Эллисон Майклс
У судьбы твои глаза

Март 2022 года

Глава 1

Время – самая коварная из иллюзий. Оно нескончаемо тянется, когда мы замираем на одном месте. И несётся сломя голову, если мы куда-то опаздываем. А я непростительно опаздывал везде и всюду последние шесть лет, так что каждый день для меня был искромётной вспышкой. Только загорелся и тут же гаснет.

– Давай же! – Нетерпеливо выкрикнул я, тарабаня пальцами по рулю, как дятел по стволу дерева. Одним глазом я следил за медлительными перемещениями машин передо мной, другим отслеживал время на часах, а оно неслось всё быстрее и быстрее.

Я опаздывал на безнадёжные полтора часа. И все жители Рочестера сговорились, чтобы я проштрафился ещё больше. В городе, где всё замерло, где время живёт по своим неторопливым понятиям и где никогда не бывает заторов, случился вселенский переворот. И я угодил в самую жуткую пробку, которую видывала Бродвей-авеню. А всё из-за какого-то идиота, протаранившего светофор на перекрёстке с Хилл-драйв. Дорога тут же превратилась в сломанный конвейер и утонула в безобразной симфонии клаксонов.

Шесть тридцать. Миссис Вуд с меня три шкуры спустит за то, что я не забрал Криса вовремя. А моя шкура – последнее, что осталось от скудных пожитков. На этой неделе я уже трижды опаздывал, но ни разу не позволял себе настолько припоздниться. Можно было бы сдать назад и вырулить из этой толчеи другим путём, но уже поздно. Ржавая «хонда» подпёрла меня сзади и не давала шанса совершить спасительный вираж. Придётся ждать, пока пробка рассосётся, но у меня не было ни минуты на ожидание.

Но как бы на меня не пыхтела миссис Вуд, я больше переживал за Криса. Он снова расстроится и обвинит меня в том, что мне на него плевать. Уже трижды на этой неделе он закатывал истерики, вопя, что работа для меня важнее. Знал бы он, что ничего не может быть важнее в этой вселенной, чем он. Но как объяснить это шестилетнему ребёнку с проблемами, как у Криса, если я постоянно опаздываю?

Придётся снова просить о помощи. Непозволительная роскошь, которой я пользовался постоянно. Проигнорировав три пропущенных от миссис Вуд, я набрал номер Полин и почувствовал, как вина кислотой разъедает сердце. Но простое «алло», произнесённое тёплым, как парное молоко, голосом, согрело заледеневшее тело изнутри.

– Полин, ради бога, прости меня. Но я не успеваю за Крисом. Не могла бы ты забрать его?

– Не волнуйся, мой мальчик. Я всё сделаю.

И так было всегда. Порой, даже не нужно было просить о чём-то, моя тёща всегда спешила на помощь, как чудо-женщина. Только вместо золотистых лат она носила вязаные кардиганы, а вместо меча в её ножнах всегда было оружие куда мощнее – безграничная любовь.

Выдохнув весь кислород из лёгких, я позволил себе прислониться к подголовнику и на несколько секунд посидеть в тишине. Если суетливый перекрёсток, наполненный гудением машин и гневными ругательствами водителей, можно было назвать тишиной.

Громкий стук всполошил меня и вывел из дрёмы. Как я умудрился заснуть за рулём посреди перекрёстка? Сам того не заметив, я прикрыл глаза, упустив момент, когда машины тронулись. Но ворчливые сигналы продолжали нарушать покой улицы. Только теперь я руководил этим паршивым оркестром.

Сбросив последние остатки сна, я повернулся на стук и увидел недовольное лицо мужчины. Он упёр руки в свои мясистые бока и что-то отчаянно пытался донести до меня.

– Простите? – Переспросил я, опуская стекло.

– Ты совсем ополоумел?! – Теперь его голос отчётливо ворвался в глубину салона. – Какого чёрта ты остановился? Из-за тебя я опоздаю к ужину!

– Извините, я уже уезжаю.

– Говнюк.

Бросив свой нелестный вердикт, мужчина оставил меня в покое и вернулся за руль своего седана. Тронувшись с места, я почувствовал волну ненависти, поднимающуюся откуда-то изнутри. Кто-то спешил домой, потому что опаздывал к ужину. Наверняка, его ждали жена и трое пухлых детишек, все в отца. А кто ждал меня? Больной ребёнок, уставшая тёща и пустая постель.

Часы на приборной панели показывали половину восьмого, когда я, наконец, сумел добраться до дома. Крошечный «форд фиеста» Полин уже остывал на подъездной дорожке к гаражу. В окнах горел свет, и силуэт хозяйки мелькал на кухне. Заглушив двигатель, я ещё пять минут сидел, не двигаясь и пялясь в одну точку. Отчаяние и стыд примостились на соседнем сидении – мои верные пассажиры в последние шесть лет. Я войду в дом, притворюсь, что чувствую вкус приготовленного Полин овощного рагу, уложу Криса спать, а завтра всё начнётся по новой. Бесконечное беличье колесо, которое я гонял из года в год.

Дом по Бикон-драйв шестнадцать принадлежал Полин и Уэйну уже сорок четыре года. Когда-то он был так же молод, как и его хозяева, но давно покрылся ссадинами, как их лица – морщинами. Стены потеряли цвет, как и их волосы, а фундамент просел, как и их души от горьких потерь. Их давно бы пора починить – и дом, и его хозяев – но на первое не хватало денег, а на вторых… Что ж, души – не дома. Нельзя просто взять и забить гвозди, чтобы скрыть чёрные дыры скорби. Или подкрасить побледневшие от слёз лица, как бесцветный фасад. Некоторые вещи нельзя починить.

Когда двигатель остыл, и салон заполнил ледяной воздух Миннесоты, я выполз на озябший тротуар и двинулся к крыльцу.

– Я дома!

Мой голос прозвучал бойко и радостно. Маленькая уловка, которой я успел научиться за эти годы. Что бы ни творилось у меня внутри, я становился радостным отцом, едва переступал порог дома.

Мне навстречу вышла Полин в своём привычном облачении. В сиреневом переднике в горошек и заботливой полу-улыбке. Она была на голову ниже, но это не мешало ей встречать меня дежурным поцелуем в щёку. Отпечаток сухих губ на моей коже было единственным проявлением женской ласки за миллионы прожитых часов. И я бы не променял его ни на один страстный поцелуй какой-нибудь красотки.

– Здравствуй, Шон. Крис на кухне. Мы только сели за стол, так что присоединяйся.

Я бросил взгляд в сторону кухни, откуда лился тёплый желтоватый свет и доносились звуки включённого телевизора. Если Крис смотрит мультики, значит, он в не самом ужасном настроении.

– Как он? – Тихо спросил я, чтобы сын не услышал.

– Не волнуйся. Сегодня он в хорошем расположении духа.

Значит, сегодня хороший день.

– Прости, что тебе пришлось менять свои планы. – По пятницам Полин выкраивала несколько часов для себя и посещала заседания книжного клуба в библиотеке «Боддард». Единственное время, когда она оставляла хлопоты по дому и заботу о своих мужчинах ради собственных интересов. И сегодня она вновь ими поплатилась, отчего я чувствовал себя ещё ужаснее. – Таннер заставил исправлять то, что натворил его племянник. Пришлось задержаться.

– Не беспокойся об этом, – махнула рукой Полин и улыбнулась. Боже, эта женщина была святой. – Всё равно сегодня обсуждали новый триллер, а ты знаешь, что я их терпеть не могу.

Я с благодарностью сжал руку тёщи, зная, что она лукавит. Шкаф в её спальне был доверху забит детективами и триллерами, которые она покупала на распродажах или брала в библиотеке. Но она ни за что бы не позволила мне подумать, что я в чём-то виноват.

– Так Крис не злится на меня?

Словно в подтверждение, за спиной Полин раздалось радостное восклицание:

– Папа!

И дом наполнился тяжестью звуков. Костыли отбойными молотками застучали по доскам, две маленькие ножки зашаркали домашними тапочками, истошное дыхание сопровождало каждое движение моего сына.

Мне посчастливилось стать отцом, но не посчастливилось увидеть, как сын выбегает встречать меня после работы. Как запрыгивает на руки и просит покружить его под потолком. Как бегает на заднем дворе, неуклюже пиная мяч и заливаясь лучезарным смехом. В этом доме смех вообще был редким гостем.

Сердце сжалось до размера горошины, когда в прихожую вышел мой сын. Шесть лет я наблюдаю его мучения, но каждый раз – как в первый. В домашнем костюмчике с Капитаном Америкой Крис выглядел намного младше своих шести. Густая копна каштановых волос, совсем как у его матери, взлохмаченным гнездом торчала во все стороны. Как мы не боролись, но он не давал отстричь их покороче – Крису нравились пышные завитки на макушке. Сегодня и впрямь был хороший день, потому что карие глазёнки за линзами очков горели радостью при виде меня.

– Привет, чемпион!

Сын не мог подлететь ко мне, но ничего в этом мире не помешает мне самому подбежать к нему и прижать к себе со всей любовью, на которую было способно моё разбитое сердце. Я чмокнул Криса в нос, отчего тот скривился, как маленький старичок. Ему казалось, что в шесть лет он уже достаточно взрослый для того, чтобы терпеть ребячливые поцелуи своего папаши.

– Как прошёл день? – С притворной радостью спросил я. Дни Криса, как и мои, были похожи один на другой. Круговорот коррекционных упражнений, занятий с дефектологом и медицинских осмотров.

– Миссис Вуд была недовольная. – Сказал сын, а мы и не подумали исправлять его ошибку. То, что он говорил, уже было подарком свыше. – Она ходила красная и пыхтела, как чайник, потому что ты опоздал.

– В понедельник я извинюсь перед миссис Вуд, и она больше не будет пыхтеть, договорились?

Крис кивнул, и у меня от сердца отлегло, когда на его детских щёчках проявились две ямочки от улыбки.

– Ты посмотришь со мной Молнию МакКуина?

– Конечно, дружок. Но с одним условием. Что ты съешь весь ужин.

– А десерт? Бабушка приготовила лимонный пирог. Мой любимый.

Глаза-блюдца воззрились на нас с наивностью, на которую способен только ребёнок. Разве можно отказать ему в кусочке лимонного пирога, его любимого, когда он так смотрит? Да я был готов скормить ему пирог целиком, лишь бы сын оставался таким же счастливым. Нечасто Крис лучился этим ярким светом.

– Ну, раз бабушка испекла твой любимый пирог, то мы съедим его, пока Молния МакКуин гоняет по гоночной трассе. А теперь беги на кухню, я скоро подойду.

Я чуть не прикусил язык, когда вырвалось это глупое «беги». Идиот! Мой сын никогда не побежит. Природа лишила его этой возможности. Но, хвала небесам, он этого даже не заметил и с довольным видом поковылял обратно за стол, перебирая костылями с похвальной проворностью.

– Миссис Вуд слишком сильно ругалась? – Спросил я Полин, когда Крис скрылся из виду.

– С учётом того, что ей пришлось задержаться на полтора часа дольше положенного, она была ещё очень даже мила. – Снисходительно ухмыльнулась тёща, но её лицо тут же беспокойно нахмурилось. – Но она просила передать тебе, что, если так пойдёт и дальше, она пойдёт к директору Миллсу. Её можно понять, – вздохнула она, видя моё недовольство. – Крис – единственный, кто остаётся в группе допоздна, а за сверхурочные ей никто не платит.

– Я переговорю с ней в понедельник. – Пообещал я. Нельзя, чтобы Криса выгнали из группы продлённого дня только потому, что мне приходится переделывать работу за криворукими отделочниками. – И впредь постараюсь не задерживаться.

Полин кивнула и ласково заглянула мне в самую душу. Что она там видела? Зятя-неудачника, у которого ничего не получается? Человека, который сломал столько жизней?

– Идём, Шон. Ужин стынет.

Или того, кто за эти годы успел стать её сыном?

Я яростно уповал на последнее, потому что не представлял, как справился бы со всем этим без Полин. Она была моей путеводной звездой, ангелом-хранителем и манной небесной. Она показала мне, какой заботливой и любящей должна быть настоящая мать. Какой крепкой и незыблемой может быть семья. Всё то, чего я был лишён в своём детстве.

Даже забавно, как близки мы стали с тёщей и тестем. Гораздо ближе, чем с родными отцом и матерью. Когда доктора выдали свой страшный приговор Крису, родители не протянули руку помощи, чёрт, да даже пальца не протянули. Отделались банальными «какой ужас!», «нам так жаль!» и продолжили жить своей размеренной, спокойной жизнью, в которой не было ни больниц, ни физиотерапии, ни горя. В которой не было меня и внука с детским церебральным параличом.

Когда деньги с моего счёта стали утекать, как вода из подтекающего крана, они перевели двадцать тысяч и посчитали, что это и есть та сердечная помощь, которую обязан оказать каждый заботливый родитель. Я не стал кичиться и взывать к гордости, отказываясь от этих двадцати штук. Всё до последнего цента пошло на залог за дом, который пришлось взять, чтобы оплатить медицинские счета. Страховка давно перестала справляться с чеками, которые каждую неделю приходили из больниц по всему штату, кабинетов физиотерапевта, невролога, ортопеда. Плюс расходы на медицинские осмотры, динамическую гимнастику, занятия с логопедом и дефектологом, укрепляющие массажи и группу продлённого дня, где приходилось оставлять Криса, потому что все мы работали, чтобы добыть хоть немного денег на жизнь.

Поэтому я ни секунды не раздумывал, куда перебраться, когда пришлось продать дом – в родительские апартаменты в Чикаго или кособокий домишко тёщи и тестя в Рочестере. В Чикаго было больше возможностей для реабилитации Криса, но здесь было больше любви и заботы. Как ни крути, а это, на мой взгляд, важнее продвинутых клиник и передовых докторов.

Полин и Уэйн приняли нас с распростёртыми объятиями. Отдали мне гостевую спальню и оборудовали детскую для Криса. Я еле сдержался, чтобы не расплакаться, когда увидел, что они переклеили цветочные обои и заменили мебель, потратив сбережения на функциональную кровать с ортопедическим матрасом и стол-трансформер, за которым их внук сможет с удобством делать уроки, когда подрастёт.

Теперь мой сын спал в комнате, в которую бы влюбился любой шестилетний мальчишка. Его сон охранял непобедимый отряд Мстителей, которых он обожал даже больше, чем Молнию МакКуина – а его, между прочим, он посмотрел раз сто, не меньше. На столе появился аквариум на десять литров, где вальяжно плавали косяки скалярий и гуппи – верные друзья, каждому из которых было присвоено имя супергероя. Кто бы мог подумать, что однажды я стану жить по соседству с Халком, Соколиным Глазом и Тором!

Как только мы переехали, Уэйн стал брать дополнительные смены в мастерской и теперь безвылазно торчал в «Покрышках Джо», лишь бы помочь нам деньгами. Я упрашивал тестя ослабить хватку – в его-то возрасте махать гаечным ключом уже не так просто, как двадцать лет назад. Уэйн кивал головой, но в шесть утра неизменно кричал будильник, и он шёл на работу.

Хотел бы я сказать, что тянул на своих плечах все тяготы нашей с Крисом жизни. Но я не люблю кривить душой. Полин была тем стальным стержнем, что удерживала всю нашу неказистую семью на плаву. Она умудрялась готовить завтраки, обеды и ужины, подрабатывать в магазинчике за углом по нескольку часов в день, забирать Криса из подготовительного класса, отводить на лечебную физкультуру и другие занятия. При том, дом всегда сиял чистотой, а мы были сыты, как упитанные волки. И Полин ни разу не пожаловалась, не упрекнула меня в том, что я недостаточно стараюсь, не забыла улыбнуться на прощание и подарить поцелуй в щёку при встрече. Я боготворил эту женщину и готов был целовать землю, по которой она ходит. Я мог бы составить целый список того, где судьба поглумилась надо мной. Но в нём не было ни Полин, ни Уэйна. Я стал одним из тех исключительных счастливчиков, которым повезло с тестем и тёщей.

Всё тело ломило от работы, и я мечтал лишь об одном – как бы скорее забраться под одеяло и заснуть на ближайшие семь часов. А лучше, на оставшуюся жизнь. Но я обещал сыну пирог и мультик, а я привык сдерживать свои обещания.

Крис вылизал тарелку до блеска, хоть в меню и были его нелюбимые овощи и рыба. Я же ковырял свою порцию с тайным отвращением. Меня воротило от собственной беспомощности, не от кулинарных навыков Полин. За последние несколько месяцев я изрядно исхудал, потому что кусок не лез в горло. Мышцы всё ещё оставались крепки от постоянной работы молотком и пилой, но увяли в объёмах. Джинсы теперь приходилось удерживать ремнём, чтобы не обронить их на ходу и не шокировать прохожих.

Моя немощность не могла не беспокоить Полин, которая, как все заботливые матери и бабушки, стремилась накормить побольше да посытнее. Каждый день она упаковывала контейнеры с едой, лишь бы я не работал на голодный желудок. Я с благодарностью загружал их в багажник своего «форда рейнджера» и благополучно отдавал ребятам на обеде. Они были не прочь перехватить лишнюю отбивную, пока я перебивался несчастным сэндвичем и своими мыслями.

– Ты ничего не съел. – Пожурила Полин, прибирая за Крисом тарелку и с укором заглядывая в мою. – Настолько невкусно?

– Рагу потрясающее, Полин. Но я не голоден.

– Ты двенадцать часов отпахал на стройке. В жизни не поверю, что ты не проголодался. Если так пойдёт и дальше, то ты не сможешь и гвоздь забить.

Ненавижу, когда она права. А она права всегда. В последнее время я чувствовал слабость, порой такую, что трудно подняться с постели, чтобы зубы почистить или сварить кофе. Но виной тому был совсем не дрянное питание, а разбитое сердце.

– Я ввожу новое правило. – Строго сказала Полин в ответ на мою голодовку. – Теперь ты, как и Крис, не отправишься спать, пока не съешь всё до последней картошины. Никаких мультиков и никакого десерта, пока я не увижу своё отражение в этой тарелку.

Для пущей убедительности она сложила руки на своей выдающейся груди и театрально постучала тапочкой по кухонному кафелю.

– Кажется, у меня проблемы. – Заговорщически прошептал я сыну, и тот прыснул смехом. Таким живым и таким настоящим, что я проглотил и тоску, и овощное рагу, лишь бы порадовать его ещё сильнее.

После того, как Молния МакКуин в сотый раз победил на Кубке Поршня, а лимонный пирог Полин с удобством устроился в наших желудках, я помог Крису подняться в свою спальню и уложил его в объятия пухового одеяла. Этот хитрец уломал меня на сказку на ночь – знал, что не смогу отказать, ведь мы оба мечтали узнать, победит ли Гарри Поттер злобного волшебника – и заставил пожелать спокойной ночи всем своим рыбёшкам. Когда никто не остался без внимания, я поцеловал сына в лоб и потянулся за выключателем, но его тихий голосок заставил меня замереть.

– Завтра её день рождения.

Как я мог забыть! Уже шестое марта. День рождения Элизабет. Дата, которая несмываемым клеймом выбита на камне моей памяти.

– Мы ведь поедем к ней в гости?

Очки сына готовились ко сну на прикроватной тумбочке, и он не мог увидеть печали на моём лице. Не мог заметить, как дрогнула моя рука. Как замерло моё сердце под свободной майкой. Я присел на краешек кровати и провёл рукой по густым космам его волос. На ощупь они такие же, как у Элизабет. Жёсткие, упругие, но в то же время приятные. Словно гладишь лошадиную гриву.

– Ты ведь не забыл? – С лёгким упрёком спросил Крис, вперившись в меня внимательным взглядом, будто пытаясь выведать ответы на все свои вопросы.

– Конечно, нет, дружок.

Лжец. Моя фотография должна стоять рядом со словом «обманщик» в толковом словаре. Неужели я так замотался в круговерти работы и отцовских обязанностей, что упустил из виду, какое сегодня число? Разве можно быть ещё худшим отцом?

– Так мы поедем? – Настойчиво допытывался Крис, пока я барахтался в чувстве вины и прикидывал, куда впихнуть завтрашнюю поездку между ремонтом дома МакМилланов и согласованием чертежей с Маллинзами.

– Обязательно поедем. Утром мне нужно на работу, но вечером я заберу вас с бабушкой, и мы поужинаем вместе с твоей мамой. Идёт?

От меня не укрылось, с каким разочарованием Крис поджал губу, когда услышал, что утром я снова оставлю его на попечение бабушки. Снова променяю его на идиотскую работу.

– А мы захватим с собой шоколадные кексы, которые она так любит?

– Непременно. Вы с бабушкой испечёте их, пока я буду на работе. Только обещай, что ты не будешь отлынивать и поможешь бабушке на кухне.

– Ладно. – Смиренно кивнул Крис, который ненавидел возиться с готовкой, уборкой и всем, что требовало от него прилежных действий. Ему было тяжело делать что-то руками, но он старался изо дня в день. Маленький герой, которому самое место в отряде Мстителей.

