Анна Штомпель
Игра в пазлы

К читателю

Дорогой читатель! Это не совсем обычная книга – главы-пазлы в ней разбросаны вперемешку (но в этом есть свой смысл). Если ты любишь, чтобы все события шли по порядку, в оглавлении ты найдёшь подсказку. Начинай с Пазла 1 и так далее… Однако такое прочтение, на взгляд автора, подобно попытке смотреть в стереоскоп одним глазом. Ты всё увидишь, но картина будет плоской.

Для получения объёмного эффекта рекомендуется собирать пазлы в предложенном автором порядке (или найти лучший).

Моей подруге детства Яночке

Пазл 21. Грязный ботинок

3 апреля 1992 г.

В тот день я потеряла своё зеркальное отражение.

Солнце заливало подушку, в коттеджах за Угольной надрывались петухи. А я-то думала: будет гром и молния, и горы сомкнутся над Алханчуртской долиной! Вместо этого мама принесла мне в постель тёплого молока и велела вставать. Утро всё-таки наступило.

Я усердно плескала себе на лицо и даже почистила зубы (а не просто помочила щетку). Но вкус молока с растворённым сахаром – почему-то это считается для меня полезным – был неистребим. Тогда я нагнулась к крану и сделала несколько больших глотков. Вода была холодной и вкусной. Слегка заныло горло. «Ты же знаешь, тебе нельзя холодное…». Это мама. «Как можно пить некипячёную воду?!». А это уже папа… Я скорчила гримаску и растрепала себе волосы. Потом взяла щётку, причесалась и снова стала пай-девочкой. Такой увидят меня родители за завтраком.

Через кухонное окно мы наблюдали, как отец Яны со своими приятелями грузит вещи в контейнер. В этом непрерывном движении было что-то тупое и страшное. Словно спятившие муравьи принялись вдруг разорять свой муравейник…

– Курага¹ скоро зацветет, – сказала мама.

– Не привыкну, что пятница – выходной, – сказал папа.

– Человек ко всему привыкает, – сказала мама.

И посмотрела на меня.

Я отодвинула тарелку с кашей, натянула свитер и выбежала во двор. Утро было надрывно-солнечное. Такое яркое, с таким неправдоподобно синим небом – словно в истерике…

Вчера Яна в последний раз приходила ко мне домой. О монетке мы больше не вспоминали. Азартно резались в настольные игры, спорили, хохотали… Мы не притворялись: нам действительно было весело.

Почти так же, как и страшно.

Я бежала через двор по прямой – от подъезда к подъезду. Подвернула ногу и не почувствовала боли. Только захромала слегка.

Яна в своей красной кофточке казалась совсем маленькой рядом с громадиной на колесах. Маленькой и потерянной в этой суете. Потом она увидела меня, и лицо её просветлело.

– Анька! Хорошо, что ты пришла, – сказала она.

Вдвоём мы помогали грузить мелкие вещи. Квартира Князевых быстро пустела. Раздумывать было некогда, и всё же мне стало грустно, что сюда придут и по-хозяйски обоснуются чужие люди…

Уютная детская, где мы столько играли на светло-зелёном паласе, превратилась в незнакомую облезлую комнату. Повсюду валялся мусор, клубы пыли, ошмётки веревок. Палас скрутили и затолкали в контейнер. Последним мужчины подняли шкаф и, кряхтя и переругиваясь, поволокли его к двери. Яна успела прошмыгнуть на лестницу, а меня оттеснили в угол, тем самым украв у нас ещё пару драгоценных минут… Я с трудом сдерживала слёзы.

У ног моих мелькнул цветной квадратик с причудливыми вырезами. Тут же на него наступил чей-то грязный ботинок и уволок за собой.

Конечно, я сразу поняла, что это.

Тот самый пазл.

Но теперь это уже не имело значения…

Пазл 3. Монетка

Апрель 1989 г.

Под большим деревом кураги со стороны Старопромысловского шоссе стояла девочка с голубыми лентами в косах и плакала…

Иногда я люблю думать о себе в третьем лице. Словно рассказываю историю невидимому собеседнику и хоть на несколько минут становлюсь не «Соплёй», а личностью – интересной кому-то ещё, кроме родителей и сестер. Дурацкий самообман. Кому я нужна?

Мимо проносились редкие легковушки, громыхали грузовики, ползли троллейбусы. За дорогой начинался Сунженский хребет с прилепившимися по склону домиками и нефтяными вышками. Черешни и вишни во дворах пока только зеленели. А курага цвела. Она стояла в своём нежно-розовом великолепии, и ей не было дела до человеческих слёз. Она упивалась красотой этого дня и своей собственной, впитывала солнце каждой из растопыренных жёлтых тычинок, и крохотные бутоны тянулись к нему в истоме, как уже распустившиеся лепестки.

«И всё равно тебе никогда не стать абрикосом», – подумала я.

От слёз в глазах все расплывалось. Розовая пелена – цветы кураги, жёлтое пятно – автобус «четвёрка», яркие блики – отсвет пряжек на сандалиях. До чего же несправедливо, что я стою тут одна и плачу, когда сегодня мой день рождения. А я так ждала его, так радовалась, что мне уже десять лет!..

К одиночеству я привыкла. Ещё в детском саду я была вне шумной стайки. Лёлька Сагинян, с которой мы ходили в одну группу, то «дружила» со мной, то «не дружила». Она могла прийти утром, задрать нос и заявить: «А я с тобой сегодня не дружу!». Я отворачивалась, садилась на палас, играла сама с собой. Меня толкали, пробегая мимо, дразнили – я сжималась в комочек и, не поднимая глаз, продолжала своё занятие. Иногда Лёлька меняла гнев на милость: «Ну ладно, дружу. Что это у тебя?». И бесцеремонно выхватив из моих рук почти готового человечка, мяла его в своих уверенных пальцах: «Фу, какой страшный!». Я плакала, ненавидела Лёльку, но всякий раз, заслышав её «ну-ладно-дружу», вспыхивала от радости…

– Что, прогнали тебя? – насмешливо спросил кто-то.

Муслим Джабраилов из первого подъезда даже на бегу успеет сказать какую-нибудь гадость.

– Я сама ушла! – крикнула я ему в спину.

Это была правда. Но заплакала я ещё горше.

Дура, твердила я себе. Дура. Почему ты решила, что в день рождения всё должно быть иначе? С чего ты взяла, что в красивом платье вдруг станешь своей?!

…А платье действительно было красивое. К обновкам я относилась спокойно (гораздо больше радовали книги), но при виде этого платьица заплясала на месте. Воздушное, голубое, с белым корабликом на груди – оно казалось мне воплощением весны.

Любка Рамочкина обожает всех оценивать: «Это модно. Это немодно. А это отстой! Бабушка носила…». Я, конечно, всегда «отстой – бабушка носила», а сама Любка модная-премодная. И Лёлька модная, и Алка (при её-то росте!), и Валя Ильина… Но сегодня я красивей их. Я надела это платье, пахнущее весной, и мама вплела в мои косы голубые ленты. И в таком «деньрожденном» настроении я вышла во двор – с надеждой, что наконец-то оценят, похвалят, примут… А там – пыль столбом! Все метут.

Субботник.

На окраине двора, где раньше были огороды и «собачатник», выросла новая пятиэтажка. Она сияла своим краснокирпичным великолепием, и поговаривали, что в подъездах – чудо из чудес – лифты. (Врали, конечно!) Крупный строительный мусор уже вывезли, но осталась куча хлама. В школе нас учили, что «пионер – всем ребятам пример». А субботник воспринимался как весёлое разнообразие в череде дворовых забав. Неудивительно, что свита Рамочкиной забросила мячи и прыгалки, вооружилась вениками и граблями…

Я наблюдала издали. Вовка Ильин подкрался к сестре и с радостным воплем: «А Макс в говно вляпался!» – оседлал метлу с длинной ручкой. «Делом займись», – прикрикнула Валя. Алка усмехнулась: «Леший на метле». – «А ты и без метлы ведьма! (Получил подзатыльник.) У-у, дылда…» «Дорогу!» – хором закричали Максим и Ахмед, толкая перед собой доверху нагруженную тачку. Оттуда с лязгом свалилась железяка, прямо Максу на ногу, и он выпалил нехорошее слово. Ахмед посмотрел с осуждением, а Лёлька захихикала.

Потом они заметили меня.

«Сопля», – сказал Вовка, и в голосе его прозвучала радость мучителя, почуявшего истинную жертву. «Эй, чё так вырядилась?». Это уже Лёлька, подружка детсадовская. Если бы Рамочкина вышла в таком платье – Лёлька закатила бы чёрные глазищи: «Отпад! Улёт!». Если бы любая из них появилась в обновке – все бы её окружили, восторгались, завидовали. А мне: «Иди домой за веником!». И никому дела нет, что сегодня мой день рождения.

Прижимаясь мокрой щекой к стволу кураги, я в сотый раз думала: «Да разве лень мне было помахать веником? В другое время с удовольствием. Но когда чистенькая, праздничная, наевшаяся, выходишь в новом платье…». Опять защипало в носу от жалости к себе.

Никто не попытался меня понять. Они были работяги, я – лентяйка… Но разве мало я трудилась на пришкольном участке, дежурила по классу? Разве только неделю назад не впряглась я в тележку с металлоломом, не хваталась за любую ржавчину, какая попадалась на пути? Оцарапала ногу и локоть, а устала так, что перед сном подташнивало.

Я размазывала слёзы. Прыгалка в левой руке уныло обвисла. На груди, прямо на белом кораблике, остался отпечаток грязной Вовкиной ладони, и осознание этого доводило до судорожных всхлипов. Я тёрла листьями, слюнявила, но стало только хуже. Как я его ненавижу!

Джабраилов открыто увильнул от субботника, но никто не посмеет бросить ему вызов, потому что его бешеный нрав и кулаки хорошо известны всей округе. Разумовская – активистка, «кругляшка», гордость класса – тоже отсиделась дома, но никому и в голову не придет её обвинять. И только я, вечный изгой, – «лентяйка»… Но самый обидный упрёк исходил от Рамочкиной. «А ещё пионерка!» – сказала она вслед, и фраза эта вонзилась точнёхонько между лопаток, словно ядовитый дротик.

Всё дело в ней, в Любке. Вовка противный, но он не заводила. Он вроде того подленького зверька из «Маугли»: «А мы пойдем на се-евер!..». Любка – вот кто всем заправляет. Любка – с её кукольным личиком, модными заколками в волосах и рассказами о том, что ей купит папа. Любка, которая в глаза дразнится мало, может совсем молчать, но все сделают так, как ей вздумается.

И Валя отвернулась: «Не хочешь, что ж…». С Валей всегда так. В школе с ней можно общаться и дружить, но во дворе её словно подменяют. И всё равно она неплохая девчонка, гораздо лучше своего братца. Максим тоже ничего (при этой мысли я покраснела). Ахмед даже помог мне однажды: достал воланчик из колючих зарослей. По отдельности с каждым из них можно играть. Но появляется Любовь Рамочкина, и они вьются вокруг неё, словно свита принцессы, а я чувствую себя замарашкой, просящей подаяние – хоть капельку дружбы.

Только на прошлой неделе мне показалось, что я смогу стать «своей». Здесь, за домом, мы по очереди катались на велике Ахмеда. На этом самом месте, под курагой, я нашла кошелёк с монетами…

Но начать, пожалуй, следует не с кошелька, а с велосипеда.

Велосипедная тема вошла в мою жизнь в пять лет, когда мне подарили мечту советских малышей – «Мишку». Я забросила свои первые книги и растворилась в новой забаве. Катила по двору, громыхая боковыми колёсиками, и впервые в жизни меня переполняло ощущение превосходства. Но вскоре такой же велик купили Любке, потом Вале с Вовкой… потом спустила шина… А на следующий год я уже выросла.

