этого нам требуются другие люди, но уж если кого-то закопали, считается, что его жизненный путь на этом закончен…

– Брось, ты ведь это не серьёзно?

У Бретта промелькнула спасительная мыслишка о том, что с напарником произошло нечто худшее, чем с агентом «Дзеты» – он совсем умом тронулся, вот и несёт какой-то бред.

– К сожалению, друг мой, я серьёзен как никогда, – заверил его Донахью. – Я не аналитик, я всего лишь скромный полевой агент и о многих вещах не умею говорить складно. Такие как я нередко испытывают определённые трудности, пытаясь донести до новичков наши взгляды на сущность имаго. Думаешь, всё так просто и легко?

Я полагаю вполне очевидным, что разумные гусеницы не смогли бы уразуметь сущность бабочек. Так же и человек не в состоянии в полной мере уразуметь свою смену стадий. Ты должен согласиться, что если некое существо чего-то не воспринимает, это ещё не значит, будто этого «чего-то» не существует. Глухие не слышат звуков, а слепые не видят цветов и это не означает, будто акустических колебаний и цветовой гаммы объективно не существует. Это лишь значит, что у конкретных индивидуумов ограничено восприятие. Мы – всего лишь личиночная форма, друг мой, а вот имаго – взрослая!

Бретт в сомнении покачал головой. Услышанное звучало слишком невероятно – даже с учётом того, что тема имаго была невероятна сама по себе.

– Нет, не верю. Откуда аналитики всё это взяли, если мы, «личинки», такие невосприимчивые?

Он начал понимать, почему напарнику всегда была неприятна тема разумности имаго. Тот ведь не мог открыть стажёру всей правды или того, что считал правдой. Бретт видел, что Руфус Донахью в свои теории верит, но сам в них поверить не мог. Одно дело представлять ночных монстров далёкими и непостижимо чуждыми существами, которые невесть откуда свалились нам на голову, и совсем другое принять их неразрывную потомственную связь с нами, знать, что они – это мы, только во «взрослой» стадии.

– Не забывай, рассуждая о гусеницах и бабочках, я для пущей наглядности нарочно утрировал, – напомнил Донахью. – Разумеется, доказательствами отдел располагает. Я стал бы пудрить тебе мозги. Мы и впрямь не гусеницы, у нас есть надёжный способ видеть имаго. Хотя бы частично. Но прежде я бы хотел закончить сравнение с бабочками и гусеницами и поставить окончательную точку в этом непростом и нелёгком разговоре.

Допустим, гусеница сидит на земле и жуёт травинку. Ей невдомёк, что где-то высоко порхает и опыляет цветы бабочка – её взрослая форма, которой доступна параллельная воздушная вселенная. Так и людям невдомёк, что где-то в недоступном для нас четвёртом измерении обитают имаго и что-то там делают.

– Они делают не «что-то», – хмыкнул Бретт. – Они людей жрут.

– До этого мы ещё дойдём, друг мой, не волнуйся. Прежде я хочу заметить, что в ряде исключительных случаев гусеница всё-таки может случайно соприкоснуться с недоступным для неё миром по прихоти независящих от неё обстоятельств. Допустим, она повисает на шёлковой нити, чтобы окуклиться и «умереть», но вместо «смерти» её подхватывает сильный порыв ветра и несёт по параллельной воздушной вселенной, где она и не мечтала побывать.

Для нас аналогичным обстоятельством, независящим от нашей воли, является характерное повреждение затылочных долей, «травма прозрения». Мы обретаем способность видеть имаго, когда те заявляются потрапезничать.

Даже если перед самым носом у гусеницы бабочка сядет на цветок и примется пить нектар, низшее создание скорее всего не поймёт сути явления. Сама гусеница нектара не пьёт и хоботка у неё нет. Мы – не гусеницы и у нас действительно имеется разум; хоть сами мы и не пожираем людей, тем не менее мы способны понять суть имаго.

Гусеница, как я уже говорил, является вредным и примитивным существом, а бабочка – наоборот. С нами и имаго не так. Пока что у нас есть все основания считать прекрасными существами себя, невзирая на все наши войны, криминальные разборки, коррупцию, убогие теле-шоу, религиозный фанатизм и прочую дрянь. Всё-таки помимо этого мы создали множество прекрасных и полезных вещей, мы обладаем искусством и культурой, мы ежегодно обогащаем цивилизацию тысячами новых изобретений. Мы пишем умные книги, снимаем интересные фильмы, сочиняем красивую музыку, летаем в космос, совершенствуем медицину… А имаго, как ты правильно заметил, просто жрут людей.

Может быть – может быть! – в своём четвёртом измерении они тоже создают что-то величественное и прекрасное. Может быть – может быть! – у них друг с другом прекрасные взаимоотношения и им тоже известны дружба, любовь и преданность. Но! Всего этого мы не видим. А что мы видим?

– Только что они жрут людей, – ответил Бретт.

– Верно, друг мой. То есть получается, что мы – это насекомые наоборот. У нас личиночная форма лучше, красивее, полезнее и достойнее взрослой. Поэтому я и говорил, что качественную оценку в отношении нас с имаго следует поменять на обратную.

Насекомым ещё повезло в том смысле, что взрослые особи не питаются собственными же личинками. Они могут есть личинок, но только какого-нибудь другого вида насекомых. На гусениц бабочки с удовольствием охотится оса-наездник. На чужих личинок, не на своих!

Старший агент с мученическим видом доедал кашу. Бретту не хотелось верить в чушь про взрослые и личиночные стадии, но он понимал, что напарник скорее всего и впрямь не стал бы пудрить ему мозги – разве что не нарочно. Не удивительно, что в отделе такую информацию держали в секрете от стажёров, не говоря уже про широкую общественность. Паника и ужас охватили бы человечество, узнай оно о существовании имаго, и сущее безумие охватило бы народы после сообщения о том, что имаго – это наша взрослая форма.

– Воздух, среда обитания бабочек, – снова заговорил агент Донахью, устало прикрыв глаза, – населена не ими одними. Там ещё летают птицы и насекомые-хищники, которые не прочь полакомиться мясистой гусеницей. Как воспринимала бы гипотетическая разумная гусеница их нападение на себя? Из той вселенной, куда ей нет доступа, вдруг материализуется птичий клюв – нечто острое и коническое, позади чего маячит неясная крупная масса, во много раз превосходящая гусеницу. Или жало осы: что-то острое вдруг вонзается в тебя и ты замираешь навеки.

Если не воспринимать какую-то стихию, какую-то среду, или дополнительное пространственное измерение, тогда появление чего-либо или кого-либо оттуда будет восприниматься как возникновение чего-то (или кого-то) словно из ниоткуда.

Те, кто ест гусениц, не принадлежат к их виду. Не так обидно стать жертвой или добычей природного хищника – таков естественный порядок вещей, с которым мы можем примириться. Когда в джунглях на тебя набрасывается дикий тигр, ты чувствуешь страх и обречённость, но не обиду, ибо чего же обижаться на голодного зверя, которому ты попался в лапы? Тебя одолевает нежелание умирать, а не чувство несправедливости.

Имаго же полностью выпадают из этой схемы. Ни один человек с «травмой прозрения» ни разу не видел, чтобы имаго поедали рыб, лягушек, крокодилов, лошадей, кальмаров или кенгуру. Иногда, очень-очень редко, они с какой-то целью убивают и непостижимым образом мгновенно обескровливают домашний скот. Гипотез на этот счёт две: либо у имаго такая забава, типа нашей корриды, либо, раз они всё-таки разумны, они проводят какие-то свои опыты и эксперименты, суть которых нам не ясна. Полоумные сторонники теории заговора винят во всём инопланетян или сказочную чупакабру, но, увы, это не инопланетяне и не чупакабра. Это всего лишь имаго, монстры из ночных кошмаров.

Один из наших аналитиков, чрезмерно отягощённый оптимизмом или же начитавшийся комиксов про вампиров, высказал гипотезу о том, что имаго, дескать, собирают кровь домашнего скота, чтобы исследовать его свойства и понять, есть ли у них шанс перестать жрать человечину и перейти на животных. Якобы имаго сами страдают от того, что вынуждены есть людей, и хотят подыскать нам замену.

– Красивая идея, – сказал Бретт.

– Красивая, – невесело усмехнулся Руфус Донахью. – Только абсолютно беспочвенная. Гораздо логичнее предположить, что кровь – это некое дополнение к рациону. Как, допустим, мы поливаем блюда соусом или позволяем себе перед основным блюдом аперитив…

– Раз я теперь полноправный агент, значит могу наведываться во все архивы отдела? – осторожно начал Бретт.

Напарник понял его мысль.

– Да, конечно, можешь ознакомиться со всеми документами и во всём убедиться лично, Фома ты неверующий. Наш отдел тщательно и скрупулёзно фиксирует каждый бит информации об имаго, какую мы получаем и то, как именно мы её получаем. Отделом накоплена уже солидная база данных, но, увы, вопросов остаётся всё ещё очень и очень много.

Он немного посидел с закрытыми глазами, а затем внимательно уставился на Бретта:

– Тебе ещё не надоела утрированная аналогия с гусеницами? Потому что мне она чертовски нравится.

– Я это заметил.

– Есть ведь разновидности гусениц с ядовитыми шипами, причём их яд настолько силён, что мгновенно убивает любое хищное насекомое и даже может убить птицу или грызуна. Гусеницы получили эти шипы и этот яд в ходе долгой биологической эволюции, а нам техногенная эволюция дала в руки излучатели Теслы.

У всего живого есть одна общая черта – смертность. Имаго – не исключение. Если бы бабочка вдруг сбесилась и напала на личинку собственного же вида, шипастую ядовитую гусеницу, она бы погибла. Вот так и имаго погибают от наших излучателей Теслы. Не только высшие формы способны губить низшие, но и наоборот. Правильно приложенный одномерный электрический импульс достаточной мощности способен сварить двухмерную жидкость клеточной мембраны или убить трёхмерное живое существо. Особенности двумерной мембраны одноклеточного паразита трипаносомы делают невозможным создание против него лекарства, в результате чего ежегодно умирают тысячи трёхмерных живых существ. Вот так же и мы, трёхмерные люди, убиваем из излучателей Теслы четырёхмерных имаго. Более простые губят более сложных.

И это тоже вроде как закон природы. Всем хочется кушать, но жертва при этом не обязана быть пассивной едой. Если хочешь меня съесть – попробуй, но знай, что я буду сопротивляться всеми доступными мне средствами, ибо имею на то полное моральное право.

Бретт покачал головой.

– Я сейчас подумал, что если бы вдруг данную тему предать огласке, то в самом деле нашлись бы умники, протестующие против убийства имаго. «Долой войну против нашего потомства!» – кричали бы они или ещё что-нибудь в таком духе…

Пытаясь как-то переварить ужасную правду, Бретт не подозревал, что это ещё не всё.

– Друг мой, поверь, то, что мы делаем, – это единственное решение данной проблемы, – в очередной раз повторил Руфус Донахью. – Никто не в силах сделать так, чтобы имаго насовсем перестали жрать людей. Для этого необходимо истребить всех имаго поголовно, а мы понятия не имеем об их численности. До тех пор, пока существует хоть сколько-нибудь имаго, где-то кого-то будут жрать.

Когда речь идёт о насекомых, достаточно обработать территорию инсектицидом или вмешаться в ДНК и повредить гены, отвечающие за окукливание. Тогда из куколок перестанут выходить взрослые насекомые. Беда в том, что «инсектицида» для массового отравления имаго пока не изобрели, а у людей до сих пор не нашли гены, отвечающие за переход во взрослую форму. Наука всё ещё не имеет возможности сравнить наш геном с геномом имаго.

Можно было бы повсеместно перестать хоронить мёртвых и начать их поголовно кремировать. Кстати, эта идея наводит на подозрение, что возможно обряд трупосожжения не возник на пустом месте… Вот только миллионы людей во всём мире, особенно помешанных на религии, этого не поймут и не допустят. Если запретить хоронить трупы, это придётся как-то обосновать, иначе люди воспримут это как ущемление их религиозных чувств. А пока мы продолжаем зарывать трупы в землю, из них продолжают выходить имаго.

Руфус Донахью тяжело вздохнул, как человек, который в разговоре подошёл к самому неприятному моменту, которого лучше было бы не затрагивать.

– В дополнение ко всему, друг мой, тотальное истребление имаго невозможно ещё по одной причине. Невозможна, кстати, и твоя остроумная идея воздействовать на мозги добровольцев и искусственно вызывать аналог «травмы прозрения». Есть тут один нюанс…

В моём утрированном примере с насекомыми я умалчивал о том, что потомство производят взрослые особи, потому что это очевидно. У взрослых особей самец оплодотворяет самку и та откладывает яйца. Это, пожалуй, единственный момент, когда аналогия с людьми перестаёт работать, ведь мы зачинаем детей, так сказать, втроём, при обязательном и непременном участии имаго. Пока ещё не удалось точно установить, какую именно роль играют имаго в нашем спаривании. Одно ясно – в их отсутствие зачатия не происходит.

Ты наверняка слышал о семейных парах, которые годами не могут завести ребёнка, чего только ни пробуют. Потом они расстаются, каждый находит себе другого партнёра и на тебе! У обоих рождаются чудесные детишки. Обычно это объясняют какой-то специфической формой бесплодия, или отговариваются какой-то невразумительной «несовместимостью», или просто разводят руками – дескать, вам не повезло. Но на самом деле отгадка проста и одновременно ужасна: во всех неудачных попытках зачать ребёнка виноваты имаго. Почему они так поступают – мы пока тоже не знаем.

Понимаешь теперь, друг мой, почему жертвам «травмы прозрения» невозможно создать полноценную семью? Скажу честно, кое-кто пробовал и ничего из этого не получилось. Когда ты знаешь, что тебя и твою вторую половинку вот-вот окутает чёрной клубящейся дымкой и под её прикрытием невидимый имаго что-то начнёт делать с вашими голыми беззащитными телами, ни о каком сексуальном возбуждении не может быть и речи.

Бретт столько всего услышал за сегодня, что у него уже не было сил удивляться.

– Значит работа в отделе «Лямбда» грозит хронической и неизлечимой импотенцией? – равнодушно поинтересовался он, словно речь шла о каком-то пустяке.

– Ну а как ты хотел? – всплеснул руками агент Донахью. – Вот ты теперь сможешь подцепить бабёнку и уединиться с ней в мотеле, зная, что в самый разгар вашего соития рядом появится имаго и начнёт что-то с вами делать? Это ведь только на трапезу имаго слетаются по ночам, а поучаствовать в оплодотворении они готовы в любое время суток. (Хотя всё-таки они предпочитают ночь, из-за чего и люди в основном занимаются продолжением рода в ночные часы.) Наш «радар» при этом тоже их чувствует, только слабее. На подобные сигналы мы не реагируем по двум причинам. Во-первых, пришлось бы постоянно вламываться в чьи-то дома или в мотели, потому что сексом люди занимаются обычно в помещении. И во-вторых, просто неохота обламывать кому-то секс.

– Ну спасибо, что наконец упомянул о таких важных деталях! – саркастически хмыкнул Бретт. – А если парочка влюблённых воспользуется контрацептивом, не ставя перед собой цели завести потомство? Как тогда поступят имаго? Ведь всё живое совокупляется лишь ради потомства и только некоторые приматы, включая человека, делают это из удовольствия. Имаго вообще видят разницу?

– Я не знаю, друг мой, что видят или не видят имаго. Для начала неплохо было бы заполучить в нашу лабораторию хоть одно четырёхмерное тело и тщательно его исследовать, вот только как это осуществить? Когда мы приканчиваем имаго, их тела исчезают где-то в четвёртом измерении, а о поимке живого имаго вообще нет и речи. Как поймать существо, которое мы их даже не воспринимаем целиком? Это всё равно, как если бы нарисованный на бумаге плоский человечек захотел поймать трёхмерного художника.

Агент Донахью погладил себя по затылку:

– Предложенные тобой приборчики или нейрохирургические операции, имитирующие «травму прозрения», изуродуют жизнь всем добровольцам, только и всего. Ведь соглашаясь, они не будут знать, на что именно соглашаются. Я смотрю на тебя, закалённого «морского котика», и вижу каково тебе теперь, когда ты знаешь правду. Тебе сейчас не по себе и это ещё мягко сказано, верно? Сейчас тебе некого за это винить, кроме слепой судьбы, обрекшей тебя на подобный удел посредством «травму прозрения». С добровольцами всё будет по-другому. Когда они на собственной шкуре испытают то же, что и ты, думаешь, они скажут нам спасибо? Думаешь, многие из них захотят продолжить? Кто-то из них будет жить как раньше, приходя домой, ложась в супружескую постель и зная, что во время секса в спальне появится невидимый третий?

Мы действительно могли бы призвать в свои ряды сотни и тысячи новобранцев. Однако поступить так значило бы обречь этих невинных мужчин и женщин на принудительную пожизненную импотенцию и бесплодие. Далеко не каждый способен выдержать одинокое бездетное существование, друг мой. Обычно люди стремятся к прямо противоположному – заводят семью и рожают детей. Если же мы попытаемся увеличить штат сотрудников, для них доступ к нормальной и полноценной жизни будет закрыт навсегда, причём самым неприятным и травмирующим образом. Где гарантии, что психическое здоровье новобранцев после такого останется в норме? Кто-то наверняка не выдержит и пополнит ряды сторонников теории заговора, пугая сограждан страшилками о монстрах и добавляя нам головной боли, как будто её и так мало.

Не думай, что наше руководство глупее тебя, друг мой. Ты уж не обижайся. Не ты первый, кто придумал вызвать «травму прозрения» искусственно. Однако, взвесив все «за» и «против», отдел не решился на такой шаг и никогда не решится…

Бретт представил себе весь кошмар описанной Руфусом ситуации и ему тут же захотелось развидеть получившуюся картину, до того мерзко она выглядела.

– Значит, если бы мы насовсем перестали хоронить трупы и начали бы их повсеместно кремировать…

– Верно, друг мой, – подтвердил его мысль напарник. – Имаго полностью исчезли бы за какое-то время, после чего мы скорее всего лишились бы способности размножаться и исчезли бы вслед за имаго. Рождаемость в цивилизованных странах и так стала падать, едва наш отдел взялся за работу. На сегодняшний день это основное противоречие.