– Люблю тебя, малыш. – Я ещё раз чмокнул сына в макушку и, когда на выходе во второй раз потянулся к выключателю, услышал самое прекрасное, что может услышать отец:

– Я тоже тебя люблю, пап.

– Как он? Держится? – Озабоченно спросила Полин, когда я спустился вниз. Она как раз домывала посуду и наводила последние штрихи безупречности на старой кухне.

– Кажется, да.

– А ты? – Она вытерла руки полотенцем и прожгла меня взглядом своих тёмных, как горький шоколад, глаз.

Ненавижу, когда она так смотрит. Будто выворачивает наизнанку, выкапывает самые острые камни из ям души. Полин всегда видела меня насквозь, в какой бы плотный скафандр я не прятал свои чувства.

Я бессильно опустился на стул, на котором недавно сидел мой сын и болтал ногами, и запустил руки в волосы, лишь бы не смотреть в эти жгучие глаза.

– Я забыл, Полин… – Только и пробормотал я. – Забыл, что завтра уже шестое.

– Ты слишком много взвалил на себя, мой мальчик. Тут любой не упомнит.

– Но я должен помнить. Какой из меня отец, если я постоянно пропадаю на стройке, вижу сына урывками, да ещё и забываю самые важные даты в его жизни?

– Ты самый лучший отец, который мог бы быть у Криса. – Сурово заявила Полин. Она была мягкой, как зефир, но в моменты, когда нужно показать свою силу, – в такие, как этот – она показывала её во всей красе. – Даже не смей думать иначе. Завтра ты отправишься на работу, а мы с Крисом испечём шоколадные кексы, как и всегда. А потом вместе съездим к Элизабет. Она подождёт, пока ты не освободишься.

Не оставалось ничего другого, только кивнуть. Я знал, что она будет ждать. Все эти шесть лет она ждёт моего визита, а я заглядываю к ней всё реже и реже.

– Уэйн всё ещё на работе? – Спросил я, чтобы переключиться на что-то другое.

– Взялся за срочный заказ. Ему пообещали четыреста долларов сверху, если он закончит до завтра.

– Он слишком много работает.

– Как и ты. – Мягко сказала Полин, снова превращаясь в пористый зефир. – Мы все делаем, что можем, ради Криса.

– Но он уже не в том возрасте…

– Родителю плевать на возраст, если он любит свою семью.

Как иронично. Мои отец и мать не согласились бы с Полин. По их понятиям, они делали всё, что могли ради меня и Криса. Звонили раз в неделю, чтобы справиться о его здоровье. Посылали несколько тысяч раз в месяц, чтобы помочь деньгами. Покупали дорогие подарки на день рождения, чтобы откупиться за свои редкие визиты. Между нами пролегло каких-то триста пятьдесят миль, но казалось, что гораздо больше. Словно они бросили якорь не в Чикаго, а на Марсе, и, чтобы навестить нас, нужно было снаряжать целую космическую экспедицию. Порой мне казалось, что они сбежали в соседний штат только лишь за тем, чтобы быть от горя подальше. А предложение пожить под их крышей, когда мы лишились своей, было лишь жалким проявлением вежливости. Так и видел, как они с облегчением выдохнули, когда я решил остаться в Рочестере и не позволил болезни Криса баламутить их спокойные воды.

– Ты герой для него, Шон. – Продолжала Полин. – Герой для всех нас. Но даже героям порой нужна помощь. – Она печально улыбнулась. – Посмотрела бы я на Капитана Америку, если бы его не прикрывали Железный Человек и Чёрная Вдова.

Она подошла ко мне и положила руку на плечо. Такой простой жест, но такой тёплый. Будто она обернула меня шерстяным одеялом и подсунула грелку к ногам.

– Мы рады быть твоими Железным Человеком и Чёрной Вдовой.

Внезапно кухня наполнилась диким, до боли незнакомым звуком. Я не сразу понял, что это наш смех пролетел по шкафчикам и потревожил пыль на подоконнике. Знала бы Полин, как я ей благодарен. За всё, но больше всего за это – возможность хотя бы иногда вот так вот задорно смеяться. Я заглянул в её глаза, чтобы сказать об этом, но моя чудо-женщина улыбнулась и произнесла:

– Я знаю.

Глава 2

– Видели бы вы эту цыпочку! Ноги от ушей, буфера, как шары для боулинга! А какие вещи она говорила своими пухлыми, как сливы, губами!

Пока я заканчивал прибивать плинтус в гостиной мистера и миссис МакМиллан – работа, которую я не должен выполнять – ребята сгрудились у импровизированного столика из досок, что мы привезли для отделки крыльца, и морили друг друга байками о вчерашнем вечере. Они были молоды и не сбиты с толку жизненными неурядицами. Они всё ещё протирали штаны в барах и цепляли девчонок на одну ночь – привилегии холостяцкой жизни, о которых я давно забыл. Да и не желал вспоминать.

Слушая, как пять здоровенных лбов треплются о похождениях в баре, вместо того, чтобы работать, я испытывал ярость, раздражение и отчаяние. От того, что был их непосредственным начальником, а они с горем пополам исполняли мои указания. Работали спустя рукава, из-за чего мне постоянно приходилось перекрашивать их мазню на стенах гостиной, перекладывать кафельную кладку в ванной, заново штробить бетон под проводку. Иногда мне казалось, что они просто издеваются, видя, что я не могу обуздать их своевольные нравы и хватаюсь исправлять их ошибки, потому что так быстрее, нежели коршуном кружить над ними и заставлять переделывать всё самим. Хочешь что-то сделать хорошо – сделай это сам.

Но больше всего меня злило то, что я ничего не мог с ними поделать. Повезло же мне получить шайку неприкасаемых в подчинение, а всё потому, что вот тот кудрявый доходяга, который сейчас хвастался девчонкой, которую склеил вчера в «Берри Блендз», был племянником Франклина Таннера, моего босса. Любимым племянником, смею заметить. Едва над его верхней губой пробилась щетина, как добрый дядюшка пристроил его к себе в компанию и сбросил эту обузу на меня. Я не из тех, кто бежит ябедничать при первом же удобном случае. Предпочитаю выяснять всё напрямую с подчинёнными, но и моё терпение далеко не резиновое. Зак Таннер тянул его и жмякал, как детский мячик. Портачил с элементарными вещами и отшучивался в манере «мне всё можно», вот моё терпение и лопнуло. Я трижды беседовал с Франклином по поводу его племянничка и трижды получал от ворот поворот.

– Если ты не можешь его ничему научить, то какой из тебя прораб? – Огрызался босс, ухмыляясь своими жирными щеками.

Быть может, я был не лучшим сыном, мужем и отцом. Но я был хорошим прорабом. Мания величия – не мой конёк, но в этом я был уверен на сто процентов. Ну ладно, хотя бы на восемьдесят девять.

В былые времена, которые давно канули в забвение, у нас с братом была своя строительная фирма. Мы не купались в деньгах, но могли влачить безбедное существование. «Тёрнер Хаус» пользовалась спросом в Рочестере и близлежащих городках Миннесоты. Однажды мы даже приложили руку к созданию целого жилого квартала в Спринг-Вэлли и возвели стильный отель на побережье Грин-Бея. В отличие от Франклина Таннера, который лишь слизывал сливки со своего бизнеса, мы с Генри занимались всем: от поиска клиентов и сотрудничества с поставщиками, до укладки ламината в особняках Пайн-Риджа. Мы не вертели носами от физической работы – признаюсь, общение с отделочными материалами вдохновляло меня куда сильнее, чем общение с клиентами.

Но болезнь Криса требовала слишком много внимания и сил. Генри остался один на один с бизнесом, пока я постоянно отлучался из-за здоровья сына. Пока в возрасте полутора лет Крис проходил самую тяжкую реабилитацию в клинике Чикаго, мы проиграли тендер на постройку офисов для юридических контор в Миннеаполисе. Пока Крис переносил вторую операцию на глазах в больнице Сиэтла, мы потеряли ссуду на двести тысяч у рочестерского банка. Пока мы торчали в кабинетах физиотерапевтов и ортопедов в лучших медицинских центрах Атланты, на нас подали иск за двукратный срыв сроков строительства складских помещений для сети «Апач Молл».

«Тёрнер Хаус» разваливалась на глазах вместе со мной. Пока мы полностью не разорились, было решено продать бизнес и пойти другим путём. До сих пор терзаюсь виной за то, что так подставил Генри, но разве я мог поставить его благополучие выше благополучия собственного сына? Деньги от продажи компании пошли на покрытие долгов, а на остаток, который мы с братом разделили поровну, он смог выплатить кредит за дом, а я… Что ж, а я оплатил очередную кипу чеков от больниц.

Отец предлагал нам с Генри стартовый капитал, чтобы начать всё заново. Но у меня больше не было сил, да и желания тоже, начинать заново. На мои плечи легла самая главная забота – сын с ДЦП и атрофией зрительного нерва. Да и связывать себя обязательством перед отцом не хотелось – ни мне, ни Генри не улыбалось выслушивать упрёки, когда же мы, наконец, расплатимся с ним. А расплачиваться по-любому бы пришлось.

На протяжении первых полугода я нигде не работал и подчищал счета, закладывая и перезакладывая дом. Если бы не помощь Полин, Уэйна и брата, я бы сломался ещё тогда, в комнате ожидания, пока моего сына мучили лечебной физкультурой в соседней палате.

Я был сломлен и разбит, как фарфоровая ваза, которую по нелепой случайности уронили на плитку. Разлетелся миллионом кусочков, которые не собрать, не склеить. Как я уже говорил, некоторые вещи нельзя починить. Но кое-как меня собрали по частям, потому что нет ничего ужаснее для больного сына, чем побеждённый отец.

Генри устроился в «Дженерал Констракшн», к строительному подрядчику, который годами дышал нам в спину. Когда наш бизнес прогорел и освободил нишу на строительном рынке, они взлетели, как ракета «Спейс Икс». Быстро и высоко, и теперь порхали себе среди звёзд. Брат помог и мне устроиться к ним прорабом. Нельзя пасть ещё ниже, если выпрашиваешь местечко под солнцем у собственного конкурента. Франклин Таннер если и поглумился над моей беспомощностью и отсутствием чувства собственного достоинства, то виду не подал. Наслышанный о моих заслугах и мастерстве на строительном поприще, он предложил руководить одной из лучших бригад «Дженерал Констракшн» и обещал неплохой заработок. Слишком лакомый кусочек для обездоленного попрошайки, чтобы отказываться из-за глупой гордости. Правда, через год он впихнул в мою бригаду своего племянника. Уверен, так он решил посмеяться надо тем, кто годами оставлял его компанию с носом.

И вот теперь я вынужден наблюдать, как этот его племянник захлёбывается «Доктором Пеппером» и собственным превосходством, травя байки о том, как вчера развлекался с очередной блондинкой. Заноза в моей заднице размером с Эмпайр-стейт-билдинг, которую клещами не вытащишь. За три года работы на Таннера я сумел зарекомендовать себя, как рукастый и уважаемый прораб, наладил отношения с бригадой и пожинал плоды своих стараний. Но стоило только Заку вторгнуться в мой тихий уголок, как всё посыпалось, как карточный домик, если бы он сам его строил.

Ребята смотрели Заку в рот, потому что знали: подружись они с родственничком босса, и продвижение по карьерной лестнице не за горами. Ну, или хотя бы можно будет вот так отлынивать от работы и задерживать сроки сдачи дома клиентам, ведь всех собак всё равно спустят на меня. Запусти бешеную свинью в загон, и все остальные подхватят бешенство.

Когда парни в очередной раз заржали, как стадо жеребцов, рука соскочила, и на плинтусе засияла трещина. Я чертыхнулся, как заправский строитель, и отравился лопнувшим терпением.

– Может, хоть немного поработаете ради приличия? – Огрызнулся я. Проект для МакМилланов должен быть сдан ещё на прошлой неделе. И пусть остались лишь незначительные доработки, я не собирался оттягивать с его сдачей лишнюю неделю и не хотел в очередной раз задерживаться дольше положенного здесь, среди пыли и извести, когда Крис так надеялся на меня.

В пять я уже должен быть дома. Забирать Полин и Криса с охапкой шоколадных кексов и направляться к Элизабет. На часах уже два, а план на сегодня далёк от завершения.

Парни притихли и оглянулись на сварливого начальника, который битый час в одиночку возился с долбаным плинтусом и слепой яростью. У Адама и Барни хотя бы хватило совести, чтобы стыдливо отвести глаза. Лукас тут же поставил банку газировки на стопку досок и направился на подмогу. Но Зак и его собачонка Кевин, которые были не разлей вода, так и остались стоять, бросая самодовольные ухмылки в мою сторону.

– У нас законный перерыв на обед. – Возразил Зак, приканчивая последний кусок пиццы, которую курьер притащил час назад.

Я встретил его испытывающий взгляд и поднялся с колен, предоставляя парням заниматься своей работой. Пока я займусь своей.

– И он закончился тридцать минут назад. – Напомнил я Заку.

– Мы никуда не торопимся. – Пожал плечами этот мелкий засранец, испытывая моё терпение.

– Ошибаешься, Таннер. Мы должны были закончить ещё на прошлой неделе. И сегодня я не собираюсь торчать здесь дольше положенного только потому, что ты не успел похвалиться своими заслугами.

Раньше я не позволял себе вольности разговаривать с ним в таком тоне, поэтому в комнате повисла напряжённая тишина. Мне было плевать, что думают обо мне эти ребятки. Я должен быть дома через три часа, нравится им это или нет. И если ради этого придётся сбить спесь и стереть ухмылочки с их прокуренных лиц, то так тому и быть.

Заку не понравилась новая манера обращения с его величеством, но дожевал остывший кусок, вытер жирную руку о рабочую робу и молча взялся за дело.

Лишь через два часа, когда ремонт сдвинулся с мёртвой точки и каждый был при деле, я позволил себе выкроить минутку, чтобы передохнуть снаружи. Я втянул свежий воздух, полный морозной колючести, и поёжился на мартовском холоде Рочестера. Приятно было расправить спину и избавить лёгкие от скопившейся пыли, а голову – от наводнившихся мыслей.

Рядом материализовался Лукас Альворадо, мой любимчик из всей этой упрямой братии. Он больше всех подходил мне по возрасту и жизненным понятиям, поэтому нередко мы перебрасывались парочкой слов в перерывах между работой.

– Прости, Шон. – Стыдливо бросил Лукас, затянувшись сигаретой. Я скривился от дыма, выхлопнувшего мне в лицо, но ничего не сказал. Каждый убивает себя по-своему. – Мы слишком увлеклись и не должны были затягивать работу.

Вот за что я выделял Лукаса среди остальных. Он был самым способным среди парней, а мимолётная лень сполна окупалась его старательностью и уважением к тому, что делал. И ко мне.

– Не бери в голову. – Отмахнулся я, исцеляясь от злости. – Не люблю задерживать проекты и заниматься ерундой. Просто, я должен быть в другом месте, а не здесь.

Странно, что я вообще решил поделиться этим с кем-то не из семьи. У меня не было близких приятелей, а рабочие отношения всегда оставались для меня лишь рабочими. Но порой так хотелось поговорить с кем-то о наболевшем. С кем-то, кто не знает, почему я стал таким. Угрюмым, серьёзным, нетерпимым.

– Проблемы дома?

Если б он только знал.

– Сын днями меня не видит. И вместо того, чтобы проводить время с ним, я вожусь с вами, как с детьми малыми.

– Мне жаль. Правда. Если тебе нужно быть дома, то поезжай. Мы сами всё закончим.

Я с сомнением взглянул на Лукаса, который был младше меня всего на четыре года, но выглядел куда как моложе. Ни морщин в уголках глаз от пролитых слёз, ни намёка на седину от горя на чёрных, как сажа, висках, ни тёмных кругов под глазами от недосыпа.

Он усмехнулся, видя мои колебания.

– Мы справимся, босс. Даю слово. Я за всем присмотрю.

Если на кого и можно было положиться из моей бригады, то на Лукаса Альворадо. Он никогда не подводил и сможет прикрыть мою спину, если что.

– Ты сам напросился. – Хмыкнул я, вспоминая, какими несговорчивыми засранцами могут быть работники, которым приходилось батрачить в субботу вечером.

Через двадцать минут я уже сворачивал на Бикон-драйв, благодаря вселенную, что хотя бы сегодня я буду дома вовремя. Даже раньше, ведь часы показывали всего половину пятого.

Для Криса этот день был особенным, как и для любого из нас. Он пока ещё не научился скрывать истинные чувства, как всякий мужчина, и так и источал волнение. Его руки тряслись больше обычного, когда он, опираясь на костыли, выходил из дома. Он хотел понести хотя бы букет белых роз, что Полин купила в местной лавке, и старательно тянул к нему руку, но пришлось лишить его и этой маленькой радости. Он бы просто не смог передвигаться с цветами в руке, потому что все силы уходили на то, чтобы сжимать костыли и переставлять ноги. Слишком многого лишила его болезнь, и я сжался от того, что никак не могу это исправить.

Мы загрузились в «фиесту» Полин, потому что мой пикап был забит строительными материалами и не был рассчитан на ребёнка. Было в диковинку садиться за руль такой крохи, словно пересесть с тяжеловоза на пони. Костыли отправились в багажник. Крис пожелал сам открыть дверь и забраться в детское кресло, на что ушли лишние десять минут.

– Уэйн не поедет? – Спросил я, когда не досчитался одного из пассажиров.

– Слишком много работы в мастерской. – С грустью ответила Полин, пристёгивая ремень. – После суровой зимы всем вдруг понадобился ремонт. Но он очень хотел поехать.

Я коротко кивнул, лишь приблизительно представляя, что должен чувствовать отец, который не может увидеть дочь, потому что вынужден впахивать по три смены ради лишнего цента.

Всю дорогу в машине висело гнетущее молчание, будто мы ехали не повидаться с Элизабет, а на казнь. Я поглядывал в зеркало на Криса, пытаясь считать его эмоции по лицу, которое то и дело сморщивалось в гримасах. Из всех недугов, которыми страдало его тело, этот приносил мне самую острую боль. Мы справились со слепотой благодаря двум дорогостоящим операциям, и теперь мой сынишка мог видеть красоту мира, пусть и сквозь толстые линзы очков. Мы разработали его мышцы и суставы, и теперь он мог передвигаться хотя бы на костылях. А если он и дальше будет так же исполнительно посещать ортопеда и выполнять домашние упражнения, то через несколько лет сможет ходить самостоятельно. Его походка не будет ровной, он получит освобождение от уроков физкультуры и никогда не попадёт в команду по футболу. Но в следующий раз он сможет понести этот несчастный букет сам.

До четырёх лет и двух месяцев Крис изъяснялся лишь жестами и мычанием. Мы сменили трёх дефектологов и исправно посещали психолога, чтобы перебороть и это. Когда мой сын заговорил, это было самым лучшим, что я когда-либо слышал в жизни. Пусть поначалу его речь была бессвязной, и сейчас он всё ещё допускал кучу ошибок, но для меня его голос был соловьиной песней, которая затрагивала струны души.

Мой сын был самым сильным ребёнком на этом свете. Сильнее меня, сильнее самого Халка. Сколько боли и слёз он вынес на своём слабом теле, но это не сломило его так сильно, как сломило меня. К шести годам Крис сумел избавиться от пожизненного клейма «слепца» и «калеки», но так и не избавился от гримасничества. Иногда можно было заметить, как искажается его лицо без видимой на то причины. Растягивается в непонятном выражении, словно что-то пугает или злит Криса. Первое время это ужасало меня, потому что мне казалось, что сын корчится от боли. Но теперь мы привыкли, насколько можно привыкнуть к такому. Дети должны улыбаться и сиять счастьем, а не корчиться в танталовых муках. И сейчас, когда я видел улыбку на лице сына, я верил, что всё это стоило каждого вложенного цента.

Прибыв к месту назначения, я припарковал «фиесту» рядом с машинами других посетителей и помог сыну выбраться на улицу. В тёплой куртке и шапке с помпоном ему было ещё сложнее держать координацию, но он старался изо всех сил. Даже сильные порывы ветра ему были не страшны.

Полин сжала моё плечо, когда я помедлил. Тепло её руки проникло даже сквозь толстый пуховик и слегка уняло дрожь в конечностях. Наша великолепная троица сдвинулась с места всё в том же молчаливом настрое. Искалеченный ребёнок на костылях, стареющая женщина с кульком шоколадных кексов и сутулый мужчина с букетом роз. А ведь такой же букет и свёл нас когда-то вместе.

Давно я здесь не бывал. Даже успел испугаться, что забыл дорогу, но Крис уверенно вёл нас за собой. Полин возила его сюда чаще, чем я предполагал. Ещё одна маленькая услуга, за которую я был бесконечно ей благодарен.

Элизабет ждала нас на привычном месте. Её лицо виднелось среди толпы других. Она улыбалась из тени высокого дуба той самой улыбкой, которую я помнил. Которую я никогда не забуду. С каждым приближающимся шагом моё сердце ускоряло свой ход. Билось о рёбра, как птичка, пойманная в клетку. Меня бросило в жар, хотя на улице было не выше минус трёх.