«Мишка» поселился у тёти Дуси и перешел в разряд дошкольных воспоминаний – но страсть осталась. Непременно, непременно должна я освоить настоящий двухколесный велосипед! Неважно, что взять его неоткуда: подростковые – «дефицит». Хочу. А-а!.. Свой велик – это мечта, но учиться можно и на чужих. И опять-таки неважно, что они большие, непослушные, с тяжелым рулем и поперечной рамой, и то ли ты на нём, то ли он – на тебе: путешествие начинается с бордюра, а заканчивается забором, стеной, стволом дерева… Что за беда, какие у тебя колени, локти и даже лоб! Когда страсть – плевать, сколько шишек набьёшь.

Я сама себе удивлялась. Плаксивая тихоня смело подходила и выпрашивала покататься у самых хулиганистых мальчишек двора, начиная с Тольки Степнова, соседа по лестничной площадке, и заканчивая толстяком Арсеном Асхабовым с его дружками, которых в других ситуациях смертельно боялась. Арсен, в отличие от Тольки и своего же брата Ахмеда, ничего не делал «за так», и не счесть, сколько драгоценностей – вплоть до ручки с плавающим корабликом – перекочевало от меня в карманы его широких штанин. При этом он всегда ухмылялся, говорил «за цирк дёшево беру» – это о моём стиле вождения; и его дружок Муслим, и другие прихвостни – все беспощадно ржали.

А мне было всё равно. Я видела только велосипед; у меня руки тряслись от нетерпения схватиться за руль; но уж когда хваталась – держала крепко. И неизбежно настал тот день, когда я почувствовала, что железный конь укрощён. «Заработало!» – одобрительно заметил Толька (это был Толькин велик), и Валя помахала мне с балкона, и Вовка рядом с ней от изумления промолчал. А я не ехала – парила, хотя подо мной по-прежнему была не по возрасту громоздкая железяка и педали норовили ускользнуть и больно стукнуть по ногам. Но всё это были мелочи по сравнению с ощущением полёта. Где-то внизу остались дорога, и вишнёвые деревья, и крыша родной пятиэтажки… Домой я вернулась измученная, с синяками на лодыжках, с опухшими запястьями, – счастливая!

Этот сезон начался удачно. Арсен, который и прежде по весовой категории не слишком подходил к велогонщикам, так растолстел, что вынужден был отдать свой велик младшему брату. Ахмед был добрый мальчишка. Он давал покататься, ничего не требуя взамен, но, помимо меня, было ещё много претендентов. И всё-таки теперь я каталась чаще.

В тот день мы рулили за домом, строго по кругу каждый. Нас было семеро: кроме Ахмеда и меня, ещё Валя с Вовкой, Алка, Лёлька и Максим. Любка гулять не вышла, и уже потому мне дышалось легче. Кроме того, когда в моих руках велосипед, я чувствую себя уверенней. И вот моя очередь. Мчусь, рассекая воздух, ветер отбрасывает косы… притормозить, повернуть… ой, а что это?

Я прислонила велик к дереву и присела на корточки. Среди пыли и снующих муравьёв лежал толстый красный кошелёк с металлической защёлкой. Видимо, при падении он раскрылся, и несколько монет в десять, пятнадцать и двадцать копеек весело блестели на солнце. Недра кошелька были набиты мелочью (в то время совсем не мелкой). Откуда он взялся? Я задрала голову – на балконах пусто. Если бы кто-то его обронил, наверное, уже был бы здесь: сумма не маленькая – ни одного жёлтого медяка. Очень странно!

Солнце припекло затылок. Спохватившись, я вскочила на ноги. Ахмед ещё посчитает, что я сжульничала! А Вовка с Лёлькой обязательно скажут какую-нибудь гадость, ведь за то время, что я разглядывала кошелёк, можно было объехать весь школьный двор. Я торопливо крутила педали. Вот уже ступени почты, на которых расположилась компания, вот уже Лёлька заорала: «Нечестно!..».

Я стала оправдываться:

– Там кошелёк с монетами…

– Кошелёк? С монетами?! Где он, где?

– Под курагой, – растерянно ответила я.

Побивая все рекорды, компания уже неслась к месту находки, а длинноногая Алка – впереди всех.

Я смотрела вслед и удивлялась. Даже Максим рванул, а ведь сейчас его очередь кататься; даже Ахмед, который и трусцой-то ленится пробежать; даже Валя – такая серьёзная!.. Они неслись за монетами, словно пираты к острову сокровищ. Но для пиратов это нормально, а им-то зачем?!

Я успела покататься возле почты (смутно беспокоясь, честно ли это), прежде чем компания вернулась. Все возбуждённые, раскрасневшиеся, с добычей в кулачках. Кошелёк взяла себе Алка: «Сойдет за косметичку». На меня они смотрели как-то странно. Из чувства справедливости все предложили со мной поделиться – даже Вовка протянул какую-то монетку.

Но я помотала головой. Родители бы этого не одобрили. Всё, что мне надо, они купят сами.

…Под ногами что-то блеснуло. Я наклонилась и подняла маленький алюминиевый кружок. Монетка. Снова монетка? При взгляде на неё даже слезы высохли. Размером она была с десятикопеечную, и цифра 10 красовалась на ней, вот только буквы были непонятные: GROSZY. Иностранная! На обратной стороне был изображён орёл с расправленными крыльями, год выпуска – 1977 (за два года до моего рождения), а по кругу шла длинная надпись: POLSKA RZECZPOSPOLITA LUDOWA.

Мелкая польская монетка, привезённая каким-то счастливчиком из командировки в соцстраны… Но тогда я этого не знала, латиницу прочесть не могла. Зато я знала слово «валюта», и находка показалась мне весьма ценной и окутанной романтической тайной. На мгновение я заколебалась. Можно загадать желание и бросить её через левое плечо (стопроцентно сбудется), можно продырявить и носить на шее… Тут я поняла, что сделаю, и даже подскочила от радости. Про злополучный субботник было забыто. Прыгалка заброшена в траву. Присев на корточки, я начала разгребать землю под курагой.

Всё необходимое для «секретика» уже было припасено: осколок бутылочного стекла, фольга из-под конфеты, а теперь ещё и монетка. Это будет «секретик» с секретом. Настоящий клад.

Я расправила на дне ямки золотистую фольгу, секунд пять ещё подержала монету в кулаке – жаль было с ней расставаться, затем бережно уложила в центр и накрыла жёлтым выпуклым стеклом. Лучший из моих «секретиков». И в отличие от прежних, о которых я выбалтывала Вале или Лёльке, этот – слышишь, курага? клянусь тебе! – будет моей тайной.

Я крепко зажмурилась, потому что в носу опять защипало. Клянусь тебе, курага, клянусь каждому твоему цветочку, что я разделю эту тайну – как и положено – только с Лучшей Подругой. А это не Валя. И не Алка. И не Лёлька. И, уж конечно, не Любка… Её вообще пока нет. То есть нет рядом со мной, но где-то же она есть, может, совсем близко и тоже ищет меня!

Монетка, монетка, помоги мне. Я хочу её найти – свою Лучшую Подругу. Ведь так положено, чтобы она была. И я верю, ты мне поможешь. Поможешь, правда? Я так хочу этого!

Последние слова я мысленно прокричала. Потом засыпала «секретик» землёй, накидала щепок – никто не найдёт. Поднялась, обхватила толстый ствол дерева, прижалась к нему щекой и, успокоенная, долго смотрела на горы.

Пазл 9. Зелёные спички

Март 1990 г.

Только вчера вокруг был влажный чернозём, а сегодня со всех сторон радостно зазеленела трава. Она покрыла собой газоны и стремилась протиснуться в каждую трещинку в асфальте. А поскольку асфальт был старый, трещин много, то и траве – раздолье.

Я сочувствовала траве и совсем не беспокоилась о тротуаре. Иногда мы с Яной даже помогали какому-нибудь кустику или цветку, расковыривая пальцем асфальтовую крошку. Но сейчас рядом со мной шла тётя Дуся, и я привычно играла роль «я – для взрослых». В этой роли асфальт не ковыряют.

На мне было лёгкое пальтишко и красная шляпка, которую тётя Дуся называла старинным словом «капор». Я немного стеснялась этого головного убора, главным образом из-за его цвета, да и ленты под подбородком казались мне неуместными. В такой тёплый солнечный день можно обойтись без всяких шляп. Но если папа сказал «свежо», его не переубедишь.

Тётя Дуся жила в городке Маяковского, на пять остановок дальше нас от центра по Старопромысловскому шоссе. Каждую субботу после школы она забирала меня к себе домой. Её телевизор ловил вторую программу, и раз в неделю я смотрела «Спокойной ночи, малыши». А ещё у тёти Дуси были старинное кресло-качалка, «ходячая» кукла Зоя из ГДР , фарфоровые слоники – мал мала меньше – и зимние консервы в углу под покрывалом. Правда, сейчас там почти ничего не осталось. Абрикосовый компот выпит ещё в декабре…

Я оглянулась. Мы были уже далеко от шоссе, но холмы, как обычно, «придвинулись». Если же пойти в их сторону, Сунженский хребет снова коварно «отскочит» – и ой, сколько усилий потребуется, чтобы забраться наверх! Зато с той стороны, в низине, растут удивительные цветы, каких здесь не встретишь, и одуванчики там – с кулак величиной. В прошлом мае – как давно это было, еще до встречи с Яной! – мы с тётей Дусей гуляли там и возвращались через Старый поселок. Зашли в магазин, и какая-то продавщица назвала её моей бабушкой. Почему-то стало стыдно, и я не возразила…

Засмотревшись на холмы, я налетела на пожилого чеченца (ему было лет пятьдесят), пискнула «извините» и в смущении ухватилась за бант под подбородком. Чеченец усмехнулся – наверное, в этой шляпе я выглядела очень забавной – и сказал что-то про Красную Шапочку. Он шёл налегке, небрежно сунув руки в карманы; на шаг поотстав, брела его супруга.

– Почему их женщины всегда ходят сзади? – шёпотом спросила я у тёти Дуси.

– Обычай такой, – ответила она. – Раньше все чеченцы жили в горах. В любой момент на пути могла встретиться опасность. Мужчина шёл впереди, чтобы защитить женщину.

Я в сомнении смотрела вслед.

– Они так привыкли, – продолжала тётя Дуся, заботливо расправляя мне ленты. – Вот я, например, не люблю шляпу – голова не дышит. А чеченки носят свои платки круглый год. После выпускного встретишь на улице одноклассниц – все будут в косынках.

Нас обогнала молодая женщина, тащившая за руку белоголового малыша. «Как одуванчик», – подумала я. У мамы волосы были потемней, но тоже красивые, золотистые. Их свободно трепал ветер.

Малыш канючил на одной ноте:

– Хочу в сказку, хочу в сказку, хочу в сказку…

Мать на ходу отвесила ему шлепок. Малыш с готовностью заревел.

– Что ей, жалко?.. – пробормотала я.

– Может, денег с собой нет, – предположила тётя Дуся.

Рёв замер где-то вдали. А мы поднялись по ступеням и зашли в «Сказку».

Всю торцевую стену внутри занимала красочная картина: по синим волнам плыла Царевна-Лебедь, над ней завис Чёрный коршун (уже со стрелой в горле), а на островке по соседству стоял Добрый молодец с луком в руках. Вариация на тему «Сказки о царе Салтане». Я всегда замирала перед этой расписанной стеной. Такие яркие краски, такое понятное представление о Добре и Зле, а ещё – о Любви! Бились о берег взволнованные волны, трепетала крыльями Лебедь, вибрировала тетива лука… Словом, шла я за своими любимыми пирожными с заварным кремом – а приходила всегда к этой картине. Если честно, без пирожных и картина была бы не столь хороша; но и пирожные без картины потеряли бы половину своей прелести…

Любовь! Кто знает, что это за птица? Взять хотя бы наших родителей. Вчера у Яниной мамы был день рождения. Мы с подругой сидели на скамейке и видели, как её папа зашел в подъезд с букетом красных роз. Такой букет не в сезон, наверное, стоит целое состояние.

– Любофф! – выпячивая губы, прокомментировала Янка: была тут снисходительная нотка, но и радость, и гордость за родителей.

Я немедленно похвасталась:

– А мой папа маме на пятьдесят лет стихи сочинил!