Подумай о так называемых «тупиковых ветвях». Считается, что эволюция нелинейна, и человек современного типа какое-то время сосуществовал параллельно с предковыми и родственными видами. Предковые формы – эректусы – в конце концов вымерли, потому что были примитивнее и не сумели приспособиться к изменившимся условиям внешней среды, а родственные виды – неандертальцы, денисовцы, флоресцы – вымерли, потому что были «тупиковыми ветвями» и не выдержали конкуренции с нами. Также тупиковыми ветвями считают приматов, предлюдей и эректусов, чьи линии не ведут к современному человеку.

Итак, имеем целый набор «тупиковых ветвей». Что это значит? Что стало изначальной причиной их «тупиковости»? Откуда она взялась? В чём именно проявлялась?

– Ты намекаешь, что их имаго в один прекрасный момент исчезли, они больше не смогли размножаться и вымерли? – догадался Бретт.

– Не в один момент, конечно. Этот процесс скорее всего растянулся на века. А почему бы нет? Друг мой, мы ведь чертовски мало знаем об имаго. Имеется ли у них этническое и расовое деление? Насколько они антропологически и культурологически однородны? Как протекает их эволюция? Если считать, что вначале меняемся мы, а уж затем вслед за нами эволюционируют имаго, то это, конечно, польстит нашему самолюбию, но так ли оно на самом деле или же всё с точностью наоборот? Вначале эволюционируют имаго, а уж потом вдогонку за ними эволюционирует и меняется человечество, а те, кто измениться не успел, становятся «тупиковыми ветвями» и вымирают. Ведь их имаго стали другими и начали поддерживать размножение новых людей.

Эту схему можно считать справедливой не только для биологической эволюции, но также для социальной и техногенной. Вспомни наш разговор о том, что осёдлый образ жизни, земледелие и животноводство вероятно возникли у людей не совсем естественным путём. Глобальные эволюционные подвижки – социокультурные и материально-технические – могли сперва произойти в обществе имаго, а наша неолитическая революция и прочие исторические вехи – это, так сказать, их эхо, отразившееся в наш мир. У человека каменного века или любой другой эпохи не остаётся другого выбора, кроме как откликнуться на это эхо и осуществить соответствующие преобразования своей жизнедеятельности, даже если они оборачиваются ему во вред.

Я прекрасно понимаю, друг мой, что сказанное невозможно ни доказать, ни опровергнуть, но уж чертовски логично всё звучит и чертовски хорошо всё объясняет.

– На самом деле не всё, – возразил Бретт, у которого только что родилась альтернативная интерпретация. – Знаю, я сам выдвигал бездоказательную гипотезу о наличии имаго у всех живых существ, но при этом я в неё всерьёз не верил, а теперь и вовсе не верю. Я полагаю, что ни у кого, кроме нас, нет имаго. Даже если курица или собака получат «травму прозрения», они не увидят никаких ночных монстров. Если б это было не так, имаго других существ по ночам тоже пожирали бы этих существ. Разве пропадают по ночам внезапно лошади в табунах, сторожевые псы, бездомные кошки, вороны или помойные голуби? Нет, к ним почему-то не приходят имаго потрапезничать. Разве дронты, мамонты, стеллеровы коровы и новозеландские моа исчезли с лица земли, потому что их имаго перестали участвовать в их размножении? Нет, их полностью истребил человек, а ещё сумчатого волка в Австралии, гигантского ленивца в Южной Америке, бизонов и множество других животных.

Если же я прав и нет никаких высших и личиночных форм, то как получилось, что одну-единственную разновидность гоминид облюбовали ночные пожиратели плоти, едва эти гоминиды обрели разум и тем самым выделились из остального животного царства?

Не кажется ли тебе, что мы имеем дело скорее с паразитами? На определённом этапе эволюции, когда мы обрели самосознание и стали людьми, на нас обратили внимание некие сущности, живущие в четырёхмерном пространственном сверхконтинууме. Возможно, как раз потому и обратили, что впервые за миллиарды лет земной истории какое-то животное стало разумным. Может имаго – это супергурманы и им доставляет удовольствие пожирать только разумных существ. Раз есть множество вселенных, подобных нашей, нельзя исключать, что имаго прежде кормились где-то в других мирах, где уже имелись носители разума. Наш мир их не интересовал. Но когда мы обрели разум, имаго стали наведываться и к нам.

Разумные существа в разных мирах скорее всего чем-то незначительно отличаются друг от друга. Нельзя пожирать сперва одних, а потом просто взять и переключиться на других. Скорее всего для этого требуется предварительная корректировка метаболизма, чтобы новая жратва хорошенько усваивалась. Для этого имаго могли разработать беспроигрышную комбинацию и вовлекли в свой репродуктивный цикл всех людей. Они присоединяются к нашему соитию и помещают в нас что-то своё, что порождает их, когда мы умираем и нас хоронят. Чтобы у нас росла производительность и мы наращивали плодовитость, имаго свернули нас с первобытного пути и заставили создать цивилизацию. Даже кушать они стараются людей маргинального склада, которые всё равно не произведут жизнеспособного потомства, а приличных людей жрут только в особых случаях. Трапеза всегда проходит ночью, в безлюдных местах, чтобы потенциальная еда ни о чём не подозревала и не травмировала себе психику.

Как видишь, моя гипотеза тоже непротиворечива, она объясняет все известные факты и при этом не нагоняет жути и не приписывает нам совершенно беспричинное перерождение в кошмарных антропофагов, вдобавок четырёхмерных. Откуда ещё одна мерность-то берётся? Это, как если бы нарисованный человек сошёл с холста и сделался трёхмерным, настоящим человеком. Твой пример с бабочками работает только в утрированном виде; в нём больше дыр, чем в сите. Так что я твою теорию признавать отказываюсь. Я, конечно, ещё не углублялся в архивы, и тем не менее убеждён, что имаго всего лишь сторонний паразит, который облюбовал человечество чисто из гастрономических соображений.

Мы, конечно, много зла причинили миру и самим себе, но, чтобы биологически эволюционировать до людоедства – это уж слишком! Бабочки и гусеницы из твоих буколических фантазий питаются одними и теми же растениями. Листья и нектар – это разные части растений, а не разные существа. А мы с имаго употребляем мясо разных существ. Мы – мясо одомашненных животных, они – мясо человека. Не могу исключать, что имаго считают нас своими одомашненными животными, но это их проблемы, потому что сами мы себя таковыми не считаем, а стало быть налицо насилие над нашими жизнями и нашей свободой. Знаю, мы и сами раньше играли в игры с чужой свободой, угнетали целые народы, держали рабов… Но при этом мы никогда не переступали грань, мы их не ели. По каким хочешь критериям оценивай, не можем мы с имаго быть родственными душами, просто в разных формах. То, что вы принимаете за факты, есть лишь неточная, скоропалительная интерпретация некоторых наблюдений, принятая за факты. Со сменой интерпретации вся ваша доказательная база рассыпается как карточный домик.

Есть и ещё один нюанс, на который я бы хотел обратить внимание. Если все без исключения похороненные мертвецы порождают имаго, значит тех должно быть невероятно много, они должны кишеть вокруг нас миллиардами. Следовательно, и трапезы должны исчисляться миллиардами. Однако мы ничего подобного не наблюдаем, и я вижу тому лишь четыре объяснения. Первое: далеко не всем имаго для еды требуются люди. Второе: большинство имаго умирают сразу после рождения и не доживают до зрелого возраста, в котором происходит охота на людей. Третье: имаго умеют надолго накапливать и запасать калории, типа как верблюды, им можно трапезничать нерегулярно, с большими промежутками. И наконец четвёртое: у имаго есть ещё какой-то источник пропитания, намного более предпочтительный, нежели слепое и невосприимчивое человечество. А значит их пищевой рацион намного разнообразнее, чем мы себе представляем и люди в нём лишь малая и не самая главная часть…

С одной стороны, Руфусу Донахью было неприятно, что его напарник ставит под сомнение официальную точку зрения отдела, но в то же время он ликовал в душе от умения Бретта самостоятельно рассуждать и строить гипотезы. Вот кого ему так не хватало всё это время! Не очередного болванчика-агента, не имеющего собственных мыслей, способного только кивать и стрелять. Старшему агенту нужен был человек, способный рассуждать, строить гипотезы и пытаться беспристрастно разобраться в сути явления. И не важно, что они всего лишь полевые агенты, а не кабинетные аналитики. Мозги нужны всем. Не только армейская закалка, но и правильно устроенные мозги помогают столкнувшемуся с непостижимым феноменом агенту не терять самообладания, не начать биться в истерике, не подсесть на антидепрессанты и не закладывать каждый вечер за воротник, напиваясь до невменяемого состояния.

– Что? – запнулся Бретт, глядя на довольно ухмыляющегося наставника.

– Думаю о том, насколько мне с тобой повезло, – признался тот. – Готов спорить на целый год жизни, что однажды ты непременно добьёшься чего-то значительного. Похоже, сержантами «морских котиков» не становятся без способности схватывать любую мысль на лету, как и без цепкой памяти, трезвой и сосредоточенной работы ума и природного здравого смысла. Всего этого у тебя, друг мой, с избытком. Наконец-то можно задуматься о пенсии, раз теперь есть на кого свалить всю работу…

– Совсем-то уж идиотов в «котики» не берут, – отвечал Бретт. – Нам частенько приходится соображать быстро и принимать решения в форсмажорных ситуациях. А вот у вас в отделе явная нехватка позитивного и прогрессивного мышления. Из чёртовой уймы возможных толкований и интерпретаций вы выбрали самую жуткую и поверили в неё как в святую догму. Из чего, собственно, следует, что ваш вариант единственно верный? Ты постоянно твердишь, что наши знания об имаго оставляют желать лучшего. Но раз так, значит и стопудовых доказательств перерождения человека в какую-то там «взрослую» форму у вас нет. Вы сами не следуете бритве Оккама. Всё ведь можно объяснить значительно проще. То, что вводит совокупляющейся паре четырёхмерный паразит имаго, скорее всего тоже присутствует в четвёртом измерении и потому не обнаруживается при медицинских обследованиях. Пока нет «травмы прозрения», люди не видят имаго и не заморачиваются из-за их присутствия во время секса.

В то же время этот неизвестный пока субстрат настолько жёстко встроен в наш репродуктивный цикл, что без него зачатия не происходит. Нельзя утверждать, что эта мнимая форма бесплодия существовала у гоминид всегда. Скорее всего нас ею «наградили» искусственно, когда люди обрели разум и тем самым вызвали интерес у имаго.

– Единственным критерием истинности, друг мой, является практика, – с некоторым ехидством в голосе заметил агент Донахью. – Вот когда наши аналитики совместно с ребятами из «Каппы» найдут другой мир, где имаго по ночам жрут разумных обитателей, тогда и только тогда в отделе начнут воспринимать твою теорию всерьёз.

– Я не для ваших теоретиков мозгами шевелю, а прежде всего для себя, – буркнул Бретт и адресовал старшему агенту его же собственные слова: – Ведь я всего лишь скромный полевой агент и занимаюсь отстрелом опасных ночных монстров. Ответы пусть ищут другие, а я буду формулировать вопросы, выискивать дыры в теории и время от времени делать некие логичные умозаключения.

Агент Донахью провёл ладонью по губам и с надеждой взглянул на Бретта:

– У тебя с собой выпить нет?

– Даже не думай, – строго сказал Бретт. – Только не после инфаркта. Лежи, поправляйся и жуй кашку. Вы, британцы, вроде должны любить овсянку и всё такое…

Руфус Донахью поморщился и снова заговорил после недолгой паузы.

– Выходит, имаго подстроили нам ловушку, всему отделу «Лямбда»? Вот зараза! А я-то буквально на днях размышлял, что может они это всё не со зла? Может им просто в организме каких-то микроэлементов не хватает, которые есть только в сырой человечине? Э-эх, а ты ещё сетовал на дефицит позитивного мышления…

– Ты что-то совсем расклеился, – сказал Бретт. – Всё у тебя какие-то мысли не по делу. К твоему сведению, я самостоятельно догадался, как вы узнали о рождении имаго из похороненных мертвецов. Намекни, если я ошибся. Кто-то с «травмой прозрения» случайно находился на кладбище и…

Бретт вопросительно уставился на наставника и тот не стал его разочаровывать.

– Ну да, что-то типа того. Примерно так всё и было.

– Всё же вот что интересно, – продолжал Бретт, – кто именно становится «куколкой» имаго, а кто нет? Любой может стать или нет? Вот допустим жил один человек и умер естественной смертью, от старости, в восемьдесят лет. И жил другой человек, четырнадцатилетний подросток, который наширялся героином и умер от передоза. А третьего человека в тридцать шесть лет насмерть сбила машина. Всех троих хоронят на кладбище, не кремируя. Вопрос: из кого вылупится имаго? Из всех троих? Или из того, кто умер своей смертью? Есть ли в их репродуктивном цикле понятие инкубационного периода? Может, если умереть в чересчур молодом возрасте, зародыш имаго не успеет в тебе развиться и из твоей могилы не вылезет готовый паразит?

Он вытаращил на своего наставника глаза и нацелил в него палец.

– О! Как тебе такая идея. В действительности наши тела тоже четырёхмерны, как у имаго, просто мы свою четырёхмерность не осознаём, по какой-то причине наша мыслительная деятельность и органы чувств действуют лишь в трёх измерениях…

Руфус Донахью вскинул руки в защитном жесте и потёр виски.

– Честное слово, друг мой, ты сегодня прямо фонтанируешь вопросами и идеями! Не очень-то это похоже на скромного полевого агента…

– Тоже мне! – Бретт встал и прошёлся по палате. – Я задаю лишь самые очевидные вопросы и предлагаю наиболее очевидные идеи. Если никто больше не додумался до них за полтораста лет, то может пора уже вынуть палец из задницы и начать работать извилинами?

– Ладно, ладно, не кипятись… – примирительно произнёс Донахью.

– И вот тебе ещё очевидный вопрос, который не даёт мне покоя с самого первого дня. – Бретт облокотился на спинку больничной койки и та заскрипела под его весом. – Что это за распроклятая чёрная дымка постоянно сопровождает имаго? Почему люди мгновенно умирают от её прикосновения?

– Наши аналитики полагают, что дымка неразрывно связана с имаго. Не спрашивай, как. Она – часть их четырёхмерного тела, недоступного полноценному восприятию. То есть для них это тело, а мы его видим, как клубящуюся дымку, исчезающую в нигде…

На лице Донахью снова появилось виноватое выражение.

– Последняя на сегодня аналогия с гусеницами и бабочками, клянусь. Смотри: у гусениц есть только крохотные ножки, с помощью которых они могут ползать, у бабочек же помимо ног имеется дополнительный движитель, крылья, с помощью которых они способна порхать. Очевидно, что каждое дополнительное пространственное измерение, каждая среда, стихия, требуют дополнительных органов.

Мы можем лишь воспринимать дымку как дымку. Чем она является в действительности, мы без понятия. Вот тебе такое сравнение. Когда на ползущую гусеницу из воздуха бросается оса-наездник, гусеница ведь не имеет крыльев и не представляет, что это такое и для чего нужно. Она лишь видит бешеное трепыхание чего-то прозрачного и жужжащего, а в действительности это дополнительный орган осы, позволяющий ей перемещаться в воздушной среде.

Дымка имаго может быть частью их тел, неким органом, чьё «трепыхание» мы воспринимаем как клубящуюся дымку. И если бы оса убивала не жалом, а крылышками, то гусеница так это и воспринимала бы – жужжащее прозрачное нечто убивает при прикосновении. Возможно, с имаго всё обстоит именно так – они убивают этим самым органом, предназначение которого находится за рамками нашего понимания. Или же в дымке, скрытый её клубами, располагается орган убийства, не оставляющий на наших телах следов, потому что убивает из четвёртого измерения…

Донахью помолчал, дав возможность напарнику усвоить услышанное.

– Мы с тобой отвлеклись и забрели в гипотетические дебри, а ведь я не сказал главного. Если птица склюёт ядовитую шипастую гусеницу, она умрёт от отравления, а если и не умрёт, то её всё равно будет так плохо, что она навсегда запомнит этот случай и больше никогда не будет клевать гусениц. Это называется условным рефлексом.

Наш расчёт в отношении имаго строился на том же самом. Если мы будем убивать их после трапезы, это заставит их искать себе пищу где-нибудь ещё. Например, в другом мире. Тамошних обитателей конечно жаль, зато наши сограждане будут в безопасности. Это казалось нам самым оптимальным решением и значит единственно приемлемым…

– Однако стойкий условный рефлекс у имаго вам выработать так и не удалось, – констатировал Бретт. – По словам директора, нынешней ночью отделу «Лямбда» пришлось несладко. Отнюдь не все отделались так же легко, как ты. Хочешь не хочешь, а тактику и стратегию нам по-любому придётся менять.

Если хочешь знать моё мнение, в этот раз имаго действовали несколько неуклюже. Видно и у них первый блин всегда комом. Несмотря на некоторый успех, ясно видно, что к настоящей командной работе они ещё не привыкли. Я не исключаю, что и следующие их попытки будут такими же корявыми, но однажды они наберутся опыта, отточат навыки и вот тогда нам придётся действительно туго.

Так что сама действительность нас подгоняет и заставляет искать новые средства, теории и методы. Я не исключаю и того, что изменится даже этика отдела. Никто уже не будет проявлять щепетильности в отношении новобранцев. Отделу придётся всеми правдами и неправдами завлекать в свои ряды свежее пушечное мясо и безжалостно им жертвовать. Придётся вызывать «травму прозрения» искусственно. Иначе нам не выстоять. Ещё несколько подобных ночей и от «Лямбды» ничего не останется…

– Возможно ты прав, – нехотя признал Руфус Донахью. – Да нет, скорее всего прав. Признайся, ты ведь чувствуешь себя в своей тарелке, а? Как рыба в воде? Для подобных неоднозначных ситуаций вас ведь и натаскивают? А вот я похоже сдулся. Явно для этой работёнки не гожусь…

– Эй! – Бретт понарошку толкнул напарника. – Как говорят в армии, чтобы я этого дерьма больше не слышал! Мне позарез нужен башковитый напарник, так что не надейся соскочить, мистер бриташка. Ты сам привёл меня в «Лямбду», вот теперь и расхлёбывай. Теперь каждый агент на счету, так что забудь про свою пенсию. С этого дня все пенсии отменяются!