Мои спутники явно переносили эту встречу лучше, чем я. Мои стойкие оловянные солдатики.

– Здравствуй, дорогая. – Тихо поздоровалась Полин, проведя рукой по холодному граниту.

Элизабет не ответила. Лишь молча смотрела на гостей с безжизненного памятника. Застывшая улыбка казалось единственным намёком на то, что когда-то она была жива. Как же она была красива! Даже на простой фотографии над собственной могилой. Эти непокорные густые волосы, которые достались в наследство нашему сыну. Те же карие глаза – копия глаз Полин, которые на мгновение посветлели от набежавших слёз. А эти губы, которые целовали меня с такой любовью, о которой я и мечтать не мог. Всё это застыло вместе с ней, под толщей промёрзшей земли.

Крис захотел сам положить цветы на могилу матери, которую он никогда не видел, но хорошо знал. Мы не позволяли ему забыть и все эти годы рассказывали сыну о той, кто отдал свою жизнь ради того, чтобы жил он. Я придержал сына за руку, пока он, опираясь на меня и на костыль, наклонялся и выкладывал розы у подножия памятника. Словно кланялся матери, которая оставалась жить в наших сердцах.

Мы разделили угощение между собой и поставили один на памятник. Элизабет так любила эти шоколадные кексы, что могла есть их на завтрак, обед и ужин. Во время беременности лишь они спасали её от токсикоза. Если на кухне заканчивались шоколадные кексы, то я бежал в булочную «Мейпл» в двух кварталах от нашего старого дома и приносил целую гору на замену.

На первую годовщину смерти мы привезли кексы, которые испекла Полин, и с тех пор традиция укоренилась. Крис называл это «ужином с мамой», я же называл это «безумием». Последней отчаянной попыткой воскресить женщину, которую я любил, и которая никогда не воскреснет.

Через несколько минут к нам присоединились Генри и Камилла. Они поженились спустя год, вслед за нами, и Камилла знала мою жену, называла её подругой. Она каждый раз появлялась среди могил на пару с моим братом и с искренней скорбью на лице разглядывала прекрасную женщину, с которой хотела бы поболтать по душам.

Мы пробыли на кладбище Святого Питера всего каких-то пятнадцать минут, но оно того стоило. Воссоединиться всем вместе и стать одной семьёй, как раньше. Я бы не простил себя, если бы задержался на объекте и пропустил «ужин» с моей дорогой Элизабет. Выходя с кладбища, я встретился глазами с человеком, который брёл к могилам, натянув на лицо капюшон. Я хотел было кивнуть ему, разделяя с ним общее горе, но он уже отвернулся и поспешил отойти от нашей компании подальше, словно не хотел, чтобы его беспокоили.

В эту ночь, перед сном я не мог выпустить её фотографии из рук. Её лицо смотрело на меня с портретов по всему дому, но эту я бережно носил в своём бумажнике рядом со снимком Криса и доставал, когда становилось слишком тяжко. Когда скучал сильнее всего.

Я погладил пальцем локоны её буйных волос в надежде, что смогу почувствовать их пористость или ощутить яблочный аромат, который ударял в нос, как только я зарывался лицом в их нескончаемые волны. Я потерял любовь всей своей жизни за считанные минуты и расплачивался за это годами, которые предстояло провести без неё. Оглядываясь назад, я терзал себя мыслями, сделал бы я этот выбор снова? Позволил бы ей умереть, чтобы жил мой сын?

Глава 3

Кровь. Она повсюду. Я не видел столько крови даже в тот вечер, когда мы с Генри сбили оленя на подъезде к городу.

Цепкие руки пытались остановить меня, но я с криками прорвался в операционную, чтобы взглянуть на неё собственными глазами. Убедиться, что мне не лгут, что она и правда скончалась.

Врачи и медсёстры в стерильных халатах схватили меня под руки, но я был сильнее. Горе и ярость прибавляют сил, рождают в нас монстров. Их голоса приглушённо звучали из-под масок, а пальцы в кровавых перчатках хватали меня за плечи, за локти, за всё возможное, лишь бы задержать. Лишь бы я не нарушил её мёртвый сон.

Как только я увидел бездыханное тело Элизабет на операционном столе, я замер. Позволил рукам остановить меня, зависнуть во времени между «до» и «после». Её распахнутые глаза уставились в потолок с непроницаемым выражением, будто святая истина была написана в свете операционных ламп. Влажные волосы, её прекрасные каштановые волосы, облепили лоб, словно кучка змей. Кровь пропитала простыню, что прикрывала её обнажённое тело, и стекала по столу вниз, шлёпаясь на пол громкими каплями. Ручейки разбегались по плитке до самых реанимационных аппаратов, которые не справились со своей задачей. Которые оказались бесполезны в сражении за жизнь моей жены.

Я звал её. Имя вырывалось из моего рта, перекрикивая протесты врачей и эхом отлетая от пустых стен. Но она не отвечала. Была до жути молчалива в своей мертвенной бледности. Когда до меня дошло, что Элизабет уже никогда не отзовётся, я взвыл, как подстреленный койот, и стал вырываться с удвоенной силой. Оттолкнул уставшего хирурга, пнул акушера и чуть не сбил с ног двух миниатюрных медсестёр. Упал на колени прямо в кровавое озеро у стола и прижался губами к её руке. Она ещё была тёплой, но в ней больше не было жизни. Она скрюченно повисла в свободном падении, и лишь я удерживал её на весу.

Мои рыдания ввели всех в транс. Мне дали всего несколько секунд, чтобы оплакать потеряю, после чего два здоровенных санитара вывели меня прочь. Усадили в какой-то коморке, вроде как санитарной комнате, подальше от шокированных родственников, ожидающих вестей о своих близких из других операционных. Меня не стали ни в чём винить. Не посмели. Отпоили успокоительным, но даже не позаботились о кровавых разводах на коленях и таких же кровавых следах, что дорожкой отмечали мой путь из операционной. Влили два стакана воды, чтобы я не иссох от потери влаги, которая лилась из меня солёными слезами.

Мне что-то говорили, но я ничего не понимал. Потерял счёт времени и опомнился лишь в мгновение, когда передо мной появились Полин и Уэйн. Они только что потеряли единственную дочь, но не позволили себе сломаться, как я. Они нуждались в не меньшем утешении, но им пришлось утешать меня. Полин прижимала меня к своей груди, поглаживая по голове, словно заботливая мать, которой у меня никогда не было. Уэйн молчаливо сидел рядом, разделяя со мной скорбь, но храня своё горе глубоко внутри.

– Он выжил, Шон. – Шептала мне Полин, но я не понимал, что она имеет в виду. – Он жив. Твой сын. Ты должен собраться, потому что теперь тебе придётся любить его за двоих.

У меня родился сын. Истина, которую я не мог до конца познать. Подарок судьбы, который я не мог до конца принять из-за той цены, что пришлось за него заплатить. Я сам сделал этот выбор. Я сам убил свою жену.

Я проснулся в холодном поту за полчаса до будильника. Давно мне не снился тот день, когда жизнь перевернулась на триста шестьдесят градусов. Когда моя жена умерла, чтобы подарить жизнь сыну.

Проторчав в душе лишние десять минут в попытках смыть сладковатый привкус пота и ужасы того дня, я приехал на работу раньше обычного. Лишь бы поскорее взять в руки инструмент и пустить всю свою боль в правильное русло. Но едва я переступил порог офиса, как меня встретил насупленный взгляд Франклина Таннера.

– Ко мне. – Было его отнюдь не вежливое приветствие. – Живо.

Босс не питал ко мне тёплых чувств. Это началось с того самого момента, как я стал отпрашиваться по семейным обстоятельствам, чтобы отвезти Криса на приём к врачу или еженедельные занятия с одним из специалистов узкого профиля. Франклин был единственным, кто знал о болезни моего сына, но это волновало его гораздо меньше законченных проектов и прибыли, капающей в его кошелёк. Он успел устать от моих частых отлучек, а я – от его постоянных упрёков. За последний месяц не помню такого дня, чтобы я сбежал с работы пораньше или попросил отгул – шестое марта не в счёт – поэтому такое холодное отношение изрядно удивило меня.

Прикрыв за собой дверь, я примостился на стул для посетителей напротив стола босса, и приготовил голову для ушата грязи, который тот собирался на меня вылить.

– Какого чёрта, Тёрнер? – Выпалил Франклин на своём привычном языке.

– Можно поконкретнее?

– Не смей юлить со мной. – Огрызнулся он и сложил руки на груди. Эта поза делала его ещё шире, нежели грознее. Ему бы самому поработать «в поле», чтобы сбросить лишних десять кило, которые подпоясали его от сидячего образа жизни. – Слышал, ты свинтил с объекта в субботу. Вот я и спрашиваю, какого чёрта?

Дьявол. Готов поспорить, что племянничек успел настучать на меня. Ему бы такое рвение да в работе – цены бы не было.

– У меня возникли срочные семейные обстоятельства.

Широкие брови Таннера схлестнулись на переносице.

– Я только и слышу, что о твоих семейных обстоятельствах. Когда это закончится?

– Когда мой сын поправится. – Процедил я. – Ах да, этого не случится в этой жизни, поэтому никогда.

Мой грубый ответ разозлил его ещё больше. Губы сжались в тонкую линию и даже побелели от натуги. Я был готов к взрыву, который сметёт этот город с лица земли, но внезапно Таннер заговорил спокойным голосом:

– Мне жаль, что с твоим сыном такая беда. – Оказывается, даже у дьявола есть сердце! – Я понимаю, как тебе тяжело каждый день мотаться от сына к работе. – А вот это уж вряд ли. – Но и ты пойми меня, Шон. Я не могу постоянно отпускать тебя, как только приспичит. Мой бизнес держится на том, что каждый выполняет свою работу.

Каждый, кроме твоего племянника.

– И я добросовестно её выполняю, Франклин.

– Если бы это было так, дом МакМилланов давно был бы сдан. Саймон оборвал мне телефон, желая знать, когда уже они смогут перебраться в новый дом. Что мне ему сказать, Шон? Что мой прораб не может выкроить денёк-другой, чтобы закончить ремонт?

Кончики пальцев покалывало от злости. Я еле сдержался, чтобы не сжать ладони в кулаки. Я пропадал на этой чёртовой стройке. Это для сына я не мог выкроить денёк-другой, чтобы сводить его в парк или собрать конструктор. Если бы в мою бригаду не затесался прихвостень Зак Таннер, который дурно влиял на всю команду, мы бы давно со всем управились. Я так и ответил боссу, обернув слова в более изящную обёртку.

– Если бы они не прохлаждались и выполняли хотя бы половину из того, что я говорю, всё давно было бы сделано.

– Если они тебя не слушаются, – парировал Франклин. – Выходит, ты плохой начальник, а не они плохие подчинённые.

У каждого своя правда.

– Даю тебе три дня, чтобы закончить с МакМилланами, Тёрнер. Постарайся уложиться, иначе можешь собирать свои вещи.

Уж лучше бы он врезал мне по лицу – болевой эффект был бы куда сноснее. Я не мог потерять эту работу. Она позволяла оплачивать счета и уверенно стоять на ногах. В других строительных фирмах мне не светит такой же заработок, а без него все мы быстро пойдём ко дну.

Таннер махнул рукой в сторону выхода, выпроваживая меня вон. Разговор был окончен. Предупреждение озвучено. Получите, распишитесь, называется.

К восьми вся бригада собралась на складе и сгруппировалась вокруг Зака Таннера, как утята вокруг мамы-утки. Когда я вклинился в их междусобойчик, он одарил меня напыщенным взглядом, означающим «получил, козёл?». Я не собирался разбираться с ним – всё равно из этой схватки мне не выйти победителем, пока на его стороне такая артиллерия, как дядя-начальник.

– Инструменты в руки и за работу. – Скомандовал я и, захватив всё необходимое, вернулся к пикапу.

– Шон. – Окликнул Лукас Альворадо, возникая за спиной. Наверняка, он был в курсе моей утренней выволочки и теперь выглядел так, будто собственноручно её учинил. – Мне жаль, что так вышло. Зак… он не должен был.

– Оставь это, Лукас. Что сделано, то сделано. Мне не нужны ни ваши жалость, ни извинения. Мне нужно, чтобы вы взяли себя в руки и закончили этот чёртов ремонт.

Я устал холить и лелеять их, словно детсадовцев. Пусть ополчаться на меня всей бригадой, но я не могу сюсюкаться, пока на кону стоит моя работа и будущее моего сына. Я пытался, как лучше, но теперь буду вести себя с ними, как они того заслуживают. Даже с Лукасом.

Тот понял всё по одному моему взгляду, кивнул и вернулся к своей машине.

Порой кнут действенней пряника. Мы уложились за полтора дня, и даже диверсии Зака Таннера не смогли помешать мне. Как только он отвлекал ребят от работы очередной порцией похабных баек или проставлялся фаст-фудом из «Вистл Бинкис» или «Хард Барбекю», я пресекал его попытки отлынивать на корню. Если раньше я был белым и пушистым, то теперь выпустил когти, и пообещал вычитать по сотне баксов из жалования за каждую минуту простоя. И сработало. Я обзавёлся пятью новыми врагами и пятью послушными работниками. МакМилланы получили свой идеальный дом, а я – свой законный гонорар и заодно сохранил место в «Дженерал Констракшн». Двух зайцев, как говорится.

Повезло, в этот раз между проектами случилось четыре дня передышки. Четыре дня, которые я мог с чистой душой провести с сыном. Отоспаться мне не удавалось, потому что я вызвался разгрузить Полин хотя бы на время своих выходных. Приятная жертва, учитывая всё то добро, что тёща подарила мне и своему внуку.

Теперь я вставал ни свет ни заря, надевал её сиреневый передник в горошек и кашеварил на кухне, как прославленный кулинар. Ну ладно, гремел сковородками и пытался не спалить оладьи с бананом, которые так любил Крис. Я почти засыпал над плитой, но это того стоило – увидеть сияющее лицо сына, которое всё утро не поддавалась судорогам.

Расписание Криса было таким же плотным, как завеса смога над перерабатывающим заводом. Мы вместе завтракали, после чего я отвозил его в подготовительный класс для детей с особенностями развития, где пятнадцать таких же ребят, как и он, открывали для себя что-то новое и готовились к школе. Я на пять минут задержался у закрытой двери, тайком подглядывая за сыном через стекло. Не мог нарадоваться на то, с каким любопытством он проглатывает каждое слово учительницы. И, стыдно признаться, благодарил небеса, что с атрофией зрительного нерва и атактической формой ДЦП он отделался лёгким испугом. В классе, в двух метрах от него, сидели мальчики и девочки, которые получили дискенетическую форму – не могли контролировать свои движения и даже звуки.

Майкл Клэнси мучился эпилептическими припадками. Я собственными глазами видел, насколько это выбивает из колеи. Люси Калхун, та милая девчушка с двумя рыжими хвостиками и россыпью веснушек, переживала припадки генерализированной тревожности и могла разразиться громкими криками просто при виде незнакомца. Дезмонд Брендт, мальчишка с перекошенным взглядом прямо за Крисом, так и не научился чётко выговаривать слова, хотя ему было уже восемь. Мама водила его за ручку, потому что сам он не мог передвигаться без посторонней помощи. Все они, эти маленькие герои, каждый божий день пересиливали себя и ходили на занятия, потому что в сердцах каждого родителя жила надежда.

Мой Крис был умным, сообразительным и любопытным ко всему кругом. Какой отец может мечтать о большем?

Оторвавшись от двери, я поехал домой и, отослав Полин развеяться и заняться хоть чем-то, чего ей хочется, а не что от неё требуется, я прибирал в доме и готовил мало-мальски съедобный обед. После чего снова мчался за Крисом, чтобы отвезти его на физиотерапию, после этого в бассейн, затем на массаж и уроки с дефектологом. Лишь к пяти вечера мы освобождались и заезжали перекусить в «Закуски от бабушки», чтобы разделить бургеры и огромную тарелку картошки-фри на двоих. Были только мы, отец и сын, и это были лучшие моменты за последние недели.

Вечером заезжали Генри с Камиллой, попить чаю и повозиться с племянником. Моего брата Крис боготворил и обожал чуть ли не больше, чем собственного отца. Если бы не костыли, бросался бы к нему с большим задором, нежели в мои объятья. Сперва я тайком умирал от ревности, не желая делить любовь сына с кем-то ещё. Но потом смирился, потому что понял, что его любовь к нам разная. Я был для сына целым миром, тогда как Генри выполнял роль лучшего друга. За шесть лет заботы о больном сыне я растерял эти навыки – оставил в приёмных покоях больниц и койках палат. Может, они дожидаются меня где-то там, в бюро находок, но я не питал надежд когда-нибудь их вернуть. Как утерянный бумажник, который подобрал далеко не законопослушный гражданин.

Я был для сына авторитетом и всей вселенной. Крис не мог не чувствовать той тоски, с которой я смотрел на него. Того беспокойства, с которым я подхватывал его на руки, как сломанную куклу, боясь сломать ещё сильнее. Той озлобленности на весь мир за то, что именно мой мальчик переживает муки, которые бы не пережил ни один взрослый. Я был потерянным отцом с кровоточащим сердцем. А Генри таким не был. Он вёл себя с Крисом так, будто был на равных, знал, как играть во все компьютерные игрушки, которые любил и в которые мог играть мой сын, искренне смеялся с его шуток, без той печальной нотки в голосе, которая звучала в моём. И он никогда не показывал виду, что Крис особенный. Что он не такой, как другие дети. Тот самый важный навык, который я так и не освоил.

Сегодня мы не изменили своей традиции и в полшестого уже восседали за любимым столиком у окна, дурачась и споря по поводу того, кто лучший герой «Марвел». Крис боготворил Капитана Америку. Несложно догадаться, ведь он выбирал майки, пижамы и даже костюм на Хэллоуин с его принтом. А мне всегда нравился Соколиный Глаз. Сыну я сказал, это потому, что он классно стреляет из лука. Но на самом деле меня восхищало другое. Рождённый без супергеройских способностей, он всё равно сумел стать супергероем. Хотел бы я быть похожим на него. Рождённый без суперотцовских способностей, стать суперотцом, но я был совсем из другого теста.

– Пап, – смущённо сказал Крис, когда последний кусочек картошки был благополучно съеден. – Это были лучшие четыре дня в моей жизни.

Желудок свело изжогой, но не от жирной еды, от которой я отвык. Когда твой сын скован наручниками детского недуга, хочешь не хочешь, а станешь плаксивым. Хочешь не хочешь, а научишься скрывать слёзы, которые то и дело подкрадываются к глазам. Мы не делали ничего волшебного эти четыре дня, но для моего малыша они были лучшими. Просто потому, что я соизволил быть рядом.

Я потянулся через стол и взъерошил и без того беспорядочный ворох волос на его макушке. Растянул деревянные щёки в улыбке и задохнулся словами:

– В моей тоже, дружок. В моей тоже.

Наградой мне стали две ямочки-крошки, блеснувшие на детских щеках от наивной, искренней улыбки.

– Ну что, чемпион, в парк или домой?

– А мы сыграем в «Скраблс»?

– Только если ты будешь поддаваться.

Снова улыбка, но уже с нескрываемым облегчением.

– Хорошо. А то я немного устал.

Я подал Крису костыли, «припаркованные» к стене у нашего столика, и помог выбраться из-за стола. Обычно он бурчит и отвергает помощь – хочет делать всё сам, даже если приходится прикладывать титанические усилия. Но все эти занятия и лечебные упражнения вымотали его – было видно по уставшему лицу, на котором вновь мелькали непроизвольные гримасы.

Мы уже были на полпути к выходу, как в забегаловку зашли новые посетители. Я бы и не обратил на них внимания, если бы в перепонки не врезался знакомый голос, который доводил меня до белого каления. Я поднял голову и схлестнулся взглядами с Заком Таннером. Он тоже заметил меня. И моего сына, с глухим стуком о плиточный пол перебирающего костылями между столиками.

Никто, кроме Франклина, не знал о хвори Криса. Даже удивительно, как некоторые оставались слепы в таком маленьком городе, где каждый день сталкиваешься с кем-то из знакомых. И неизбежная встреча, которой я избегал, случилась именно сейчас, в один из «самых лучших дней» Криса.

В груди кольнуло от выражения лица Таннера, с которым он пялился на моего малыша. Удивление вперемешку с отвращением исказило его молодые черты. Но к этому я давно привык. При виде Криса люди выбирают одну из стратегий: стыдливо отводить глаза, будто его и вовсе не существует, или бессовестно пялиться, как на гастролёра из цирка уродов. Таннер выбрал второй вариант. И всё бы ничего, но я заметил коварный огонёк в его глазах. Триумфальный огонёк, который будто говорил «так тебе и надо».

Мой подопечный удостоил меня лишь кивком и присоединился к приятелю за одним из столиков, провожая нашу неказистую парочку глазами, пока мы окончательно не скрылись из виду. Я чувствовал его обжигающий взгляд на своей спине. Он сгибал меня в три погибели, прижимал к земле многотонным грузом. Ну почему из всех знакомых именно этот придурок попался нам на пути?