Янка округлила глаза:

– На пятьдесят лет?!

Конечно, она знала, что я – поздний ребёнок, и все это знали, но когда касалось конкретных цифр… Никакая поэма не переплюнет молодого, кудрявого, как их пудель Чарлик, отца, несущего букет роз молодой матери. У них – «любофф». А какая может быть «любофф» у моих родителей, если они такие древние?

Даже в чеченских семьях, где по пять-десять детей, не часто случается, чтобы при твоём рождении маме было сорок, а отцу – за пятьдесят. У нас во дворе была только одна такая семья – Асхабовы. Мать Ахмеда старше моей матери. Мне нравилась тётя Малика – гораздо больше матерей Рамочкиной, Ильиной, Каменевой… Она всегда приветливо улыбалась, всегда находила для тебя добрые слова. Работала она продавщицей в «Сказке».

Я ела пирожное, не отрывая глаз от картины, и рассеянно слушала взрослых. Отпустив очередного покупателя, тётя Малика отложила деревянные счёты, облокотилась о прилавок и, как всегда, уважительно стала расспрашивать тётю Дусю о её здоровье и здоровье моих родителей. Она похвалила мой капор и сунула в мои ещё липкие пальцы упаковку с ярким откидным верхом. Это был подарочный набор спичек: на каждом коробке – этикетка с городом-героем, а сами спички (я тут же проверила) толстенные, хоть на три расщепляй, с зелёными головками!

– Нет-нет, Евдокия Ильинична, – решительно отказалась тётя Малика от протянутых денег. – Это подарок. Пусть побалуется. Моему Ахмеду понравилось. Он возится с ними, перекладывает, что-то мастерит…

Череда однотипных «хрущёвок» на Старых Промыслах видна издалека. Достаточно побывать в двух-трёх квартирах, чтобы знать планировку и обстановку всех прочих. Тётина «хата» была точной копией нашей. Когда-то здесь жил и мой дедушка. Он нянчил Веру и Надю, а я родилась уже после его смерти. Теперь в двух комнатах жила одна тётя Дуся.

Если есть на свете старые девицы, которые довольны своим положением по принципу «хочу халву ем – хочу пряники», то именно такой была наша тётушка. И если я не слишком часто задумывалась о бабушках, которых не знала, и не страдала от их отсутствия – это всё потому, что была тётя Дуся.

Вечером мы делали петушки на палочках. Это были не столько петушки, сколько мишки, зайчики, рыбки, – и не столько на палочках, сколько на обыкновенных спичках. Я следила за тем, как тётя Дуся разливает сироп по формочкам, и собственноручно втыкала в густеющую массу спички с обломанными серными головками. Не знаю почему, но самые вкусные «петушки» получаются, если добавить в них немного зелёнки. Я приметила зелёного зайца, которого завтра подарю Яне. Тут новая мысль пришла мне в голову, и я торопливо достала из подарочного набора одну зёленую спичку. Не стану её обламывать. Воткну другим концом и так вручу Янке. Вот она удивится!

Я долго не могла заснуть из-за комаров. В подвале дома тёти Дуси – вековое болото, и вампиры круглый год лепятся по стенам и потолку. Тётушке хоть бы что, спит да похрапывает, а я всегда мучаюсь и раздираю руки. В конце концов я разбудила тетю Дусю, и мы устроили ночное побоище. В это время произошел первый толчок.

Землетрясения в Грозном не такая уж редкость. В школе регулярно проводят учения, чтобы в случае опасности мы смогли организованно покинуть класс. На учениях это весело; дома в полночь – не очень. Качалась люстра. В углу дребезжали пустые банки. С груды пожелтевших газет (папина вотчина) сползло покрывало. Я схватила подарочный набор тёти Малики – на данный момент главное моё сокровище. Вспомнила про зелёного зайца и побежала на кухню.

– Лапунчик, чего заметалась? – добродушно посмеивалась со своей кровати тётя Дуся. – Отбой…

Слабые толчки прекратились.

Я стояла в трусиках и маечке с сахарным зайцем в руках. Очень тянуло съесть его – наверное, от переживаний. Но я себя переборола.

Он – Янин.

Мы не виделись всего сутки, но несёмся друг к другу и обнимаемся на лету. Мой дурацкий капор повисает на лентах, но сейчас мне не до него.

– Такое страшное землетрясение!

– Ещё бы! Я сразу проснулась. А эта соня так и дрыхла… а то бы описалась со страху.

С легким уколом совести я сообразила, что не подумала о конфете для Алинки. Хорошо, «горе луковое» осталось у бабушки. Из кармана куртки я вытащила завёрнутого в промокашку зайца. Яна есть Яна: она сразу узрела зелёную спичку и округлила глаза в непритворном изумлении. Когда заяц уже был у неё за щекой, я выудила из другого кармана коробок с Тульским кремлем и продемонстрировала россыпь зелёных головок.

– Они не горят, – провокационно заметила Янка.

Тогда я чиркнула по нетронутому боку. Включать газ на плите мне разрешили совсем недавно, и со спичками я обращалась ещё неумело. Но эта сразу вспыхнула ярким пламенем. Увы, не зелёным (на что я втайне надеялась). Янка была посрамлена, но сделала вид, что не помнит о своей фразе. Тут мы спохватились: место для игр с огнем выбрано крайне неудачно – на обзоре между нашими балконами.

Яна помрачнела:

– Папка со вчерашнего дня злющий…

Я спрятала коробок в карман.

– Опять «горе луковое» что-нибудь натворило?

– Не-е… Он пьяный пришёл. Мама стала плакать. Он её на кровать повалил. Мама говорит: «Не надо…». Они поругались. Мне, конечно, попало…

– За что?

– А ни за что, – по-взрослому усмехнулась Яна. – Рядом была.

Вот тебе и «любофф»…

В школьном дворе вальяжно разлеглись коровы. Яна вляпалась в свежую лепёшку, долго чертыхалась и тёрла ботинки о траву. Потом нашла красивый «сверкач» и немного утешилась. Желтоватый, с разноцветными прожилками камень лежал на её ладошке, словно медаль на подушечке. Пусть кремний не бог весть какая драгоценность, но и он умеет вспыхивать, как спички. Конечно, не один – нужна пара. Это вроде как у нас с Янкой: когда мы вдвоём – искры летят! Скоро стемнеет, и тогда я вынесу из дома свой «сверкач». Мы жахнем ими друг о друга и насладимся маленьким фейерверком…

Пролетел самолет, волоча на хвосте свой гул. Прошлым летом мы с Янкой устраивали такие игры: «Ложись – бомбят!». И с хохотом падали носом в подорожники. Теперь это уже не солидно, во всяком случае, мне.

Далеко-далеко за коттеджами виднелся в дымке Терский хребет. Когда я была такой же, как Яна, то очень боялась увидеть облако в форме гриба – подслушала что-то из разговора родителей. Но всё это глупости. Атомного взрыва не будет. И войны больше не будет. Никто не посмеет сбросить на нас бомбу.

В тени возле забора расцвели фиалки. Они пахли весной и пирожными с заварным кремом. Немного жаль было рвать их. Но мы подарим их мамам. Ведь нельзя грустить, если дочь принесла тебе фиалки, правда?..

Пазл 4. Спартакиада

Май 1989 г.

«Завтра у нас будет спортикиада», – записала я в своей зелёной тетрадке. И задумалась. Что-то смутно тревожило меня в этом слове. Где-то вкралась ошибка. Начало, разумеется, правильное – от слова «спорт». Но дальше… Спорте? Спорто? Я шевелила губами и не могла выбрать. Надо бы спросить у родителей или самой посмотреть в словаре, но жаль терять время, когда столько других слов просто капает с ручки на бумагу!

«Они опять будут смеяца…» Зачеркнула, исправила. «Они опять будут смеяться. Потому что я не могу, как они. Не люблю физ-ру. Ненавижу спорт и не хочу эту дурацкую спортики… все эти прыжки и пробежки. Разве я виновата, что у меня не получается?! Снежана сказала про меня Зине Петровне: «Слабенькая». Это потому, что я часто болею. И не только потому. Конечно, я не такая здоровая дылда, как Алка или Якушин. Но зачем они смеются надо мной?»

День выдался холодный для мая. Для грозненского мая – вдвойне. Небо было такого оттенка, словно художник, разозлившись на неудачу, размазал по холсту все свои краски. Я шла через школьный двор по абрикосовой аллее. Абрикосы и курага уже отцвели. Порывами дул ветер, развлекался, словно один из тех гадких мальчишек, что плюются в лицо. Я любила и двор, и эту аллею, но сейчас мне было грустно.

Я и вправду слабее всех в классе. Может, ещё Холопов такой же бедолага. Вот и ставят нас в конце линейки. Но у Холопова есть друг – Антон Якушин, здоровенный, задиристый, рыжий и весь в веснушках. Он за Лёху любому так врежет! А за меня вступиться некому.

Двухэтажная школа строилась ещё до войны. «До войны» – это значит примерно между вторым и третьим ледниковыми периодами. Сказать по правде, это довольно убогая постройка, в чёрно-белых и коричневых тонах. Крыльцо в дождь и снег страшно скользкое. Столовая, гардероб, рекреационный зал – всё ужато до минимума, под спортзал отведён обычный класс.

Среди толпы я легко различила своих одноклассников: Каменева возвышалась над всеми на целую голову. Алка всегда была несоразмерно длинной и страдала по-своему. Ещё в первом классе Надежда Николаевна, услышав очередную «дылду», прервала урок и сказала в несвойственной ей суровой манере: «Поднимите руки, кто хотел бы иметь такой рост, как у Аллы!». Никто не осмелился оставить руку неподнятой. Я тоже подняла, смутно понимая, для чего нужна эта неправда. Каменева сидела за партой пунцовая, и мне стало её по-настоящему жаль. Это обидно, когда дразнятся. Когда дразнишься ты сам, это почему-то всегда весело, а вот когда тебя… Я решила, что перестану даже мысленно обзывать Алку дылдой, Ахмеда – жиртрестом, а рыжего Антона – веснушкой. До конца дня наш 1-й «А» вёл себя образцово, а потом, конечно, всё пошло по-прежнему. И никому не доставалось столько, как мне!

После того случая я решила, что любимая учительница чего-то важного не понимает. У всех детей есть «я – для взрослых» и «я – для ровесников». И каким бы хорошим ни был первый «я», как бы искренне в чём-то ни каялся, всё же второй – главнее и возьмёт верх.

Интересно, а как дразнили саму Надежду Николаевну? Однажды я слышала, как Джабраилов сказал про неё Джанхотову: «Кривоножка» – и оба заржали. Разве это правда?! Тайком я стала разглядывать, стыдясь своих наблюдений. И вот что обнаружила: учительница всегда носит длинные юбки (даже по меркам Грозного), и походка у неё немного странная, словно она заваливается на бок. Но когда идёт медленно, это почти незаметно. И вообще, столько добра от Надежды Николаевны – как можно говорить о ней гадости?! Я немного поплакала, удивляясь, что впервые плачу не за себя, а за взрослого человека.

Но и за себя я от этой парочки – Муслима с Русиком – наревелась вдоволь. Джабраилов доставал меня ещё во дворе, но там можно убежать, а в классе – куда сбежишь? Эти двое – самые противные, злые на язык, и никакие пионерские галстуки их уже не исправят! От Муслима родная мать плачет – я сама видела. Что касается Руслана и его матери, здесь, наоборот, «странный смех и попустительство», как выражается наша классная Зина Петровна.

Однажды маму Джанхотова вызвали в школу. Она пришла – молодая белокурая женщина, хорошо одетая, с усмешкой в светлых глазах. Все знали, что Руслан – сын русской и чеченца. Такие браки случались. Гораздо удивительней было другое: что бы ни говорила ей классная – она только посмеивалась. Не как Якушин – «ха-ха-ха!» (и за Терским хребтом вздрогнули), а тихо и мелодично. Проделки сына её только позабавили, и ушла она, всё так же смеясь.

Джанхотова-старшего в школе не видели ни разу.