– Башковитый? – с деланным удивлением повторил Руфус Донахью. – Друг мой америкашка, так ведь и мне не помешал бы башковитый напарник, но это, похоже, не про тебя. Надо же было столько разглагольствовать о разумности имаго и в итоге свести всё к тому, что это паразит! Разве паразиты бывают разумными? Разум формируется в суровой борьбе за выживание, в сложнейших попытках раздобыть себе пищу, а паразиты таких проблем лишены, им главное присосаться к тому, кто пожирнее, а потом хоть трава не расти.

Опасаясь за здоровье и душевный настрой наставника, Бретт облегчённо вздохнул. Раз тот шутит, значит с ним всё в порядке. Всё будет в порядке… Всё должно быть в порядке! За эти месяцы он успел крепко привязаться к британцу и не представлял себе работу в отделе без него.

– А чего ты хотел от скромного полевого агента? – принялся он шутливо оправдываться. – Наши знания об эволюции продиктованы нам примерами из нашего мира. Не факт, что они совпадают с принципами эволюции четырёхмерных существ в метавселенной имаго.

Тем не менее я убеждён, что основные законы везде схожи. Когда в какой-то среде обитания происходят локальные или глобальные изменения, то виды, населяющие эту среду, либо вымирают, либо стараются приспособиться к изменениям, чтобы выжить. До того, как Тесла изобрёл свой излучатель, имаго не знали никакой ответной агрессии с нашей стороны. Веками и тысячелетиями они просто использовали нас для еды и размножения.

Но вдруг всё изменилось. Мы начали огрызаться и убивать имаго. Разумные виды должны эволюционировать трояко: биологически, социокультурно и технологически. Первую разновидность эволюции не берём, она протекает в масштабах геологического времени, измеряемого миллионами лет. Третью разновидность тоже – о наличии у имаго развитых технологий нам ничего не известно и потому обсуждать тут нечего. А вот с социокультурными изменениями мы как раз нынче ночью и столкнулись. Извечные индивидуалисты имаго перестали пассивно терпеть наше сопротивление, объединились, выработали некий план и попытались его осуществить. Эволюция налицо!

К сожалению, эволюция – это такая штука, которая не знает передышки. Динамичная, нелинейная и хаотичная среда, каковой является любой мир, непрерывно меняет условия и заставляет живых существ постоянно корректировать свою приспособляемость и навыки выживания. Сказанное касается не только имаго, но и нас тоже. События нынешней ночи – это лишь первая ласточка. Впереди у нас непрогнозируемая череда катастроф. Если мы не адаптируемся и не повысим сопротивляемость, нам крышка. Станем очередной «тупиковой ветвью».

Раз имаго научились устраивать ловушки и действовать сообща, значит на основе излучателя Теслы мы должны создать некий аналог оружия массового поражения, чтобы укладывать тварей не поодиночке, а помногу за раз. Хорошо бы вообще не дожидаться приближения и визуализации имаго, а меть возможность отстреливать их издалека, едва радар их почует. Нам нужен излучательный аналог дальнобойной снайперской винтовки. Гусеница должна иметь возможность сбивать птиц и ос прямо в воздухе. Понимаешь? Нарисованный на листе человечек должен иметь возможность выстрелить в художника…

– А что насчёт нашего размножения?

– А вот это на самом деле ещё требует проверки. Несложно создать лабораторные условия и завлечь пары без «травмы прозрения». Желающих заняться сексом при наблюдателях отыщется сколько угодно, без труда. Наблюдателями, естественно, должны быть агенты. Пара ни о чём не должна подозревать, а агенты-наблюдатели из укрытия смогут увидеть в подробностях всё, что имаго будет делать. Не думаю, что такой эксперимент аморален. Даже ложь не всегда аморальна, а уж умолчание и подавно.

– Так ведь делали уже что-то подобное. Дымка обволакивает совокупляющихся и за ней ничего не видно.

– А они от её прикосновения не умирают?

– Нет.

– Ты уж извини, тогда придётся устроить тройничок. Кому-то из агентов придётся присоединиться к паре в постели. Тогда он или она тоже окутаются дымкой и смогут увидеть, что под ней происходит. Знаю, звучит не очень хорошо, но делать хоть что-то лучше, чем не делать ничего. Если сидеть с кислой миной и ждать у моря погоды, на успех можно не рассчитывать.

Вот как я это вижу: паразиты имаго искусственно трансформировали человека в качественно иное состояние, объединив его репродуктивные функции со своими. Возможно я мыслю слишком механистически, но что, если возможен откат к предшествующему состоянию? Отдел обязан вести научный поиск в этом направлении, потому что это наш единственный шанс освободиться из-под власти ночных монстров.

Ничего страшного, если репродуктивный субстрат имаго располагает дополнительной мерностью. Уверен, его и в этом случае можно устранить. Смотри, допустим мы тычем трёхмерным карандашом в лист бумаги. Нарисованный человечек воспринимает карандаш как круглую проекцию на плоскости. Всё-таки воспринимает! Я не верю, что субстрат окажется абсолютно невидимым. Если двухмерный человечек изобретёт и построит рядом с проекцией карандаша некую дробильную машину с зубьями, он может кромсать этот карандаш и так постепенно по чуть-чуть дробить его на двухмерные фрагменты, распределяя их по двухмерному пространству листа. От трёхмерного карандаша в конце концов ничего не останется. Ты сам говорил, что более простое иногда может одолеть более сложное.

– Говорил, – со вздохом признал Руфус Донахью, и веря и не веря стажёру.

– Пока враг не разбит, никто не капитулирует, если есть ещё возможность сражаться, а она у нас есть, – продолжал рассуждать Бретт. – Мы передислоцируемся, перевооружимся, сменим тактику и стратегию, обновим личный состав и продолжим бить врага.

Агент Донахью с демонстративно отвернулся.

– Ох и устал я с тобой разглагольствовать. Вздремну немного…

Но он не заснул, а ещё долго размышлял обо всём. Напарник скорее всего прав, отдел и впрямь ждут небывалые испытания. Но пока есть такие парни, как Бретт Гейслер, «Лямбде» по плечу преодолеть любые трудности. Иначе и быть не может. В этом он не сомневался…

А Бретт подошёл к окну и выглянул наружу. «Мы ядовитые шипастые гусеницы, – подумал он. – Очень ядовитые и очень-очень опасные. Яда в наших шипах хватит на многих и многих имаго, так что пускай поберегутся…»

День был в самом разгаре, высоко в небе ярко светило солнце. Над горизонтом, частично скрытым домами и деревьями, белели облака. Небесную синеву там и сям исчеркали инверсионные следы авиалайнеров. Бретт смотрел на открывавшийся из окна вид и думал о том, какой будет следующая ночь. Нападут ли имаго повторно или же устроят какой-нибудь ещё сюрприз? Не может же такого быть, что прошлой ночью «Лямбда» пережила разовую акцию устрашения и дальше всё пойдёт как прежде. Внутреннее чутьё подсказывало «морскому котику», что как прежде скорее всего уже никогда и ничего не будет.

В то же самое время над крышей больницы словно из ниоткуда возникли клубы непроницаемой черноты. Никем не видимая, чернота поклубилась несколько мгновений, а затем резко исчезла, словно её с силой всосало туда, откуда она проникла в наш мир. Ни Руфус Донахью, ни Бретт Гейслер ничего не почувствовали своими затылочными «радарами». Кратковременный визит имаго остался незамеченным…

Проблема, не имеющая решений

Свалиться с пневмонией может кто угодно, хоть простой обыватель, хоть полевой агент секретного отдела «Сигма». Особенно в такой стране как Ирландия. Киран О’Салливан целый месяц провалялся на больничном, а когда вернулся в отдел, там уже сменилась обстановка, да и правила тоже поменялись. Его напарник и наставник, старший агент Дэрмод О’Мэлли неожиданно вышел на пенсию и это ещё было не самым худшим сюрпризом. Директор без ведома Кирана подыскал ему нового напарника и когда охранник, проверявший пропуска на входе, по секрету шепнул агенту, с кем тому предстоит работать, О’Салливан на миг заподозрил, что пневмония дала осложнения, он всё ещё болен, мечется в горячечном бреду и всё происходящее мерещится ему в болезненных видениях.

Отдел «Сигма» занимал бывшее складское помещение на окраине Дублина. Здесь навели порядок, укрепили строительные конструкции, стены и крышу, провели все необходимые коммуникации, вырыли ещё несколько подземных этажей, установили сигнализацию и систему видеонаблюдения, завезли офисную технику, отдельно оборудовали гараж, а на нижних этажах – несколько научных лабораторий, небольшой морг и надёжно защищённый архив. Изнутри здание представляло собой одно большое помещение, типа ангара. Когда здесь располагался склад, под самой крышей были проложены стальные балки, по которым туда-сюда ездил тельфер. С его помощью можно было легко и быстро выудить любую вещь с любой части склада. Оператор, управлявший тельфером, сидел в специальной кабинке в правом дальнем углу ангара. Кабинка возвышалась метра на три от пола и подняться в неё можно было по лестнице, сваренной из стальных прутьев. После переоборудования склада в офис, кабинку переделали в директорский кабинет.

Не подавая вида о том, что на душе у него скребут кошки, Киран О’Салливан взбежал по лестнице в директорский кабинет. Рори Кавана, добродушный и весьма проницательный толстяк с круглой, как шар, и уже начавшей лысеть головой, нещадно дымил трубкой. Его лицо украшали усы a-la Фредди Меркьюри, поклонником которого Кавана был с самого детства.

– А, О’Салливан! – воскликнул директор и пожал руку агенту. – Рад вас наконец видеть. Как вы?

Киран с трудом натянул на лицо дежурную улыбку. Больше всего на свете ему хотелось прямо сейчас закатить скандал, однако благоразумие подсказывало ему не конфликтовать с боссом.

– Бодр, свеж и готов к работе, сэр, – произнёс он без малейшей капли энтузиазма. – Что нового?

– Новое? Новое… – Директор повертел в руках трубку и отложил в сторону. – Кстати о новом. Пока вас не было, агент О’ Салливан, в отделе произошли кое-какие перемены. Не скрою, идея принадлежала мне – идея сделать сотрудничество между отделами «Сигма» и «Тау» более тесным. Поверьте, так будет лучше. «Тау», как вы знаете, занимается хроноклазмами – парадоксами, связанными со временем. А учитывая, что sidhe, чёрт бы их побрал, куролесят не только в пространстве, но и во времени… – Директор сделал многозначительную паузу. – В общем, прежние пары агентов распущены и сформированы заново с учётом новой политики. Теперь вам придётся работать с напарником из «Тау».

Агент О’Салливан выслушал директора с каменным выражением лица.

– Позвольте заметить, сэр, что сотрудничество между отделами всегда ограничивалось обменом информацией и никогда не касалось полевой работы. Я не знаю, какова специфика работы в «Тау», но сильно сомневаюсь, что она годится для «Сигмы».

Рори Кавана снова схватил потухшую трубку, выбил из неё пепел и принялся набивать свежим табаком.

– Деликатный намёк на то, что новый напарник будет для вас обузой, да, О’Салливан? Что ж, другого у меня для вас нет.

– Я слышал об уходе О’Мэлли на пенсию, – сухо заметил О’Салливан.

– Да-а… Видно настала пора. Честно признаюсь, я этого не хотел, однако старина Дэрмод категорически не вписался в новую парадигму. Точнее, наотрез отказался вписываться. Этот живой пережиток прошлого чересчур остро переживает за нашу независимость и чересчур своеобразно её понимает. – Кавана виновато развёл руками. – Мы с ним не сошлись во мнении, перемен он не принял, по-новому работать не захотел, так что нам пришлось расстаться. Одним словом, у вас теперь новый напарник. Поначалу вы с ним оба будете чувствовать себя неловко, ведь для агентов «Тау» перемены оказались настолько же неожиданны, однако со временем, уверен, вы привыкнете друг к другу, освоитесь в новой ситуации и замечательно сработаетесь.

Директор раскурил трубку и указал мундштуком в сторону рабочего стола О’Салливана. Из кабинета был прекрасно виден сидевший за ним человек, с головой зарывшийся в бумаги.

– Пока вы прохлаждались на больничном, агент О’Салливан, ваш новый напарник времени зря не терял. Я взял на себя смелость ввести его в курс дела и познакомить с нашей работой. Подкинул кое-какие документы, материалы… И он, видите, зарылся в них с головой. С утра приходит самым первым и вечером уходит позже всех.

– Кто он? – без особого интереса спросил О’Салливан.

– Агент Мориц Траутманн. – Кавана неопределённо покрутил рукой. – То ли австрияк, то ли баварец, я, признаться, не разобрался. Ирландским вообще не владеет, а по-английски говорит с чудовищным акцентом, запросто вставляя немецкие слова взамен тех, какие не знает или позабыл. Но на вид, знаете, выглядит довольно смышлёным…

Кислое выражение лица О’Салливана не укрылось от директора.

– Хорошо вас понимаю, агент, – благодушно заговорил он. – Вам бы небось хотелось напарника-ирландца, но что я могу поделать, если во всей стране нет ни одного филиала «Тау»? Будь один хотя бы в Уэльсе, я бы костьми лёг, а заполучил бы для вас напарника-валлийца. Всё ж валлийцы и гэлы родные братья… Увы, приходится довольствоваться тем, что есть. Идите, агент О’Салливан, знакомьтесь с напарником, работайте и смотрите, не опозорьте наш отдел. – Рори Кавана сосредоточенно запыхтел трубкой, показывая, что аудиенция окончена.

Киран сделал глубокий вдох, покинул кабинет и неспешно направился к своему столу. Сидевший за ним человек заметил О’Салливана и поднялся навстречу.

– Спесьяльный акент Мориц Траутманн, оттел «Тау», – представился он, протягивая руку, и воскликнул, не удержавшись: – Gott himmel[2]! Если фсё это прафта, што я читаль ф токументах, то это… это… Unglaublich[3]! У менья просто нет слоф.

Долговязый немец возвышался над О’Салливаном дюймов на десять, не меньше, и выглядел решительным и энергичным. При взгляде на него в первую очередь обращала на себя внимание его голова – она была похожа на фасолину или на кириллическую букву «э», роль перекладины в которой выполнял длинный острый нос, похожий на птичий клюв. Глубокие тёмные глаза под густыми бровями смотрели сквозь очки в тонкой металлической оправе. Русые волосы торчали волнистым ёжиком, как у актёра Рона Перлмана. Одет Траутманн был в бежевый шерстяной пиджак в клетку. Под гладко выбритым подбородком топорщился василькового цвета шейный платок с каким-то пёстрым рисунком.

Подражая наставнику О’Мэлли, Киран всегда носил строгие чёрные костюмы, как у персонажей фильмов про мафию. Настаивая на такой одежде, Дэрмод О’Мэлли утверждал, что агент в ней выглядит внушительно, как и должны выглядеть сотрудники секретного правительственного отдела. В чёрном костюме, с непроницаемым лицом, ледяным взором, твёрдым голосом и неограниченными полномочиями, агенты способны внушить любому среднестатистическому обывателю страх и трепет. Копов в униформе презирают, это ни для кого не секрет. Была бы форма у агентов из отделов, их бы тоже презирали. А в безликих костюмах их окружает аура всесильных людей, проникнутых духом секретности и неподотчётных закону. Таких как правило боятся. Инстинкт самосохранения заставляет обывателя не лезть на рожон, не спорить и выполнять всё, что скажут. Имидж, закрепившийся за тёмными костюмами и их владельцами (в том числе и благодаря донам мафии), побуждает случайных свидетелей держать язык за зубами, не задавать лишних вопросов и не соваться, куда не следует. Поскольку общественность даже в общих чертах не представляет, сколько странного, непостижимого и опасного её окружает, О’Мэлли настаивал на необходимости определённого имиджа у агентов, способствующего удержанию множества ситуаций под контролем.

Строгая одежда, строгая внешность, никаких отличительных черт лица или характера – так, по мнению О’Мэлли, должен выглядеть примерный полевой агент. Киран О’Салливан старался соответствовать этому образу, полагая вместе с О’Мэлли, что и в других отделах негласно придерживаются того же дресс-кода. «И это сотрудник «Тау»? – мысленно ужасался он, взирая на Траутманна. – Да это какой-то клоун!»

Стараясь не выдать своего огорчения и разочарования, он вяло пожал руку немца и представился в ответ:

– Агент Киран О’Салливан. Добро пожаловать в отдел «Сигма». Надеюсь, вам у нас понравится.

– О, та-та, мне уше нрафитса! – возбуждённо вытаращил глаза Траутманн. – И я искренне исфиняюсь са моё unzeremonische[4] фторшение са фаш стол. Натеюсь фы не ф претенсии. Kann sein[5] не стоило устояфшимся прафилам и тратитциям fliegen[6] куфырком…

Агент О’Салливан оглядел кипы документов перед Траутманном и подумал, что его новый напарник наверняка обойдётся без него ещё какое-то время.

– Не возражаете, если я ненадолго кое-куда съезжу по личному делу? – спросил он.

– Та-та, natürlich[7], – кивнул немец. – Телайте што пошелаете, я никута не тенусь…

Проследовав в служебный гараж, О’Салливан взял машину и поехал домой к О’Мэлли, в тихий пригород Дублина.

– Ты мог хотя бы позвонить! – обрушился он с упрёками на бывшего напарника вместо обычных приветствий. – Мог предупредить! Я бы тогда не стоял перед Каваной как дурак, хлопая глазами! Почему ты мне ничего не сказал?

– И тебя с добрым утром, салага, – проворчал О’Мэлли, пропуская О’Салливана в дом. Столько лет уже прошло, а старший агент до сих пор звал бывшего стажёра как в самый первый день, когда тот пришёл в отдел неопытным желторотым юнцом.

О’Салливану было непривычно видеть наставника в обыкновенной клетчатой рубашке, потёртых вельветовых брюках и цветных носках. Из кухни тянуло подгоревшим беконом и кофе. Жена О’Мэлли умерла несколько лет назад, дети выросли и разъехались. Старик давно жил один.

На диване лежал раскрытый чемодан. О’Мэлли бросил в него несколько вещей.

– Погоди, ты куда намылился? – удивился Киран.

– Подальше от этой чёртовой погоды, – поморщился О’Мэлли. – Наконец-то могу себе это позволить, раз я теперь пенсионер. Хочу рвануть туда, где тепло, где в море можно купаться круглый год без риска отморозить яйца, где много пальм и песка, а ещё ром и горячие мулатки…

Широкое, как у потомственного фермера, лицо О’Мэлли, судя по щетине, несколько дней не видело бритвы. Седина серебрила его голову и сверху, и снизу.