Радует лишь одно – Крис не заметил, как его разглядывают под микроскопом. Он был слишком мал, чтобы замечать жалостливые взгляды прохожих и благодарные молитвы в их глазах «слава богу, это не мой ребёнок». Как скоро он начнёт всё понимать? Как скоро начнёт чувствовать себя сломанным солдатиком среди новых игрушек?

Глава 4

В пятницу наша бригада прибыла в Голдвью. На новый объект. Двухэтажный коттедж из белого кирпича с гаражом на два парковочных места, которые занимали блестящие «шевроле круз» и «ауди ТТ», будто только из салона. Вдоль окон на нижнем этаже высажены кусты. Летом они наверняка цветут чем-то таким же белым, как и сами стены, но сейчас припорошены лёгким слоем снега, который пока не успел сойти.

Я замер перед выставленной напоказ роскошью, которая мне даже не снилась. Мистер и миссис Беллингтон имели всё, о чём большая половина Рочестера могла только мечтать, но их всё равно что-то не устраивало. Чем больше доход, тем выше запросы. Я успел познать эту вселенскую истину, пока скатывался по денежной траектории в самый низ. Пока меня кормил собственный строительный бизнес, я покупал дорогую технику и мебель ручной работы в «Бассет Миррор», уплетал креветок в бургундском вине пару раз в неделю в ресторанах с Элизабет и мог позволить себе «форд рейнджер» последней модели. Теперь он – последнее, что осталось от прошлой жизни. Ни дорогущей техники, ни креветок, ни Элизабет.

Хозяева вручили мне ключи и поспешили покинуть дом.

– Проведём выходные на Кубе. – Улыбнулась мне миссис Беллингтон, будто я должен был порадоваться за её счастье.

Они пожелали полностью переделать первый этаж. Снести стены между кухней и гостиной, превратив их в большую залу, где могли бы принимать гостей. Переклеить обои, отодрать полы и заменить благородной доской из белого ясеня. Установить камин на обоих этажах и вывести трубу, не испортив фасад дома. Шикарная мелочь, о которой супруги забыли, когда занимались ремонтом после покупки дома. Работы было невпроворот, особенно, учитывая, что придётся разворотить полстены и крышу. А ребята запаздывали.

Я успел пройтись по всем комнатам и набросать поэтапный план работы, когда прибыли Адам, Барни и Лукас. Когда их не брал в оборот Таннер, который задался целью подорвать мой авторитет, они добросовестно исполняли поручения. Мои угрозы насчёт урезания оклада всё ещё были свежи в их головах. Но сам смутьян и возмутитель спокойствия со своим верным подхалимом Кевином так и не пожаловали «ко двору», когда мы уже успели вынести мебель и накрыть гарнитур в соседних комнатах прозрачной плёнкой от пыли, содрать обои и приступить к полу. Я трижды звонил Заку, но тот оставался вне зоны доступа.

Не знаю, в какие игры играл этот засранец, но мне они не нравились. У нас всего два дня, чтобы закончить с перестройкой, и что-то подсказывало мне, что Беллингтоны будут не так лояльны к несоблюдению сроков, как МакМилланы. Они устроят выволочку, как только вернуться с Кубы в пыльные хоромы, а затем меня ждёт выволочка от Франклина. Но Зака Таннера это не волновало.

Через три часа к дому подкатил спортивный «камаро», откуда в развалку вывалился Таннер собственной персоной в компании Кевина Абрамсона. Увидев их в окно, я зарычал, как голодный лев, жаждущий расправы. Кровь забурлила в венах и затуманила разум. Я вырвался на холодный воздух в одной робе и встретил «гостей» ещё на дорожке к дому.

– Какого хрена, Таннер? Твоя задница должна была быть здесь ещё в девять!

Если Кевин и заволновался, то Зак и бровью не повёл, оценивая меня безразличным взглядом. Он не видел во мне грозного льва, а лишь тявкающую шавку.

– Прости, босс, задержались в салоне. Покупали мне новую тачку. Зацени, какая…

– Мне плевать! – Я даже не взглянул на «камаро», который был не самым разумным выбором для северного климата Миннесоты. – Личными делами ты должен заниматься в своё личное время. А сейчас ты должен уже три часа, как пахать вместе с парнями. Или ты забыл, где твоё место?

– Полегче, мужик. – Зак выставил ладони, призывая меня к спокойствию, но я стал зол, как чёрт. – Франклин разрешил нам отлучиться ненадолго. Всё согласовано.

Мои челюсти скрипнули от натуги. Я еле сдерживался, чтобы не наброситься на подонка, как зверь на беспомощную добычу. Франклин носился со своим племянником, как с фарфоровой вазой, и требовал от меня чему-то его научить. Некоторые вещи не чинятся, а некоторые люди не поддаются обучению.

– Франклин, значит. Ну, так вот послушай сюда, Таннер. Здесь я твой непосредственный начальник, и, если я говорю прибыть на объект ровно в девять, то ты должен быть здесь ровно в девять.

– Ладно, ладно, не горячись. Ты что, не с той ноги встал?

Кевин предусмотрительно скрылся в доме, предоставляя приятеля мне на растерзание. Тот обогнул меня, как кучку мусора на своём пути, и тоже двинулся к двери, но я не мог так просто оставить его задницу в покое.

– Если ещё раз такое повторится, ты вылетишь из моей бригады, как пробка из того дешёвого пойла, что ты в себя заливаешь.

Судя по виду Таннера, он мне ни на йоту не поверил. Так же медленно поздоровался с остальными парнями, переоделся в рабочую форму и слонялся от одного к другому, ничем, в частности, не помогая. Я внимательно наблюдал за его откровенным протестом, не веря своим глазам. Мне снится, или этот парень и правда такой урод? Сложно слушаться кого-то, когда ты родился с серебряной ложкой в зубах.

Но всему есть предел. А моему терпению и подавно. Оно лопнуло, как мыльный пузырь, которые любил выдувать Крис, когда через двадцать минут своего «кропотливого» труда, Таннер смылся на улицу и затянулся сигаретой. Все замерли в безмолвном ожидании, что будет дальше. Сойдёт ли ему это с рук или сейчас взорвётся бомба замедленного действия, разорвав меня на кусочки, которые ещё больше подпортят раскоряженный вид первого этажа.

Любое действие влечёт за собой последствия. И я прекрасно сознавал последствия того, что собирался сделать. Но не мог поступить иначе. Не люблю, когда меня смешивают с дерьмом на глазах подчинённых. Пусть в моём рту не блестела серебряная ложка, я знал себе цену.

В следующую же секунду я вылетел на крыльцо вслед за Таннером и вырвал сигарету прямо из его рта. Бросил на землю и задавил ботинком. Жаль, так же нельзя сделать и с пустой башкой этого засранца.

– Эй! – Завопил Зак, не ожидая, что моя кишка не так уж тонка, чтобы сделать нечто подобное. – Ты совсем охренел?!

– Это ты охренел, если думаешь, что тебе всё позволено, раз твой дядя – владелец фирмы.

– А мне кажется, что так и есть. – Ухмыльнулся Зак той едкой ухмылочкой, которая разъедает кости от негодования. – Хочешь проблем на свою задницу?

В дверях показались головы остальных ребят – повысовывались, как цыплятки из-под куриного крыла. Я приблизился к Таннеру так близко, что почувствовал кислый запах табака и, что меня порадовало, тонкий аромат страха.

– Послушай сюда, паразит. Ты не с тем связался. Меня не пугает ни твоя неприкасаемость, ни твой дядя. Ты заткнёшься, вернёшься в дом и займёшься делом. Или засунешь свой зад обратно в свою новенькую колымагу и укатишь отсюда так быстро, что я не успею моргнуть. Я не собираюсь возиться с папенькиным сынком вроде тебя.

Зак нервно сглотнул, но выдержал мой звериный взгляд. У него были четыре зрителя, которые жались в проходе, не желая принимать участие в нашей стычке. Поэтому ему было ради кого играть. Он блеснул ехидным оскалом и процедил:

– Будешь своего сынка так учить, понятно? Ах да. Ты ведь не можешь его ничему научить, ведь он слабоумный.

Из груди вырвался рык, достойный царя зверей. Я занёс руку и врезал этому уроду в левую скулу, согнув его пополам. Он что-то прокричал, ребята высыпали на крыльцо, но я попал в яростный раж. Схватил Таннера за горло и прижал спиной к белому кирпичу фасада. Ударил снова, выпустив кровавые брызги на снежную белизну. Занёс другую руку, собираясь отметелить его, как пиньяту, но кто-то схватил меня сзади, не дав нанести вожделенный удар. Не дав закончить начатое.

– Никто не смеет так отзываться о моём сыне!

Лукас и Барни оттащили меня, как сорвавшегося с поводка бульдога. Кевин опустился рядом с Заком, который переводил дыхание и утирал кровавые разводы с губ.

– Всё, всё, остынь, Шон. – Попросил Лукас, и, увидев, как пять пар глаз ошалело смотрят на меня, я остыл.

Таннер был непрошибаем и одарил меня смесью злости и удовлетворённого злорадства.

– Ты ещё пожалеешь об этом. – Бросил он и двинулся к машине, напоследок врезав меня плечом. – Уж поверь мне.

И я поверил. Прикрыл глаза, всё ещё чувствуя свинец в сжатых кулаках. Что же я натворил? Таннер так просто этого не оставит, можно не сомневаться. Я не просто подпортил ему физиономию, но ещё и унизил перед приятелями, кому он неделями пускал пыль своей высокомерия в глаза.

Моя поредевшая бригада оккупировала крыльцо. Четыре облачка пара клубились в метре от меня. Никто из нас не чувствовал холода, только суровую реальность. Они не знали, что делать, ровно как и я.

– Возвращайтесь к работе. – Распорядился я, наблюдая, как взвизгнув новыми покрышками, «камаро» Таннера уносится по обледенелому асфальту прочь.

Работа не ладилась. Впервые за долгое время парни работали в тишине, периодически переглядываясь между собой и бросая на меня озабоченные взгляды. Жалели они меня или боялись, как бы я снова не сорвался на одного из них, я так и не понял. Но они даже не прервались на обед, не сделали ни одной затяжки на перекуре и исполняли любой каприз, как будто я был царь и бог. Они знали то, что знал и я. Это был мой последний рабочий день в «Дженерал Констракшн».

В конце рабочего дня, когда мы уже заканчивали прокладывать дымоход, мой телефон разорался трелью. Франклин Таннер. Не нужно быть мудрецом, чтобы понять, зачем он звонит. Но я всё же отважился поднять трубку.

– Жду тебя в офисе через двадцать минут.

Всё, что мне сообщил его ледяной, как воздух за окном, голос.

– Заканчивайте без меня. – Сказал я парням, и они кивнули, не зная, я говорю только о сегодняшнем дне или о проекте в целом.

Пока я не спеша ехал в сторону своей погибели, я успел смириться с положением вещей и стал искать пути к отступлению. Завтра же начну рассылать резюме во всевозможные конторы Рочестера, а может и соседних городов. Без моего дохода мы не протянем и месяца. Уэйн и так надрывается в несколько смен в автомастерской, а Полин мечется между заботой о нас троих и подработком в магазине. Я не мог взвалить на них ещё больше, чем они и так тянули на своих далеко не молодых спинах.

«Камаро» Зака стоял себе на парковке рядом со зданием «Дженерал Констракшн», но самого Зака нигде не было видно. Зато из своих уголков повыползали другие офисные планктоны. Поглазеть на то, как меня казнят, сожгут живьём на костре гнева.

Франклин беседовал с кем-то по телефону, но, как только я вошёл в кабинет, бросил «я перезвоню» и взглянул на меня, как на смертника. По правде говоря, таким я себя и чувствовал.

– Ты хоть понимаешь, что творишь, Тёрнер?! – Рявкнул Таннер-старший, как только дверь за мной закрылась. – Твой идиотизм выходит за всякие рамки! Я мирился с твоими отлучками и задержками проектов, но с мордобойством моих сотрудников мириться не стану. Это непозволительно.

– А я не стану оправдываться. То, что творит ваш племянник, вот что непозволительно.

– Как ты смеешь?..

– Вы меня, конечно, извините, но ваш племянник полный кретин.

Правда всегда колет глаза. Франклин весь надулся, как рыба фугу, и запыхтел. Едва ли кто-то позволял себе говорить с ним в таком тоне, но мне нечего было терять. Давно хотелось высказаться о наболевшем, а Зак Таннер был одной из самых болезненных тем.

– И я снова начищу ему морду, если он ещё хоть слово скажет о моём сыне.

– Я терпел твои выходки слишком долго, Тёрнер. Ты уволен.

– Прекрасно! – Выкрикнул я, испытав удивительное облегчение. Будто булыжник с души свалился. – Всё равно я ненавижу эту дыру.

– Пошёл вон!

– Уже ухожу. Только кое-что скажу напоследок.

– Нет, не скажешь. – Грузная фигура Таннера обогнула стол и распахнула дверь перед моим носом, прозрачно намекая, чтобы я выметался. – Я не намерен выслушивать твой бред ни минутой больше.

– Ты такой же говнюк, как и твой племянник. – Сказал я то, что давно мечтал сказать, и с чистым сердцем направился восвояси.

– Зато у этих говнюков есть работа и нет обузы на шее в виде калеки.

Я замер, словно подошвы приклеились к полу.

– Посмотрим, как ты запоёшь, когда останешься без гроша в кармане. Что бы сказала твоя жёнушка? Долго твой парнишка протянет без дорогих лекарств и врачей? Год, два? Начинай откладывать на его похороны.

Недолго думая, я развернулся и впечатал правый кулак в жирную рожу босса. Ярость заволокла разум белым туманом. Я не понимал, что творю, хотелось только размозжить что-то, сломать так же, как сломались наши жизни после смерти Элизабет.

Таннер весил больше сотни, но гнев может стать более сильным оружием, нежели масса. Я видел всё, словно в замедленной съёмке. Как костяшки кулака касаются лица Франклина. Как запускают волновой эффект, отчего его кожа идёт волнами, превращая босса в шарпея. Как ударной волной его откидывает назад, прямо на стеклянную перегородку кабинета, затем он падает на пол с грохотом Годзиллы, ступающей по улицам. Несколько секунд Таннер в шоке и не может подняться, катаясь по полу, как колобок из теста. Колобок с подбитой скулой. На грохот сотрудники высовываются из своих коморок и с ужасом, а кто и с удовольствием, наблюдают за нокаутом на импровизированном ринге.

Сердце моё колотится в безумной горячке. Я сделал то, о чём давно мечтал. Высказал всё Франклину Таннеру и оставил свой след на его лице. Но этого было мало. Он не просто оскорбил моего мальчика, невинное дитя, обделённого материнской любовью и возможностью побыть ребёнком. Он пожелал ему смерти. Просто потому, что не мог смириться с моим оскорблением и приготовил обиду в ответ.

– Ты ублюдок! – Когда Таннер вновь обрёл силы говорить, завопил он с пола. – Ты только что вырыл себе могилу! Рядом с твоей жёнушкой!

Сколько яда, сколько ненависти к женщине, которую он даже не знал. Не найдётся ни одного слова, чтобы ответить ему тем же, поэтому я схватил стул, на котором сидел несколько минут назад, и со всей дури запустил его в ту самую стеклянную перегородку, на которой сейчас красовался кровавый след Таннера.

Стекло разлетелось, как и моё сердце. Вдребезги. Осыпая пол и успевшего прикрыть глаза Таннера. Если кто-то в офисе и пропустил представление, то теперь точно услышал, что что-то происходит. Коридоры заполнились людьми, а по моим конечностям растекалось облегчение, которого я не испытывал последние шесть лет. Я нашёл выход своей ярости, проделав второй выход из кабинета Таннера.

На меня смотрели, как на чудовище, что вторглось в спокойствие офисных стен. Секретарша Таннера, которой никогда не бывает на месте, чудесным образом появилась рядом с начальником и пыталась помочь ему встать, засыпая его вопросами о самочувствии. Единственная, кто осмелился приблизиться ко мне.

– Ты заплатишь за это! Будь уверен, я добьюсь того, что ты не найдёшь работу ни здесь, ни в одном городе штата! Ты покойник, Тёрнер!

Таннер был уже на ногах, когда я покинул его раздолбанный кабинет. Сотрудники «Дженерал Констракшн» расступались передо мной, словно я мог подпортить физиономии и им тоже. Где-то там, среди их лиц, я заметил Зака. Он с ужасом разглядывал последствия моего буйства, боясь выйти из толпы. В коридоре стоял гул шёпота, который заглушали вопли Таннера за моей спиной.

Я почувствовал такую свободу. В теле, на душе. Но это чувство эйфории длилось недолго. Мне оставалось всего два шага до выхода, как дверь открылась, и вошли двое. Кто-то вызвал полицию. И в следующую секунду меня скрутили и заковали в наручники.

Глава 5

– Какая муха тебя укусила, Шон? – Покачал головой Генри, протягивая мне холодную бутылку с водой, чтобы я приложил её к подбитой руке.

– Муха по имени Таннер. – Огрызнулся я. – Даже две мухи.

Мы вышли из участка с видом побеждённых воинов. Холод прокрался под полы куртки, но было даже приятно почувствовать покалывающий озноб. После душной камеры, куда меня запрятали вместе с какими-то подростками, толкающими дурь, морозная свежесть вечера казалась отрезвляющей.

Мне предъявили обвинение в нападении и порче имущества. Таннер с радостью накатал заявление, лишь бы я получил своё. Я нанёс ущерб не только его кабинету и роже, но и самолюбию. Оказаться на полу при всём честном народе – Таннер просто не мог смириться с таким поражением.

У меня было право на единственный звонок. У меня был выбор – позаботиться о своей шкуре или о моём сыне, который всё ещё оставался в группе продлённого дня. Я переживал, как он там. Слонялся по камере, вызывая раздражение соседей и надзирателя. Часы на стене показывали без пятнадцати семь. Я снова задержал миссис Вуд, почти на два часа. На этот раз простым недовольством мне не отделаться. Мне вообще в этот раз так просто не отделаться. Когда кровь снова прилила к мозгу, я осознал, что натворил. Какой бы сладкой не была расправа над Таннерами, теперь во рту осталась одна лишь горечь.

Я позвонил брату и в двух словах описал безвыходность моего положения. Но прежде чем вытаскивать меня из-за решётки, попросил позаботиться о Крисе. Через час меня выпустили под залог, отдали изъятые вещи и наградили суровыми взглядами на прощание.

– Где Крис? Его забрали? – Обеспокоенно спросил я, когда Генри завёл мотор.

– Не волнуйся. Я позвонил Полин, и она отпросилась с работы. Крис полчаса как дома.

– Слава богу. – Выдохнул я и откинул голову на сидение. – Значит, всё в порядке.

– Ни черта не в порядке, Шон! Какого лешего ты натворил?

– Отплатил по заслугам.

– Таннер, конечно, не подарок, но избить его на глазах всего офиса… – Генри уже рулил в сторону дома моих тестя и тёщи, успевая при этом отчитывать меня, хотя я был старше на три года. – Что на тебя нашло?

Я сглотнул желчь и воспоминание о словах босса и его племянника. Кулак снова сжался на колене.

– Слышал бы ты, что они говорили о Крисе.

Генри тут же смягчился.

– Что бы они ни сказали, они не имели на это права. Но и ты не должен был вымещать свою ярость на них.

– Должен был.

– Чёрт, братец! Да тебе грозит не только увольнение, но и судебное разбирательство. И поверь, Таннер не отступит. У него найдутся деньги нанять самого лучшего адвоката, который или запрячет тебя за решётку, или стрясёт целый бочонок золота в качестве компенсации.

Сейчас я это понимал, поэтому не ответил. Одним ударом я уничтожил свою карьеру, вторым – благополучие семьи. В суде мне не выиграть, даже если волшебным образом удастся отыскать неплохого адвоката. С меня спросят в троекратном размере. У меня не было и десяти тысяч, не говоря уже о тех сотнях, что с меня стрясут после оглашения вердикта.

Но тогда всё это было неважно. Важен был лишь Крис и его честь. Я не мог пропустить оскорбления мимо ушей, потому что он был самым лучшим мальчиком во вселенной. Болезнь не сделала из него слабоумного. Он был умён не по годам. Никто не смеет так обращаться с ним. И я буду доказывать это окружающим до тех пор, пока не перестану дышать.

– Мы что-нибудь придумаем, – соврал я, больше всего желая поскорее вернуться домой и обнять сына как можно крепче.

Как бы не перевернулся мир снаружи, внутри всё оставалось по-старому. Крис забрался на диван и растворился в протёртых подушках, хаотично болтая ножками под весёлую беготню Тома и Джерри на экране. Костыли стояли рядышком, прислонившись к подлокотнику, и, словно два верных приятеля, глядя мультики рядом с моим сынишкой. Полин не было видно. Наверняка, на кухне, эксплуатирует кастрюли.

– Папа!

– Привет, чемпион!

Наше традиционное приветствие.

– Смотри, кого я привёл.

– Дядя Генри!