Мне всегда было страшновато одной приближаться к толпе. С вечера я предложила Вальке вместе пойти в школу. Ильина ответила: «Ну давай…». Но утром её мать сказала, что Валя с Вовкой уже ушли вместе с Любочкой.

Я не сильно расстроилась. Это было в порядке вещей – забыть обо мне, проигнорировать. Тем более с Любочкой… Валя поступила нехорошо и, наверное, надо как-то дать ей понять… Но при мысли об этом словно паучки забегали в груди, защекотали мохнатыми лапками. Уж лучше смолчать, сделать вид, что всё нормально. Не в первый раз!

Ильина стояла возле нашей классной и кивнула мне как ни в чем не бывало. Зина Петровна тоже поздоровалась, а больше никто и не подумал. Даже не зашептались: «Сопля… Соплюха…». Просто не обратили внимания, взбудораженные предстоящим азартом борьбы, мне непонятным.

Возле каждой учительницы – своя стайка, словно на первое сентября, только без цветов и белых фартучков. Я увидела Любку с Лёлькой в толпе 3-го «А», Вовку – в толпе 2-го «А», там же был Идрис Алимханов, братик Розы, а среди 1-го «Б» заметила малышей со двора, Мадину и Серёжку. Взгляд мой задержался на Вовке, извечном злокозненном неприятеле, который в стайке своих одноклассников казался таким же маленьким и одиноким, как я – среди своих. И подумалось: «Здесь тебе не так весело, как во дворе, под крылышком у сестры!».

Накрапывал дождь. Все ребята и девочки были тепло одеты, только воображала Ритка Жнец вырядилась в шорты. Мы успели озябнуть и наглотаться сырости. Даже со стороны подружек-хохотушек Заремы и Наташи раздавались лишь жидкие всплески смеха. А построение всё не начиналось. Снежана Викторовна, которую с первого класса мы зовём просто Снежаной, носилась туда-сюда, что-то утрясала. Мне вдруг захотелось спать; я осторожно глотнула, проверяя, как оно там, горло, – горло было на месте, и боль была на месте, вела себя ещё более по-хозяйски, чем полчаса назад.

– Привет! – услышала я вдруг чей-то мягкий голос и даже вздрогнула, не поверив, что это обращено ко мне.

Только Оля может опоздать на двадцать минут и при этом ничуть не запыхаться и не выглядеть виноватой. Невозмутимость её вошла в поговорку. «Застыл, как Онопко!» – упрекают ученика, который слишком долго думает над задачей. Оля – удивительная личность. Как-то Якушин в свойственной ему манере развлекаться бросил на Онопко жирную мохнатую гусеницу – прямо на пионерский галстук. Что бы сделала любая другая, и я в том числе? Завизжала бы так, что в классе мелки раскрошило. А что сделала Оля? Улыбнулась, лениво сняла гусеницу и аккуратно выбросила в корзину… Этот случай принес ей славу и окончательно убедил сомневающихся, что Онопко ничем не проймешь. Её и раньше задевали редко, а теперь и вовсе перестали.

Некоторые находили Олю скучной и туповатой, но мне нравилась эта тихая девочка, которая никогда не дразнится, никуда не спешит, всегда ровная, приветливая. Вот и сейчас она стояла и улыбалась. Я смотрела на её безмятежное круглое лицо, каштановые волосы, аккуратно собранные в хвостик, мечтательные карие глаза, пухлые губы и чуть широковатое переносье – и Оля вдруг показалась мне самой красивой девочкой на свете. Ритке Жнец, Любке Рамочкиной и признанной красавице класса Розе Алимхановой – всем им далеко до Оли!

Пронзительный свисток оборвал эту важную мысль в зародыше.

– Построение, построение! – зашумело над толпой.

От нашего 4-го «А» рапорт сдавал мой сосед по парте Магомед Гамаев. Он бодро рванул к Снежане – весёлый, краснощекий на ветру, всё ему нипочем. Он нравился мне в эту минуту.

Недавно мы вместе дежурили. Я присела на корточки, чтобы смести мусор на совок, и тут явилась Манаша Ялхароева и, по обыкновению, стала меня задирать. Ялхароева – самая невыносимая девчонка в классе. За глаза её зовут Монашкой, но на это она плюёт: на слух ведь не проверишь, «а» или «о». В лицо её не дразнят – она сама кого угодно задразнит до слёз. Вот Ялхароева пинает мой совок (мусор летит в разные стороны) и с ухмылкой говорит мне: «Убирай, убирай…». Я по-прежнему сижу на корточках, а Манашка возвышается надо мной и презрительно смотрит сверху вниз. «Работай, работай… рабыня Изаура!» Она хохочет, и несколько болтающихся поблизости лоботрясов тоже гыгыкают. Я сижу красная и ненавижу себя за то, что не могу дать сдачи.

Гамаев как раз вернулся с ведром воды. У чеченцев это считается «женской работой», и мальчишки всячески от неё увиливают. Но Магомед всегда помогает мне. И никто его не дразнит. Интересно, почему некоторых дразнят при любых обстоятельствах, а другим – как с гуся вода?

Должно быть, Гамаев кое-что слышал. Он поставил ведро у порога, плеснув на пол, шагнул к Ялхароевой и резко сказал ей что-то по-чеченски. Смех оборвался. Манашка попыталась возразить, но следующая его реплика заставила вытянуться не только её физиономию, но и лица всех чеченцев. Компания быстро рассосалась. Магомед избегал моего взгляда, и я так и не осмелилась спросить, чем он прижучил эту злюку.

– Самое сложное, – вещала в рупор Снежана, – победа над самим собой! Это вам любой спортсмен подтвердит.

Недаром я так далека от спорта. Не видать мне «побед над собой»… Я была в этом уверена.

Первым испытанием для девочек стало качание пресса, для мальчиков – подтягивание. Мне заявили, что я не до конца наклонялась, и засчитали только половину попыток. «Ну и ладно, – подумала я, – хоть немного согрелась…» Рядом оглушительно чихнул Сурен и утёр свой горбатый нос, про который он говорил: «В детстве сломал». Школьное прозвище Кочаряна было Попугай. «Интересно, – думала я, пока Оля качала пресс, – что Попугай тут делает? Пацаны подтягиваются, пыхтят, а этот зырит на девчонок!».

Перехватив мой взгляд, Сурен с ухмылкой мне подмигнул. Он чуть ли не с первого класса засматривался на девочек.

Метание мячиков, прыжки в высоту с разбега, в длину – с места… Я скоро запуталась во всех этих прыжках и пробежках. И ничуть они не согревали: задубеешь, пока дождёшься своей очереди. Мои результаты, мягко говоря, не впечатляли, но это не волновало ни меня, ни учительницу. На таких, как я, Снежана давно махнула рукой – «массовка».

Шестьдесят метров на скорость я бежала в паре с Риткой Жнец. Конечно, я предпочла бы Олю или Валю. Но Снежана расставляла не слушая: торопилась до настоящего дождя. Ритка на старте гримасничала, ныла о своей усталости, а встретившись со мной взглядом – высокомерно отвернулась. Мне захотелось убежать от неё, и желание это совпало со взмахом флажка.

Медленно-медленно опускает руку Снежана, в ушах моих свистит ветер, во рту – привкус водяной пыли. Жнец впереди – она выше и крупнее; но я внезапно понимаю, что могу её догнать. Здесь и сейчас, в этих растянутых секундах, я оставлю позади Ритку-зазнайку! Ведь и бежит она так, словно на бегу закатывает глаза. Я поднажала и на финише опередила соперницу на секунду. Ритка фыркнула и отошла в сторону. Дыша ртом, я прислонилась к стволу ближайшего абрикоса. На мгновение стало неважно, что болит горло, а теперь ещё и ноги, что день ветреный и сырой, а дома ждут уроки на понедельник…

– Молодец, – снисходительно обронила Валя.

Она бежала в паре с Каменевой и, разумеется, проиграла, но кто бы не проиграл Алке! Мне была приятна даже такая похвала. Я покосилась на Олю, которая стояла рядом, спокойная и ясная. Она молчала. От своей напарницы, Индиры Идрисовой, она отстала на целых семь секунд, но совсем об этом не печалилась.

Заключительным этапом соревнований были групповые эстафеты. Из параллельных классов составили по две смешанные команды. По замыслу Снежаны это должно было способствовать высокому духу спортивного соперничества, без привычных делений на «свой – чужой». Я замешкалась и подошла к учительнице вместе с Онопко и Холоповым, когда команды уже выстроились в шеренги. Со спортивной точки зрения ценность любого из нашей троицы равнялась нулю.

– Лёха, давай к нам! – крикнул Якушин, чья рыжая башка возвышалась в шеренге почти так же, как в другой – голова Каменевой.

Кое-кто фыркнул, но спорить не стали. Холопов резво нырнул в хвост.

Тут подал голос Дукуев из 4-го «Б»:

– Снежана Викторовна! Не получается. У нас двадцать четыре, у Якушина – двадцать пять. Если ещё двоих, будет не поровну.

– Значит, одну девочку возьмёте себе, а другая… просто посидит. Ну, кого выбираете?

Снежана спросила весело и по-доброму, уверенная, что уж из нас-то двоих никто не огорчится, если отдохнёт на лавочке. Но после её вопроса повисло нехорошее молчание. Во всех взглядах было любопытство пополам со злорадством. Внезапно я ощутила себя на аукционе, где торгуют живым товаром.

– Соплю не надо! – пронзительно крикнула Ялхароева.

И с двух сторон понеслось:

– Только не Солопову! Не Соплюху! На фига она, пусть на лавке сидит!

Я сжалась, втянула голову в плечи, сгорая от стыда. Был уже не аукцион, а жертвоприношение. Я старалась не смотреть, но видела – с двух сторон видела знакомые лица, которые гримасничали и насмехались. И никого – никого! – кто вступился бы за меня, как Антон за Лёшку.

– Значит, Оля, – подытожила Снежана слегка растерянно: она явно не ожидала столь бурной реакции. На её узком лице с острым подбородком читалось: «Можно подумать, Онопко укрепит команду лучше!». Она подтолкнула Олю к шеренге, а мне сказала почти ласково: – Ничего. Будешь болельщицей. Это тоже почётная роль…

Я уныло плюхнулась на скамью. Болельщица – вот уж дурацкое словечко, размышляла я, ковыряя пальцем и без того облупившуюся краску. Ох, как дерёт горло! Может, пойти домой? Кому я здесь нужна? Никто и не хватится.

Игра продолжалась: свистки, подначки, смех… Им было весело – они были вместе. Тоскливо и жадно вслушивалась, вглядывалась я в происходящее. Ну почему я такая слабая, такая никчёмная?! Почему я всегда в стороне?

Все классы видят, как я сижу на этой позорной скамье. И Вовка видит. И Любка. И Максим… Встать, уйти! Нет. Оля здесь. Надо подождать Олю.

Долгий свисток возвестил победу команды Якушина. Снежана торопливо – в буквальном смысле на коленке – вписала фамилии в грамоты. Торжественный финал был смазан ливнем. Эту последнюю «эстафету» – от школы до моей пятиэтажки – мы с Олей бежали вместе.

– Повезло тебе, – говорила она. – И зачем только меня выбрали? Лучше бы я с тобой посидела.

– Правда? – от радости я хлебнула холодного воздуха. – Оль, знаешь что? Давай всегда вместе ходить!

– Давай, – легко согласилась Оля.

В почтовом ящике белел конверт. Тонкими пальцами я нащупала край и легко извлекла наружу. «Куйбышев» – от Веры. Ура-ура! Размахивая письмом, я мчалась вверх по лестнице и на повороте едва не сшибла с ног бабу Глашу.

Ей лет сто. Живет она прямо над нами, со своей семьёй – если это можно назвать семьёй. Сын бабы Глаши, выпивоха Василий, женат на женщине необъятных размеров, которую все зовут просто Томкой. Она достигла такой степени ожирения, что уже не выходит из дома и день-деньской торчит на балконе, лузгая семечки и сплёвывая вниз шелуху. Нрав у толстухи крут, как она сама, в чём мы не раз убеждались через вентиляционное отверстие кухни.