– Давно пора было валить с этой распроклятой службы! – ворчал бывший агент. – Век бы не слышать ни про каких sidhe… Так что дальше, салага, ты без меня… Не обессудь…

О’Салливан продолжал сверлить его пристальным взглядом.

– Ладно, ладно! – отмахнулся О’Мэлли. – Изменения в отделе, да. Я ничего тебе не сказал, потому что не хотел приносить дурные вести. А ещё я надеялся увидеть твою глупую рожу, когда ты вернёшься в отдел и всё узнаешь! – Старик хрипло хохотнул. – Вот и увидел. Рожа – глупее некуда, салага.

– Но хоть что-то вам объяснили?

– А чего тут объяснять? – пожал плечами О’Мэлли. – Кавана и директор «Тау» всё порешали между собой и поставили нас перед фактом. Мне такой расклад пришёлся не по нутру и я помахал отделу ручкой. Не хватало мне ещё работать хрен пойми с кем. Я привык быть за напарником как за каменной стеной. А тут поди узнай, кого тебе подсунули… В общем, салага, решай сам, как тебе дальше быть. Больше я тебе не советчик…

О’Салливан с сомнением качал головой.

– Не веди себя как маленький капризный ребёнок! – Дэрмод О’Мэлли подошёл к бывшему напарнику и снисходительно похлопал его по плечу. – Вытри сопли и вали-ка на работу, салага. Нянчись со спецом по хреноклазмам, а мне не мешай наслаждаться пенсией, солнцем, ромом и мулатками. Всё-таки хорошо, что я не увижу, во что превращается наш отдел…

С этими словами старик выпроводил О’Салливана из дома. В отдел Киран вернулся в смешанных чувствах. С одной стороны он понимал, что у руководства имелись свои резоны изменить привычный уклад и раздербанить хорошо сработавшиеся пары полевых агентов, а с другой его душа противилась любым неожиданным и радикальным преобразованиям. Недаром ведь ирландцы слывут консервативным народом.

Его коллеги в офисе имели обескураженный вид – небось тоже чувствовали себя не в своей тарелке. Возможно Кавана и прав, когда-нибудь они к этому привыкнут, вот только когда?

Траутманна Киран нашёл на прежнем месте и даже позавидовал умению немца абстрагироваться от служебных перестановок и руководящих инициатив. Ему захотелось не ударить в грязь лицом и показать, что он тоже вполне уравновешен и рассудителен, ему по силам ставить работу выше личных пристрастий. Не важно, что он чувствует сердцем, главное, что он понимает разумом, а разумом он понимает, что хочешь не хочешь, а придётся теперь работать по-новому.

– Ну-с, агент Траутманн, – обратился он к новому напарнику с преувеличенным рвением, – у вас для меня что-нибудь есть?

– О… Прошу менья простить, – сразу засуетился Траутманн, поднял с пола огромный портфель, больше похожий на дорожный саквояж, и бухнул на стол. Портфель был плотно набит папками и бумагами и весил, наверно, целую тонну. – Это даст фам опщее претстафление о кронокласмах. Если этофо бутет мало, я ф люпой момент сапрошу фсё, што фам потрепуется.

Как ни в чём не бывало, немец вернулся в кресло – в кресло О’Салливана. Тот проглотил готовые вырваться наружу ругательства и молча подвинул к столу свободный стул.

– Я сейшас читаю про фашу… э… feldarbeit[8], – сказал Траутманн.

– Ага, полевая работа, – понял его Киран. – Наш отдел устроен подобно всем прочим: есть полевые агенты – те, кто выезжает на места и собирает информацию, и есть аналитики, которые затем эту информацию раскладывают по полочкам и пытаются собрать из разрозненной мозаики более-менее складную картину. Если исчезновение человека произошло при определённых обстоятельствах или появляются сведения о внезапном возвращении жертвы sidhe, то это работа для нас с вами.

Траутманн нахмурил густые брови.

– Пошему фы софёте этих kleine Teufel[9] ирлантским термином, а не как фсе? Есть ше более verwendet[10] понятия: «феи», «фейри», «эльфы», «шители холмоф», «маленький наротец»…

– Каждый волен называть их, как ему хочется, – ответил О’Салливан. – На мой взгляд, наше ирландское слово «sidhe» более точно отражает сущность тех, с кем мы имеем дело. Но это моё личное мнение, я вам его ни в коем случае не навязываю.

– Расве не фейри творят волшепстфо ф Ирлантии? – удивился Траутманн.

– Уверяю вас, в действиях sidhe нет ни капли волшебства, – заверил немца Киран. – По крайней мере в том виде, в каком обычно понимается волшебство. Их возможности – это скорее лишь более полное и уверенное (в сравнении с нами) владение свойствами пространства и времени, ничего больше.

Траутманн выглядел разочарованным, словно и впрямь навоображал себе волшебных человечков. Агент О’Салливан, трезвый реалист и материалист, терпеть не мог любых разговоров о волшебстве, из-за чего избегал любых контактов с «Кси» или «Каппой», где подобные разговоры были в порядке вещей. О’Салливану казалось вполне очевидным отделять суровую реальность от сказок с мифами и легендами; последние он воспринимал критически – не как достоверную информацию, аналог полицейского протокола или научной монографии, а как крошечное рациональное зерно, замурованное в напластованиях вымыслов, слухов и сплетен, порождённых тёмным и невежественным сознанием древнего человека. Он не верил, что в старину, когда творились мифы, дикари сумели постичь некие сакральные тайны, недоступные нашим цивилизованным современникам. Интеллектуальный эмпирический поиск приводит к научным открытиям, всегда получающим материально-техническое воплощение. Это не то же самое, что из поколения в поколение повторять одни и те же сказки, всякий раз на другой лад. Головы мифотворцев как правило забиты иррациональными страхами, вызванными незнанием элементарных вещей, и иррациональными же поведенческими клише, навеянными тотальным мракобесием и дремучестью. И нас хотят убедить, что эти люди могли постичь некие высшие тайны? Максимум, что способны постичь дикари, это как из вязанок соломы соорудить себе крышу над головой и как прикрыть срамоту фиговым листом. Всё, что выходило за рамки их примитивной жизнедеятельности, было лишь нагромождением болезненных кошмаров, суеверных фантазий и предрассудков невежественного разума. Именно так Киран О’Салливан классифицировал все народные поверья о «жителях холмов», об их чудесной стране Тир-Нан-Ог, о войне древнего короля Эохайда с «маленьким народцем», о том, что sidhe похищают человеческих мужчин, потому что их женщины испытывают к ним любовное влечение, и тому подобную ерунду…

И надо же было случиться, что именно такого человека угораздило прийти на работу в отдел, чьей спецификой являлись «сказочные человечки»!

Агент Траутманн почувствовал неприязнь собеседника к данной теме и тактично вернулся к чтению документов. В отделы старались брать по возможности немногословных людей, которые говорят исключительно по делу. В секретной работе отделов болтливость считалась неуместной, болтуны – извечная угроза любой секретности.

О’Салливан последовал примеру немца и углубился в привезённые им бумаги. Разумеется, это были не оригиналы, а переведенные на английский язык копии. За чтением незаметно пролетело два дня. Как Киран и ожидал, деятельность «Тау» мало чем отличалась от деятельности «Сигмы» и фактически сводилась к констатации того или иного хроноклазма с последующей попыткой хоть как-то втиснуть его интерпретацию в рамки существующих представлений о законах природы. Иногда интерпретации были чисто умозрительными, сделанными по принципу «от балды», просто чтобы предложить хоть что-то, хоть какую-нибудь теорию. Насколько Киран знал, в «Сигме» тоже иногда тыкали пальцем наобум. А как ещё поступить, когда толком ничего не можешь понять – настолько sidhe и хроноклазмы выбиваются за рамки постижимого.

Разница заключалась лишь в одном – отдел «Тау» не собирал трупы после каждого хроноклазма.

О’Салливан безусловно знал о том, что «Тау» занимается хроноклазмами, но никогда этим особо не интересовался, полагая, что это ему без надобности. И вот теперь ему впервые открылись подробности работы его коллег. Обычно истории были такими. Жил, допустим, человек, которого звали Себастиан Кальдшмидт, и был он владельцем старинных антикварных часов с маятником, а ещё любил совершать утренние пробежки в центральном парке своего города. Однажды, пробегая по одной из дорожек парка, он увидел на земле большой бронзовый ключ. Точно такой же ключ был у Себастиана, им он заводил свои часы. Herr Кальдшмидт подобрал ключ и принёс домой. Каково же было его удивление, когда оказалось, что найденный ключ и впрямь совпадает с его собственным, как две капли воды. Им тоже можно было заводить часы. На протяжении нескольких дней в доме находилось два ключа и Себастиан заводил ими часы поочерёдно – один день одним, другой другим, – дивясь необычному происшествию и рассказывая о нём друзьям, близким и соседям как об удивительном курьёзе. А через несколько дней один ключ исчез – самый первый, оригинальный, которым Кальдшмидты пользовались на протяжении нескольких поколений и который всегда висел на специальном крючке рядом с часами. Остался лишь дубликат, найденный в парке. Самые тщательные поиски ни к чему не привели, Себастиан перерыл всю квартиру, но так и не нашёл оригинального ключа. Жил он один, домашних питомцев или прислуги в доме не было, следов взлома тоже, так что украсть ключ никто не мог, он просто внезапно исчез… (Комментарий в конце документа предполагал, что ключ по неизвестной причине – а все хроноклазмы случаются по неизвестной причине – провалился в прошлое. Почему именно ключ от часов, а не какая-то другая вещь – неизвестно. Почему в прошлом ключ попал именно на парковую дорожку, где ежедневно бегал Себастиан – тоже неясно. И все остальные хроноклазмы были примерно в таком же духе, они порождали больше вопросов, чем давали ответов.)

В другой истории человек, которого звали Конрад Вольф, всю жизнь прожил на восточной окраине крупного мегаполиса и там же работал в одной солидной фирме. Больше он нигде и никогда не бывал – типичный трудоголик-домосед. Однажды на улице его остановил незнакомый мужчина и признался, что уже встречал его раньше на другом конце города. Конрад резонно заметил, что никогда, даже в детстве не покидал пределов своего района, однако незнакомец стоял на своём и утверждал, что видел Конрада на другом конце города, причём встречал его там неоднократно и тот должен хорошо его помнить, ведь они вместе работали. Мистер Вольф, естественно, ничего подобного не помнил, и счёл незнакомца обыкновенным городским сумасшедшим. Тем не менее, спустя несколько недель грянул финансовый кризис. Фирма, где работал Вольф, протянула, сколько смогла, и в конце концов разорилась. Конрад оказался безработным и начал рассылать своё резюме, куда только можно. В итоге ему ответили всего из одного места и пригласили на собеседование, а затем предложили должность. Конрад Вольф несказанно удивился – не быстрому обретению работы, а тому, что фирма находилась на другом конце города, там, где указывал незнакомец! (Здесь комментарий предполагал, что незнакомец либо являлся провидцем, либо, с гораздо большей вероятностью, он сам был ходячим хроноклазмом и двигался сквозь время в обратном направлении – от будущего к прошлому, из-за чего помнил события, которые с ним уже произошли, а с Конрадом Вольфом ещё нет.)

Некоторые истории напоминали плохо сложенные городские страшилки. Так в одном документе рассказывалось про Коломенское – заповедное место в Москве. Якобы там есть глубокий овраг, который в урочные часы заполняется таинственным зелёным туманом. Если в это время спуститься в овраг и скрыться в тумане, в нём можно блуждать несколько часов подряд, словно овраг имеет протяжённость в десяток километров в длину и в ширину (что на самом деле конечно же не так), и в конце концов выйти в другом времени, ориентировочно в пятнадцатом – шестнадцатом веках. В позднем средневековье Коломенское славилось охотничьими угодьями великих московских князей. Почти все князья и бояре Московии увлекались соколиной охотой. В документе приводилось немало свидетельских показаний наших современников, вошедших в туман и видевших собственными глазами эти княжьи охоты…

При этом нигде в бумагах не раскрывались подробности полевой работы агентов «Тау». О’Салливану это не понравилось.

– Агент Траутманн, – обратился он к немцу, – у вас же имеется опыт полевой работы?

– Пошему ше нет? – Траутманн как будто понял, что смутило ирландца. – Мы тоше выесшаем на места, но при этом прихотитса телать мнокое, о шём не принято писать ф офисьяльных Berichten[11]. Gewöhnlich[12] люти самечают кронокласм у сепя дома и мы, штоп тайком исучить место и не сасфетить теятельность оттела, фынуштены софершать нелекальные проникнофения ф ротные пенаты сфитетелей кронокласма. К сошалению, наши саконы не прифетствуют потопных фторшений ф частную шиснь… Вот нам и прихотится bleib still[13] о некоторых потропностях.

О’Салливан вздохнул с облегчением и подумал, что его новый напарник, возможно, всё-таки не будет обузой.

За эти дни, наполненные погружением в специфику работы обоих отделов, агенты О’Салливан и Траутманн успели перекинуться друг с другом лишь несколькими фразами, исключительно по делу. Никто не заводил досужую болтовню «ни о чём» и не лез к другому в душу с расспросами о личной жизни. Такое в отделах было не принято. За спиной у каждого агента скрывалась своя история, некий существенный повод прийти в отдел. Просто так, по объявлению, на эту работу не принимали. Многие пережили некую болезненную трагедию, другие чуть сами не стали жертвой того или иного феномена… Словом, у каждого осталось позади то, что лишний раз не хотелось бы вспоминать. Коллеги старались не ворошить былые переживания и никого насильно не вызывали на откровенность. Считалось, что если кто-то захочет о чём-то рассказать, то непременно расскажет – сам, когда будет к этому готов.

На третий день директор Кавана выглянул из своей кабинки и в некотором возбуждении постучал чубуком трубки по стальным перилам, привлекая к себе внимание. Головы всех агентов обратились к нему. Рори Кавана указал двумя пальцами на О’Салливана с Траутманном и поманил их к себе.

– Только что вернулся один из похищенных, – объявил директор, когда агенты вошли к нему в кабинку и притворили за собой дверь.

– Мы ведём строгий учёт лиц, исчезнувших при определённых обстоятельствах, – пояснил он специально для Траутманна, передавая ему папку с делом, – и впоследствии непрестанно наблюдаем за местом исчезновения, потому что sidhe всегда возвращают «гостей» туда, откуда забрали.

– Где это произошло, сэр, и кто вернулся? – нетерпеливо спросил О’Салливан, вырывая у немца папку.

Директор Кавана ограничился именем:

– Патрик О’Холлоран. – И добавил враз помрачневшему агенту: – Выезжайте немедленно.

Траутманн взглянул на швейцарские часы «Zenith» у себя на запястье:

– Сейшас ше вечер, herr тиректор. Мошет лутше поехать с утра?

– Нет, директор прав, едем сейчас, – решил О’Салливан. – За ночь как раз доберёмся и рано-рано утром будем на месте. Заберём тело без свидетелей.

Почувствовав всю серьёзность момента, немец больше не возражал.

Агенты взяли в гараже объёмный минивэн с тонированными стёклами. О’Салливан забил в навигатор маршрут.

– Мошно мне сесть са руль? – внезапно попросил Траутманн. – Хочу прифыкнуть к стешним торокам. Гофорят, тороки ф Ирлантии хуше, чем ф тсентральной Ефропе – ис-са влашного климата…

О’Салливан пожал плечами и устроился на пассажирском сидении. Помимо дела О’Холлорана, он взял с собой несколько документов «Тау», чтобы в дороге не терять времени понапрасну.

С современными навигаторами даже новичок сумеет добраться куда угодно в незнакомой стране. Траутманн вёл машину уверенно и сосредоточенно, не отвлекаясь на вопросы об О’Холлоране, хотя у него их наверняка было немало.

«А будет ещё больше, – подумал про себя ирландец. – Когда ты увидишь тело…»

Ехать нужно было в графство Лимерик, то есть через весь остров. О’Салливан зажёг в салоне свет и раскрыл первую попавшуюся из взятых с собой папок. Это оказалось чисто умозрительное (язык не поворачивался назвать его научным) эссе, пытавшееся обосновать и объяснить одну из действительных или мнимых (Киран так и не понял) разновидностей хроноклазма. Не будь этот текст официальной бумагой «Тау», О’Салливан счёл бы его бредом воспалённого ума или же очень-очень плохой фантастикой. Называлось эссе: «Кое-что о том, как и почему замедляется и ускоряется время». Автором значился некто Вольфрам Изомбард Хайнрих фон Швайзерундшлоссер. Вот что он написал:

«Сталкиваясь с текучестью времени, первым делом замечаешь, что в одних ситуациях оно летит быстрее мысли, а в других ползёт медленнее черепахи. Кто из нас в детстве, сидя на ненавистных школьных уроках и не сделав домашку, не страшился вызова к доске и не поглядывал с надеждой на часы, в ожидании звонка? Но увы, всё, что мы тогда видели, это стрелки, словно прилипшие к циферблату. Многие из нас в такие минуты проклинали время, будто бы сговорившееся действовать заодно с училкой. Оно словно нарочно давало ей возможность вызвать нас к доске, влепить нам плохую оценку и выставить на посмешище перед всем классом.

Или возьмём обратную ситуацию. Кто из нас в молодости не поддавался порывам любви, прогуливаясь в обнимку с объектом романтической страсти и мечтая, чтобы эти сладостные мгновения тянулись бесконечно и не заканчивались никогда? Вместо этого всегда наступал час, когда пора было расставаться и мы недоумевали – почему этот час наступил так быстро и внезапно, куда бесследно исчезло вечернее время? Оно будто бы опять действовало нам назло, не давая вволю нагуляться, наговориться, наобниматься и нацеловаться. И вновь с наших уст слетали проклятия в адрес времени…

Думается, мы не сильно ошибёмся, если предположим, что едва ли не каждый человек, независимо от пола, возраста, социального статуса, вероисповедания и политических пристрастий замечал в своей жизни подобные замедления и ускорения времени, причём замечал неоднократно.

Обычно люди, не понаслышке знакомые с психологией, утверждают, что подобная нелинейность времени всегда субъективна. На самом деле время-де течёт равномерно, всегда с одной и той же скоростью, просто наша психика, в зависимости от угнетённого или возбуждённого состояния (ситуативного эмоционального настроя) воспринимает постоянный темпоральный поток либо замедленно, либо ускоренно.