Я весь сжался, увидев, как отчаянно Крис хотел вскочить с подушек и кинуться к нам, но ему удалось лишь поёрзать на месте и протянуть руки. Получив сразу два приветственных поцелуя, сын засиял. Сегодня снова был хороший день. Если не считать, что мы угодили в финансовую яму, благодаря мне. Мой сын улыбался. И в этот момент я даже пресёк зарождающуюся ревность, видя, что он тянется к Генри сильнее, чем ко мне.

– Прости, дружок, что снова пришлось торчать с миссис Вуд. – Я задержался, чтобы избить парочку козлов, хотелось добавить мне, но я прикусил язык и спрятал кулак, покрытый ссадинами.

– Ничего, пап. В классе мы как раз проходим профессии. Мисс Дориан рассказывала про водителей, врачей и строителей тоже. У тебя важная работа. Я понимаю. Раньше я хотел быть гонщиком, как Молния МакКуин, или изобретателем, как Железный Человек. Я бы создал себе костюм, в котором мог бы бегать, как другие ребята.

Сердце сжалось до болезненной судороги.

– Но я передумал. Теперь я хочу быть таким же, как ты. Буду строить дома, чтобы людям было, где жить. Чтобы папы приходили с работы, как ты, а мамы готовили им ужин.

Мой замечательный, мой добрый и всё понимающий мальчик. Я прижал его к себе ещё крепче, отчего тот по привычке скривился и слегка отпихнул меня с протяжным «ну, па-а-ап!». Если бы Генри так затискал его, он был бы только рад.

– Что смотришь? – Задорно, по-детски спросил мой брат, плюхнувшись рядышком с племянником.

Я улыбнулся этим двоим, у которых был свой тесный мирок, и собрался с духом, чтобы заглянуть к Полин на кухню. Она стояла спиной и мыла морковку в раковине. Снова будут овощи на ужин. Снова будет неприятный разговор на десерт.

Полин почувствовала моё присутствие и, не отвлекаясь от морковки, спросила:

– Ты в порядке?

Сегодня я не заслужил её поцелуя в щёку. Её плечи опустились ниже обычного. Усталость и безнадёжность легли на них многотонным грузом. Ей снова пришлось отпрашиваться с работы. Улаживать проблемы с миссис Вуд и опекать Криса, пока я сидел в камере. Хорошо, хоть владелец магазинчика был настроен более лояльно, чем Таннер, но рано или поздно он тоже откажется терпеть постоянные отлучки Полин.

– Полин, я…

– Не смей извиняться. – Строго сказала она, выключая воду и вытирая руки краем передника. Тёща обернулась и нацелила свои тёмные глаза на меня, но в них не было злости или осуждения. – Ты поступил так, как поступил бы любой хороший отец.

Генри, видно, уже рассказал ей, что случилось.

– Ты заступился за сына.

– Я угробил свою карьеру. И наше финансовое положение.

– Мы с этим разберёмся. – Уверенно сказала Полин, как всегда. И почему-то, когда это произносила она, я ей верил.

– Болит? – Кивнула она на мой кулак.

– Не так сильно, как здесь. – Тыкнул я в грудь.

– С этой болью нужно научиться жить. Она не покинет тебя уже никогда. – Полин достала аптечку из верхнего шкафчика и подошла ко мне. Взяла за руку и осмотрела кулак. – А с этой болью я могу тебе помочь.

Глядя, как заботливо тёща обрабатывает мою ссадину на костяшках, я захлёбывался чувством вины и благодарностью.

– Боюсь, мой мальчик, у меня есть ещё одна плохая новость. Миссис Вуд нажаловалась директору. Криса исключают из группы продлённого дня.

Только не это! Эта группа была спасательным жилетом, который пять дней в неделю не давал нам потонуть. После подготовительных занятий перед школой, физиопроцедур и прочих лечебных занятий Криса, только в подготовительной группе за ним могли присмотреть до пяти вечера, пока мы все пытались заработать лишний цент. Теперь придётся искать кого-то, кто посидит с ним с двух до пяти, пока я кручусь между судом и поиском новой работы.

– Я ушла из магазина. – Тут же добавила Полин, будто прочитав мои мысли. – Буду с Крисом, пока ты не подыщешь новое место.

– Полин, я идиот. Сорвался и всё испортил. Мне очень жаль.

– Потеря работы – не то, о чём следует жалеть. Придётся утянуть пояса? Что ж, нам не привыкать. Жалеть нужно о том, что в мире всё ещё есть люди, вроде твоего пустоголового начальника. Злые, нетерпимые и жадные. Мы выкарабкаемся, вот увидишь.

Полин ещё не закончила с моими ссадинами, но я вырвал свою руку и крепко сжал её миниатюрную ладонь.

– Что бы я делал без тебя, Полин?

На её лице мелькнуло что-то наподобие улыбки.

– А я не знаю, что бы я делала без вас с Крисом. И в следующий раз, Шон. Бей сильнее.

Мы поняли друг друга с полувзгляда и вернулись к моим ранам, убаюкивая общее молчание. Полин была моей опорой, но как бы я не портачил, мы с Крисом были той ниточкой, что связывала её с мёртвой дочерью. Она чувствовала Элизабет, когда касалась непослушных волос моего сына. Видела Элизабет в его глазах за линзами очков, таких же тёмных, как у всего семейства Холланд. Порой, я удивлялся, пытаясь отыскать, что Крису досталась от меня. Есть ли в нём крупица Тёрнеров?

Ужиная вместе с семьёй, собранной по кусочкам из моей тёщи, сына и брата, я впервые за долгое время почувствовал внутренний покой. В кухне витал ароматный смог запеченных куриных ножек, благодаря Полин. Звучала неподдельная мелодия смеха, благодаря моему брату. И ощущались невидимые пылинки любви, благодаря моему сыну, который скреплял всё это воедино.

К моему превеликому неудовольствию, Крис пожелал, чтобы сегодня любимый дядя уложил его спать и почитал про Гарри Поттера на ночь. Позволив им такую вольность, я помог Полин с посудой и уселся в гостиной, мечтая о горьком виски, которое бы пересилило горечь моих мыслей. Но в доме Холландов-Тёрнеров не хранилось ни капли алкоголя. А я не брал спиртного в рот уже шесть лет, с тех пор, как сумел избавиться от этого наваждения после смерти Элизабет.

Первые два месяца я не просыхал. Полин и Уэйн настояли на том, чтобы первое время мы с малышом пожили у них. Я не имел ни малейшего понятия, как позаботиться о младенце и, чего греха таить, как позаботиться о себе. Первые несколько дней я отказывался вставать с дивана, а если вставал, то лишь в туалет, по возвращению заваливаясь обратно и буравя взглядом портрет Элизабет на полке над телевизором. «Належавшись» в кувезе в больнице, Крис плакал в соседней комнате, а я не слышал ничего, кроме белого шума. Полин не беспокоила меня, дав время окунуться в горе с головой, хотя сама душилась этим же горем. И никого не было рядом, чтобы дать время уйти в него с головой ей.

Уэйн пропадал на работе, но чаще появлялся дома, нежели сейчас. И вот, как-то вечером он присел рядом на подушки дивана и поставил рядом со мной стакан виски. Велел выпить залпом, и подлил ещё. Это стало первым и единственным, что смогло хоть как-то притупить боль. Мы молча глотали виски в гостиной, пока Полин опекала Криса наверху. Они перетащили кроватку в хозяйскую спальню, потому что я не мог нянчиться сразу с сыном и своей скорбью.

Следующим вечером Уэйн не принёс мне виски. А дыра в сердце размером с планету зияла всё так же. Поэтому я сам выполз из дома, добрёл до ближайшего продуктового в одних тапочках, хотя за окном стоял октябрь, и купил сразу две бутылки виски. Они помогли пережить мне следующие два дня. Ни Полин, ни Уэйн не заикнулись о том, что я храпел в пьяном коматозе посреди их дома, пока мой сын требовал внимания. Утром пустые бутылки исчезали, как и душевный покой. И всё продолжалось. Тапочки, магазин, диван и хмельное забвение. Крики Криса, напевания Полин и пустые бутылки в мусорке.

Через неделю Уэйн пытался поговорить и образумить меня. Взял с меня обещание бросить жалеть себя, упиваться своими страданиями и виски, и, наконец, взять сына на руки. Я пообещал и через два часа уже нарушил обещание, заливая обжигающее пойло в глотку. На два месяца я провалился в дурманящее забытье, пропустив первые два месяца жизни моего сына. Вспоминая то время, я корю себя по сей день. Ненавижу того Шона Тёрнера, которым был тогда. Слабого, немощного, безвольного. Я томился в своей клетке, даже не подозревая, что моему сыну поставили страшный диагноз, и всё это время моя тёща каталась по врачам, чтобы определить степени риска, поставить клеймо «ДЦП» на моём сыне и получить указания, что делать дальше.

Как сейчас помню тот день, четырнадцатое декабря, утро. Тусклое солнце пробивается сквозь задёрнутые занавески, которые никто не открывал уже два месяца. Тишина гостиной бьёт по мозгам громче, чем гонг на боксёрском ринге. Холод пробирается под дырявые носки, которые я не снимал последние две недели. В животе пусто, но эта пустота не сравнится с той, что заволокла сердце. Я сижу там же, где меня оставили два месяца назад, и смотрю в никуда. Живой труп, что испепелил все чувства горячительным. И внезапно тишина прерывается истошным плачем, звуком, что стал так привычен для этого дома.

Полин вернулась домой, катя перед собой коляску, которую мы с Элизабет долго выбирали в «Детских прибамбасах», потому что никак не могли решить, какая нам нужна: с дополнительной системой амортизации, с механизмом-книжкой или «вон та, голубенькая». Полин возникла передо мной, заслонив последний луч света из окон. Где-то в стороне продолжал плакать ребёнок, а я ещё не успел потянуться к бутылке, поэтому был трезв.

Полин взглянула на меня уничижительным взглядом. Впервые я видел её такой. Измученной, воинственной, злой.

– Хватит. – Сказала она. – Я не могу смотреть, как ты убиваешь себя.

– У меня умерла жена. – Попытался оправдаться я слабым голосом.

– А у меня умерла дочь. У этого малыша умерла мать. Но мы стараемся изо всех сил, чтобы продолжить жить. Так хотела бы Элизабет.

Я не мог даже мельком взглянуть на коляску, которая разрывалась рыданиями. Элизабет больше всего на свете хотела родить этого ребёнка. Она была лучшей матерью, хоть и не успела подержать его на руках. Она так заботилась о частичке нашей любви, что росла в её животе, что я не переставал восхищаться ей. И её мечта исполнилась. У нас родился сын, но остался сиротой. Его мать скончалась на операционном столе, а отец приканчивал себя выпивкой.

– У Кристофера ДЦП, Шон. – Как гром среди ясного неба прозвучали слова Полин над головой, и я осмелился, наконец, поднять на неё глаза. – Теперь до конца своих дней ему придётся бороться за свою жизнь. И ему нужен отец, который будет бороться вместе с ним. Если ты не поднимешь свою задницу с этого дивана и хотя бы не взглянешь на своего сына, то я выставлю тебя вон. Я люблю тебя, но, видит бог, я сделаю это.

Впервые Полин разговаривала со мной в таком тоне. Я не знал, что произвело на меня больший эффект: её злость или её слова о том, что мой мальчик, ребёнок, о котором мы с Элизабет так мечтали, теперь будет мучиться всю свою жизнь. Тогда я не знал почти ничего о детском церебральном параличе, кроме того, что это не лечится. Как и моё горе по погибшей жене.

– Ты ему нужен, Шон. Нужен всем нам.

И я поднял свою задницу с дивана. Подошёл к коляске и заглянул внутрь. Вытащил маленькое тельце, не представляя, как правильно держать его на руках. Полин помогла уложить сына так, чтобы головка мирно покоилась на моём предплечье. Я сделал то, чего от меня хотела тёща. Чего от меня хотела бы Элизабет. И этот момент изменил всё.

Он был так похож на неё. Те же глаза, тёмные, глубокие, словно океанские недра, только цвета древесной коры. Словно Элизабет смотрит на меня сквозь них с небес.

Крис перестал плакать. Но заплакал я.

В тот же день все мои запасы алкоголя, которые я каждый день пополнял в магазинчике через дорогу, вылились в мойку. Я поклялся Полин, что она не увидит больше ни одной бутылки в доме, ни полной, ни пустой. Позже мы сели за кухонным столом и стали перечитывать заключения врачей и памятки, которые Полин успела насобирать за последние два месяца и сложить в папку. Там было всё. Операции, которые потребуется провести, потому что мой мальчик может ослепнуть. Реабилитационные курсы, которые придётся пройти, чтобы разработать конечности, потому что мой мальчик может никогда не пойти. Пустота внутри разрасталась и достигла размера сотен вселенных, потому что теперь я понимал – я потерял женщину, которую любил всем сердцем, а теперь могу потерять ещё и сына.

Не понимая ни слова из того, что написано на медицинских писульках, я поднял глаза на Полин и спросил:

– Что же нам теперь делать?

Она сжала мою руку и ответила:

– Любить его в два раза сильнее.

И мы любили.

Генри спустился вниз и развеял воспоминания. Он тоже любил Криса в два раза сильнее. Я знал это, потому что он всегда был рядом, что бы ни случилось.

– Он уснул?

– Как младенец. – Улыбнулся Генри, присаживаясь в кресло напротив. – Мы успели дойти до момента, когда Гарри встречается с дементорами в поезде на пути в Хогвартс. Жаль, что детей так легко вырубить книжкой. – Усмехнулся он. – Я так и не узнал, чем всё закончится.

– Когда мы дочитаем «Узника Азкабана», я дам и тебе почитать.

Генри улыбнулся.

– Полин не злится? – Спросил он, переключаясь на более важную тему.

– Она святая. Чем дольше я живу здесь, тем сильнее в этом убеждаюсь.

– Что намерен делать?

– Завтра же начну искать работу.

– Я знаю одного парня, он неплохой адвокат. Познакомились ещё во времена «Тёрнер Хаус». Может, помнишь, Алан Хьюитт?

– Это тот, что улаживал иск от «Апач Молла»?

Иск, который разорил наш семейный бизнес окончательно. Генри тогда занимался всеми судебными вопросами, потому что я пропадал в Атланте, на приёме у лучшего физиотерапевта Джорджии. Я бросил его на произвол, потому что занимался другим.

– Выходит, он не так хорош, раз мы проиграли. – Заметил я с лёгкой издёвкой.

– Тот иск был оправдан. Мы затянули со строительством на полгода. Они планировали начать использовать этот склад уже летом, а мы только закончили с чертежами.

– Прости, Генри. Всё из-за меня.

Я принёс уже тысячу извинений за то, что мы потеряли компанию. Но этого было недостаточно.

– Если ты продолжишь извиняться, я сделаю с тобой то же самое, что ты сделал с Таннером. Серьёзно, Шон. Ты нужен был сыну. Благодаря тебе, Крис может ходить, может смотреть мультики и видеть мир вокруг. Мы не проиграли, Шон. Мы победили.

Не могу поверить, что мне досталась лучшая команда поддержки на свете. Полин, Уэйн и Генри, которые были готовы на всё ради моего сына. Мы и правда победили.

Только сейчас я взглянул на положение вещей в таком ключе. Нам повезло, что у Криса выявили более лёгкую форму недуга, с которой можно дожить до пятидесяти лет. Мы вовремя начали реабилитацию, курсы физиотерапии, электрофореза, массажа. Заставляли моего мальчика испытывать колоссальные усилия, чтобы сейчас он мог вести жизнь обычного ребёнка.

С более сложными симптомами, невозможностью самостоятельно глотать, судорогами, абсолютной слепотой или, не дай бог, умственными отклонениями, прогноз был бы куда менее утешительным. С тяжёлыми формами ДЦП дети могут не дожить до совершеннолетия. А я увижу, как вырастет мой сын. Как закончит школу и получит диплом колледжа или университета – что сам выберет. Надеюсь, что увижу, как он влюбится и заведёт семью. Слишком радужные надежды, я знаю, но разве не все родители желают для своего дитя только лучшего?

– Надеюсь, что моя выходка не скажется на тебе. – Сказал я, растирая ладонями лицо. Генри больше не работал на объектах, а занимал должность менеджера по закупкам и работе с поставщиками. Именно он замолвил словечко, чтобы Франклин Таннер взял меня в прорабы. И он точно так же мог вылететь со своего места просто за то, что был моим братом.

– Не гони вперёд паровоза, братец. Поживём – увидим. Может, ещё всё обойдётся.

– А если нет? Камилла сожрёт меня с потрохами.

– Скорее она сожрёт с потрохами весь «Дженерал Констракшн» за то, что они позволяют так вести себя с Крисом. Ты же знаешь, она любит его, как родного племянника. Не волнуйся за нас.

Я благодарно кивнул, но на душе не стало легче. Я угробил не только собственную карьеру, но и, вполне возможно, карьеру брата.

Генри порылся в бумажнике и протянул мне визитку.

– Позвони Алана Хьюитту. Если у нас и есть шанс замять это дело, то это он.

Глава 6

У нас с Элизабет долго не получалось завести ребёнка. Так расплачиваются все счастливые пары за свою любовь. Вселенская несправедливость, иначе не назовёшь. Мои знакомые залетали после случайного секса в кабинке туалета какого-нибудь бара. А те, кто искренне хотел воплотить свою любовь в нечто большее, в нечто прекрасное, годами не могли забеременеть.

Так случилось и с нами. С подросткового возраста Элизабет мучилась с поликистозом яичников. Её гормоны скакали, как теннисные мячики. Сколько помню, она всё время сидела на таблетках, чтобы поддерживать их оптимальные показатели, а к моменту, как мы решили, что готовы к ребёнку, полтора года наблюдалась у акушера в больнице Сент-Мэрис. Но чуда так и не случалось.

Пришлось дважды прибегать к ЭКО. И спустя два года тщетных попыток, УЗИ показало маленькую горошинку в животе моей любимой жены. Она заплакала прямо в кресле, не веря своим глазам.

Но из чуда беременность резко превратилась в наше проклятие. На 23 неделе беременности наш акушер-гинеколог доктор Стивен Крейг сделал неутешительное признание. Обычный токсикоз, который мучает многих женщин на ранних стадиях, оказался не таким уж обычным, как мы думали. Элизабет начали навещать головные боли. Её руки и ноги отекали со скоростью раздувающегося в печи теста. Живот болел, но, как выяснилось, не просто от расстройства пищеварения. Всё это было следствием развития преэклампсии. Из-за чего она возникла, доктор Крейг так и не смог выяснить – причины заболевания до сих туманное поле в медицине. Может, повлияла болезнь Элизабет, а может что-то другое. Но факт оставался фактом.

Преэклампсия угрожала Элизабет и нашему ещё не родившемуся малышу, и нам предложили прервать беременность. В тот день моя жена второй раз зарыдала на кушетке гинеколога, но уже от глубокого горя.

Нам дали время подумать. Испугали возможными последствиями – отслойкой плаценты, задержкой внутриутробного развития, смертью одного из двух во время родов. Вполне веские причины послушаться врачей и отнять жизнь у неродившегося крохи для любого родителя. Но не для нас. Слишком сильно мы мечтали о ребёнке, слишком сильно любили его, слишком долго боролись с природой и собирались победить снова. Вернее, я был готов на всё, лишь бы моя жена осталась жива и здорова. Заболевание встречается всего у восьми процентов беременных, и мы угодили в это несчастное число.

Мне не было плевать на ребёнка, но на жену мне было не плевать сильнее. Я бы не раздумывая согласился на прерывание беременности, но не посмел открыть рта, видя, как горят глаза Элизабет.

– Я справлюсь, вот увидишь. Мы так долго о нём мечтали, – погладила она живот со всей нежностью, на которую способна мать. – Что не можем так с ним поступить. Всё будет хорошо, обещаю. Не может вселенная издеваться над нами так долго. У нас будет прекрасный сын.

Что сказать женщине, которая всё решила? А Элизабет была настроена решительно. Мне ничего не оставалось, как крепко сжать её дрожащую руку, и согласиться.

Это было нашей первой ошибкой. Первым тяжким выбором, с которым мне приходится жить вот уже шесть лет.

Доктор Крейг явно был озабочен нашим ответом, но перечить не стал. Прописал Элизабет постельный режим и курс внутривенных гормонов, чтобы подготовить лёгкие ребёнка к родам, и наблюдал мою жену с повышенным вниманием. Мы посещали его кабинет несколько раз в неделю, чтобы отслеживать протекание беременности. Тогда меня впервые начало тошнить от больниц.

Я заботился о любимой женщине и нашем сыне как мог. «Тёрнер Хаус» как раз набирала обороты, поэтому я разрывался между бизнесом и домом. Сейчас жалею, что порой уделял первому чуть больше внимания, чем оно того стоило. Не знал, что это были последние недели, когда я могу провести время с женой. Знай я, что буду раз в полгода навещать её могилу на кладбище, я бы двадцать четыре часа не отходил от её постели. Впитывал бы каждую чёрточку её лица, гладил каждый сантиметр кожи и просил говорить со мной не переставая, чтобы наговориться до конца своей жизни и запомнить каждую ноту её голоса. Я бы вдыхал запах её волос с маниакальностью сумасшедшего, лишь бы навсегда сохранить этот аромат в своей памяти. Но я этого не делал. По наивности человека, который считает, что не может с одним человеком случится столько горестей за раз, я разделил веру Элизабет в чудесное будущее и позволил надежде поселиться в сердце.