Однажды я подслушала такую беседу.

Томка (бабе Глаше): «Опять ты, сволочь старая, наклала мимо унитаза?!».

Баба Глаша (неразборчиво): «…».

Василий: «Ткнуть её разок в дерьмо – больше не будет».

Томка: «И когда только подохнет, дрянь!».

Баба Глаша (сквозь бормотания): «… ещё тебя переживу».

Томка (истерично): «Убью собственными руками!».

Василий: «По ней … давно яма плачет».

Баба Глаша (неожиданно ясно): «Вася, ты же сын мне. Я тебя, маленького, на руках держала, грудью кормила, всё тебе отдавала. За что ты теперь-то?».

В ответ полился сплошной поток брани.

Несладко доживает свой век баба Глаша. Похожая скорее на призрак, чем на живого человека, она сильно сощурилась (почти ослепла) и дрожащим голосом произнесла:

– Здравствуй, Любочка.

– Здрасьте! Только я Аня.

Спутать меня с принцессой с третьего этажа может только слепой. Вот уж та поистине «Любочка»: всегда чистенькая, аккуратненькая, опрятная, словно надушенный цветочек.

– Здравствуй, Анечка, – покорно согласилась баба Глаша…

В письме из Куйбышева между прочими новостями сообщалось, что сестра купила дублёнку («Только не пугайтесь!») за семьсот рублей.

Родители всё же немного испугались.

– Семьсот рублей! – ахнула мама. – С ума сошла, модница самарская! Теперь, наверное, в долгах…

Папу занимала другая сторона вопроса.

– Общежитие, – сказал он мрачно. – Украдут.

Это переросло в один из семейных скандалов, и письмо уже не радовало…

Едва солнце скрылось за Сунженским хребтом, двор стал ночным. Я накинула кофту и выскользнула на балкон. Меня знобило, и, глотая, я тихонько ойкала, но притворялась перед самой собой, будто не знаю, что за этим последует. Только не заболеть! Не сейчас, когда мы с Олей…

Стрекотали сверчки. Под фонарём у четвёртого подъезда лупили костями доминошники. Вдали справа сверкали огни аэропорта «Северный». Пассажирские самолеты разбегались и взмывали в небо. Другие шли на посадку – прямо над нашим двором. Гул не поспевал за огнями… День за днём я засыпала и просыпалась под этот ровный надёжный гул.

На балконе появилась мама, и я молча прильнула к ней.

– Как спартакиада? Понравилась?

Из-за Вериного письма и папиных разборок мы ещё не успели поговорить.

– Я обогнала Ритку, – после паузы ответила я. – А на эстафетах была болельщицей. Места в команде не хватило.

При воспоминании об этом я зажмурилась.

– Да ты вся дрожишь, – обеспокоенно заметила мама. – И голос хриплый. Болельщица…

– Мы с Олей шли домой вместе, – перебила я, – и всегда будем вместе. А лоб мне щупать не надо – я прекрасно себя чувствую!

– Совсем по-спартански, – усмехнулась мама.

Меня словно толкнуло. Спарта! Спартак. Спартакиада. Как глупо, что я не сообразила сразу…

В воздухе что-то промелькнуло. Запахло колбасой.

– Томка подкрепляется, – хихикнула я и мстительно прошептала: – Чтоб ей подавиться! Пусть слышит. Я встретила на лестнице бабу Глашу. Она такая… мне её жаль.

Мама согласилась:

– Ужасная старость. И шелуху с балкона бросать нехорошо. Но всё-таки не надо никому желать зла. Кто знает, что на душе у этой Тамары?..

Перед сном я думала о том, что мама очень добрая – её доброты хватает даже на такую, как Томка. А вот я не могу быть такой доброй. И не хочу. Это что же значит – я и с Рамочкиной должна ладить, и Вовку за всё простить? И Эсэску не доводить? И Джабраилову улыбаться, когда он подножки ставит?

Последнее, что я слышала, засыпая, – удар костяшек домино о поверхность стола. После полуночи разразилась гроза и разогнала азартных игроков по домам.

Пазл 5. Несостоявшаяся дружба

Май – июль 1989 г.

Спартакиада была в субботу. Утром в понедельник я так сильно кашляла, что казалось – в моей груди с треском лопаются маленькие воздушные шарики.

Меня уложили в спальне. Кровать была узкой для взрослого, но мне в самый раз. Я кашляла, проверяя свои «шарики», и одновременно слушала, как за стеной бабушка Тольки Степнова будит его в школу. Сначала ласково: «Толик, Толюшка, вставай!». Потом нетерпеливо: «Толь, ну кому сказала? Какие пять минут?!». И наконец громогласно: «Анатолий! Марш в ванную!!!». Этот своеобразный ритуал повторялся каждое утро.

Я уставилась на платяной шкаф.

Диза-Мазиза…

В других квартирах могли жить домовые (хоть и не одобренные советской властью). А у нас жила Диза-Мазиза. Это уникальное существо поселилось в верхней петле встроенного шкафа и познакомилось прежде всего со мной, годовалой, а через меня – с другими членами семьи. Я боялась оставаться одна в комнате, и, когда родители поняли причину моих капризов, с Дизой-Мазизой беспощадно расправились: краска и кисть – прощай, рожица! Но это не помогло. Очень скоро на петле вновь проступили черты одноглазого зловредного существа. Завешивать картонкой (как однажды предложила Вера) было куда страшней. Ведь там, за ней… ещё более злая…

Постепенно отношения наладились. Диза-Мазиза стала чем-то привычным, неизбежным, вроде утра понедельника, и я почти скучала по ней, когда ездила на море. Я хорошо знала, что такое суеверия, и боролась с дурацким страхом к какой-то там петле. Я уже октябрёнок, я уже пионерка… а Диза-Мазиза всё не исчезает, сидит на облюбованном месте, ухмыляется, строит рожицы, подмигивает единственным глазом!

Остальные члены семьи не видели в ней ничего особенного: петля как петля, облупленная немного…

В этот день мысли об Оле вытеснили даже Дизу-Мазизу. Когда оторван от того, к кому тянешься, он или она начинает дорисовываться воображением. Спартакиада виделась мне калейдоскопом картинок с такими названиями: «Оля здоровается со мной», «Оля улыбается мне», «Мы с Олей перешёптываемся», «Оля говорит то-то и то-то». Воображение, подстёгнутое температурой и естественным желанием человека приукрасить события в свою пользу, услужливо подсказало мне, что Оля не случайно поздоровалась со мной первой, но специально искала в толпе. Она не поздравила меня с победой в забеге, потому что всерьёз не принимает все эти «пупонадрывы» (по меткому выражению Ромки Зарубина). А кто как не Оля утешил меня после такой обидной ссылки на лавку! «Повезло тебе», – сказала эта удивительная девочка, и всё сразу переменилось. А на моё предложение ходить вместе – разве не ответила она «давай» так, словно сама только что собиралась это предложить?!

Угораздило же заболеть именно сейчас. Как там Оленька, с кем возвращается из школы?.. Ревность царапала меня коготками котёнка, ещё не раскрывшего глаз, – слабенькая, новорождённая, но самая настоящая ревность. Я поправлюсь, вернусь в класс, и Оля встретит меня своей особенной улыбкой и скажет: «Хорошо, что ты пришла». Это будет означать: «Я так по тебе скучала!». И мы возьмёмся за руки, и все-все-все увидят, что мы – Лучшие Подруги. И плевать на перебежчицу Валю, на злоязычную Манашку, на всех дураков, что дразнят меня в школе и дома. С Олей-Оленькой они мне не страшны! Как же я сразу не разглядела, что рядом со мной такой чудесный человек? Что изменилось? Была Олька-тихоня, самая обычная, и вдруг…

А может, это монетка? Ровно десять дней прошло с тех пор, как в день своего рождения сделала я новый «секретик». Да, конечно – монетка!

Я так старалась скорей выздороветь, что возбуждение мешало температуре спасть. Но вот уже тридцать семь и девять, и мама вечером ставит мне банки (в этой процедуре есть что-то пыточно-средневековое, хотя совсем не больно), и чай с малиной, и пропотеть, а наутро – почти огурец, только кашель ещё булькает да слабость такая, что руку трудно поднять. А за стеной всё то же: «Толик, Толюшка, вставай!.. Анатолий!». И даже хулиганистый Степнов кажется милым, потому что идёт в школу и там, может быть, увидит Олю.

Наконец меня «отпустило» (так всегда говорит тётя Дуся про свои болячки). Цвели вишни, делались домашние задания, а однажды пришел Ахмед, неловко сунул мне в руки кулёк со свежей клубникой:

– Отец велел…

И, ещё сильней сконфузившись, добавил:

– От меня тоже. Выздоравливай…

У нас в альбоме есть снимок – любительский, чёрно-белый в рыжих пятнах: я, годовалая, делаю на травке свои первые шаги, Вера склонилась надо мной – тяжелая коса до земли… Снимал Юсуп, старший из братьев Асхабовых.

– Сколько книг у вас! – внезапно сказал Ахмед. – Как в библиотеке…

Эти слова я слышала не раз, они давно приелись и наскучили – как приелся и наскучил вопрос, «не вышли ли сестрички замуж?». Ахмед такое не спросит, и на том спасибо. Конечно, он – не Оля, и никто не Оля, и без веления отца он бы не пришёл, но всё равно я была рада его видеть.

– Ты не бойся, я уже не заразная, – сказала я.

– А мне по фиг. Я толстый, меня микробы не берут, – ответил он.

– Какой же ты толстый? – неловко возразила я.

Вспомнилось, как недавно я сама дразнила его жиртрестом. Вот дура!

И снова потянуло в школу…

В первое утро своего официального (по справке) выздоровления я проснулась раньше обычного. Поплескала на себя водой и скользнула в узкий проём между столом и холодильником, на свой любимый трехногий табурет. Напротив было место мамы. Папа садился с торца. Пока сёстры жили с нами, стол приходилось отодвигать. В остальном всё по-прежнему: двухкомфорочная плита, газовая колонка, холодильник «Саратов», стиральная машинка «Волга» с круглым аквариумом на ней (так причудливо трансформировалась моя мечта о котёнке). На окне – белые в вишенку занавески. А за окном цветут настоящие вишни…

– Мам, – начала я с набитым ртом, – я так соскучилась по Оле!

Но тут пришёл папа, и я умолкла.

Папа сел на своё место, принялся есть и отпускать шуточки – забавные, как ему казалось, в незатейливом, рассчитанном на привычную аудиторию стиле. Мама смеялась, я тоже, но и украдкой разглядывала его… Какой знакомый и незнакомый человек – папа! Как причудливо сплелось в нём всё самое хорошее и плохое!

История знакомства моих родителей напоминает сюжет старого фильма «Доживём до понедельника». Игорь Солопов работал завучем в средней школе, куда пришла молоденькая «француженка» – моя мама. В свои тридцать восемь лет он не был женат. На него всерьёз положила глаз математичка. А он взял и женился на Лиде Сидоренко! Математичке пришлось проглотить это. Возможно, ей достался муж с более лёгким характером…

Отец не признавал компромиссов. Однажды я услышала, как мама сказала своей подруге Таисии Григорьевне: «Игорь положил партбилет на стол, хотя все пугали его последствиями. Мол, и свою карьеру погубишь, и детей… Шутка ли – из Компартии выйти!» Казалось очень странным, что какой-то там билет, лежащий на чьём-то столе, может погубить папу и меня. Во всяком случае, я «погубленной» себя не чувствовала. А папа даже как-то повеселел. Он перевёлся в другую школу простым учителем литературы, взял классное руководство и очень быстро вывел свой класс в лидеры. Знакомые удивлялись: «Игорь Ильич, вы ещё не в гороно?»². А он физически не мог пресмыкаться. Без этого качества карьеру не сделаешь…

Уже два года он был на пенсии, оглох на левое ухо и целиком посвятил себя семье. А это значит: не только встречал меня из школы, забавлял сказками и таскал бутерброды к телевизору – но и контролировал каждый мой шаг.