Мы не намерены оспаривать здесь это утверждение и допускаем наличие этой субъективности, но лишь в некоторых случаях. А вот в других случаях никакой субъективности нет, скорость течения времени действительно меняется.

В детстве нам кажется, что годы летят слишком медленно. Проходит всего день, а в течение него успевает произойти уйма событий. Нам не терпится повзрослеть, окончить школу, избавиться от родительской опеки, поскорее начать самостоятельную жизнь… Но этот момент всё не наступает и не наступает, он лишь недосягаемо маячит где-то вдали.

А в зрелом возрасте дни и годы пролетают, не успеваешь оглянуться. Хочется подольше побыть в расцвете сил, насладиться жизнью, много всего успеть. Однако десятилетия проносятся как миг и вот ты уже на пороге старости.

Велик соблазн свалить всё на пресловутую субъективность, но что, если она тут ни при чём?

Для начала признаем, что время действительно способно испытывать нелинейные искажения. Это следует из теории относительности Эйнштейна, которая была блестяще подтверждена множеством опытов и наблюдений (всех интересующихся этим вопросом мы с чистой совестью можем отослать к соответствующей литературе). То есть сами по себе замедление и ускорение времени ничем субъективным не являются, напротив, и то и другое очень даже объективно, поскольку может быть выражено и описано математически, чего нельзя сказать о сомнительных и противоречивых вердиктах психологии. Психология, в отличие от естественных наук, не работает с каким-либо конкретным физическим субстратом, а значит не может быть математизирована (вопреки наивным фантазиям Айзека Азимова). В ней всё вилами на воде писано. Она не является точной наукой и не может с цифрами в руках что-то однозначно доказать или опровергнуть.

Конечно, теория Эйнштейна и вся релятивистская физика ставят нелинейные искажения времени в зависимость от скорости света и гравитации и рассматривают их в совокупности с аналогичными искажениями пространства – коли уж пространство и время связаны в единый континуум.

А что, если их не связывать и рассматривать отдельно? Допустим, электричество и магнетизм ведь тоже связаны в единое электромагнитное взаимодействие, но при этом могут рассматриваться каждое по отдельности. Более того, поначалу их так и рассматривали, причём львиная доля всех фундаментальных открытий как в электричестве, так и в магнетизме, была сделана именно в тот период.

Вместе и по отдельности электричество и магнетизм участвуют в конкретных явлениях и подчиняются конкретным законам. Единый пространственно-временной континуум тоже вполне конкретен, это не есть что-то эфемерное и умозрительное. По отдельности пространство – вполне объективный физический субстрат, а значит и время тоже.

Суть нашей гипотезы заключается в том, что нелинейные искажения времени могут происходить не только в релятивистских условиях, но и в сугубо земных, так сказать, бытовых, при этом не завися ни от гравитации, ни от скорости света. Пока что наши утверждения не до конца подкреплены соответствующими математическими расчётами (в силу их сложности и громоздкости из-за обилия неизвестных, переменных и сомнительных величин) и показаниями физических приборов, имеющихся в нашем распоряжении на сегодняшний день. Однако мы надеемся в скором будущем изменить ситуацию в лучшую сторону, по мере анализа накопленного опыта и данных.

В рамках короткого эссе мы не имеем возможности рассмотреть и проанализировать весь массив известных ситуаций, когда время объективно замедляет или ускоряет свой ход. Остановимся лишь на некоторых, наиболее, на наш взгляд, показательных примерах. Главным образом это явления, связанные с погодой, т. е. с нелинейной, недетерминированной и хаотизированной средой, из-за чего они и представляются нам более наглядными.

Подобно нескончаемым ненавистным урокам в школе и быстротечным свиданиям с предметом любви и страсти, было замечено множество других похожих случаев, так что вполне уместно будет сослаться на массовый, коллективный опыт.

Допустим, весной или летом наступают тёплые солнечные деньки, на которые мы планируем одно, другое, третье. Но не успеваем мы приступить к осуществлению задуманного, как хорошая погода враз сменяется ненастьем. Призвав всё своё терпение, мы решаем переждать непогоду, дабы затем продолжить задуманное, вот только промозглой сырости не видать конца. Она тянется и тянется, как тот ненавистный урок в школе, когда мы не сделали домашку.

Имеем ли мы право в данном случае отрицать субъективизм? Безусловно имеем, потому что он во всех смыслах является сугубо индивидуальной штукой. Проще говоря, одному не может мерещиться то, что мерещится другому. Коллективные галлюцинации возможны, но при этом у всех перед глазами витают разные миражи. В нашем же случае мы имеем дело вовсе не с психологической проблемой, а исключительно с физической. Только физические явления обладают вездесущностью и повторяемостью, только они могут наблюдаться и одинаково осознаваться многими, никак не связанными друг с другом людьми, в совершенно разных обстоятельствах. Особенно очевидно это становится сейчас, в эпоху интернета и соцсетей, когда все желающие свободно делятся друг с другом подробностями тех или иных происшествий и своими ощущениями. Налицо абсолютно надёжная репрезентативность.

Если же мы продолжим упорствовать и будем валить всё на субъективные переживания, то получится, что множество людей вдруг ни с того ни с сего подверглось необъяснимой психологической синхронизации и впало в некую разновидность массового психоза. Мало того, что невозможно найти внятных объяснений столь удивительно выборочной синхронизации, так ещё и по канонам самой же психиатрии взирание на широкие массы граждан, как на одержимых психопатов, есть крайнее проявление паранойи, то есть патологическая дисфункция рассудка, когда необходима срочная медицинская помощь.

Вряд ли кто-то из нас имеет моральное право и клинические основания считать сограждан одержимыми. Также мы не можем, согласно бритве Оккама, привлекать для рассмотрения сомнительные феномены, вроде повсеместной автосинхронизации множества индивидуумов в единый психологический конгломерат с единым комплексом восприятий.

Итак имеем: хорошая погода – скоротечна, плохая – продолжительна. Здесь необходимо уточнить, что в разных уголках земного шара плохая погода не всегда связана с холодом и сыростью, а хорошая с теплом и солнцем. Где-нибудь в пустыне дождь и прохлада – это хорошо, а солнцепёк – плохо. Употребляемые нами определения «хорошая» и «плохая» абстрагированы от конкретных погодных условий.

Из основ физики и химии мы знаем, что быстроту протекания различных процессов можно ускорить катализатором или замедлить ингибитором. Раз время является столь же материальным субстратом, как пространство или вещество, причём субстратом не неподвижным, а пребывающим в постоянном и равномерном движении, можно предположить, что скорость этого движения в одних случаях ускоряется неким катализатором, а в других замедляется неким ингибитором. Остаётся понять, чем же могут быть эти катализатор и ингибитор.

Когда наступает хорошая погода, всем вокруг и прежде всего самой природе становится хорошо. Всё живое пробуждается и начинает активно заниматься повседневной деятельностью. Торопливость понятна – нужно успеть как можно больше, пока погода снова не испортилась. Это всеобщее движение и всеобщий эмоциональный настрой и являются тем катализатором, который ускоряет время и заставляет погожие дни лететь быстрее.

Плохая погода погружает природу и живых существ в подавленное состояние, эмоциональный настрой становится негативным и начинает ингибировать скорость времени, заставляя его течь медленно и тоскливо.

Тот факт, что это пока нельзя выразить математически или зафиксировать какими-то приборами, мало что значит. Три тысячи лет назад не существовало формул термодинамики, амперметров и счётчиков Гейгера, но это не значит, что нигде в мире не происходил теплообмен, не существовало электричества и радиации. Это лишь означает, что в те времена человеческая цивилизация ещё не поднялась на достаточный уровень, чтобы открыть и описать подобные вещи.

Любое явление в пространстве имеет свою продолжительность во времени. Можно интерпретировать погоду климатологическими терминами – это будет взгляд с одного угла, а можно иначе – и это будет взгляд с другого. Плясать всегда можно либо от материи, либо от времени.

К примеру, возьмём звёзды. Астрофизики объясняют скоротечную жизнь горячих сверхгигантов повышенной интенсивностью термоядерных реакций в недрах, а можно то же самое объяснить возбуждённым состоянием, свойственным всему молодому, свежему и полному сил, то есть тому, чьё время невелико. И наоборот, астрофизики объясняют долговременную жизнь холодных карликов почти полным отсутствием термоядерных реакций в недрах, но с таким же успехом это объясняется угнетённым состоянием старой, вялой и немощной звезды, за плечами у которой осталась бездна времени.

Не только нерадивый школьник считает на скучном уроке минуты до звонка, то же самое бывает с офисными сотрудниками, занятыми унылой и неинтересной работой. Подобного рода занятия и самого человека делают скучным и унылым. Настроение портится, в голову лезут не самые приятные мысли. Время чутко реагирует на всеобщий настрой и буквально стынет, делается вязким и тягучим. Оно уже не способно быстро бежать. Из-за этого ненавистный урок в школе и рабочий день на нелюбимой работе кажутся бесконечными. А статистика такова, что нерадивых школьников и несчастливых трудящихся всегда больше, чем трудолюбивых, прилежных и счастливых.

Романтические же свидания, наполненные пылкой страстью, возбуждают душевный настрой и вызывают целую бурю эмоций. Как будто в топку подбросили дров, отчего давление пара в котле начинает расти и этот пар – время. Оно рвётся вперёд и вот мы сами уже не в силах за ним угнаться…»

Повернувшись к напарнику, О’Салливан потряс у него перед носом бумагами.

– Скажите, ваши аналитики и теоретики всерьёз кропают подобное?

Траутманн прищурился, вчитываясь в название эссе.

– О, та-та, ошень люпопытное исслетофание. Unbezahlbar[14] токумент. Сотершит все неопхотимые отфеты.

– Ответы на что?

– Ну как ше? Пошему происхотят паратоксы фремени, которые мы постоянно наплютаем. Расве вы никокта с ними не darauf gestoßen[15]? Самые простые, inländisch[16] случаи, снакомые всем…

О’Салливан пожал плечами и покачал головой, показывая, что не понимает, о каких бытовых случаях идёт речь.

– Претстафьте, што у вас стоит на плите Pfanne[17] с пульоном и вы сопираетесь фарить суп. Мошете профести эксперимент хоть сафтра. Стелайте дфе попытки: с отной и той ше Pfanne, с отним и тем ше количастфом воды, отними и теми ше инкретиентами и на огне отинаковой интенсифности. Но ф первом случае стойте, не отхотя от плиты, а во фтором пропуйте што-нипуть телать parallel zur[18]. Например, потметайте пол или мойте посуту. При рафных исхотных танных во фтором случае Pfanne сакипит быстрее и ваш суп убешит. Если ше бутете слетить, варево сакипит намноко посше – в этом вам помошет упетиться люпой кронометр. И такое мошно наплютать с чем укотно – кипятите кофе, шарьте котлеты, пеките пирок…

Слушая Траутманна, О’Салливан поймал себя на мысли о том, что в экспериментах нет нужды. Немец был абсолютно прав, с подобной нелинейностью времени и впрямь сталкивался каждый. Сколько раз сам Киран с ругательствами врывался на кухню, обжигаясь снимал с огня кастрюлю или кофейник и протирал тряпкой старенькую плиту, пока то, что убежало, не засохло.

– Завидую я вам, – сказал он, косясь на напарника, – можете позволить себе сколько угодно рассуждать и фантазировать об отвлечённых понятиях… У нас не так. Каждый визит sidhe в наш мир оборачивается жертвой. От такого при всём желании не отвлечёшься. Ни в чём неповинные люди оказываются не в том месте и не в то время. Им не везёт и они привлекают к себе внимание «маленького народца». Люди, которые могли бы ещё жить и жить, превращаются в пустую оболочку, из которой высосали жизнь, а затем просто выбросили вон… Всякий раз думая об этом, я не могу не сетовать на чудовищную несправедливость происходящего…

Киран невольно задумался о деле О’Холлорана, мысленно вернувшись в то время. Он тогда только-только начал стажироваться у О’Мэлли и это было его самое первое дело. Старина О’Мэлли тогда находился в самом расцвете сил; лет ему было чуть больше, чем сейчас Кирану…

Патрик О’Холлоран служил полицейским инспектором в графстве Лимерик и был не таким, как большинство провинциальных полицейских в Ирландии. Те только рады сбагрить кому-нибудь трудное и запутанное дело. Обычно, когда к ним приходят агенты из отделов, проблем не возникает. А О’Холлоран, вопреки ожиданиям, оказался другим – не в меру ретивым и на редкость упрямым. Он во что бы то ни стало хотел сам докопаться до истины. Его любопытство и его самонадеянность его и сгубили.

С тех пор прошло почти двадцать лет, но О’Салливан до сих пор помнил этого строптивого инспектора, решившего утереть нос столичным выскочкам, каковыми он считал агентов «Сигмы». Старина О’Мэлли в тот раз дал маху – никакой имидж строгих костюмов не помог воздействовать на инспектора, тот всё равно поступил по-своему, несмотря на строжайший запрет. Да, бывает и такое…

Проведя всю ночь в дороге, агенты, как и рассчитывал О’Салливан, прибыли на место ранним утром следующего дня, когда даже петухи на окрестных фермах ещё спали. Местность выглядела, как и двадцать лет назад – поля и фермы, фермы и поля. Типичная для южного Лимерика сельская глушь. Просёлочная дорога в столь ранний час была совершенно пуста.

С утра неожиданно распогодилось, на ясном небе не было ни облачка. Дул лёгкий ветерок, насыщенный утренней прохладой. Но поскольку это была Ирландия, погода в течение дня запросто могла испортиться… О’Салливан вспомнил прочитанное эссе. Очевидно темперамент ирландцев как-то особенно быстро превращал хорошую погоду в плохую. Или наоборот, не умел надёжно преобразовать плохую погоду в хорошую. С ума можно было сойти от подобных идей!

Траутманн первым вылез из машины и потянулся, разминая кости и суставы. О’Салливан сверил по навигатору указанные директором координаты GPS.

– Это вон там, – сориентировался он, – в поле.

– Странно, што местные шители ещё не опнарушили тело, – заметил немец. – Наферняка тут у фсех сопаки, которые долшны были почуять нелатное…

– Собаки, кстати, не реагируют на sidhe, – возразил О’Салливан. – Те возвращают жертву, когда начинает темнеть. В подобных местах люди постарше уже ложатся спать, потому что назавтра им с ранья вставать, а молодые сбиваются в компании и отправляются в ближайший бар. По полям в это время могут хоть черти скакать, на них никто не обратит внимания. А вот наши спутники засекают возвращенца, потому что тот ещё жив и создаёт тепловую сигнатуру. Обычно нам хватает времени, чтобы прибыть на место ранёхонько, вот как сейчас, и забрать тело без свидетелей. Всё-таки Ирландия – относительно небольшой остров.

– Знашит тля фсех О’Холлоран и далше бутет сшитатся пропафшим бес вести? – ужаснулся Траутманн. – Nicht gut[19]. Вы не щадите его ротных и плиских.

– Почти двадцать лет прошло, – хмуро ответил О’Салливан, которому не нравилось оправдываться. – Его родные и близкие уже смирились с потерей. Не щадить их – означало бы вновь разбередить старые раны.

Он пересёк обочину и подошёл к проволочной изгороди, отделявшей частные фермерские владения от государственной дороги. Изгородь была примерно по грудь взрослому человеку. Конкретно это поле, судя по всему, предназначалось в качестве пастбища для крупного рогатого скота. Ветер колыхал верхушки трав и они перекатывались волнами, словно зелёное море. Брюки агента моментально намокли от росы.

Тело О’Холлорана лежало буквально в нескольких ярдах за изгородью. Его можно было разглядеть в траве, только если хорошенько вглядеться. О’Салливан выглядел мрачнее тучи, когда указывал на него напарнику:

– Формально sidhe никого не убивают. Все их жертвы возвращаются из «гостей» живыми и из последних сил пытаются доползти до цивилизации, до людей, до жилья. В каких-то единичных случаях им это, бывает, удаётся, но обычно жизнь покидает их гораздо раньше.

Траутманн подошёл поближе к изгороди и уставился на раскинувшегося в траве полицейского инспектора. От нескрываемого любопытства продолговатое лицо немца вытянулось ещё сильнее.

– Нам мошно к нему прикасаться? – спросил он почему-то шёпотом.

– Конечно можно, он же не чумной, а всего лишь мёртвый. – О’Салливан начал перелезать через ограду. – Заберём его с собой и передадим нашим экспертам, пускай изучают. Должен же, чёрт возьми, хоть кто-нибудь наконец вытрясти из этих тел нечто, что помогло бы отделу приблизиться к разгадке тайн sidhe!

Не обращая внимания на утреннюю росу, намочившую его костюм, агент О’Салливан прошёл сквозь высокую траву к телу, ухватил его за руки и волоком потащил к ограде. Руки окоченевшего инспектора оказались весьма кстати вытянуты вперёд – перед смертью он изо всех сил полз к ограде, возможно, услышав шум автомобиля на дороге.

– Стойте там, где стоите, агент Траутманн, – пыхтя от натуги, произнёс О’Салливан. – Я передам вам тело отсюда, вы с той стороны подхватите и мы вдвоём перекинем его через ограду.

– Tatsächlich feldarbeit[20], – пробормотал Мориц Траутманн.

Крякнув, О’Салливан приподнял инспектора за плечи и попытался закинуть на ограду. Траутманн с противоположной стороны схватил за локти и потянул тело на себя. Ирландец поднял ноги, после чего труп инспектора перевалился через проволоку и тяжело шмякнулся на землю.

– В машине лежат мешки для трупов, принесите один, – попросил О’Салливан и полез обратно через ограду. Столбик в этом месте не выдержал и накренился, проволока слегка провисла.

Траутманн принёс мешок и отдал О’Салливану. Пока тот разворачивал и расправлял его на земле, немец с лёгкой гримасой брезгливости перевернул тело инспектора на спину.

– Meine Heilige[21]! – воскликнул он, не удержавшись. – По нему не скашешь, што он пропатал тфатцать лет. Выклятит как на послетнем фото ис личного тосье. Долшен приснаться, акент О’Саллифан, витеть это сопстфенными гласами – не то ше самое, што читать оп этом ф токументах.

– Так только кажется, – ответил О’Салливан, укладывая руки мёртвого инспектора вдоль тела, чтобы оно поместилось в мешок. При этом закостеневшие суставы и сухожилия издавали омерзительный хруст. – Изнутри этот парень окажется старой-престарой развалиной, помяните моё слово. Если будет желание, поприсутствуйте на вскрытии – сами убедитесь.