На тридцать седьмой неделе моя жена почувствовала себя хуже. Я как раз подписывал контракт с закусочной «Лос Дос Амигос» на перестройку их осыпающегося заведения. Утверждал новый дизайн и согласовывал чертежи, когда в одиннадцать двадцать восемь беспокойный звонок перевернул всю мою жизнь так, что я с точностью до минуты запомнил это время.

Элизабет резко стало плохо. Через неделю её должны были положить в палату под постоянное наблюдение специалистов, но этому уже не суждено было случиться. Я бросил все дела и принёсся домой, усадил Элизабет на сидение своего монстра и домчал до больницы со скоростью бэт-мобиля.

– Придётся вызывать преждевременные роды. – Шокировал нас доктор Крейг. Иначе они оба умрут. Он не сказал этого вслух, но было понятно и без слов.

Элизабет переодели в халат, меня оставили в комнате ожидания наедине со своим волнением и какой-то семьёй, которая ждала вестей из операционной. Время тянулось мучительно долго, хотя прошло всего двадцать минут. Я позвонил Полин и Уэйну, но они ехали в больницу слишком долго. Поэтому когда ко мне вышел доктор Крейг и сказал, что мне нужно сделать выбор, я был один.

И этот выбор был второй ошибкой, которую я совершил.

Через час моя жена была мертва, а меня поднимали из лужи крови и уводили от её бездыханного тела.

Всю ночь эти воспоминания крутились со мной в постели, как полчище клопов. Я забывался беспокойной дремотой, проваливаясь в сон на десять минут, и просыпался всё от того же сна – окровавленный стол операционной, я ору на полу, моя жена смотрит в потолок.

Эти сны приходили ко мне в самые тревожные минуты последующих шести лет. В тот день, когда Полин всё же достучалась до меня и сообщила о болезни Криса. В тот день, когда я слышал его тяжёлое мычание, пока физиотерапевт помогал ему разрабатывать ручки и ножки за закрытой дверью своего кабинета. В тот день, когда медики Сиэтла сообщили, что потребуется несколько операций на глазах, чтобы подарить моему сыну возможность видеть.

И вот теперь. Когда я позволил себе поддаться ярости и отметелить босса, натравив на себя его, полицию, миссис Вуд и адвоката. Я боялся засыпать, потому что не знал, что меня ждёт завтра. И не хотел этого знать.

В пять утра я уже не мог больше мять простыни и спустился вниз. Приготовил завтрак и немного увлёкся. К моменту, когда Уэйн и Полин проснулись, вся раковина была забита грязными сковородками, а стол – стряпнёй из четырёх блюд. Если они и удивились моему внезапному рвению к готовке, то виду не подали. Пришлось им давиться резиновыми оладьями, пережаренным до треска беконом и жидким омлетом. Но Крис проглотил всё без задней мысли, улыбаясь тому, что и его бабуля и вечно занятой отец завтракали все вместе.

Он так же улыбался, когда я всё утро возил его в подготовительную школу и по врачам. Значит, сегодня был хороший день. Но вместо того, чтобы радоваться, я изнывал от тревоги и нервно барабанил рукой по рулю каждый раз, как мы останавливались на красный.

Пока Крис был на занятиях, я шерстил интернет в поисках вакансий, но ничего дельного не попалось. Тогда я взял ситуацию в свои руки и дозвонился до пяти строительных компаний в радиусе сотни миль. И с облегчением выдохнул, когда из четырёх из них поступило приглашение на собеседование. Ещё не всё потеряно, если я смогу оплачивать счета.

На завтра был не такой хороший день, потому что Крис улыбался не так широко. Пришлось Полин взять на себя обязанности его спутницы, пока я наматывал мили между Рочестером, Честером, Додж-Сентром и Спринг-Вэлли. Я чувствовал душевный подъём, отправляясь на собеседование в «Честер Буилдерс», но к моменту встреч в компаниях «Гранд Реконстракт» и «Спринг Аркитект» мой энтузиазм перегорел.

Всюду мне задавали один и тот же вопрос:

– Вы тот самый Шон Тёрнер?

Не зная, что именно они имеют в виду – тот самый Шон Тёрнер из «Тёрнер Хаус» или тот самый Шон Тёрнер, что разбил стекло собственным боссом – я кивал. И тут же видел, как еле заметно кривились губы собеседников. Как неловко они меняли позы на стульях. Как резко менялось их тёплое отношение ко мне.

Никто не хочет связываться с психом, который колошматит своё начальство. И я получил три твёрдых отказа.

– Не спеши отчаиваться, – пытался успокоить меня Генри по телефону. – У тебя всё ещё много вариантов.

– Боюсь, вы нам не подходите. – Сказали мне в «Глобал Реновэйт».

– Простите, но мы ничего не можем вам предложить. – Подхватили в «Голдсмит и Спектр».

Я услышал разные интерпретации одного и того же отказа в семи разных компаниях Миннесоты. Франклин Таннер сдержал своё обещание – никто не хотел брать меня на работу. Он позаботился о том, чтобы каждая строительная контора в штате узнала о моих прегрешениях. Как гласит истина, когда мы роем кому-то могилу, мы сами же в неё и попадаем.

Я вернулся домой удручённый и озлобленный, обвиняя весь мир в своих злоключениях, но больше всего ненавидя самого себя. Я ничего не умел в этой жизни, лишь орудовать молотком и забивать гвозди. И я гордился тем, что тяжёлый физический труд однажды принесёт свои плоды – я выбьюсь в люди, прокладывая туда дорожку из досок и стропил, кровью и потом. Но оказалось, что с лопатой я управляюсь не хуже, так как сидел в самой глубокой яме, которую сам же и выкопал.

Полин встретила меня традиционным поцелуем и по одному моему виду поняла, что всё из рук вон плохо. Она колебалась, сообщать мне или нет ещё одну неприятную новость, которая поджидала меня на кухне.

– Это принёс курьер, пока тебя не было. – Кивнула Полин на конверт на кухонном столе, будто боясь подойти к нему ближе и коснуться рукой.

Было страшно даже спрашивать, что там, но я осмелился спросить.

– Я не смотрела. Но на конверте стоит штамп компании «Рочестер Лоерс».

Адвокатская фирма. Мои умственные навыки не всегда дотягивали до физических, но не нужно быть гением, чтобы понять, что внутри. Ноги предательски подкосились, и я почти упал на стул. Полин никогда ещё не выглядела такой взволнованной. Она побледнела и всё так же держалась подальше от злосчастного конверта, словно оттуда мог выпрыгнуть чёрт, как из табакерки.

Руки не хотели слушаться, но я заставил их вскрыть конверт. Мы с Полин одновременно перестали дышать, пока я молча читал документы. Тёща не могла столько ждать, не удержалась и захлопала шкафчиками в поисках баночки с успокоительным. Закинула две таблетки в рот и запила водой. Никогда не видел, чтобы она хлестала успокоительные, даже не знал, что они у нас хранятся в коробочке рядом с бинтами и пластырями. Может, Полин лишь притворялась несгибаемой и всё это время подпитывала свою силу таблетками? Как многого мы не замечаем, потому что хотим верить в лучшее? Я не замечал слабость Полин, потому что хотел видеть её сильной. Глупец.

– Что там, Шон? Не томи.

– Франклин Таннер подаёт на меня иск. Мне нужно явиться в суд в понедельник, к девяти утра.

Полин облокотилась на шкафчик, побледнев ещё больше. Я выронил бумаги и подлетел к ней, помог присесть на стул и налил ещё воды.

– Я в порядке, мой мальчик.

– Хватит строить из себя героиню, Полин. Ты была сильной слишком долго. Пора мне взять на себя эту ответственность.

Она прижала ладонь к груди и попыталась отдышаться. Её грудь тяжело поднималась и опускалась, словно лёгким не хватало воздуха. Я достал пузырёк таблеток, которые только что приняла Полин, и прочитал название. Алпразолам. Мощное успокоительное для снятия тревожных расстройств и панических атак. Рёбра закололо от резкого осознания того, что я так отчаянно не замечал.

– Давно ты их принимаешь? – С нажимом спросил я, наблюдая, как дыхание тёщи возвращается в норму.

Она не ответила, и, если бы не была так бледна, покраснела бы до мочек ушей.

– Полин! Как долго ты пьёшь транквилизаторы?

– Шесть лет.

В рёбра вгрызлась боль тысячи игл.

– С того самого момента, как умерла моя Элизабет.

Вот чёрт. Те два месяца, что я топил горе в виски, Полин отпивалась успокоительными. Пичкала организм химией, которая помогала ей держаться, хотя помогать должен был я. Всё это время она была моей опорой, но сама опиралась на пузырьки с пилюлями. Даже страшно представить, сколько этих пузырьков сменилось в аптечке за шесть лет. Моя опора оказалась не такой прочной, как мне думалось. А я считал, что чувствовать себя ещё большим уродом не смогу. Но это была моя очередная ошибка.

Хотелось снова пустить кулаки в ход от злости на самого себя. Оставить дыру в дереве кухонного шкафчика, но вместо этого я трижды глубоко вздохнул и опустился рядом с тёщей на стул.

– Почему ты мне не сказала?

– Как я могла? Тебе нужна была помощь.

– А тебе не нужна? – Чуть более грубо, чем намеревался, переспросил я. – Ты строила из себя героиню ради всех нас, но, что ты сама мне говорила? Даже супергероям иногда нужна помощь.

– Мне её не хватает, Шон. – Прошептала Полин с такой болью в голосе, словно ей под ногти вгоняли булавки. Темень глаз перестала быть такой тёмной из-за слёз, что собрались за ненакрашенными ресницами. – Каждый день я просыпаюсь с надеждой, что сейчас спущусь, а она встретит меня на кухне. А потом вспоминаю, что кухня пуста, как и моя душа. Моя девочка умерла шесть лет назад, но я не могу поверить до сих пор. Пытаюсь убедить себя, что такова воля Господа. Он даровал жизнь Крису ценой жизни моей дочери.

Полин никогда не делилась со мной своими чувствами. Не была столь откровенна, как сейчас. Я почувствовал себя самым большим предателем на земле, и был уже почти готов открыть правду, которую скрывал от всех вот уже шесть лет. Не Господь изъявил свою волю и даровал Крису жизнь, забрав жизнь у Элизабет. А я. Это был мой выбор, с которым я живу до сих пор. Но я так и не смог признаться тёще. Это была попытка номер сорок четыре. Я складировал их в ящичке памяти, как фотографии.

– Эти таблетки помогают мне не сойти с ума от горя. Помогают надевать халат и спускаться в эту пустую кухню, где её нет.

– А что говорят врачи? Можно ли пить алпразолам так долго без передышки?

– Будто я у них спрашиваю. – Хмыкнула Полин, словно врачи были мелкими букашками, поедающими её огород.

– Полин, это серьёзно. У тебя низкое давление. Они никак не влияют?..

Я допытывался, словно пытался выведать тайну военной операции, а Полин уклончиво отвечала, будто подчинялась приказу ни за что её не выдавать. В конце концов, мы пришли к общему знаменателю, и тёща пообещала поговорить с врачом и перестать принимать успокоительные, если тот запретит.

– Что бы ни случалось с нами, с Крисом, я всегда была уверена, что мы выпутаемся. Но сейчас… – Полин вновь скользнула взглядом на бумаги. – Но сейчас? Что мне делать, Шон?

– Слишком долго ты была нашей опорой, Полин. Пора мне, наконец, взять эту роль на себя.

И я залез в карман, откуда выудил маленькую картонку с именем и телефоном, которую мне дал брат несколько дней назад.

– Кому ты звонишь?

– Тому, кто точно знает, что делать дальше.

***

Алан Хьюитт успел потерять часть волос на макушке, и теперь носил короткую стрижку, чтобы два ореола залысин на лбу так сильно не бросались в глаза. Он остался всё таким же тощим и бледным, каким я его помнил, разве что костюм на нём стал сидеть лучше. При каждом слове его голова покачивалась, как у голубя, что шло в разрез с той уверенностью, с которой он выплёвывал свои аргументы судье.

Я наблюдал за тем, как профессионально он произносит вступительную речь, как подбирает правильные вопросы на допросе свидетелей, как выстраивает свою стратегию защиты. В зале стояла выжидающая тишина, которую нарушал лишь шелест шёпотков. Секретарь объявила пятнадцатиминутный перерыв, судья удалился в свою коморку, чтобы взвесить все факты дела и вынести свой вердикт.

В зале было немноголюдно. Перевес тех, кто пришёл поболеть за одну из сторон, была на стороне истца. Первые пять рядов были заполнены знакомыми лицами. Теми, кто стали свидетелями моего буйства в офисе. Секретарша Таннера, два его зама и венец коллекции – Зак Таннер с подбитой губой, которая всё ещё чувствовала силу моего кулака. Лукас Альворадо выглядел единственным союзником в лагере врага. Он с сочувствием кивнул мне, когда мы встретились взглядом. И я кивнул в ответ, потому что его показания на трибуне свидетеля могли сыграть нам на руку. Он единственный из всей братии «Дженерал Констракшн» правдиво сказал о том, как всё было. Что я – не отмороженный психопат, у кого чешутся руки, а лишь заботливый отец, который отстаивал честь сына. Он слышал, что сказал мне Зак на крыльце дома Беллингтонов, и поведал об этом судье. Не знаю, могут ли помочь его показания, могут ли оскорбления стать резонной причиной для буквы закона набить кому-то морду, но всё же не помешают.

Лавки за моей спиной были пусты. Лишь Генри и Камилла пришли поддержать меня. Франклин перешёптывался о чём-то со своим адвокатом, шавкой из «Рочестер Лоерс», что прислал мне постановление явиться в суд сегодня в девять утра. Было уже одиннадцать. Даже забавно, что всего за два часа можно решить чью-то судьбу. В отличие от оппонентов, мой адвокат хранил молчание и строчил что-то в своём блокноте. Мне так хотелось склониться к нему и спросить, какие у нас шансы, но страх был сильнее. Часть меня не хотела знать о тех мизерных шансах на победу, которые нам светили.

Когда секретарь объявила, что судья готов озвучить своё решение и попросила всех встать, я прирос к стулу и удосужился подняться, лишь когда Генри зашипел на меня из-за спины. В зале стало до того тихо, что каждый отчётливо услышал шуршание мантии, пока судья усаживался за свой трон. Судья Нантакетт, мужчина шестидесяти лет с орлиным клювом и таким же острым зрением, обвёл нас всех зоркими глазами, и, открыв папку, принялся зачитывать тонну юридических терминов, которые смешались в моей голове в отвратительную кашу.

Я не слышал, что он говорит. Сердце стучало до того громко, будто было намерено пробить дыру в груди и вылететь прямо в центр судебного зала. Я видел, как напрягся Алан Хьюитт, как самодовольно улыбнулся синяк Таннера, как шевелятся тонкие губы судьи Нантакетта. Я перестал дышать, пока не услышал свой приговор.

– Таким образом, суд исключает уголовную ответственность, но постановляет ответчику выплатить сто пятьдесят тысяч долларов за моральный ущерб истцу и двадцать тысяч долларов на покрытие расходов причинённого ущерба.

Моя душа провалилась в пятки. Подхалимы Таннера принялись рукоплескать в ладоши и радостно пожимать друг другу руки. Франклин победоносно хлопнул адвоката по спине и обернулся в нашу сторону, запечатлеть свой триумф оскобленной ухмылкой, которая так и кричала: «Получил, Тёрнер?».

Сто семьдесят тысяч. Если меня разберут на органы, то выручка вряд ли покроет эту сумму. Я погрузился в транс, даже не удосужившись ответить Таннеру на его самодовольный выпад, и лишь со второго раза понял, что Алан Хьюитт мне что-то говорит.

– Что?

– Нам повезло. Вам не предъявили уголовного наказания и не вчинили срок.

– Да уж, повезло. – Буркнул я.

– Всё могло бы быть гораздо хуже.

Уже ничего не могло быть хуже. Придётся брать кредит, чтобы выплатить компенсацию Таннеру и гонорар Хьюитту, который добился хотя бы моей свободы. Кредит, который мне могут не дать, потому что я был официально безработным. Я даже не мог устроиться в третьесортную шарашкину контору, чтобы заработать семье на кусок хлеба. Таннер позаботился о том, чтобы я получил по заслугам.

Все стали расходиться, но я до последнего не поднимался с места ответчика, пока пристав вежливо не попросил меня убраться. В коридоре меня поджидали близкие, чьи лица были так же озабоченны, как и моё.

– Шон, мне так жаль. – Ласково произнесла Камилла, обняв меня, но у меня не было даже сил ответить на её объятие. – Мы поможем, чем сможем, можешь на нас положиться.

Я взглянул на искреннее, красивое лицо невестки и устыдился себя ещё больше. Генри повезло урвать такую прелестную жену. Они с Камиллой встретились случайно, столкнувшись лбами на перекрёстке, когда каждый спешил по своим делам. Кэм работала администратором в отеле «Рочестер Марриот» и непростительно опаздывала на работу, а Генри вперился в телефон, отвечая на сообщение от поставщика краски для «Тёрнер Хаус». Они врезались друг в друга, словно сама судьба захотела свести их таким непростительным образом. И один, и другой принялись сыпать проклятьями и сами не поняли, как следующим же вечером оказались на свидании. Я был шафером на их свадьбе, которую сыграли через год после нашей с Элизабет. В то время, когда горе ещё не зависло над нашей семьёй непроглядным куполом.

– Спасибо, Кэм. Но я не имею права просить вас об этом.

– Ты слишком бледный, я сбегаю в буфет и куплю тебе воды.

Она смущённо тронула свои чёрные волосы, длинные, завивающиеся крупными кудрями, и скромно улыбнувшись, скрылась в коридоре. Что-то подсказало мне, что она не столько хотела утолить мою жажду, сколько оставить нас с братом наедине.

– Ты в норме? – Спросил Генри. – Прости, знаю, самый идиотский вопрос.

– Даже не предлагай мне деньги, или я тебя урою.

Генри совсем невесело усмехнулся и, оглянувшись вслед Камилле, так же невесело сказал.

– Прости, братишка. Как бы я ни хотел всучить тебе денег, я просто не могу. Таннер отыгрался не только на тебе. Вчера меня уволили. Заставили подписать заявление по собственному и заверили, если я откажусь, они превратят мою жизнь в ад.

То, чего я опасался. То, с чем не смогу жить. Через несколько лет таких ошибок скопится слишком много.

– Твою мать. – Вырвалось у меня. – У них нет на это никакого долбанного права…

– Есть. Они в праве увольнять, кого захотят.

– Наверняка, Кэм ненавидит меня.

– Кэм пока не знает. Я ей не сказал. У нас есть сбережения, всего двадцать одна тысяча на счету в банке…

– Я тебя предупредил. Ещё слово и меня выведут из здания за нанесение тяжких телесных. – Я зверем зыркнул на брата, заставляя замолчать. Я отнял у него работу и не собирался отнимать последние накопления. – Я не возьму ни цента у вас с Камиллой. Дьявол!

Я дёрнулся в порыве долбануть ногой по урне, стоящей у входа в зал заседания, но лишь бессильно опустился на скамейку и откинул голову на холодную стену. Зажмурился, пытаясь представить, что всё это лишь дурной сон, который длится вот уже шесть лет. Открыл глаза и увидел жалостливое лицо брата. Я всё ещё в здании суда, всё ещё без работы и всё ещё должен сто семьдесят штук. Это не сон.

– Ты не должен расплачиваться за меня. – Пробормотал я.

– Ты мой брат. – Просто ответил Генри, пожав плечами.

– Я – твоя головная боль.

– Не без этого. – Улыбнулся он, согревая своей теплотой. – Но у меня иммунитет к головной боли. Знаешь. Мы хотели повременить с этим. Подождать, пока всё не устаканится. – Генри сел рядом и храбрился сказать то, что вертелось в его голове. – Но ничего так не поднимает боевой дух, как хорошие новости. Кэм беременна. У нас будет ребёнок.

– Ты серьёзно?

– Никогда не был так серьёзен.

– Чёрт, Генри! Это же потрясающе!

Мы были не из тех братьев, что чураются собственных чувств и предпочитают неловко жаться в дверях, когда прощаются. Я заключил младшего брата в объятия и рассмеялся. Искренне, по-настоящему, радостно. Хорошие новости и правда помогают пережить плохое.

– Я так рад за вас! Камилла, наверное, на седьмом небе.

– Да, она нарадоваться не может, но чувствует себя ужасно из-за того, что творится в нашей семье. Не хочет перетягивать одеяло на себя, пока всё идёт… не слишком гладко.

– Брось. Нашей семье нужны такие новости, как эта. А вам пригодиться каждый цент из этих двадцати штук, так что даже не смей втюхивать мне эти деньги, идёт?