«Лучше бы он поменьше нас любил!» – сказала Вера в последний свой приезд. Даже мне – тепличному цветочку – порой претил его контроль и ласка, расспросы о самочувствии, поглаживания по головке… Не говоря уже о чтении моралей со скрежетом зубов. Отец никогда нас и пальцем не тронул. В хорошем настроении – веселил и развлекал. Но в любой момент он мог стать «плохим». И тогда… лучше бы бил…

Папа подмигнул мне и за спиной у мамы стащил сахарницу. Спрятал её под стол, изо всех сил делая вид, что он тут ни при чем, и тем самым выдавая себя с головой.

– Тю, а где сахарница?

Я захихикала: меня всегда смешило мамино «тю».

– Папа, это ты взял? – с интонацией «я твои штучки знаю» продолжала мама.

– Нет её у меня! – Отец развёл руками. – Ты за плитой смотрела?..

Я хохотала. Такое не надоедает, как любимая сказка.

Обязанностью дежурного из числа старшеклассников было запирать и отпирать дверной засов. В дежурные шли охотно, ибо это освобождало от занятий на целый день, а хлопот немного: гляди себе в окошко, властвуй и повелевай. За стеклом мелькала прилизанная голова Романа Рамочкина из 9-го «Б». Я слегка поморщилась: раз там Любкин брат, значит, и пробовать не стоит. Раньше времени он не пустит. Такого зануду свет не видывал – это у них семейное…

Тут сердце трепыхнулось, словно рыбка в сачке: в кругу одноклассниц я увидела Олю.

Не будь там Оли, я не решилась бы подойти. Как назло, собрались самые противные. В центре стояла Кошечкина, по обыкновению что-то тараторя, и все жадно её слушали.

Одолев минутную робость, я шагнула вперед и тронула Олю за рукав коричневого платья:

– Привет!

Я хотела сказать тихо, но радость захлестнула. Получилось звонко, да ещё в паузе, когда Наташа переводила дух.

Оля обернулась – и, если бы про Онопко не ходила молва, что она ничему не удивляется, я решила бы, что именно удивление промелькнуло в её карих глазах. Может, её так увлекла история двух разлучённых близнецов (Наташа пересказывала индийский фильм), но Оля лишь кивнула мне – и снова отвернулась.

Зато Ялхароева громко фыркнула:

– Сопля явилась. Ещё краше стала. Вали отсюда!

Я сжалась, стиснула ручку портфеля. Но с места не сдвинулась. Не имеет права какая-то Монашка прогонять меня, когда тут Оля!

– Чё, глухая? – Ялхароева подскочила ко мне. – А может, ты слепая? Это видишь? – И ткнула мне в лицо растопыренной пятерней.

Я невольно заморгала. Глупенькая Эльза захихикала. Но даже после этого я не сдвинулась с места. Где-то под рёбрами щекотала надежда: может быть, Оля… вот сейчас… Но Оля стояла с привычным безмятежным выражением и смотрела не на меня, а на Кошечкину.

– Ну рассказывай, что ли, – капризно протянула Ритка Жнец.

И все загалдели: «Что там дальше? Они увидели друг друга – и что?».

Наташа воодушевилась:

– Смотрят и ревут. У Амалы родинка на правой щеке, у Анилы – на левой. Как в зеркале, значит…

– Зеркальные близнецы, – по-взрослому кивнула Каменева.

Тут Ялхароева снова влезла:

– Пусть Сопля уйдет!

Ритка закатила глаза. Наташа нахмурилась. Оля по-прежнему молчала…

– Да пусть слушает, – вступилась Алка со снисходительной усмешкой, которая обидней самых злых дразнилок. Но сейчас я была ей благодарна. – Уймись, Манаша!

С дылдой Каменевой не поспоришь. Ялхароева буркнула что-то и заткнулась. Кошечкина продолжила свой увлекательный рассказ про родинки, внезапное родство и роковую любовь. Слушали с вниманием и пониманием: на Кавказе индийские фильмы пользовались особенной популярностью.

Я была единственным человеком в компании, кто не проникся драмой Амалы и Анилы. Глупая, тягучая история. Но почему Оля смотрит Натке в рот, почему ведёт себя так, будто забыла о моём существовании, обо всём забыла – как мы бежали под дождём, как условились всегда быть вместе?! На самом деле такого условия не было, но горю свойственно преувеличивать.

Появилась Айдамирова и с разбегу обнялась с Кошечкиной. Они здороваются так каждое утро… Я стояла, опустив голову, несчастная-пренесчастная, и вдруг Оля прошептала мне:

– Классно, правда?

Я встрепенулась, закивала – «да-да, супер», и это было не лицемерие – это была радость. Обжигающая. Я разом полюбила все индийские фильмы! Хотела ещё что-то сказать, но Оля с едва заметной улыбкой прошептала «тсс!» и слегка сжала мне руку. Вот теперь история про зеркальных близнецов сделалась по-настоящему волнующей, и я слушала её с упоением: мы с Олей стояли рядом и держались за руки.

И когда Рамочкин сдвинул засов и впустил звонкоголосую толпу, рук мы так и не разжали. Было обидно, что нельзя сесть вместе, но, в общем, я была счастлива.

– Ты долго болела, – сказала Оля, пока мы протискивались в толпе.

Значит, ей не всё равно!

– Бронхит, – важно ответила я. – Знаешь, какой кашель!

– Везёт тебе, – вздохнула Оля.

Я подумала, что она всё видит с неожиданной стороны…

– После болезни не спросят, – пояснила она.

– Я сама хочу ответить. Когда болею, всё равно уроки делаю, мне Валька по телефону передаёт…

Оля вдруг сильно сжала мою ладонь. Мы остановились возле дверей класса. Нас толкали и сердились.

– Я математику не сделала. Дашь списать?

– Конечно, – ответила я.

Математика была вторым уроком. На перемене мы побежали к запасному выходу, и там, на сумрачной лестнице, Оля торопливо перекатала в свою тетрадку все примеры. Некстати вспомнилось, как долго билась я над ними, особенно над последним, и как нужна мне эта пятёрка, чтобы получить «отлично» за год… Мысль эта кольнула и пропала. Подружки всегда должны помогать друг другу. А ведь мы подружки, не так ли?

Я представила: сегодня мы вместе пойдем домой. Может быть, Олю отпустят в наш двор погулять, и тогда летом мы тоже не расстанемся. Рука в руке пройдем мы мимо всех Любок-Лёлек-Алок, и я подведу Олю к кураге и покажу «секретик» с иностранной монетой. Над которым я плакала. Которому загадала желание о Лучшей Подруге…

На математике многие тянули руки. Но вызвали Олю. Учительница сказала, что «Онопко держала руку правильно». Оля подошла к доске и размеренно застучала мелком, сверяясь по тетради. Наталья Сергеевна, немного похожая на старого плюшевого медвежонка, отслеживала цифры и одобрительно кивала.

Магомед Гамаев рисовал на промокашке самолётики. Внезапно он прошептал мне в самое ухо:

– Она списала. У тебя. Я видел…

– Ну и что? – буркнула я.

– Ничего. Ты болела и уроками парилась. Она не болела, не парилась и пять получит.

– Ну и что? – повторила я. Наталья Сергеевна покосилась на нашу парту. – Она… она моя подруга!

Магомед фыркнул.

– Она ничья подруга, – сказал он, быстро-быстро водя карандашом. – Она сама по себе.

Я прошептала:

– Дурак.

Оля получила пять. И похвалу от Натальи Сергеевны – вот как, ребята, надо оформлять домашние задания.

На следующей переменке Оля куда-то убежала вместе с Машкой Фёдоровой, и меня опять кольнула ревность. В голове вертелась фраза Магомеда: «Она ничья подруга…». Он-то почем знает?! Всю перемену я страдала в одиночестве. Оля и ещё несколько девочек вернулись уже со звонком – весёлые, запыхавшиеся. На русском я ёрзала, словно сидела на ежиках. Даже получила замечание от Аллы Дмитриевны. Я оборачивалась на шестую парту, высматривая Олю, но она ни разу не встретилась со мной глазами. Зато Джанхотов ухмылялся и строил рожи.

Никогда ещё время до звонка не тянулось так долго. Наконец трель разнеслась по школе. Едва дождавшись позволения Шамановой («звонок даётся не вам – звонок даётся учителю»), я сорвалась с места, налетела на стул, заработала «психичку» от Манаши, не обратила внимания и рванула к Оле, которая спокойно надевала на ручки колпачки: синий – на синюю, красный – на красную…

– Где ты была на той перемене? – скороговоркой спросила я.

– А-а… Машкина сестра хомячка принесла, – улыбнулась Оля. – Наши все смотрели. Такая лапа!

Я сглотнула от волнения.

– А что же ты… мне не сказала? Я бы тоже посмотрела.

Оля подняла на меня большие удивлённые глаза.

– Не знаю…

Если бы она стала оправдываться, даже врать, мне и то было бы легче. Но это равнодушное «не знаю» резануло по тонкой корочке нарождавшейся (как мне казалось) дружбы. Я продолжала стоять над её партой и разглядывать трещинки на бледно-голубой краске.

– Может, ты не хочешь со мной дружить?

– Хочу, конечно, – ответила Оля. – Я со всеми дружу.

– Нет, не так! Не как «со всеми», а по-настоящему… – Я замолчала. Я видела, что Оля не понимает меня и откровенно томится от этого разговора.

Вдруг круглое лицо её оживилось:

– Анька, ты злишься, что я твою «домашку» ответила?

– Вовсе нет!

– Понимаешь, мне тройку надо было исправить. А у тебя ведь и так четыре и пять. Не сердись. Хочешь, вместе домой пойдем?

А мне-то казалось, что это подразумевается…

Я смогла только кивнуть. К своей парте я вернулась расстроенная, с ясным сознанием, что обманулась. Я думала об этом весь урок. И нашла оправдание: Оля не такая, как все, она ещё не понимает, что значит дружить по-настоящему. Но я её научу. Пройдет время, и мы будем не разлей вода, как Кошечкина с Айдамировой. Почему бы нет?

После уроков меня и ещё нескольких ребят подозвала к себе Зина Петровна. Оля в это время складывала учебники в портфель.

Разговор занял две минуты, но, когда я обернулась, Оли в классе уже не было. В коридоре у окна щебетали Натка с Заремкой; толкнув меня плечом, пронёсся к выходу Якушин; Алка с Валей появились в дверях, и Валя вдруг спросила:

– Ань, ты с нами?

– Нет. Я Олю жду…

– Онопко? – Зарема сверкнула белыми зубками. – Нашла кого ждать. Умчалась твоя Оля – тю-тю!

– Нет, – как полная дура сказала я. – Мы же договорились…

– Её кто-то позвал диафильм смотреть, – пояснила Кошечкина.

«Монетка обманула!» – с этой мыслью я выбежала из школы. Так обидно не было уже давно – с того дня, когда во дворе смеялись над моим самодельным корабликом…

На четвёртый этаж я обычно взлетала вихрем, через две-три ступени, но сегодня плелась, как старушенция, хватаясь за перила. Мне было так плохо, что даже плакать не хотелось. Ничего не хотелось. Зачем обедать, делать уроки, опять идти в школу, если Оля оказалась такой? «Ничья подруга»…

Дверь открыла мама. Она не произнесла ни слова, но у неё было такое усталое лицо, что ошибиться невозможно. Папа опять…

Это и называется «скандал». Он мог начаться с любого пустяка – не так посмотрела, не то сказала… Мама всегда виновна. Невозможно поверить, что только утром глаза её смеялись: «Тю, а где сахарница?».

Я шмыгнула в прихожую, скинула босоножки. Папа стоял в зале, заложив руки за спину, и смотрел в окно. Как боялась я его в такие минуты! Папа… какой он мне папа! Чужой, страшный, злой!

– Мам, – голос противно задрожал, – что он тебе сказал?!

Папа повернулся от окна и скрипнул зубами.

– Интересный ты человек. И детей против меня настроила…

– Да замолчи ты! – вдруг вырвалось у меня. – Оставь в покое маму!