– Нет-нет, danke[22], – побледнел Траутманн. – Я не болшой люпитель фсех этих фисиолокических потропностей. Поферю на слофо.

Вдвоём уложив тело в мешок, агенты подняли его и погрузили в машину. Вокруг по-прежнему не было видно ни души.

О’Салливан отряхнул руки.

– Сейчас в распоряжении отдела имеются спутники, способные разглядеть на земле мелкую монету, причём во всех оптических диапазонах. Искать возвращенцев теперь довольно легко. Вы даже не представляете, сколько хлопот, беготни и геморроя было в нашей работе в прежние времена…

Мориц Траутманн с надеждой всмотрелся вдаль – предположительно в том направлении, откуда отчаянно полз умиравший О’Холлоран.

– Их ше там сейшас нет? – спросил он с робкой надеждой, не сильно рассчитывая на положительный ответ.

О’Салливан понял, что имеет в виду его новый напарник.

– Нет, агент Траутманн, круги на полях появляются только тогда, когда sidhe забирают свою жертву. – Он подошёл к водительской дверце. – Обратно поведу я. Садитесь и давайте скорее уберёмся отсюда…

Он не мог упрекнуть немца в страстном желании хоть одним глазком увидеть причудливый след кратковременного пребывания в нашем мире визитёров неизвестно откуда, из какой-то невообразимой реальности. Будучи молодым, в самом начале своей работы, он страдал точно таким же любопытством, пока не осознал, что в его работе ничего любопытного на самом деле нет, а есть лишь погибшие жертвы и их несчастные, разрушенные семьи…

Траутманн занял место на пассажирском сидении. О’Салливан развернул машину и покатил обратно в Дублин. В отличие от напарника, ему не требовался навигатор.

Папка с делом О’Холлорана лежала рядом. Немец взял её и принялся сосредоточенно разглядывать фотографии кругов, сделанные с воздуха.

– Если бы люди во всех ситуациях чётко выполняли наши требования, многих проблем удалось бы избежать, – печально констатировал О’Салливан. – Любого джинна без труда можно удержать в бутылке, если никто не создаёт тебе помех. Но иногда попадаются довольно упрямые и своенравные типы, считающие себя обязанными во всех случаях поступать по-своему. А уж если такой упрямец родился ирландцем, это ещё хуже…

Траутманн, который успел ознакомиться с делом О’Холлорана лишь в общих чертах, с интересом слушал О’Салливана.

– Где-то лет за тридцать до исчезновения инспектора в этих же краях пропал некто Шейн О’Грэди…

* * *

В свой выходной день инспектор О’Холлоран позволял себе поспать чуточку подольше. Его жена Карен, привыкшая просыпаться без будильника, в такие дни старалась тихонечко выбраться из постели, чтобы ненароком не разбудить мужа. Она шла на кухню, готовила себе и детям завтрак, варила кофе. Если дети с утра начинали шуметь, то запросто получали от матери поджопник.

В тот злополучный день сон инспектора был прерван внезапным и ранним телефонным звонком, не сулившим ничего хорошего. Звонил капитан, а на памяти инспектора капитан никогда и никому не звонил по выходным.

– У меня для тебя неприятное известие, Патрик, – услышал инспектор в трубке. – Ты, наверно, в курсе, что на носу выборы? В преддверии этого знаменательного события департамент внезапно озаботился раскрываемостью. Мы получили чёткие указания поднять и доследовать все висяки за чёрт знает сколько лет. Так что твой выходной отменяется. Поскольку ты у меня один из лучших, Патрик, а может и САМЫЙ лучший, то наиболее тухлый висяк достаётся тебе. Ты уж не обессудь…

– Спасибо, капитан! – О’Холлоран хотел, чтобы это прозвучало саркастически, но от неожиданности, да ещё спросонья, сарказма не получилось.

– У меня связаны руки. Надеюсь, ты понимаешь? – Чувствовалось, что капитан испытывает не больше удовольствия от происходящего, чем инспектор.

– И что же за тухлый висяк мне достался? – полюбопытствовал О’Холлоран.

– Дело Шейна О’Грэди, – ответил капитан. – Жду тебя в участке.

Ни о каком Шейне О’Грэди инспектор не слыхивал, видно дело было настолько тухлым, что его спрятали в самом дальнем конце архива.

Приехав на работу и пролистав тонюсенькую папку с пожелтевшими листами, инспектор узнал, что, когда он только-только родился, в Лимерике проживал некий тип по имени Шейн О’Грэди. Его «послужной список» свидетельствовал, что к двадцати с небольшим годам Шейн уже неоднократно привлекался за драки, пьяные дебоши, мелкое воровство и оскорбления в адрес представителей власти. Фотография демонстрировала здоровенного верзилу с широкими плечами и маленькой головой.

И вдруг, буквально в одночасье, этот уличный гопник изменился, словно персонаж какой-нибудь киношной мелодрамы. Опрошенные родственники и друзья в один голос твердили, что Шейн втюрился в фермерскую дочку Шиван О’Коннелл, порвал с прежней жизнью и укатил со своей зазнобой на ферму, где остался работать на её семью. С антисоциальным поведением было покончено, Шейн превратился в законопослушного трудягу-католика и вскоре О’Коннеллы согласились на его свадьбу с Шиван.

Семейная идиллия не продлилась больше нескольких месяцев. Шиван уже находилась в положении, ждала ребёнка. И вот однажды разразилось ненастье. С моря налетел циклон, небо почернело, среди туч вовсю сверкали молнии, а раскаты грома грохотали так, что в окнах дрожали стёкла.

Шейн что-то делал на чердаке. Вдруг он спустился, заявив, что увидел в поле что-то странное – то ли свет, то ли вспышку, он не мог толком объяснить, – быстро собрался и ушёл. На своей земле О’Коннеллы выращивали ячмень и овёс. Скорее всего Шейн испугался, что молния подожгла посевы.

Это был последний раз, когда Шейна О’Грэди видели живым. Он ушёл в поле и не вернулся. Примерно через полчаса после его ухода хлестнул крупный ливень, настоящий потоп, то и дело переходящий в град. Из-за него полиция, искавшая Шейна несколько дней подряд, не могла использовать служебных собак – град и ливень смыли все следы. А без ищеек поиски ничего не дали, Шейн О’Грэди как сквозь землю провалился.

Полиция тонко намекнула убитой горем Шиван, что, вероятно, её благоверный вовсе не был таким уж примерным семьянином, каким старался выглядеть. Прежний нрав взял своё и Шейн по-тихому улизнул из дому, чтобы вернуться к привычной жизни – только не в Ирландии, а где-нибудь ещё. В Белизе или в Новой Зеландии… Искать его теперь можно где угодно, хоть до скончания времён.

Вскоре Шиван родила двойню и О’Коннеллы нашли утешение в заботах о малышах. А вот у городской родни О’Грэди подобного утешения не оказалось и они с тех пор принялись регулярно бомбардировать полицейский департамент жалобами на бездействие сотрудников и требованиями найти их «мальчика».

Иногда кто-нибудь из следователей направлял запросы в США, Канаду, Британию или Австралию, но всё без толку, ни в одной из англоязычных стран Шейн не объявлялся. Больше полиция ничем не могла помочь, дело О’Грэди так и пылилось в архиве, пока не попало в руки О’Холлорану.

Версию об убийстве О’Грэди никто и никогда всерьёз не рассматривал, потому что не было найдено ни тела, ни крови, ни фрагментов одежды или следов борьбы. Все понимали, что здоровяк О’Грэди с его-то пудовыми кулаками вряд ли позволил бы кому-то себя убить без борьбы. Учитывая его прошлое, все просто решили, что семейная жизнь и честный труд до смерти надоели Шейну и он сбежал на другой конец света, чтобы там опять взяться за старое.

В то, что их «мальчик» скорее всего похищен и убит, а полиция ни черта не делает и старается наоборот всё замять, верили лишь городские родственники Шейна, не прекращавшие атаковать департамент.

Когда О’Холлоран ознакомился с небогатым набором подробностей, ему пришлось согласился: это и впрямь был самый тухлый в мире висяк. Однако руководство требовало результатов, так что хочешь не хочешь, а заняться висяком пришлось. Выходной оказался безнадёжно испорчен.

Первым делом инспектор навестил О’Коннеллов и большой радости его визит никому не доставил. После исчезновения Шейна дела О’Коннеллов шли не особо хорошо, ферму трудно было назвать преуспевающей.

Шиван предстала перед инспектором погрузневшей и погрустневшей женщиной, совсем не похожей на саму себя в молодости, если верить фотографиям на каминной полке. Их с Шейном дети – молодые веснушчатые мужчины с ярко-рыжими копнами волос, сами уже были мужьями и отцами. Они продолжали семейное дело и изо всех сил пытались привести дела в порядок, вытащить ферму из той задницы, в какую она постепенно погружалась.

Состарившиеся родители Шиван страдали от Альцгеймера. Миссис О’Коннелл вообще не могла говорить при упоминании зятя – то бессвязно что-то причитала, то просто молча лила слёзы. Мистер О’Коннелл оказался разговорчивее, да только пользы в том было мало. Старик путался в показаниях, утверждал сперва одно, а через минуту совсем другое, мог на середине фразы забыть, о чём хотел сказать, мог превозносить зятя до небес и тут же признавался, как ему хотелось излупить Шиван за такой выбор, а самого Шейна хорошенько угостить из дробовика…

Инспектор слушал эти мутные старческие излияния и не мог отделаться от страшного подозрения. Может все хвалебные слова в адрес Шейна – просто дань вежливости бесследно исчезнувшему человеку и одновременно попытка усыпить бдительность полиции? Что, если это всё враньё и О’Грэди вовсе не был пай-мальчиком, а жизнь с ним вовсе не была идиллией? Если его дикий и необузданный нрав начал проявляться здесь, на ферме? Если он начал регулярно бить Шиван, хамить соседям, запугивать тестя с тёщей? Что тогда? В городе подобное поведение могло бы сойти ему с рук, но здесь-то не город, здесь живут суровые фермеры, брутальные мужики, которые вряд ли стали бы терпеть дерзкого молодчика. Возможно, О’Коннеллы с друзьями просто хотели его проучить, но дело зашло слишком далеко и Шейн в итоге скопытился?

Так О’Холлоран, неожиданно для самого себя, принял версию убийства. Либо в одиночку, либо в сговоре с кем-то из соседей, О’Коннеллы прикончили Шейна и затем избавились от тела. Не все фермеры в этих краях выращивают злаки, кто-то разводит крупный рогатый скот, а кто-то свиней. Известно, что свиньи – чертовски прожорливые и всеядные твари, с удовольствием сожрут что угодно, хоть бы даже и человека. Всего несколько свиней могли избавить убийц от тела О’Грэди за считанные минуты.

Оставив О’Коннеллов на время в покое, инспектор начал разъезжать по округе, задавать вопросы и собирать информацию. С момента исчезновения Шейна прошло немало времени, но его ещё многие помнили и все отзывались о нём хорошо. Однако, О’Холлоран уже сомневался, можно ли этим показаниям верить. Он подозревал, что соседи по привычке заводят старую песню, чтобы поскорее отделаться от назойливого копа.

Для начала нужно было выяснить, кто из местных мог тридцать лет назад держать свиней. Но прежде, чем инспектор приступил к делу, произошло нечто невероятное – событие, всколыхнувшее всю округу и заставившее О’Холлорана полностью пересмотреть свою версию. Тело О’Грэди было найдено работниками одной из ферм, целым и невредимым, в той же самой одежде, в какой он когда-то пропал.

Именно это небывалое событие подстегнуло азарт инспектора и он поклялся во что бы то ни стало раскрыть тухлый висяк.

Оказалось, что сохранилась не только одежда, сам О’Грэди выглядел точь-в-точь как в день исчезновения, т. е. на двадцать с небольшим лет. Их с Шиван дети и то теперь выглядели старше.

О’Холлоран вызвал судмедэксперта и потребовал определить, не подвергалось ли тело заморозке. Шейн мог настолько хорошо сохраниться лишь в одном случае – если его все эти годы продержали в морозильнике. Наверняка держали бы и дальше, да тут заявился он, О’Холлоран, начал вынюхивать, задавать вопросы – вот ему и подкинули тело. Нарочно, в насмешку. Дескать, поломай-ка голову, раз ты такой умный.

Это означало, что убийца О’Грэди ещё жив и ни в грош не ставит инспектора. Так же это означало, что убийца – кто-то из местных. Поэтому Патрик запросил в окружном суде ордер на обыск всех окрестных ферм, чтобы найти морозилку надлежащих размеров. Таковая вполне могла найтись в чьём-нибудь животноводческом хозяйстве.

А вот дальше началось что-то совершенно невероятное. Судмедэксперт не подтвердил версию инспектора о заморозке. По его словам, Шейн О’Грэди был жив-здоров всего несколько часов назад. Если бы Патрик лично не был знаком с многоуважаемым специалистом, он бы заподозрил сговор. Однако изучение останков было проведено по всем правилам, не придерёшься.

Выводы экспертизы не укладывались в голове. Как это Шейн мог ещё вчера быть жив, если пропал три десятилетия назад и даже если бы вдруг вернулся, то выглядел бы сейчас как Шиван, а не моложе собственных детей…

На этом сюрпризы не закончились. Вскрытие показало, что изнутри О’Грэди чудовищно стар, старше даже, чем старики О’Коннеллы. Все его ткани и органы были до того изношены, как если бы он был долгожителем из книги рекордов Гиннесса, прожившим без малого сто двадцать лет.

Чутьё подсказывало инспектору, что он стоит на пороге какой-то невероятной и непостижимой тайны. Судмедэксперт был не в силах ему помочь. Чисто теоретически он мог допустить ускоренное старение, так называемую прогерию или синдром Вернера, однако с оговоркой, что во всех описанных случаях этого заболевания старение затрагивает и внутренние органы, и внешность. Никогда такого не было и быть не может, чтобы изнутри человек состарился, а снаружи выглядел как огурчик. Кроме того, будь у Шейна О’Грэди прогерия, он бы даже до свадьбы не дожил, не то что до вчерашнего дня.

Синдром ускоренного старения, если он действительно есть, наблюдается с самого раннего детства. Он не «включается» внезапно, ни с того, ни с сего, в зрелом возрасте. Страдающие им люди никогда не выглядят здоровыми и полноценными, а вот Шейн до исчезновения был как раз таки здоровым и полноценным детиной. Больной прогерией просто физически не смог бы участвовать в стольких пьянках и драках, в скольких участвовал городской гопник О’Грэди. Человек с прогерией не будет пользоваться успехом у прекрасного пола, а про Шейна и этого нельзя было сказать, подтверждением чему является безумно влюбившаяся в него Шиван О’Коннелл…

Озадаченный не меньше инспектора, судмедэксперт в конце концов умыл руки. Послушать его, так случившееся вообще было невозможно, оно противоречило всем известным принципам медицины и биологии. «Если б я сам не увидел это собственными глазами, я бы ни за что не поверил, что такое возможно», – заявил он напоследок О’Холлорану.

Но даже разгадай инспектор загадку, почему О’Грэди состарился только изнутри, всё равно оставался вопрос, где тот пропадал последние тридцать лет?

Каким-то образом слухи просочились наружу, хотя О’Холлоран отчаянно старался держать всё в тайне. Известие о возвращении Шейна обрушилось на О’Коннеллов как гром среди ясного неба. Они понятия не имели, что являлись главными подозреваемыми в убийстве. Инспектору нужно было что-то сказать им, а он не знал что.

Тут-то на сцене и появились агент Дэрмод О’Мэлли и начинающий стажёр Киран О’Салливан из отдела «Сигма». В ту пору своевременное и быстрое реагирование на случаи возврата было делом непростым. Агенты почти никогда не поспевали вовремя, к их приходу обычно уже разлеталась некоторая шумиха. Однако у них были совершенно немыслимые полномочия и когда они называли номер спецпротокола, подтверждающего эти полномочия, возразить им никто уже не мог. А самое главное, они никому ничего не обязаны были объяснять.

Судмедэксперт получал зарплату от государства и обязан был исполнять все указания его представителей. Ему пришлось второпях состряпать новый отчёт, липовый, гласивший, что найденное в поле тело – это вовсе никакой не О’Грэди, это неизвестный эмигрант, бомж. Настоящий отчёт агенты изъяли вместе с телом Шейна и взяли с судмедэксперта подписку о неразглашении. Терять работу судмедэксперту не хотелось и он безропотно пошёл на служебный подлог – «во имя национальной безопасности».

Капитан, начальник О’Холлорана, был безмерно рад тому, что правительственные агенты избавили его от дела О’Грэди. Ведь это означало, что теперь одним тухлым висяком меньше, а значит меньше и головной боли. Он надавил на инспектора и заставил его передать агентам все материалы по этому делу, подписать заключение о бомже-эмигранте и отправляться навёрстывать пропущенный выходной.

Вот тогда-то Патрик О’Холлоран и показал свой строптивый ирландский характер. Он закатил скандал и наотрез отказался расстаться с делом О’Грэди. Ему было плевать на полномочия и спецпротокол, он хотел докопаться до правды, хотел разгадать секрет фермерского зятя и искренне не понимал, почему всем остальным на это плевать.

В конце концов капитану пришлось пригрозить ему отставкой или пожизненным переводом в уличные регулировщики – только тогда О’Холлоран сдался. Да и то, как потом выяснилось, не совсем. Материалы-то он отдал, только предварительно снял себе копии.

После этого инспектор взял отпуск за свой счёт, разругался с Карен, не понимавшей его одержимости делом О’Грэди, и уехал куда-то, никому не сказав, куда.

Дэрмоду О’Мэлли упрямый инспектор не понравился. Он сравнил его с прекрасно натасканной охотничьей собакой, которая взяла след и ни за что с него не сойдёт, пока не настигнет добычу. Опытный агент хорошо понимал, что инспектор непременно проявит ненужную инициативу и это ничем хорошим не закончится. Перед самым отъездом О’Холлорана он позвонил к нему домой для серьёзного разговора. О’Мэлли грозил, упрашивал, увещевал, он призывал инспектора доверять государству, которому тот служит. Гриф секретности, говорил он, присваивается чему-либо не просто так, на это всегда есть веские основания. Он напирал на служебный долг и верность присяге, на обязанность подчиняться системе, у которой ты берёшь зарплату, должности и звания.