– Ладно. А ты пообещай, что не скажешь Камилле, что я проболтался.

– Так это заговор?

– Чистой воды.

Мы ещё раз обнялись, несмотря на то, что над нами висел дамоклов меч. Через минуту появилась Камилла с бутылкой воды и протянула её мне. Я еле сдержался, чтобы не задушить в своих ручищах и её, но лишь поблагодарил за воду и вновь напустил на себя маску отчаяния.

Как и Франклин Таннер, я тоже умел держать обещания.

Глава 7

– Мистер Тёрнер.

Знакомый голос вывел меня из задумчивости, в которую я погрузился, как в пенную ванну. Тревога залилась в уши и в ноздри, заглушая все звуки и лишая кислорода. Кто-то тронул меня за плечо, мягко, но настойчиво.

– Мистер Тёрнер.

Я поднял голову и увидел доктора Крейга. Он приспустил маску и снял перчатки, когда вышел из операционной, чтобы повидаться со мной. Я тут же вскочил на ноги и с надеждой спросил:

– Она родила?

Но губы доктора Крейга были слишком плотно сжаты, в глазах заиграло что-то, совсем не похожее на радость от рождения новой жизни.

– Боюсь, что нет, мистер Тёрнер.

– Что с ней?!

– Случилось то, чего мы боялись. Произошли кое-какие осложнения…

И доктор пустился в объяснения, половину из которых я даже приблизительно не уловил. Всё, что я услышал, было:

– Мы их теряем, мистер Тёрнер. Сожалею, но мы не можем спасти обоих. Знаю, это сложный выбор, но вы должны его сделать. Должны сказать нам своё решение.

Я тряхнул головой, как лабрадор, отряхивающийся после купания.

– Не понимаю. О каком выборе идёт речь?

– Кого спасать. Вашу жену или ребёнка.

Комната сузилась до размера коробчонки. Меня расплющило, каждый орган кровоточил, кости ломило, а язык болтался во рту, не в состоянии произвести связные звуки.

– Что?! Вы шутите, что ли?

– Нет, мистер Тёрнер. Я знаю, как вам тяжело, но у нас мало времени.

– Тяжело?! – Завопил я, и та семья, что делила со мной комнату ожидания прилепила уши и глаза к нам двоим. – Тяжело?! Да вы хоть понимаете, о чём просите?!

– Да, сэр, понимаю.

– Ни хрена вы не понимаете! Как можно выбирать? Спасайте обоих!

– Это невозможно, мистер Тёрнер. – С тем же непоколебимым спокойствием ответил доктор, и его дежурное «мистер Тёрнер» начинало меня подбешивать. – Из-за предэклампсии у вашей жены высокое кровяное давление. Началось кровотечение. Мы готовимся сделать кесарево сечение, как только вы дадите нам ответ.

Я заметался по комнате, как ненормальный, бормотал что-то, хватался за голову и молился, чтобы всё это мне только чудилось. Но всё было реально. Меня просили решить, кого оставить в живых. Любимую женщину или любимого ребёнка.

Вместо того чтобы приблизиться хоть к какому-то решению, я прокручивал в голове тот день, когда нам поставили диагноз «предэклампсия». Если бы только я не послушал Элизабет. Если бы только уговорил её сделать аборт и попытаться снова. Если бы только не понадеялся на высшие силы.

Если бы только…

– Мистер Тёрнер…

– Нет, не просите меня.

– Я вынужден.

Я свалился на неудобное сидение и спрятал лицо в ладонях. Пусть он уйдёт. Пусть я проснусь. Пусть окажусь в постели рядом с Элизабет. Это не может быть правдой.

– Мистер Тёрнер, выбор надо сделать немедленно.

Меня трясло. Я не мог сделать этот выбор. Пусть подождут. Скоро приедет Полин и подскажет, что мне делать. Она знает. Она всегда знает.

– Мистер Т…

– Да заткнитесь вы уже.

Никогда ещё так ненавидел, как звучит моё имя.

– Ваше решение…

– А как бы вы поступили на моём месте? – Я с надеждой поднял залитые слезами и кровью глаза на врача, и тот впервые утратил свою бесстрастную холодность, слегка смутившись.

– В данном случае у ребёнка больше шансов выжить.

– Нет. – Застонал я, и слёзы брызнули из глаз. – Нет, этого не может быть.

– Ваша жена потеряла слишком много крови, мы делаем переливание, но… У вашего сына больше шансов. – Повторился доктор Крейг на выдохе.

Я три раза открывал рот, чтобы произнести это вслух. Три раза мой язык застывал, прилипал к нёбу, резался о зубы. Наконец, не в силах ждать лишние, непозволительные секунды, доктор Крейг сжал моё плечо и спросил снова:

– Каково ваше решение?

– Ребёнок. – Только и смог выдавить я.

Так бы хотела Элизабет. Она так мечтала увидеть нашего малыша, подержать его на руках. Она столько перенесла за эти семь месяцев, стольким пожертвовала, чтобы ребёнок выжил, чтобы его сердце билось. Она бы сделала именно такой выбор.

Доктор Крейг лишь кивнул в ответ, отпустил моё плечо и, натянув маску, вернулся в операционную. Я смотрел ему вслед, пока он быстрым шагом удалялся по коридору. Его зелёная медицинская форма превратилась в чёрный плащ с капюшоном. Мой жалкий мозг увидел перед собой не акушера, а палача, который идёт на плаху, чтобы занести топор.

Не знаю, как так вышло, но я отрубился прямо на стуле. Тревога так сильно измотала меня, что я впал в забвение, казалось, на несколько часов. Но прошло лишь полчаса. И я снова услышал зловещий голос.

– У вас родился сын. Приношу свои соболезнования, но ваша жена скончалась от потери крови.

Я знал, что сам обрёк Элизабет на смерть, но услышать это вот так, отстранённым, почти безучастным голосом, было сродни сердечному приступу. Я бросился в операционную. Ворвался в безмятежный покой жены и упал в кровавую лужу.

Снова эти сны. Слушание в суде слишком сильно вымотало меня, что я отключился на диване спустя десять минут после того, как вернулся в пустой дом. Полин и Крис занимались с дефектологом в платном кабинете клиники «Майо». Через час они будут дома, и мне придётся сообщить тёще новость, которая добьёт её окончательно.

Я призраком слонялся по комнатам, пытаясь избавиться от сонного наваждения, но картина мёртвой Элизабет не выходила из головы. Моё спасение скрипнуло дверью и вошло в дом. Крис что-то увлечённо рассказывал об уроке миссис Дориан, а Полин тащила на себе два пакета с продуктами. Я поцеловал обоих, подхватил пакеты и скрылся в кухне. Услышал, как тёща попросила внука подняться к себе и переодеться, пока она поговорит минутку со мной на кухне.

Ей не пришлось озвучивать вопрос, он стоял в её глазах беспокойным ожиданием. И я рассказал всё, что приключилось в суде, опустив глаза, как мальчишка, вывернувший вазу с цветами прямо на белый ковёр.

– Сто семьдесят тысяч… – Прошептала Полин и взялась за сердце. Рукой отыскала опору стула и на негнущихся ногах присела на него.

– Я раздобуду деньги. – Пообещал я, не зная, как собираюсь выполнить это обещание. – Ты сама говорила, мы не пропадём. И я обещаю тебе, что не дам нам пропасть.

– Пап! – Послышалось из комнаты сына. – Мне нужна помощь!

– Я сейчас вернусь, и мы вместе подумаем, как нам быть.

Полин кивнула и осталась дожидаться меня в неуютной тишине кухни. Я помог Крису выбраться из новых джинсов, которые мы недавно купили, потому что он сильно подрос за зиму. У них был слишком тугой ремень, с которым порой мне в одиночку было не справиться.

– Ты приглядывай за бабулей, чемпион, ладно? – Попросил я, высвобождая сына из заточения. – Ты ведь уже мужчина, а мужчины должны оберегать тех, кого любят.

– Ты так же оберегал маму? – С присущей всем детям наивностью спросил Крис, вылезая из свитера. Я взглянул на его худенькое тело, спрятанное под одеждой, вспомнил, каким тоненьким оно было в тот миг, когда я впервые осмелился взять его на руки.

– Старался изо всех сил. – С надрывом ответил я, потому что моих стараний оказалось недостаточно. – И ты должен стараться точно так же.

Крис серьёзно кивнул.

– Ты справишься сам? Я должен вернуться к бабуле.

– Я ведь уже мужчина. Справлюсь.

Я взлохматил гриву своего маленького мужчины, которую давно пора было укоротить, и медленно поплёлся вниз, к разговору, который не знал, как вести.

– Всё в порядке. Ложная тревога. – Пошутил я, входя в кухню. – Всего лишь тугой ремень и…

Полин лежала на полу в неестественной позе. Рука закинута за голову, глаза закрыты, грудь еле-еле вздымается.

– Господи, Полин! – Я кинулся к женщине, которая, казалось, стала ещё крошечней на холодном кафеле. Приложил палец к вене на шее, нащупал слабый пульс и, недолго думая, схватил телефон.

– Скорая, пришлите машину по адресу Бикон-драйв, 16. Моя тёща… кажется, у неё сердечный приступ.

Глава 8

Я знал больницу Сент-Мэрис как свои пять пальцев. Мог по памяти найти отделение гинекологии, знал, на каком этаже чище туалеты, и в каком кабинете принимает как минимум шесть врачей разных специальностей. Но в отделении кардиологии я оказался впервые. Здесь было спокойнее, будто каждый посетитель и сотрудник знал, что больное сердце нельзя лишний раз беспокоить.

Скорая приехала через восемь минут. Я отсчитывал каждую из них по кухонным часам и сжимал руку Полин, пытаясь передать ей хоть частичку жизни. Диспетчер посоветовала мне приподнять голову больной и освободить шею для лучшего поступления кислорода. Я заботливо уложил макушку тёщи к себе на колени и расстегнул кардиган на несколько пуговиц.

Заслышав стук костылей по паркету, я пытался придумать, что сказать сыну, когда он увидит бесчувственное тело бабушки.

– Я проголодался. – Сообщил Крис, появляясь в дверном проёме, но тут же замолчал и остановился, глядя на две наши фигуры на полу. – Что с бабулей?

– Ей нехорошо, дружок. Но ничего страшного. Скоро приедут врачи и со всем разберутся. Подожди пока в гостиной.

Но Крис зашаркал тапочками в нашу сторону, лишая бабушку ценного кислорода.

– Крис, я же попросил подождать в гостиной!

– Но я хочу помочь.

– Мы не сможем помочь бабушке. Ей нужен врач.

– Но ты ведь сказал заботиться о ней. Я ведь мужчина и…

– Делай, что я тебе говорю! – Рявкнул я, и нижняя губа сына заходила ходуном. На лице затаились обида и злость, но с этим я разберусь чуть позже. Сейчас главное, что он послушно ушёл в другую комнату и не воровал воздух Полин. Не видел, как бабушка борется за жизнь.

Пока ждал скорую, звякнул Уэйну и попросил немедленно приехать, потому что у его жены сердечный приступ. Он примчался наравне со скорой и остался с Крисом наблюдать, как парамедики загружают каталку с телом Полин в машину, как я забираюсь следом, и мы укатываем в сторону больницы под раздирающий сердце аккомпанемент мигалок.

Я ждал уже сорок минут, но никто не выходил, чтобы сообщить мне о состоянии тёщи. Уэйн звонил трижды, но я не мог его ничем обрадовать. Но хотя бы не мог огорчить. Второй такой потери немногословный и чувствительный Уэйн не переживёт. Впрочем, как и я. Уже вторая женщина, которую я любил, умирала на моих глазах, и снова из-за меня.

Не нужно было рассказывать Полин о вердикте и о ста семидесяти тысячах. Я никогда ей не врал, но некоторые вещи лучше утаить от женщины, которая поддерживает своё состояние транквилизаторами. Нужно было догадаться, что это добьёт её.

Снова эти «нужно-не нужно», «если бы»… Моя жизнь лопалась от предположений и неверных решений. Протикал ещё один час, Уэйн позвонил ещё три раза.

– Пока ничего не известно. – Был мой скупой ответ. – Как Крис?

– Переживает. Как и все мы. Отказывается выходить из комнаты и лежит на кровати, притворяется, что читает.

– Я поговорю с ним, как только вернусь. Спасибо, Уэйн, что ты сейчас с ним.

– А тебе, что ты сейчас с Полин. – Тесть прокашлялся, будто ему тяжело было произнести это вслух. – Я не могу лишиться ещё и Полин, Шон. Не могу, понимаешь?

– Всё будет хорошо. – Заверил его я, не веря ни единому своему слову. – Врач идёт, я перезвоню.

Из кабинета в конце коридора вышел низенький мужчина среднего возраста, которому явно мешали лишние тридцать килограммов веса. Я так и представлял, как он советует своим пациентам придерживаться диеты, исключить жирное и больше гулять пешком, чтобы сбросить вес и не нагружать сердце, после чего со спокойной душой заказывает доставку в забегаловке восточноафриканской кухни «Муна Халяль». И этот лицемер занимался моей тёщей. Когда парамедики буквально залетели в приёмное отделение, выкрикивая какие-то термины и медицинские показатели подсоединённой к капельнице Полин, этот человечек появился около каталки с проворностью гепарда и тут же стал отдавать распоряжения медсёстрам.

Я следовал за группкой суетливых знатоков в белых халатах до самых дверей отделения интенсивной терапии, а затем внимательно следил за передвижениями каталки, когда Полин перевозили в кардиологию. И вот, закончив беготню по отделениям и покончив с необходимыми манипуляциями, меня удостоили чести узнать, какой прогноз у моей тёщи.

В своём неизмеримом халате необъятная фигура доктора напоминала белого кита. Непримечательный образ дополняли кустистые брови, пухлые щёки и очки в тонкой оправе, которые всё время сползали вниз. Белый кит представился доктором Уэбером.

– У миссис Холланд случился сердечный приступ. – Спасибо, капитан Очевидность, это я уже понял и без диплома медика. – Мы провели ангиопластику, но пришлось также дать ей тромболитики.

Ни слова не понял, но согласно кивнул, словно одобрил действия врачей.

– Ваша мать…

– Она моя тёща.

– Ох, да, простите. – Ничуть не смутившись своей ошибки, опомнился доктор Уэбер. – Вашу тёщу перевели в палату интенсивной терапии, вводим допамин внутривенно и даём кислород. Сейчас её состояние стабильно, жизни ничего не угрожает, но мы продержим её под наблюдением ещё день-два.

– Но она ведь выкарабкается?

– Очень на это надеюсь.

Спасибо за столь детальное заключение, доктор.

– Что могло вызвать приступ? – Поинтересовался он.

С чего бы начать? Она потеряла дочь, её внук страдает синдромом ДЦП и требует слишком много сил и заботы, она устаёт каждый день, будто вагоны таскает, а теперь ещё узнала, что мы угодили в долговую яму размером с Большой Каньон.

– Боюсь, она услышала неприятные новости. А ещё она шесть лет принимает алпрозалам.

Пышные брови доктора сделали резкий вираж вверх.

– Это слишком долгий срок для столь сильного средства. Она делала перерывы?

– Не знаю. Я сам только вчера узнал. Но мне кажется, что она принимала их постоянно.

– Это очень нехорошо. Очень нехорошо. – Задумчиво покачал головой кардиолог. – Они вызывают привыкание и снижают кровяное давление. Могут вызвать тахикардию и мышечные спазмы. Она худела в последнее время?

В отличие от многих женщин, Полин презирала диеты и любила побаловать себя сладким после сытного обеда, так что с аппетитом у неё проблем не было. Но это было до смерти Элизабет. С тех пор я попытался припомнить случай, чтобы она съедала всё с тарелки без остатка или перекусывала пирогом, который пекла для Криса. Я не обращал внимания, потому что был занят своими проблемами. Полин заставляла меня хорошо питаться, но сама не следовала своим же наставлениям. Она и правда похудела. Иссохла, словно цветок без воды, но я списывал это на стресс от потери дочери.

– Она и правда сдала в последнее время. – Удручённо согласился я. – Слишком много на неё взвалилось за эти годы.

– Это всё объясняет. Впредь постарайтесь взваливать на неё меньше забот, – с лёгким упрёком, присущим всем докторам, порекомендовал Уэбер. – И сообщайте плохие новости помягче, а лучше вообще оградите её от плохих новостей. Отныне забота о её сердце – ваша обязанность.

Ещё одно сердце, которое я держал в руках. О котором был не в силах позаботиться.

– Можно её увидеть?

– Пока нет. Она всё равно спит. Оставьте свой номер у поста медсестры, и мы позвоним вам сразу, как она придёт в себя.

Закончив свою пламенную речь, которую он наверняка говорит по пять раз на дню, доктор Уэбер кивнул мне и исчез в неизвестном направлении. Я выдохнул весь воздух из лёгких вместе с тревогой. Она выкарабкается, она поправится. Пока что это было самым главным.

Сообщив хорошие новости Уэйну и Генри, я купил букет ромашек в киоске с сувенирами на первом этаже и попросил медсестру поставить их в палате Полин. Обернулся к выходу и увидел знакомое лицо. Оно покрылось путаницей морщин, кофта под халатом натянулась на раздавшемся животе, с безымянного пальца исчезло золотое кольцо. Но это был он. Доктор Крейг. Человек, который заставил меня сделать самый ужасный выбор в жизни. Человек, руками которого я убил свою жену.

Он улыбался и перебрасывался чем-то забавным с молоденькой медсестрой в розовой униформе и не сразу заметил, что я его разглядываю. Зато увидев, смахнул улыбку с лица, стряхнул, как пыль с комода. Мы оба не ожидали этой встречи, и на секунду мне показалось, что сейчас он сорвётся с места и сбежит, лишь бы быть подальше от меня. И в самом деле, он тронул медсестру за локоть, извинился и поспешил в противоположном от меня направлении. Трус. Думал, что я здесь ради очередного скандала. Но на них у меня больше не осталось сил.

Глава 9

– Позовите этого долбаного доктора Крейга. Немедленно.

Алкоголь завязал мой язык в узелок, и каждая фраза звучала так, будто я изъяснялся на корейском. Две медсестры сбились в кучку за своим постом, взирая на меня с опаской и страхом. Минуту назад я бесформенным ворохом одежды ввалился в приёмное отделение больницы Сент-Мэрис, обращая на себя внимание десятков больных и врачей, и почти распластался на стойке.

– Я приказываю вам позвать доктора… – Я икнул. – Крейга сюда.

– Сэр, я вынуждена попросить вас уйти. – Несмело заговорила медсестра с блондинистой гулькой и длинным носом. Единственное, что я смог разглядеть в пелене нетрезвого тумана.

Я дыхнул на неё алкодышащим драконом, из пасти которого вырывались хмельные пары, а не огонь, и повторил свою просьбу ещё громче и ещё настойчивее.

Пока блондинка с носом умасливала меня покинуть отделение больницы, вторая сняла трубку и связалась с кем-то. Я всё пытался уловить, что она говорит, но видел лишь шевеление губ, а в этом состоянии не мог прочитать даже вывеску над постом медсестёр, не говоря уже о шифрованном языке жестов.

Ко мне подошли два охранника, один больше другого, и встали по разные стороны за спиной.

– Предательница. – Швырнул я своё оскорбление в лицо медсестры с трубкой в руке. Вот кому она звонила.

– Сэр, прошу вас покинуть здание по-хорошему.

Они тут что, других слов не знают? Завели свою песню, словно на повторе. Какой-то крохотной извилиной, которая ещё не пропиталась алкоголем, я осознал, что меня не пустят к доктору Крейгу. Смиренно оставил пост медсестёр и кивнул верзилам.

И вот они провожают меня к выходу, как за спиной раздаётся оклик.

– Мистер Тёрнер!

Весь холл оборачивается к нему, жаждая увидеть продолжение спектакля. Всё же медсестра меня не обманула, не предала. Вот он, собственной персоной. Убийца в белом халате.

– Оставьте. – Бросил он охранникам. – Я переговорю с ним у себя. Мистер Тёрнер, идёмте со мной.

Я победоносно ухмыльнулся своим конвоирам и не забыл одарить медсестру благодарным взглядом, на который он слабо улыбнулась. Может, знала о моём горе, написанном на лице и растекающемуся по венам вместе со спиртом? А может, поняла, что только так меня ещё можно спасти. Я поплёлся за белым пятном в двух шагах впереди по лабиринтам ярких коридоров, на третий этаж. В гинекологию, в которую не совал свой нос уже полтора месяца, с того самого момента, как вышел отсюда с ребёнком и без жены.

– Присаживайтесь. – Попросил доктор Крейг спокойным голосом, но я чувствовал, что он весь на нервах, как и я. Я не принял приглашение и остался шататься у дверей.

Мой собеседник не стал настаивать и в качестве вежливости или из страха тоже остался стоять у своего стола. Какое-то время он просто рассматривал меня, как под микроскопом, пытаясь что-то разглядеть, что-то понять. Я же видел лишь его блёклые очертания на фоне дневного света за окном.

– О чём вы хотели поговорить?