Впервые в жизни закричала я на отца, и теперь стояла испуганная, потрясённая, с бешено колотящимся сердцем, а папа – странное дело – сразу остыл и вполне спокойно, хотя и несколько суетливо, сказал:

– А что? А что? Мы просто разговариваем.

Мама быстро вышла на кухню. Я было сунулась за ней, но она попросила ненадолго оставить её одну. Папа – присмиревший, как всегда в стадии «после», – искал мой взгляд, но я молча ушла в другую комнату. Оттуда я слышала, как он вздыхает перед телевизором. А мама ещё час сидела в одиночестве…

Перед сном меня вдруг затрясло. Странное ощущение: тело вышло из-под контроля.

– Тебе холодно? – спросила мама.

Она читала книгу у торшера. Папа уже спал.

– Не знаю…

Я расплакалась. Валерьянка не помогла: меня по-прежнему колотило, а внутри была «воздушная яма», словно затянувшееся падение в саму себя.

Как больно быть отвергнутой, как ранят злые насмешки, как стыдно плакать, когда все ждут твоих слёз, и как невозможно не заплакать от того, что все только этого и ждут!..

Ласковые руки обняли меня, и дрожь постепенно затихла.

– Перемелется – мука будет… Думай о хорошем. Скоро лето. Гуляй, веселись! На море поедем. Я уже взяла путёвки. А папе почти пообещали велосипед. Чудесно, правда?..

Никогда родители не узнают, о чём на самом деле плачут дети.

Велосипед был задуман как подарок за успешное окончание четвёртого класса. Стоило это чудо сто рублей в полной комплектации. Папа ждал велосипед почти полгода и получил благодаря тому, что один из его бывших учеников работал в «Спорттоварах».

«Тисса-2»… Само название завораживало. Я влюбилась в новый велик сразу. Как раз по росту – не нужно искать бордюр, и педали не бьют по лодыжкам, и руль поворачивается легко и плавно. Я чувствовала себя так, словно до этого скакала на необузданных мустангах, а теперь получила ласкового жеребчика. Не пони, нет! Он слишком хорош для пони, слишком породист: с этим тонким, гордого изгиба, рулём, разноцветными отражателями на спицах, которые сияют так, что прохожие оборачиваются, мелодичным тембром звонка – не какой-то хриплой «мяукалкой»! А эти гофрированные трубки, а фонарик!

День, когда папа впервые вынес мне велосипед и поставил у подъезда, был особенным. На минуту затихли бабки на лавочке у подъезда; Вовка вытянул гусиную шею, моргая с завистью и изумлением; и даже увлечённые нардами взрослые дяди покосились не без интереса. Новый велик – событие лишь чуть меньшее, чем новые «Жигули».

Привыкнув ко всеобщему вниманию только в качестве объекта для насмешек, я смутилась и скорей вскочила в седло. Объезжать жеребчика не потребовалось: он был мой родной – продолжение рук и ног, мгновенное воплощение мыслей. Я колесила по залитому солнцем двору и в тот день ничуть не горевала о своём одиночестве. Можно прокатиться до «чеченского магазина» и первой узнать, не привезли ли мороженое. «Чеченский» он не потому, что другим туда вход воспрещён, а просто так совпало, что все его работницы – чеченки. Можно объехать весь школьный двор. Или отправиться в путешествие к красным домам… Предполагалось, что я буду кататься на расстоянии «зова с балкона». Но это, конечно, только предполагалось.

«Тисса» повысила мой статус в глазах Рамочкиной и компании. На какое-то время я даже перестала быть изгоем. Но не сумела этим правильно воспользоваться. Я разрешала кататься всем, кто бы ни попросил: от Вовки, прикусившего свой язычок, до Алки, острые колени которой упирались в руль. И ничего не просила взамен – а мне и не думали предлагать. Очень скоро мои велосипедные прогулки превратились в пункт проката для всех желающих. Но длилось это недолго. Через пару недель я увидела раздувающегося от гордости Вовку за рулём «Камы». Прихлебатели переметнулись к новому герою, утверждая, что «у Сопли велик – фуфло», поскольку колёса меньше. Был забыт и фонарик, и отражатели, и прочая «девчачья чепуха», ведь главное – скорость! Один-единственный раз попробовала я соревноваться с Ильиным, и ничего из этого не вышло, кроме моего позора и слёз. Так я вновь стала полуизгоем: хотят – принимают в игру, не хотят – высмеивают. А прокатиться теперь канючили лишь самые маленькие. Но им я боялась доверить своё сокровище.

Зато (говорила я себе в утешение) теперь я могу кататься сколько захочу. Повторилась история с «Мишкой» – все прочие развлечения были забыты. Я превратилась в маленького кентавра: руль стал естественным продолжением пальцев, ступни и педали связала единая нервная система, и в седле я держалась как влитая, словно дитя из племени амазонок. А вскоре я сделала новое удивительное открытие: руки не так уж нужны рулю! Сначала я боязливо отрывала пальчики на пару секунд, но с каждым разом становилась всё смелее, и немного спустя могла проехать «без рук» вдоль всего двора. Руки никуда не делись: вот они, высоко подняты над рулём, пренебрежительно скрещены на груди или даже заложены за голову. В такие минуты кентаврик во мне главенствовал над человеком, и это было восхитительно!

Я облюбовала длинный пологий склон от Пятиэтажки до Нового дома, который уже заселялся, и там оттачивала своё мастерство. Без шишек, разумеется, не обходилось, но гораздо больше, чем лоб и колени, мне бывало жаль вывернутый при ударе о стену руль… Правда, вправлялся он легко, послушный даже моей силе, и вообще такие неудачи были редкостью. Гораздо чаще я парила на спуске, раскинув руки, как крылья, и в нужный момент (чувствуя его до микросекунды) лёгким наклоном корпуса – только им! – вводя «Тиссу» в плавный поворот… Предметом тайной гордости служило то, что Вовке с дружками почему-то не удавались все эти хитрости. Может быть, никто из них не начинал с громоздких великанов, а может, они просто не любили и не чувствовали велик так, как я.

Лишь два момента отравляли мне счастье: когда папа выносил велосипед и когда он его заносил. Бабки шептались за спиной: «Набалованная…». Рамочкина со свитой ржали в лицо: «Чё, сама не можешь?». Да могла я, могла! Но папе разве докажешь? Однажды я заикнулась про Валю, которой случалось таскать «Каму». Папа отрезал:

– То второй этаж, а то четвёртый. Посмотри на эту Валю. Она выше тебя на полголовы!

Мне не хотелось слушать, какая я «маленькая и слабенькая», и я замолчала. Но страдала безмерно. Особенно в конце прогулки, когда надо было стоять под балконом и оповещать о своём позоре весь двор: «Папа! Папа!..». Пыточные минуты. Отец туговат на ухо, а мама не всегда рядом, чтобы подсказать. Однажды, промаявшись под насмешливыми взглядами, я взяла свой велик под раму и сама поволокла наверх. Адреналин придал мне силы, и я почти не устала, когда добралась до своего этажа. Ох, и здорово мне влетело! Слушая папины упреки, я думала: «Велик тяжёлый, это правда, но я таскала бы его туда-сюда с удовольствием, лишь бы быть как все!».

Из двух моих заветных желаний (велосипед и котёнок) первое осуществилось, и потому теперь всё чаще вспоминалось второе… Нет-нет, да и закрадывалась мыслишка, что «Тисса», конечно, классный велик – суперский – но, сколько ни гладь его прохладные бока, он к тебе в ответ не приласкается. Теперь мне казалось, что котёнка я хотела больше.

На самом деле я хотела друга – не важно, мальчишка это или девчонка. Но после того, как что-то между мной и Максом скомкалось и сошло на нет, а Оля оказалась «ничьей подругой», больше я не позволяла себе об этом мечтать.

Будь я немного старше, ноющего жучка внутри именовала бы книжным словом «депрессия». Но в десять лет говорят по-другому: «Мне скучно…». Велосипед был заброшен, книги открывались и закрывались… Прежде даже с температурой я тянулась к книжкам, тетрадкам… А теперь всё стало безразлично.

Вот тогда появилась Яна.

Пазл 7. «Зеркальные близнецы»

Август 1989 г.

Темнота пахла сыростью, кошками, страхом и тайной. А ещё – «Тройным одеколоном», размазанным по зеркальцу. Немного одеколона я взяла тайком у папы: всем известно, что иначе гномика не вызовешь. Яна азартно сопела рядом. Её горячее плечо упиралось в моё, острая коленка врезалась в мой бок, волосы щекотали мою щеку. Мы сидели на корточках под лестницей, в самом тёмном углу, и напряженно вглядывались в блестящую поверхность с застывшими разводами. Сегодня он появится. Лишь бы никто не помешал!

– Алинка струсила, – пробормотала Яна, теснее прижимаясь ко мне. – Горе луковое. Пусть только попробует наябедничать маме… А правда, что из зеркала высунулась рука и стала душить Натку?

Я сама рассказала Янке эту историю, хотя не очень-то в неё верила. Кошечкина любит приврать. Но на переменке в толпе одноклассниц – это одно. Там можно не верить. А в темноте вдвоём с маленькой девочкой – совсем другое…

С деланной небрежностью я пояснила:

– Наташа вызывала Пиковую даму. Они злые. Поэтому и надо держать рядом стакан воды. Плеснёшь – всё исчезнет.

– А гномы добрые?

– Конечно, – ответила я. – Они подарки дарят.

– А почему он не появляется?

– Давай попробуем ещё раз. Гномик, гномик, появись…

Яна обхватила меня за шею. Можно было подумать, что она боится. Но я знала: она дрожит не от страха, а от нетерпения! А вот я тряслась по-настоящему. Я вовсе не была уверена, что гномы добрые, и про подарки сочинила на ходу, чтобы подбодрить саму себя. Надо было запастись водой. На всякий случай…

Мы пялились в зеркальце не мигая. Вдруг моё сердце совершило кульбит: я отчетливо увидела, как разводы на поверхности складываются в бородатую рожицу!

Не помню, кто завизжал первой. Хватаясь друг за друга, сшибая притворённую дверь, мы выкатились на яркий августовский полдень. Зеркальце я по-прежнему сжимала в ладони, провонявшей одеколоном.

– Анька, получилось! Получилось!..

– Ты думала, я вру?

– Ага.

Ну и нахалка!

– Вот и оставайся без подарков.

– Можно подумать, ты с подарками.

– Моё зеркальце. Захочу – без тебя вызову.

– Можно подумать, у меня зеркал нету…

– Старшим надо верить.

– А чего ты врешь?

– Где я вру?

– Что без меня вызовешь. Поклянись, что не вызовешь!

– Честное пионерское.

– Пфы! Ты нашей клятвой поклянись.

Янка глядела снизу вверх сердито и требовательно. Со всклокоченными волосами она была похожа на нахохлившегося воробья, который вот-вот заклюёт ворону. Вздорная, упрямая, премилая, забавная. Уже пять дней – моя подруга. Уже пятнадцать раз мы ссорились…

– Клянусь, – серьёзно сказала я, – клянусь монеткой в нашем «секретике», что никогда-никогда не буду вызывать без тебя гномов и Пиковых дам!

Янка немного подумала.

– Пиковых дам – можно…

– Ах ты вредина!

Со смехом она бросилась прочь. Я без труда догнала её, обхватила руками, закружила. Снова это счастье, как в первый день, ещё острей, нестерпимей. Хочется сказать ей что-то хорошее, а получается всякий вздор. Хочется обнять её и оторвать от земли, но мешает зеркальце…

Зеркальце!

– Ты поранилась? – с тревогой спросила Яна.

– Нет. Хочу показать тебе кое-что…

В кармане завалялся огрызок розового мела. Я выбрала асфальт почище, присела на корточки и аккуратно вывела прописными буквами:

АНЯ

– Твоё имя. Ну и что?

Я поднесла зеркальце:

– Смотри…

Она сунула нос и ойкнула.

В зазеркалье на асфальте было написано:

RНА

– Видишь? Теперь это твоё имя.