О’Холлоран молча выслушал О’Мэлли и ничего ему не ответил, а после уехал. Он вернулся к О’Коннеллам и поведал им обо всём. Едва Шиван и её дети узнали, что в поле действительно был найден их муж и отец и что государство намерено утаить правду, они предоставили инспектору комнату для бессрочного проживания, дали добро на любые действия и лично обошли всех соседей с просьбой оказать О’Холлорану помощь в его неофициальном расследовании. Сельские жители кажутся недалёкими и неуклюжими увальнями, но упаси тебя бог их разозлить. Когда фермеры услышали, что в деле Шейна есть неувязки и что какие-то правительственные агенты заставили полицию прекратить расследование, они предоставили инспектору неограниченный доступ в свои владения и готовы были отвечать на любые его вопросы.

Поддержка жителей воодушевила О’Холлорана. Мысленно послав к чёрту всех агентов и все секретные отделы, инспектор намеревался раскрыть дело в одиночку, после чего либо припереть капитана к стенке, либо передать все материалы в СМИ и будь что будет.

Этим своим расследованием он занимался ровно пять дней, а на шестой внезапно исчез, как и Шейн О’Грэди когда-то. Последними его видели двое подростков, Пэт Джиллиган и Эван Гэллоуэй, влюблённая парочка, искавшая среди полей уединения, чтобы всласть пообжиматься подальше от взрослых.

По их словам, инспектор выглядел странно. Он шёл с каким-то отрешённым и оторопелым видом, пристально уставившись в землю и высоко задирая ноги при каждом шаге, словно шёл не по земле, а по какой-то невидимой субстанции и тщательно прикидывал, куда ему ставить ногу.

Шёл он вглубь поля…

Подростки были заняты друг другом. Они просто посмеялись над чудиком и тут же про него забыли – вплоть до того момента, когда им пришлось давать показания агенту О’Мэлли…

* * *

– В тот раз я впервые увидел фигуру на поле, – сказал О’Салливан, показывая на снимки, разложенные на коленях у Траутманна. – Вот эту самую фигуру. О’Мэлли подозревал, что инспектор непременно выкинет какой-нибудь фокус. Едва стало известно о его пропаже, мы взяли служебный чёрный вертолёт без опознавательных знаков – стандартный вид транспорта, которым в те времена пользовались все отделы, – и сразу же осмотрели с воздуха все тамошние поля. Предчувствие не обмануло старину О’Мэлли. Стоило нам увидеть круги, мы сразу догадались о незавидной судьбе инспектора. Sidhe выбрали его следующей жертвой, завлекли к себе «в гости» и теперь сам чёрт не разберёт, когда они решат его вернуть…

Пока О’Салливан рассказывал трагическую историю своенравного инспектора, агенты преодолели немалую часть пути. Им пришлось остановиться на заправке в городке под названием Роскрей. Там же имелась и закусочная.

– Мошет заотно поетим? – предложил Траутманн и О’Салливан не стал возражать – давно не евши, агенты испытывали зверский голод. Секретную папку они на всякий случай взяли с собой.

В закусочной ирландец на правах местного жителя заказал им с напарником самые обычные сытные блюда – свиной стейк с картофелем, десерт и кофе, крепкий кофе – потому что агенты не спали уже больше суток.

– Ich habe bemerkt, dass[23] фикура, остафленная на полье, не просто крук, она слошнее, – сказал Траутманн, жадно расправляясь со стейком.

О’Салливан пожал плечами.

– Иногда бывают и одиночные круги. Иногда концентрические спирали, иногда что-то, похожее на гантель. Но чаще всего мы находим сложные конфигурации из нескольких кругов различного диаметра…

Он подождал, пока официантка, снующая между столиков, пройдёт мимо, после чего извлёк из папки одну из чёрно-белых фотографий.

– Вот фигура с места исчезновения О’Холлорана. Она ориентирована строго по оси север-юг. Вы можете видеть по центру большой круг, ярдов сто в поперечнике. С юго-запада и юго-востока к нему примыкают под углом сто двадцать градусов друг к другу две связки постепенно уменьшающихся кругов, как бы нанизанных на одну ось. Третья связка кругов примыкает с севера и состоит из ещё двух кругов меньшего радиуса. Все круги соединены друг с другом и с центральным кругом «перемычками» шириной с двухполосную просёлочную дорогу. Когда мы посадили вертолёт и О’Мэлли отправил меня со счётчиком Гейгера осмотреть фигуру, я обратил внимание на ячменные стебли – они были примяты так плотно, словно их утрамбовали асфальтовым катком. Кстати, с земли совершенно невозможно определить, что стоишь посреди такой вот сложной фигуры, всю её целиком можно рассмотреть лишь с воздуха.

Довольно быстро покончив с основным блюдом, Траутманн так же жадно набросился на десерт – черничный пирог.

– Entschuldigen Sie mich[24], но ф исученных бумаках я не нашёл ни отной итеи, пошему фейри остафляют эти круки.

О’Салливан поглощал еду медленно и аккуратно, словно выпускник пансионата для благородных аристократов. Каждый кусок он тщательно пережёвывал и запивал большим глотком кофе.

– Дела о пропавших ведут полевые агенты, а не аналитики. Там и не должно быть никаких идей. За идеями вам нужно обращаться совсем к другим людям, я вас потом познакомлю… Вообще народ у нас в сельской глуши настолько привык к фигурам на полях, что уже не обращает на них внимания. Вдобавок в тот раз фермеры были взбудоражены неофициальным расследованием инспектора и заняты его поисками. Помнится, о появлении кругов упомянула всего одна газетёнка, которую никто толком не читал. Газеты в сельской местности обычно используются вовсе не для чтения… Совсем другое дело – общественность и пресса в крупных городах. Эти неравнодушны ко всему таинственному и сенсационному, а кроме того недоверчивы и дотошны, их вокруг пальца не обведёшь. Только ради них мы и лезем вон из кожи, сочиняя и распространяя дурацкие версии о якобы имеющих место проделках шутников и мистификаторов, которые по ночам забираются в поля и ловко приминают траву при помощи палок, кольев и верёвок.

Агент дожевал очередной кусок, сделал большой глоток кофе и продолжил:

– Полиция, поскольку пропал один из них, развернула, помнится, кипучую деятельность, в которую мы не лезли, потому что знали, что копы всё равно ничего не найдут. Они выпустили в поле целую свору служебных собак, но те смогли проследить путь инспектора лишь до того места, где он сошёл с тропы и потопал напрямик через целину. Это было примерно там, где инспектора заметили Джиллиган и Гэллоуэй. Сколько ищейкам ни совали под нос вещи О’Холлорана, собаки бестолково топтались на месте, скулили и косились на людей виноватыми глазами.

– Кто ше они, эти фейри? – задал Траутманн, быть может, самый главный за день вопрос. – И зачем им hinraffen[25] лютей?

– Предположений, – задумчиво ответил О’Салливан, – на этот счёт не меньше, чем у вашего отдела насчёт хроноклазмов. Кое-какая картина, разумеется, у нас сложилась, однако в ней всё ещё слишком много неясного. Обычно принято полагать, что sidhe – это элемент фольклора, сказка, вымысел, как великаны из истории про Джека и бобовый стебель. Вот только наша сказка обернулась вдруг явью и явь эта никому не сулит ничего хорошего. Мир sidhe (или миры – мы точно не знаем, может их несколько), судя по всему, сосуществует параллельно с нашим. Мы не можем в него даже заглянуть, не то что войти (потому что не знаем, как, где и куда входить и чем заглядывать), а вот sidhe спокойно сюда приходят. Заявляются в любое время, когда пожелают, и могут по своему усмотрению появиться в любом месте. Словно оба мира разделены некой односторонне прозрачной завесой, как стекло в допросной комнате – с одной стороны можно смотреть и видеть всё, а с другой нет. Только эта завеса ещё и односторонне проницаемая – sidhe из своего мира в наш проходят, а мы из нашего в их не можем.

– Кто ше устанофил эту сафесу – спросил Траутманн. – Фейри?

О’Салливан так не думал.

– Вряд ли. Это ведь я так говорю – завеса. В действительности это обычный барьер между мирами. Все миры в мультивселенной отделены друг от друга подобными барьерами. Вы же знакомы с концепциями отдела «Каппа»? Sidhe отнюдь не боги, чтобы творить глобальные космологические структуры. Они скорее маленькие, зловредные и ловкие паразиты, но уж ни в коем случае не боги.

Чтобы кто-то из нас прошёл сквозь завесу в мир sidhe, они должны завлечь его «в гости». Только так человек может покинуть наш мир. Здесь не работает теория «Каппы» о точках сопряжения между мирами и возможности проходить через них. Мы полагаем, что наши с sidhe миры друг с другом не сопряжены и никаких постоянно действующих переходов между ними не существует. Отдел «Каппа» помогал нам в нашей работе; его агенты нашли сотни точек сопряжения на территории Ирландии и при этом ни одна не ведёт в мир sidhe. А вот там, где появляются круги на полях, то есть в местах реального пребывания sidhe, ни одной точки сопряжения не обнаружено. Отсюда делаем вывод: sidhe способны путешествовать между мирами по-своему, им для этого не требуются точки сопряжения!

Похищенные ими люди так до самого конца и не догадываются, что на самом деле они никакие не гости, а всего лишь жертвы. Это всегда взрослые и более-менее здоровые мужчины. Неизвестны случаи, когда бы sidhe забирали детей, малолетних подростков, женщин, стариков или калек. Впрочем, смотря какая у калеки травма, а то и калеку взять могут…

Траутманн смотрел на О’Салливана, широко раскрытыми глазами.

– А шудесная спосопность фейри – это наука или макия?

Ирландец скривился в ответ.

– Я же вам уже говорил, что думаю о волшебстве и сверхъестественных чудесах. Чтобы не повторяться, сошлюсь на мнение сэра Артура Кларка, который утверждал, что любая высокоразвитая технология неотличима от магии. Вот в этом ключе лично я и рассматриваю возможности sidhe. Для папуаса в джунглях какая-нибудь зажигалка – это уже чудо. Кое в чём sidhe нас опередили, как и мы раньше папуасов изобрели зажигалки, самолёты и компьютеры. Sidhe ушли ещё дальше. Их визиты к нам всегда проходят в усиленном режиме стелс и не регистрируются никакими приборами или устройствами.

Возьмём для примера свидетелей-подростков, Джиллиган и Гэллоуэя. Когда они повстречали посреди поля приезжего инспектора, sidhe уже вели беднягу к себе, значит он в тот момент что-то видел, только он один, какие-то знаки, по которым и шёл, а Джиллиган с Гэллоуэем не видели ничего и сочли О’Холлорана чудиком…

О’Салливан покончил с едой и принялся ковырять в зубах зубочисткой.

– Mir ist aufgefallen[26], што Ф скасках про фейри все их гости сталкифались с асинхронностью времени, – сказал Траутманн. – Шелофек, топустим, гостит у фейри отну ночь, а кокта kommen zurük[27] опратно, у неко тома прошло уше мноко-мноко лет. То ше самое перешили О’Крэти с инспектором?

– Вы совершенно правы, Мориц! – кивнул О’Салливан, удивляясь сообразительности немца. (Хотя чему удивляться, если в отделы старались брать людей с высоким интеллектом…) – Как раз это с тобой и происходит, когда, на твою беду, sidhe выбирают тебя жертвой.

– Я читал о случаях, кокта прохотило столько лет, што люти нахотили ротных и плиских мёртвыми!

– Бывает и так, – подтвердил ирландец. – У sidhe нет какого-то единого стандарта. Кого сколько хотят, того столько в «гостях» и держат. Возьмите О’Холлорана. Если бы он протянул подольше и сумел добраться до дома, что бы он увидел? О’Коннеллы давно умерли, его любимая Шиван тоже, дети почти состарились, по дому бегают внуки и правнуки… Естественно, его никто не узнал бы и не пустил бы на порог.

– Verstehe[28]… – утомлённо проговорил Траутманн, потёр руками глаза и заказал ещё кофе. О’Салливан последовал его примеру.

– Я слышаль ещё отин миф. Люти, попывафшие у фейри, шифут тольше труких.

– Якобы дольше, – поправил немца О’Салливан. – Сегодня вы уже видели одного возвращенца – долго он, по-вашему, прожил? Он даже до дороги не дополз. Мне думается, что в старину, когда сочинялись эти истории, люди жили настолько хреново и настолько мало, что каждый необычный факт старались определённым образом «доработать», чтобы можно было хотя бы понарошку радоваться чему-то светлому, вроде как кто-то где-то прожил долго, а значит хоть кому-то в этой чёртовой жизни повезло. Ведь что из себя по сути представляла наша старина? Одну бескрайнюю возможность преждевременно расстаться с жизнью множеством способов. Ты мог подохнуть с голоду, или мог отравиться несвежей пищей (что в эпоху отсутствия холодильников происходило повсеместно), мог загнуться от оспы, или угореть возле потухшего очага. Тебя могли запороть насмерть за недоимки или сгноить на каторге за украденную буханку хлеба. Ты мог сверзиться с лошади и свернуть себе шею. Всего ради пары медяков тебя могли обобрать догола и убить… Да и наши тогдашние хозяева-бриташки с нами не церемонились. Их неуёмное воображение то и дело рожало безумные инициативы, направленные на скорейшее сокращение ирландского поголовья. Даже в ихнем парламенте могли на полном серьёзе обсуждать, стоит ли выкрасить всех ирландцев чёрной краской и продать в Бразилию под видом негров-рабов…

Когда человек попадает к sidhe, он никогда не проводит у них в «гостях» больше суток – по своему личному, субъективному представлению. Сегодня или завтра эксперты вскроют О’Холлорана и вы убедитесь, что в его животе ещё сохранилась последняя пища, съеденная у О’Коннеллов в день исчезновения. То есть, если бы инспектор сейчас был жив и полностью осознавал происходящее, его рассудку пришлось бы несладко. Он бы точно свихнулся. Да и его домочадцы чувствовали бы себя не лучше. А когда подобные воссоединения с семьёй происходили в старину, где рациональным и критическим мышлением владели считанные единицы (впрочем, как и сейчас), кто-то вполне мог сделать вывод о сверхдолгой жизни возвращенца. Ну а как ещё людям объяснить, почему он отсутствовал столько лет и ни капли не изменился?

Официантка принесла ещё кофе. Какое-то время агенты молча пили густой, ароматный напиток, а затем Траутманн задал следующий вопрос:

– Пошему фейри так люпят Ирлантию, Киран?

– Потому что Ирландия – самая лучшая страна в мире! – улыбнулся О’Салливан. – Очень бы хотелось ответить вам так, Мориц, но, увы, скорее всего не поэтому. Мы, кельты, отнюдь не первые здешние жители. Согласно легендам, когда-то давным-давно, задолго до нас, островом Эйре владели сверхъестественные существа фоморы, у которых было лишь по одной руке и ноге, потому что другие рука и нога находились в другом мире. Эти существа проживали одновременно в обоих мирах и были весьма сведущи в магии. Может, под видом фоморов древние сказители подразумевали sidhe, а затем последующие напластования сочинительского творчества разделили их на два разных типа мифических существ?

Исторически те времена были каменным веком. Если тогдашняя Эйре была форпостом sidhe в нашем мире, их здешним домом, их здешними владениями, значит коренные первобытные ирландцы должны были постоянно взаимодействовать с ними в повседневной жизни. Проблема в том, что об этих коренных ирландцах мы знаем не больше, чем о sidhe. Это не наши прямые предки. Наши с вами индоевропейские предки пришли в Европу из Азии то ли пять, то ли семь тысяч лет назад и первым делом истребили всё коренное население от Гибралтара до Балтики. Полностью. Так что мы не знаем о коренных ирландцах ничего. Мы не знаем, каков был их менталитет, какие у них были шаманские практики и какие взаимоотношения с sidhe. Может sidhe обходились с ними, как с современными людьми, то есть использовали как добычу, а может между ними царили любовь, дружба и взаимопонимание. А когда с низменностей Мааса и Шельды пришли гойделы, ставшие потом гэлами, и пустили коренных аборигенов Эйре под нож – как отреагировали на это sidhe? Если у них были крепкие, дружеские узы с первобытными людьми, sidhe вполне могли воспылать гневом и местью и начали воспринимать убийц своих товарищей просто как диких скотов, с которыми можно не церемониться и делать что угодно, без каких-либо моральных угрызений…

Траутманн, затаив дыхание, ловил каждое слово О’Салливана. В его глазах, увеличенных диоптриями, блеснул страх.

– Это просто ушасно! И отновременно так сахватывающе! Сколько ше лютей станофится шертвами фейри?

– Никто не знает, – отрезал О’Салливан. – Ирландию sidhe, конечно, любят, но, вообще-то, куролесят, как любит выражаться директор Кавана, по всему миру. Латинская Америка, Азия, Австралия – везде. Сейчас-то отдел «Сигма» ведёт подробную статистику, а кто её вёл сто лет назад? Или пятьсот? Или тысячу? Вы можете себе представить Ирландию тысячелетней давности? Ладно Ирландию, представьте Австралию или Аргентину.

И не нужно ещё забывать про старое доброе католичество. Сколько найденных возвращенцев набожные ирландцы-католики спешили поскорее похоронить, без какого-либо разбирательства, просто потому, что поступить иначе – значит совершить грех и проявить неуважение к покойному? О скольких странных смертях мы никогда и ничего не узнаем благодаря этой христианской сердобольности? А ведь эта сердобольность всегда в наибольшей степени царит в сельской глубинке, то есть как раз там, где обычно появляются sidhe.

– Расве ф тремучем лесу нелься фстретить фейри?

– Что им там делать? – О’Салливан сделал знак официантке, чтобы принесла счёт. – Они любят малолюдные места, а не совсем безлюдные… Знаете, если подумать, христианская консервативная традиция делала по сути то же самое, что делаем мы – скрывала от общественности то, что могло бы эту общественность взбаламутить. Разница в том, что мы ещё пытаемся разобраться в феномене, стараемся получше его узнать. Консерваторов же знания не интересуют.

Помню, сколько сил у нас с О’Мэлли ушло, чтобы убедить фермеров в ошибке О’Холлорана, в том, что он что-то напутал, никакой О’Грэди не возвращался и никто его не убивал. Разумеется, мы никого ни в чём не убедили. Народ как с цепи сорвался. И это в конце двадцатого века, а теперь представьте, что творилось в прежние века. Малейший намёк на чертовщину грозил взрывом массового психоза и инквизиторскими кострами.

– Та-та, – согласился Траутманн, – ф тсентральной Ефропе это отна ис самых unbeliebt[29] тем ф истории.

Агенты расплатились с официанткой, оставили чаевые и вернулись в машину. День, начинавшийся так хорошо, постепенно испортился – в Ирландии это было обычным делом. Небо затянули хмурые тучи, обещавшие, что скоро зарядит мелкий противный дождь.

– Нам ф этом плане лекше, – продолжил немец начатую тему. – Сам факт кронокласма настолько сапретелен тля шелофешеского восприятия, што люти сами охотно верят в то, што им фсё померещилось.

О’Салливан завёл двигатель и вырулил со стоянки на магистраль.

– Обычные люди – это ещё полбеды. Иногда попадаются фрики, помешанные на торсионных полях, теории заговора, Атлантиде и летающих тарелках. Этих вообще ни в чём невозможно убедить, они не верят ни единому твоему слову уже потому, что ты правительственный агент. Даже, если им сказать, что дважды два равно четыре, они и в этом утверждении отыщут злой умысел.

– Как ше вы с ними опхотитесь?

– Старик О’Мэлли обычно обкладывал их самыми последними словами, да так смачно, так виртуозно, что им и сказать было нечего. А вот я со временем приноровился действовать более изощрённо. Я над ними глумлюсь, причём так, что со стороны трудно определить – серьёзен я или издеваюсь. У фриков вообще плохо с чувством юмора. Помню, выехали мы как-то с О’Мэлли к месту одного происшествия. Спровадили почти всех зевак и вдруг откуда ни возьмись появляется перед нами неопрятный тип с сальными волосами и заводит знакомую песню о таком-сяком правительстве, скрывающим от народа правду. Я гляжу на О’Мэлли и вижу, как у него сжимаются кулаки от желания врезать этому идиоту. Я тогда выхожу вперёд и говорю: «Ой, да ладно тебе! Правительство, значит, ото всех скрывает правду, а ты решил, что уж тебе-то она известна? Да с чего бы? Вы, людишки, иногда бываете такими самоуверенными! Поэтому, кстати, вами и заинтересовались ребята на летающих тарелках. Но на самом деле вы не разбираетесь даже в элементарных вещах. Вот ты, к примеру, наверняка веришь в шапочки из фольги, как в панацею от психотронного излучения. А ты хоть раз задумался, почему такое-сякое правительство ничего ради этого не предпринимает? Почему не изымет фольгу из продажи? Оно же заинтересовано обработать как можно больше людей психотронными лучами!» «Что ты несёшь?» – развопился побледневший фрик, который и впрямь никогда раньше о таком не задумывался. «Можешь обмотать свою тупую голову хоть целым тюрбаном из фольги, – продолжил я, – это всё равно ничего тебе не даст и не защитит от психотронных лучей. Правительственные излучатели настигнут тебя где угодно. Потому что придурки, вроде тебя, берут для шапочек обыкновенную алюминиевую фольгу, какая продаётся в любом магазине. Хозяйки в такой обычно запекают мясо. Даже самым отсталым мартышкам известно, что алюминий – это металл с низкой плотностью, он легкопроницаем. Никакие психотронные лучи он не отражает, особенно лучи новейших излучателей последнего поколения, доставленных летающими тарелками прямиком с Сириуса. Вот если бы вы, идиоты, брали для шапочек фольгу из металлов с высокой плотностью – свинца, ванадия, молибдена или осмия, – вот тогда да, тогда излучение было бы вам нипочём. Только где ж вы её возьмёте? Кто такую фольгу выпускает? Никто! Соображаешь, почему? Мы обо всём позаботились! Настоящей защиты от психотронного оружия у вас нет и никогда не будет! Кроме этого, некоторые металлы с высокой плотностью – платина, палладий, – по цене сопоставимы с золотом и вы, нигде не работающие нищеброды, никогда не смогли бы накопить на такую фольгу денег, даже если б она продавалась на каждом углу. Ну и в-третьих, многие из вышеперечисленных металлов – те же свинец и молибден – токсичны. Даже если вы сделаете из них шапочки, правительству незачем будет вас облучать, вы и так сдохнете от отравления…»

Агент Траутманн громко смеялся, потешаясь над историей О’Салливана.

– По мере того, как я говорил, – продолжал ирландец, – физиономия придурка вытягивалась всё больше и больше. Он то шёл пунцовыми пятнами, то бледнел, а взгляд был как у маленького ребёнка, который вот-вот наложит в штаны. «Ты наверно гадаешь, – стращал я его, – почему я не хватаю тебя и не волоку в секретную правительственную тюрьму, чтобы промыть мозги и стереть память? А зачем? Куда ты без непроницаемой шапочки денешься? Ты и так уже у нас под колпаком, ты ничего не сможешь нам сделать, а вот мы запросто придём по твою душу, если понадобится. И кто тебе тогда поможет, кто тебя спасёт, кто тебе поверит? Оглянись, простые обыватели не носят шапочки из фольги, они давным-давно зомбированы правительством и действуют в его интересах. Любой из твоих соседей, любой прохожий на улице по нашей команде сделает с тобой что угодно, ты даже пикнуть не успеешь!» «Ты врёшь, ты всё врёшь!» – взвыл бедняга, просто, чтобы за ним осталось последнее слово, попятился и бросился наутёк. О’Мэлли стоял и молча мне аплодировал…

Мы с ним вообще были единодушны по части нетерпимости к подобным фрикам, которые только и знают, что орать и требовать правды. Если бы они штудировали не бредни об Атлантиде и лемурийцах с третьим глазом, а литературу о массовых психозах и их последствиях, то понимали бы, что иногда правда такова, что её лучше не знать. И тогда они, возможно, стали бы гораздо скромнее в своих притязаниях…

Агент Траутманн снова разложил на коленях фотографии.

– Знашит, фейри отпускают отну шертву и тут ше ищут слетущую? И кокта О’Холлоран хотил по польям…

– Верно, они его заприметили. Положили на него глаз. А когда sidhe готовы пригласить кого-то «в гости», они ослабляют режим стелс и позволяют увидеть себя, завлекают жертву. Возможно, воздействуют чем-то на сознание, потому что противиться их зову невозможно. Не было ещё ни одного человека, который одолел бы sidhe. Мы знаем, что инспектор внезапно сошёл с тропы, ведущей через поле, и пошёл напрямик. Именно в этот момент sidhe и начали его завлекать…

– Вы когда-нибудь играли в видеоигры? – внезапно спросил ирландец.

Траутманн отрицательно покачал головой.

– В большинстве игр, когда вы выполняете какой-нибудь квест или во время сражения, когда вы уничтожаете врагов, вам то и дело встречаются символы, прикасаясь к которым, вы берёте здоровье, боеприпасы, деньги или новые способности и навыки. Символы располагаются либо в воздухе на уровне груди и вам просто нужно сквозь них пройти, либо на земле и тогда вам нужно на них наступить. Мы считаем, что sidhe являют жертве какие-то аналогичные знаки, которые, как хлебные крошки, ведут жертву в ловушку. Как эти знаки выглядят и что на них начертано, мы не знаем. Знаем, что избранника тянет к этим знакам, он касается одного и перед ним тут же загорается следующий, указывая направление, куда нужно идти. Помните, Джиллиган и Гэллоуэй утверждали, что инспектор шёл как сомнамбула, уставившись в землю и высоко задирая ноги при каждом шаге? Шёл он так, потому что ступал по знакам-указателям, но видел их только он один. Также никто, кроме О’Холлорана, не видел обиталище sidhe, когда оно материализовалось посреди поля. И поскольку инспектор шёл как бы не по земле, а по знакам, собаки не смогли взять след. На земле следов не осталось.

Когда жертва подходит к обиталищу sidhe, знаки исчезают, а режим стелс ослабевает ещё больше. Человек видит перед собой целое селение sidhe, во всей его красе. Эти бестии путешествуют между мирами не пешком, не танцуя хороводы при свете Луны. Они переносятся сюда сразу со всем своим селением.

Траутманн прищёлкнул пальцами:

– Мошно нацелить сюта несколько спутникоф и охватить ими фсю Gebiet[30] Ирлантии, а сатем отмотать сапись и посмотреть…

– Уже нацеливали, отматывали и смотрели, – перебил немца О’Салливан. – Вместо обиталища спутники видят нечёткое размытое пятно. Режим стелс у sidhe выше всяких похвал. Они его ослабляют только для жертвы, а для всех остальных он фурычит по полной программе. Ещё никто не сумел получить чётких изображений обиталища sidhe, как только ни ухищрялись.

– Токта пошему вы уверены, што это селение?

– Потому что кое-какие показания у нас всё-таки есть. Несколько человек, вернувшись из «гостей», сумели перед смертью описать то, что видели. Не знаю, обратили ли вы внимание на то, что в документах не упоминается ни одного случая, когда бы sidhe появились и забрали кого-нибудь в городе – будь то хоть средневековый город, хоть современный мегаполис. Всё их внимание обращено к малолюдной сельской глубинке. Ничего удивительного в этом нет, потому что обиталище sidhe само напоминает в некотором роде деревню, окружённую оградой – в точно таких же деревнях когда-то жили и наши предки. Вполне возможно, что тут справедлив принцип: «подобное тянется к подобному». Ограда у селений бывает разной – то частокол с воротами, то обыкновенный плетёный забор, то земляной тын с живой колючей изгородью поверху, то ещё что-нибудь. Вход в селение всего один; жертва туда заходит и селение тотчас же пропадает из нашего мира.

Некоторые аналитики полагают, что общество sidhe целиком деурбанизировано и вообще не знает крупных городов. «Маленький народец» живёт небольшими сельскими общинами, вероятно изолированными друг от друга, потому его и тянет к нам в малолюдную сельскую местность. Сам вид городов – любых городов – должен быть чужд и неприятен sidhe. Может из-за грязи, может из-за шума, может из-за многолюдности, может из-за обилия техники, если общество sidhe вдруг нетехногенно, может из-за всего сразу…

Каждая фигура на поле – это след, оставленный в нашем мире селением sidhe. Круги и перемычки повторяют очертания каждого конкретного селения подобно отпечатку. А поскольку фигур известно довольно много, можно заключить, что в охоту за людьми вовлечено множество селений с десятками и сотнями sidhe в каждом. Всего – несколько тысяч sidhe. Каждый их род или племя возводит себе обиталище сугубо индивидуальной формы. Возможно это служит каким-то аналогом личной эмблемы семьи или рода и позволяет sidhe узнавать и определять, кто есть кто. Когда селение материализуется в нашем мире, оно оставляет на поле круг или какую-либо иную отметину.

Есть также мнение, что очевидцы что-то путают и принимают за селение некую одиночную постройку, большие хоромы. Это мнение в отделе не очень популярно и сторонников у него немного…

– То есть круки на польях остафляет не пляска фейри? – разочарованно произнёс Траутманн. – Не их трушные хоровоты ф свете луны?

– Да какие, к дьяволу, хороводы! – дёрнул локтем О’Салливан, не отрывая ладоней от руля. – Когда жертва подходит к воротам в ограде, те открываются и впускают её внутрь. Сопротивляться жертва, как я уже сказал, не может, ноги сами несут её вперёд. Она заходит в обиталище и то уносится обратно в мир sidhe или куда-то ещё.

Мориц Траутманн задумчиво поскрёб подбородок, уткнувшись в снимки.

– Как по мне, расмерчик малофат тля селения. Фосмошно, это тейстфительно einzelnes Gebäude[31]. Храм или ещё какое-то сакральное место. Вы оп этом не тумали? Внутри неко сотершится кенератор портала или eine andere[32] сретстфо перемещения сквось сафесу. Токта, если это храм, то шелофек, попаф внутрь, tatsächlich станофится шертфой, в прямом смысле – той, которую вослакают на алтарь…

– Ну, это вы загнули, Мориц, – поморщился О’Салливан. – Ни в сказках, ни в свидетельских показаниях ничего подобного не отражено, никаких храмов, никаких алтарей. Люди всегда упоминаются как «гости» sidhe на неком празднике. Они пируют и веселятся, а не участвуют в каких-то ритуалах. Пока что нет оснований полагать, будто sidhe отягощены религиозными культами. Если хотите знать моё мнение, создания с такими возможностями вообще не нуждаются в богах и высших покровителях.

– Но фсё рафно, Киран, расмеры отпечаткоф…

– Да не зацикливайтесь вы на одних размерах! Взгляните на ситуацию шире. Вам же известно, что основные категории мироздания взаимосвязаны – пространство и время, вещество и энергия, электричество и магнетизм, масса и линейные размеры… Теория Эйнштейна увязывает зависимость деформации размеров с деформацией массы при релятивистских скоростях, но откуда нам знать, что sidhe не научились манипулировать ими в состоянии покоя?

Пройдите по траве, Мориц. Если вы не будете нарочно ломать стебли, то через несколько минут вся трава, которую вы примяли, снова распрямится. Однако круги на полях словно каток утрамбовал, я вам об этом уже говорил. Никакие верёвки, палки и колья, никакие хороводы фей так траву не утрамбуют. Её придавила чья-то огромная масса.

Возможно, sidhe действительно маленькие человечки, как лилипуты Свифта, и целое их селение имеет в ширину всего несколько ярдов, но куда вероятнее, что собственные-то размеры у них нормальные, не меньше наших, просто они специально их сжимают и уменьшают – допустим, чтобы преодолеть барьер между мирами. Sidhe могли обнаружить, что пронзать межмировые барьеры под силу лишь объекту, чьи размеры не выше некоего критического уровня, а масса не ниже. Под эти параметры они и подгоняют свои обиталища. Эта версия заодно объясняет, почему они наносят нам визиты целыми селениями. Если для деформации параметров используется какая-то аппаратура, она наверняка громоздкая, не переносная, в одиночку её не унесёшь, удобнее держать её стационарно, в одном из домов. Или в каждом доме. То же относится и к устройствам, создающим невидимость. А если деформация и невидимость создаются коллективным ментальным усилием всей семьи, то ей конечно же удобней странствовать под крышей родного селения, чем просто так, без ничего.

Теория о пронзании межмирового барьера и путешествии из вселенной во вселенную не слишком противоречит квантовой физике. Известен феномен под названием «туннельный эффект», когда частица мгновенно перемещается на некое расстояние, исчезнув в исходной точке и возникнув в финальной. Либо это натуральная телепортация, либо частица в момент туннельного перехода пронзает некую складку пространства (полностью нелинейного в планковских масштабах), выпадает в какое-то другое пространство и за счёт его кривизны совершает мгновенный пространственный скачок, возвращаясь в наш мир уже в финальной точке. Куда проваливается частица в это мгновение? В какую из параллельных вселенных? И как гипотетический наблюдатель в той вселенной должен воспринимать подобные частицы? Современной физике известны так называемые «виртуальные частицы». Каждую секунду где-то в пространстве самопроизвольно возникают самые разные частицы и античастицы, которые столь же неожиданно снова исчезают. Теория предполагает, что сам вакуум рождает материю, но что, если виртуальные частицы – это как раз такие вот гости из соседних миров, которые появляются у нас всего на один миг и затем возвращаются обратно в свои миры?

Микроскопические частицы, с нулевой или близкой к нулю массой, осуществляют подобные переходы без труда. Крупным материальным объектам для этого необходимо затратить дополнительную энергию, только и всего. Так-то объективных запретов на межмировые переходы нет. Кто вообще знает, какой энергией располагают sidhe? Если они способны манипулировать физическими характеристиками и обходить релятивистские ограничения, им наверняка доступны совершенно невообразимые бездны энергии, которые и обеспечивают перенос их обиталищ из одного мира в другой.

– Таким опрасом, – прикинул Траутманн, – селение фейри кашется маленьким, а на самом теле мошет санимать тесятки и сотни акроф? Оно даше мошет быть расмером с провинсьяльный гороток?

– Запросто, – согласился О’Салливан. – Но, если о селениях мы ещё можем рассуждать на основании оставленных следов и показаний очевидцев, то облик самих sidhe, увы, неясен даже приблизительно. Главным образом потому что в нашем мире засранцы никогда не покидают пределы своих обиталищ.

Траутманн хотел что-то сказать, но О’Салливан жестом его остановил.

– Знаю, знаю. В легендах и преданиях маленькие феи водят хороводы по полям и лесам, поют, играют музыку, веселятся при свете луны и всё такое. Хватит уже воспринимать сказки буквально. Не бывает маленьких человечков с крылышками. Их женщины не испытывают страстного влечения к человеческим мужчинам. Как оно осуществлялось бы на практике, вы себе представляете? Соитие крошечной феи, размером с пальчик, и здоровенного кельтского мужика. Я имею в виду голую физиологию, тычинки и пестики, когда партнёрша меньше детородного органа партнёра – что там куда должно входить и кого как ублажать?

Мориц Траутманн смущённо порозовел и ничего не ответил.

Во время пасмурной погоды с мелким моросящим дождём кажется, что вечереет быстрее. К закату агенты добрались до дублинских пригородов. По обеим сторонам автострады замелькали огни домов. Машин на дороге стало больше, так же, как и постов дорожной полиции, которая, впрочем, не обращала никакого внимания на минивэн, везущий тело человека, официально пропавшего почти два десятилетия назад.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Кому выгодно.

Вернуться

2

Господи боже.

Вернуться

3

Невероятно.

Вернуться

4

Бесцеремонное.

Вернуться

5

Может быть.

Вернуться

6

Лететь.

Вернуться

7

Конечно.

Вернуться

8

Полевую работу.

Вернуться

9

Маленьких дьяволят.

Вернуться

10

Употребительные.

Вернуться

11

Отчётах.

Вернуться

12

Обычно.

Вернуться

13

Умалчивать.

Вернуться

14

Бесценный.

Вернуться

15

Сталкивались.

Вернуться

16

Бытовые.

Вернуться

17

Кастрюля.

Вернуться

18

Параллельно.

Вернуться

19

Это нехорошо.

Вернуться

20

Действительно полевая работа.

Вернуться

21

Святые угодники.

Вернуться

22

Благодарю.

Вернуться

23

Я заметил, что.

Вернуться

24

Вы меня извините.

Вернуться

25

Похищают.

Вернуться

26

Я заметил.

Вернуться

27

Возвращаются.

Вернуться

28

Понятно.

Вернуться

29

Непопулярных.

Вернуться

30

Территорию.

Вернуться

31

Одиночное строение.

Вернуться

32

Другое.

Вернуться