– Ты превратилась в меня!

Мы засмеялись – такие разные и такие схожие, зеркальные отражения друг друга. Этот незамысловатый фокус так поразил Янку, что она тут же захотела его повторить и вывела мелком своё имя. Поднесла зеркальце и с восторгом убедилась:

– ЯНА – АНR. Теперь я превратилась в тебя! Анька, а в кого-нибудь другого я могу превратиться?

– Нет.

– И ты не можешь?

– И я не могу.

– А почему?

Я вспомнила Кошечкину с её индийскими фильмами и торжественно объявила:

– Потому что мы – зеркальные близнецы!

Пазл 6. Знакомство с Яной

Август 1989 г.

Балконные цветы нежились под утренним солнцем. Я облокотилась о перила – наконец это стало мне удобно по росту. Сладко пахло переспелой алычой. Где-то в коттеджах надрывались петухи. Над головой бесшумно проплыла пассажирская «тушка» (неделю назад на такой мы вернулись с Черного моря); чуть погодя долетел гул двигателей. Дядя Миша из четвёртого подъезда проковылял на своих костылях к столу – вскоре к нему присоединятся друзья с нардами и домино. С ним торопливо поздоровалась баба Лина Сагинян: она спешила на работу – «разбавлять сметану». Эсэска в своем нелепом черном пиджаке, помахивая авоськой, двигалась в сторону «чеченского магазина». Анна Ивановна с третьего этажа возвращалась с утренней прогулки со своей Жулькой – ах да, Джульеттой!

Я засмеялась. Мне вдруг стало хорошо оттого, что так привычно горланят петухи, а впереди – длинный-предлинный летний день…

Мама торопилась на работу, но я упросила её заплести мне косы и уселась на трехногий табурет.

– Да у тебя же всё запутано, – возмущалась мама, – колтуны сплошные! Прекрасные волосы, а ты совсем за ними не ухаживаешь.

– А как… ой!.. я должна ухаживать?

– Расчесывать массажной щёткой, на ночь заплетать мягкую косичку.

– У меня терпения не хватит, – уныло заметила я.

Мама рассмеялась:

– На «Королевство Алых Роз» у тебя терпения хватает.

Теперь уже я возмутилась:

– Это совсем не… ой!.. совсем не одно и то же.

Мама быстро и ловко заплела мне две тугие косы, закрепила их белыми в синий горох лентами.

– На завтрак каша… не морщись, не картошкой единой жив человек! Гречка – дефицит, а ты носом крутишь. Ну всё, я побежала. Захочешь погулять – предупреди папу.

Я покормила рыбок в аквариуме и, вздохнув, принялась за кашу. Да так и зависла на первой ложке… Рыбки резвились – их много, им весело. Мне захотелось поплавать с ними, взглянуть на привычный мир сквозь толщу воды и выпуклое стекло – каким он станет?..

Решив, что завтрак на сегодня отменяется, я выбралась из-за стола. Папа ещё спал. На стуле возле изголовья лежал журнал «Новый мир» – толстый и скучный, без картинок. Из любопытства я проверила закладку. Какой-то «Архипелаг ГУЛАГ»…

Я тронула папу за плечо:

– Пойду погуляю.

– Оденься потеплей, – сонно пробормотал папа.

– Па-а, там плюс двадцать пять!

– И никуда со двора не уходи.

– Хорошо, – кротко ответила я и скривилась: ух, как бесили меня эти вечные наставления!

Мельком глянула я на «Тиссу», понурившуюся, как лошадка в стойле. Нечего и думать, чтобы покататься, раз папа спит и не может вынести велик…

Ещё не было девяти – двор пустовал. Я немного постояла у подъезда, размышляя, куда податься. Ног моих коснулось что-то меховое. Это была собака по кличке Стрелка – бездомная, старая, с впалыми боками.

– У меня ничего нет, – виновато сказала я.

Стрелка завиляла тощим хвостом. Она видела, что у меня ничего нет, и подошла просто за лаской. Я гладила псину по грязной, свалявшейся шерсти (нет у неё мамы, чтобы расчесать!), гладила с нежностью, словно комнатного мопсика.

Я помню её всё своё детство. Небольшой овражек, где жила Стрелка с выводками щенят, в народе звали «собачатником». Всем детям строго-настрого запрещалось там бывать, и, разумеется, все мы оттуда не вылезали. Дно овражка, устланное мягкими лопухами, было прекрасным укрытием: оно не просматривалось с балконов. Можно было сколько угодно тискать и целовать кутят, подкармливать Стрелку припасёнными лакомствами, играть со всем собачьим семейством. Такие славные были щенки! Возьмёшь одного, толстенького, горячего, пахнущего псиной, прижмёшь к себе, а он, глупыш, повизгивает, и сердечко его так и колотится. Стрелка поднимет морду, посмотрит с материнской тревогой: «Я знаю, ты не хочешь ему зла, но, пожалуйста, будь осторожна!». И будто станет перед ней стыдно – опустишь щенка на землю, а он улепётывает к маме, косолапя и заваливаясь на бок, словно маленький медвежонок… И так хорошо, ласково, что даже в носу щекотно!

А теперь нет ни кутят, ни овражка с лопухами, ни огородов. Вместо всего этого – Новый дом.

День был как день. Жара. Двор по-прежнему пустовал. Любка, Валя и Вовка сидели на лавочке пятого подъезда; мне досталась дырявая дверь, куда можно просунуть ноги. Но и этому я была рада. Рамочкина со свитой, разморенные жарой, не прогоняли меня. Вовка вяло пересказывал неприличные анекдоты, мы вяло смеялись, Валя вяло делала ему замечания… Не хотелось двигаться, говорить. Но домой тоже не хотелось.

– Привет! Можно с вами?

От неожиданности я вздрогнула и удивлённо уставилась на незнакомую девочку – обладательницу этого смелого голоска. Маленькая, крепенькая, чуточку курносая, ямочки на щёчках, а глаза смотрят пытливо, дружелюбно и независимо. Коротенькое жёлтое платьице едва прикрывает попу.

Дошкольница!

Первой ответила Рамочкина. Это был даже не ответ, а снисходительный совет:

– Поищи себе ровесников.

– Мы только вчера переехали, – ничуть не смутилась кнопка. – Я тут ещё никого не знаю.

– Как звать-то тебя? – усмехнулась Валя.

– Яна Князева.

Так представляться было не принято. Задаётся, что ли? Да ещё имя необычное…

Первым заржал Вовка. Потом прыснула Валя, а Любка демонстративно закатила глаза: мол, чего было ожидать!.. Я тоже хихикнула – чтобы показать: я с вами, я своя. Впервые прогоняли не меня, а кого-то другого. Разве не об этом я мечтала?!

Кнопка в жёлтом платьице больше не улыбалась. Она нахмурилась, закусила губу. И всё-таки не ушла. Позже я узнаю, что это в её характере: настаивать на своём даже себе во вред. И вот она упёрлась в асфальт крепенькими ножками: ждёт, на что-то надеется… Глупая. В компании Рамочкиной доводить умеют!

– Угораздило же твоих родителей, – словно бы с сочувствием обронила Любка. – Где такое имя выкопали, в каком справочнике?

– Это хорошее имя, – с вызовом ответила кнопка. – Оно значит: «Данная Богом».

– Ой, не могу!.. – Вовка картинно согнулся в приступе хохота. – Послал Господь. Что прикажешь, княжна? Копаться с тобой в песочке?!

Я вдруг разозлилась: сам давно ли из песочницы? А если считает себя таким взрослым, пора перестать таскаться за сестрой и обзавестись друзьями-мальчишками!

Взгляд девочки стал сердитым и, пожалуй, чуть презрительным. Так могла бы посмотреть настоящая княжна.

– Эх, вы! – сказала она, вздёрнув носик, развернулась и ушла бы…

…Но тут я неожиданно для всех – и прежде всего для самой себя – окликнула её:

– Подожди!

Девочка обернулась, всё ещё сердито. И только встретившись с ней глазами, я поняла, зачем её остановила.

– Я с тобой…

Торопливо, слегка окарябав попу о шершавую перекладину, я соскочила с двери и взяла Яну за руку…

«Я с тобой!»

Это сказала я – отчаянная трусиха и подлиза. И ни на секунду не задумалась о том, чем мне это грозит и нужна ли мне эта чужая малявка. Она уже не была чужой. Сжимая её теплую ладонь, я сразу поняла: свой человечек.

Хотелось прыгать от радости. Я стала лёгкой, как воздушный шарик, наполненный газом, для которого летать – естественно, вот на привязи тяжело… И я отвязалась, ушла от них, улетела! Где теперь мои мучители? Нет их, остались позади с разинутыми ртами, а мы с Янкой – вместе, стоим в центре залитого солнцем двора и улыбаемся друг другу, как две дуры – большая и маленькая…

– Значит, ты Яна?

– Ага. Яна.

– А я – Аня.

– Ага. Аня, – смешно повторила девочка.

Мы прыснули.

– Ты в садик ходишь?

– Не-а. Мне уже семь, я в первый класс иду! – сообщила Яна поспешно, словно боясь, что я раздумаю с ней дружить. – А ты в каком?

– В четвёртом… То есть уже в шестом.

Впервые я произнесла это без гордости: мне хотелось, чтобы мы были ближе по возрасту.

– Ух ты! – Яна помолчала. – Я думала – в третьем…

– С шести лет учусь, – сообщила я с виноватинкой. – А через пятый мы перепрыгнули…

– Ты будешь со мной дружить? – прямо спросила она.

– Я… да. Буду!

– Ура-а!

Яна схватила меня за руки, закружила, и восторженный крик унёсся в синее небо…

Потом она сообщила, что в школу не рвётся, потому что «не-у-сид-чи-вая», и, словно в подтверждение, запрыгала по нарисованным кем-то классикам. Получалось очень ловко. Даже с закрытыми глазами.

Я стала прыгать рядом, тоже зажмурившись, мы налетели друг на друга и засмеялись. Яна доверчиво облапила меня, глядя снизу вверх. Глаза у неё были «крапчатые»: светло-карие с золотистыми точками. Я таких никогда не видела…

– Яна! – пропищал кто-то.

К нам бежала малышка в трусиках.

– А говорила, подруг нет… – с невольным упреком вырвалось у меня.

– Это не подруга, – по-взрослому усмехнулась Яна. – Это горе луковое – моя сестра Алина!

Тут я разглядела, что они очень похожи, только у Алинки черты лица нежнее и волосы немного вьются.

– Это Аня, – важничая, представила меня сестра. – Мы теперь подруги!

Алинка немедленно надулась:

– А я?!

– И ты с нами, – поспешила я успокоить, и Алинка приласкалась ко мне. – Ты дома была?

– Кушала. Яна, мама велит тебе с Чарликом погулять.

– А это кто – братишка ваш?

На радостях я готова была подружиться со всей Яниной роднёй.

– Чарли – наш пёс, – хихикая, сообщили мне.

…Лохматый белый пудель с английским именем рвался с поводка. Подобно мне, он ошалел от счастья: впервые после переезда его вывели во двор.

– Чарли! – грозно кричала Яна, округляя глаза. – Стой!

Но куда там… Пёс носился как угорелый, маленькая хозяйка едва поспевала за ним. Мы с Алинкой хохотали до коликов в животе. Потом я попросила поводить, и Яна тоже получила свою порцию смеха. Потом она отвела упирающегося Чарлика вместе с упирающейся Алинкой домой. Её и саму чуть не оставили спать днём, но она умолила маму и вприпрыжку вернулась ко мне. В кулаке у неё была горсть крупных, ещё теплых семечек. Мы сидели рядышком, грызли их, болтали ногами и просто болтали…

И тут я вспомнила…

– Ты любишь «секретики»?

– Конечно, – сразу поняла Яна. – И «секретики», и секреты!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

В данном случае это не сушёный абрикос. Так во времена моего детства называли в Грозном разновидность абрикосового дерева, которое даёт плоды с горькой косточкой.

Вернуться

2

Гороно – городской отдел народного образования.

Вернуться