– О том, что вы хотели, чтобы я сделал.

За эти полтора месяца беспробудного пьянства я выходил лишь в магазин за жгучей, исцеляющей сывороткой, но сегодня удлинил свой маршрут. Сам не знаю, как, но вышел за дверь и направился совершенно в другом направлении, пока не добрался до больницы. Только сейчас понял, что стою всё в тех же домашних тапочках, промокших насквозь и пускающих водяные лужи на стерильный пол. Я не ощущал холода, хотя даже не накинул куртку, а декабрь, незаметно заступивший на службу, был колючим, как спицы Полин, которыми она раньше вязала причудливые свитера.

– Я уже говорил вам. – Послышался уже не такой мягкий голос доктора. – Это был вынужденный выбор, иначе бы мы потеряли обоих… Вы подписали документы, что согласны с решением спасать ребёнка.

Он порылся в стенном шкафу и выудил оттуда папку. Шлёпнул на стол и открыл, чтобы я собственными глазами убедился. Я нахмурился, не в силах вспомнить, что подписывал что-то эти несколько месяцев. Пробежав глазами по тексту, который сливался в единую кляксу, я опустился в самый низ и увидел закорючку своих инициалов. Немного кривее, чем обычно. Но это точно моя подпись. Ш. Т. И завиток. Сомнений не было.

– Не помню, чтобы подписывал это.

– Перед тем, как отправиться домой, мы обсудили последствия вашего решения, и вы согласились снять ответственность с больницы. Это было здесь же, в моём кабинете.

Но я повторил, что не помню этого. Я вообще не помню остаток дня после того, как увидел тело жены в море крови. Лишь урывки воспоминаний. Полин прижимает меня к груди. Кто-то усаживает меня в машину. Подушки дивана со знакомым запахом когда-то вывернутого на них лукового супа и кондиционера для белья. Но не этот кабинет и никак не этот документ.

– Если вы пришли обвинять меня, то у вас нет на это прав. – Доктор Крейг многозначительно указал пальцем на мою закорючку. – Ваша подпись лишила вас этой привилегии.

Он говорил спокойно, но я нутром чувствовал, что он весь на нервах и тайно смакует свою коварную победу.

– Вы обманули меня.

– И в мыслях не было, уверяю вас.

– Я не мог тогда здраво мыслить. – Впрочем, как и сейчас. Я бы подписал что угодно в тот момент. Распоряжение о запуске ракеты в космос. Пакт о нападении на Бангладеш. Согласие на то, что я чёртов телепузик.

Но доктор развёл руками.

– Факт на лицо.

Смятение сменилось яростью. Первая волна накрыла с головой, вторая достигла рук и ног, третья заставила меня сделать то, о чём я до сих пор не жалею. Я схватил хитреца за грудки и прижал к шкафу. Стекло на дверцах затряслось, какие-то вещицы внутри затарабанили друг о друга, что-то упало.

– Ты, мерзкий червяк.

– Отпустите меня, мистер Тёрнер. Или я вызову охрану.

Как бы он не пыжился, пытаясь убедить меня в том, что я не представляю для него угрозы, он боялся. Как хищник, чувствующий страх своей жертвы, я чувствовал его испуг. Он по́том пропитал его рубашку под халатом, капельками выступил на лбу.

– Вы сами сделали тот выбор, мистер Тёрнер. – Процедил он, глядя в мои затуманенные глаза.

И я его отпустил. В тот раз я сдержался и просто ушёл. Позволил несправедливости случиться. Вернулся на облюбленный диван с двойной порцией виски и горя и проспал двое суток, пока Уэйн зарабатывал деньги, а Полин возила Криса по врачам.

Это было шесть лет назад. Воспоминания затерялись где-то в глубинах утомлённого скорбью и мутного от алкоголя мозга, и всплыли лишь сейчас, когда я увидел доктора Крейга воочию. Как я мог забыть о том дне? Эта встреча ввела меня в оцепенение, и я ещё десять минут сидел в машине с давно остывшим двигателем и мёрз.

Я не знал, что делать дальше, но теперь в непроглядной чаще показалась узкая тропинка, которая могла вывести меня из леса.

Я снял последние восемь тысяч со счёта и через час стоял в кабинете Алана Хьюитта, адвоката, который второй раз не смог защитить меня от судебной ответственности. Он был занят, о чём с важным видом сообщила его секретарша, но узнав, кто топчется на его пороге, мистер Хьюитт отменил свои важные дела и принял меня.

– Вот. – Я положил конверт с восьмью тысячами перед юристом. – Это остаток за вашу работу по делу Таннера.

Он был хорошим человеком, но перевидел столько случаев, что не верил людям на слово. Открыл конверт и пересчитал содержимое.

– Здесь на тысячу больше. – Сказал он, хотя мог бы молча присвоить их себе.

– Это задаток за следующее дело.

Мистер Хьюитт вскинул бровь и с любопытством взглянул на меня.

– Вы избили кого-то ещё? – С лёгкой юморцой спросил он.

– Пока нет.

– Тогда чем могу помочь?

– Шесть лет назад моя жена умерла при родах.

Такого ответа собеседник явно не ожидал и даже смущённо дёрнулся, словно позволил себе лишнего.

– Мне очень жаль.

– Спасибо. Беременность протекала с осложнениями, и нам посоветовали прервать её, но Элизабет, моя жена, была категорически против. За два месяца до предполагаемой даты родов ей стало хуже. Пришлось вести её в операционную.

– Это ужасно. Не представляю, что вам пришлось перенести.

Я с благодарностью кивнул, потому что пусть адвокат и говорил дежурными фразами, я видел, что они шли от самого сердца.

– Во время кесарева что-то случилось. Я был в прострации и не помню, что говорили врачи. Выжить мог лишь один из них. Жена или недоношенный ребёнок. Но проблема в другом. Меня попросили выбирать.

Алан Хьюитт моргнул, а затем снова. Словно в глаз ему попала не соринка, а целое бревно.

– Постойте. Я правильно вас понял? Врачи просили вас сделать выбор…

– Кого из них спасать, да.

Вот та реакция, на которую я рассчитывал. Глаза приняли форму двух глобусов, брови поползли к двум залысинам, губы сжались в тонкую дугу неодобрения. Он был в шоке, впрочем, как и я.

– Но это противоречит медицинской этике. – Заявил Хьюитт. – Когда вопрос стоит ребром, кого спасать, ребёнка или мать, в девяноста процентах случаев врачи принимают решение сохранить жизнь матери. По нескольким причинам. Она уже взрослая, сформировавшая личность. Вполне возможно ещё сможет выносить и родить ребёнка. А младенец, рождённый раньше срока, априори имеет меньше шансов выжить после.

Я понимал, то, что говорит адвокат, непреложная истина, но слышать, как о твоей жене и сыне изъясняются, как о чём-то абстрактном, было больно. Если бы я был один, то точно б зарыдал. Но я здесь не за тем, чтобы лить крокодильи слёзы.

– Теперь я это знаю. – Сокрушённо сказал я. – Но тогда был весь на нервах, не понимал, что происходит, да и до сих пор помню не всё. Какие-то отрывки событий, которые навещают меня во снах.

– Судя по всему, врач, который принимал роды, превысил свои должностные полномочия. Хоть убейте не пойму, почему он обратился к вам с этим вопросом, ведь протокол ясно даёт понять, как действовать в таких случаях. Но то, что он воспользовался вашей… – Хьюитт смаковал слова на языке, подбирая верное. – Недееспособностью, так скажем. Это выше моего понимания.

– То есть, можно сказать, что он поступил незаконно? Но… почему? Зачем было прибегать к этому? Зачем взваливать решение на меня?

– Я не могу ответить на ваш вопрос, мистер Тёрнер. К превеликому моему сожалению. Но, осмелюсь предположить, что во время операции что-то пошло не так. Возможно, имела место халатность. Так он хотел переложить ответственность на кого-то другого, в данном случае…

– На меня.

Хьюитт кивнул. А я погрузился в молчание. Как же так? Как такое возможно? Врач ведь должен ценить жизнь и делать всё возможное ради пациента. Элизабет могла погибнуть не из-за тяжёлой беременности, а по халатности этого ублюдка.

– Так почему вы здесь? – Снова спросил адвокат. – Смею предположить, за тем, чтобы подать иск на этого врача?

Я и сам не знал, зачем пришёл сюда с лишней тысячей гонорара. Докопаться до правды? Найти виновного, на кого смог бы скинуть груз своей ответственности? Как доктор Крейг сделал шесть лет назад? Я и не думал втягиваться в исковое разбирательство с больницей, но теперь… Если откроется, что Стивен Крейг действительно повинен в смерти моей жены, я с радостью засужу его, чтобы получить хоть грамм успокоения.

– Даже не знаю. А вы как считаете? Стоит того?

– Если всё было именно так, как вы утверждаете, то этот горе-врач получит по заслугам, это я вам гарантирую.

– Но есть кое-что ещё.

Хьюитт напрягся.

– Я вспомнил одну вещь. – О которой стыдно говорить вслух. Но я рассказал. О том, как пьяный ввалился в кабинет Крейга и как увидел свою подпись под документом, снимающий всю вину и с него, и с больницы.

Хьюитт молча выслушал, откинулся на спинку кресла и тяжело выдохнул.

– Одуреть можно. – Брякнул он. – Вас заставили подписать документ, пока вы были не в состоянии даже маму свою узнать? Это ещё одно косвенное доказательство того, что ваш акушер что-то напортачил. Не хочу вас огорчать, но придётся. С этим документом у вас и у меня связаны руки. Вы официально согласились не выдвигать обвинений. Ни один судья не встанет на нашу сторону.

– Но как же тот факт, что я ничего не соображал в тот момент?

– Это было шесть лет назад, мистер Тёрнер. – С сожалением напомнил адвокат. – Сейчас вы уже не докажете, что тогда были не в состоянии мыслить здраво. Придите вы ко мне сразу же, я бы ещё попытался что-то сделать, но теперь…

– Ясно. Этот ублюдок останется неприкасаемым.

– Поверьте, мне искренне жаль.

– Неужели, ничего нельзя сделать?

Говорят, надежда умирает последней. Каждый день я хватался за тысячи маленьких надежд, и все они умирали. Как сейчас. Я понял это по напряжённому молчанию Алана Хьюитта.

– Спасибо, что уделили мне время. – Сказал я не без уныния и засобирался на выход.

Хьюитт зашелестел конвертом и протянул мне стопку купюр.

– Возьмите.

– Это за консультацию.

– Возьмите. – Настойчиво повторил адвокат, и, приняв деньги обратно, я понял, что там гораздо больше тысячи, что я накинул сверху. Он возвращал большую часть своего гонорара за помощь с Таннером. – Вам сейчас нужен каждый цент.

Комок размером с яйцо застрял в горле, мешая дышать и говорить. Я кивнул, преисполненный благодарности, пожал руку человеку, который меня почти не знал, но желал помочь хоть чем-то, и ушёл.

Почему я не вспомнил об этом раньше? Если бы не забылся в пьяном безумии, то, возможно, сумел бы привлечь доктора Крейга к ответственности, но было слишком поздно. Всё это время я винил одного себя за тот роковой выбор, который я даже не должен был делать. Но, вероятно, вина лежала не только на моих плечах. Доктор Крейг совершил ошибку и скрыл её за моей глупостью. Моя жена умерла из-за него. Мой сын никогда не сможет вести жизнь физически здорового человека из-за него. Вся моя жизнь покатилась в канаву из-за него.

А я даже не мог этого доказать.

***

Где наскрести сто семьдесят тысяч долларов тому, кто уже продал свой дом, сидел на шее двух почти пенсионеров, и воспитывал больного ребёнка, которому постоянно требовалось недешёвое лечение?

Первой мыслью было продать почку. Но это не вариант. За такой ценный «товар» можно получить всего-то двадцать пять тысяч долларов – я узнавал. Слишком мало. Потом меня подмывало ограбить какой-нибудь банк на окраине, где не ахти какая охрана и видеонаблюдение. Но посмотрим правде в глаза: у меня кишка тонка, да и причинять вред людям не входило в мои планы. Каким бы безвыходным ни казалось положение, я ещё сохранил частички совести и достоинства.

До чего можно опуститься, если раздумывать о таких вещах? Но я пал слишком низко. Кредит мне никто не даст. Я безработный, да и моя кредитная история оставляет желать лучшего. Если бы банки действовали по схеме полиции, то по городу бы давно висел мой портрет. Вместо подписи «Разыскивается» красовалось бы «Неблагонадёжный заёмщик».

Конечно, я не собирался ни продавать свои органы, ни грабить банки. Это были минутные помутнения рассудка, которые подняли мне настроение. После того, как я вдоволь нашутился с самим собой, я перешёл к реальным действиям.

В четверг какой-то лысый детина в кожаной косухе купил мой «форд рейнджер». Приехал в Рочестер из самой Саратоги, лишь бы поскорее сесть за руль моего монстра. Ему кровь из носу хотелось стать обладателем пикапа по заниженной стоимости, а мне позарез нужны были деньги. Идеальная сделка. Теперь мой карман оттягивала пачка в двадцать тысяч, а сердце ныло от потери любимой машины. За тридцать три года я сменил четыре тачки, но только с «рейнджером» меня связывало столько общих воспоминаний. Даже смешно так отзываться о простом автомобиле, но мы прошли огонь и воду. Смерти и болезни. И теперь пришло время прощаться с ним, словно со старым другом.

Пришлось пересесть в малютку Полин, чтобы поколесить по городу и не опоздать ни в один из пунктов в расписании Криса. Пока я ждал его за дверями кабинета дефектолога, мне позвонил Генри и сообщил довольно приятную новость.

– Я нашёл нам работу.

Нам. Снова мы очутились в одной лодке, только теперь она плыла не по волнам семейного бизнеса, а дрейфовала в луже безработицы. Я чуть не хмыкнул в ответ, ведь прошерстил все строительные компании в радиусе двухсот миль от Рочестера, но везде слышал одно и то же. «Вы нам не подходите». Их не волновал мой опыт и мои навыки. Лишь то, что я поколотил начальника и отвечал за это в суде. Если Генри и подыскал нам что-то, то это была захудалая должность какого-нибудь вышибалы в баре или консультанта в строительном магазине.

– Мне начинать волноваться? – Отшутился я.

– Начинай благодарить меня.

– И не подумаю, если за эту работу не платят минимум двести тысяч. На меньшее я не согласен.

– Закатай губу обратно, братец. Оклад девять с половиной, плюс премии и оплата топлива.

– И кого нужно убить за такие бонусы?

– Своего внутреннего циника. Серьёзно, Шон, я пытаюсь помочь.

– Ладно, прости. Так что там за работа?

– То, что ты как раз любишь. Таскать цемент и класть кирпич.

– Ты шутишь? – Я не поверил, ведь благодаря Таннеру на любую работу в сфере строительства для Шона Тёрнера было наложено эмбарго.

– Нет. Я выбил нам два места в бригаде. Прости, должность прораба уже занята, придётся отдуваться обычным разнорабочим. Но это шанс снова встать у руля и заниматься любимым делом. Ты и я, как в старые добрые.

Эта затея начинала казаться мне всё более и более привлекательной. В «Дженерал Констракшн» я получал больше, но о титуле прораба можно было забыть, как и о тех сливках, что он снимает с зарплаты каждый месяц. Это был неплохой заработок, а мысль о том, чтобы работать бок о бок с родным братом, только подливала масла в огонь моего интереса.

– Компания молодая, только-только прощупывает почву в строительстве, но тем лучше. Им нужны рукастые трудяги, а кто это, если не мы?

Позитивный настрой Генри был заразителен и не мог не подпитать пессимиста внутри меня радужными надеждами. Но всё ещё оставалось одно обстоятельство, которое камнем преткновения лежало на моём пути.

– А как же моя репутация дебошира и скандалиста?

– Они в курсе твоей ситуации, и это их не волнует. Если твои кулаки способны не только впечатывать носы в затылок, а ещё и ровно класть ламинат, ты им подходишь.

– Чёрт, Генри. Не знаю, что и сказать.

– Скажи «да». У тебя будет стабильная работа, ты сможешь взять кредит, чтобы расплатиться с Таннером.

Я и не заметил, что всё это время не дышал. Но лишь теперь смог расслабиться и снова впустить в лёгкие воздух.

– Генри, я говорил тебе, что ты лучший в мире брат?

– Нет. – Засмеялся тот. – Но с этого момента настаиваю, чтобы ты говорил это почаще.

Ну, Генри, ну удачливый ловкач. Лучшего брата и пожелать нельзя. Он стал той рукой, что вытянет меня из болота. Не успел я порадоваться новости, как телефон снова зазвонил.

– Мистер Тёрнер, это старшая медсестра Перес из больницы Сент-Мэрис. Ваша тёща. Она пришла в себя. Можете её навестить.

И мои щёки растянулись ещё шире.

Глава 10

«Спенсер и Ко» была молодой и развивающейся компанией. Во всяком случае, так они себя превозносили в интернете и на рекламных афишках в городе. По сути, это был стартап с двухэтажным офисом в Пайн-Ридж и прилегающими складами.

Брюс Спенсер оказался вовсе не таким, каким его рисовало моё скудное воображение. Вместо приземистого мужчины среднего возраста в клетчатой рубахе и грязных ботинках нас поприветствовал молодой и улыбчивый парень моих лет, который явно был с жизнью на «ты». Никакой мятой рубахи – модный свитшот с эмблемой «Джей Крю», не менее модные джинсы и кроссовки «Найк». Русые волосы, короткая стрижка и чёткие скулы. Единственное, что портило его образ, – оттопыренные уши, которые хотелось пригладить назад к голове, но они никак не хотели укладываться.

Обаятельный, амбициозный и рвущийся в бой. Рукопожатие крепкое, так и говорящее: «Ты мне нравишься, но я здесь главный». Порывшись немного в интернете, я нарыл кое-какую подноготную о нём, потому что никак не мог уложить в голове, откуда вдруг на строительном поприще выросла компания «Спенсер и Ко», о которой раньше никто и слыхом не слыхивал.

Отец Спенсера был финансистом в Миннеаполисе и скоропостижно скончался около года назад, передав сыну солидное состояние, которое тот не спустил на азартные игры и бесполезные махинации с криптой, а вложил в бизнес. С чего вдруг его потянуло в строительство, я так и не понял, но факт оставался фактом. Брюс Спенсер обосновался в Рочестере, у него был развивающийся бизнес, которому требовалась рабочая сила, и ему было плевать на то, что я вмазал бывшему боссу.

– Если пообещаете, что мне не достанется, то меня не волнует ваше прошлое. – Шутливо объяснил свою позицию Брюс при первой встрече. – Мне важно только наше общее будущее. А с Франклином Таннером я знаком. Довелось встретиться, так что я вполне могу понять, почему у вас чесались кулаки.

Это развеяло последние сомнения. Враг моего врага – мой друг. А если он ещё готов платить десять штук в месяц, то он мой самый закадычный друг. Когда собеседование подошло к концу, Генри мельком взглянул на меня, как бы спрашивая: «Ну что?». И мы подписали договор.

В тот же день Полин благополучно вернулась домой, так что мы отмечали двойной праздник. Я отправил тёщу отдыхать, пока сам занялся ужином. К шести должны были подъехать Генри с Камиллой, и даже Уэйн обещал вернуться пораньше, чтобы принять участие в семейном торжестве.

Крис помогал мне варганить спагетти с жареными колбасками – блюдо, которое я не побоялся испортить перед приходом гостей. Генри и Кэм привезли с собой десерт из кондитерской «Ями». Шесть эклеров с заварным кремом и какой-то пирог с ягодами, который выглядел, как произведение искусства. И никакого вина – все блюли законы дома Холландов-Тёрнеров, в большей степени из-за боязни разозлить Полин.

Мы болтали, смеялись и поднимали бокалы с лимонадом за здоровье Полин и наше с Генри будущее в «Спенсер и Ко». Крис, как бывало, когда Генри заглядывал к нам, умолял дядюшку уложить его и почитать перед сном. А тот был только рад провести время с племянником и заодно узнать продолжение истории про Гарри Поттера. Уэйн отвёл Полин в спальню, чтобы та отдохнула, а мы с Камиллой остались сражаться с горой грязной посуды.

– Хороший получился вечер. – С улыбкой сказала Кэм, вытирая тарелки и убирая их на место.

– Да, нужно почаще собираться.

Мне всегда было уютно рядом с Кэм. Я был первым из семьи, с кем её познакомил Генри. Родители удостоились этой чести гораздо позже, и, помню, всё прошло не так уж гладко, как он надеялся. Мама была в своём репертуаре. Устроила девушке младшего сына допрос с пристрастием, словно отбирала ни потенциальную невестку, а донора почки. Она была холодна, впрочем, она была холодна со всеми, даже с сыновьями. В детстве от неё было не дождаться ни объятия, ни поцелуя, ни даже пяти минут, которые она готова была на нас потратить. Её больше волновали другие вещи: собственная внешность, журналы мод и встречи с подругами, которым она говорила больше слов, чем сыновьям.

Отец был капельку мягче, но во всём потакал матери. Стоило ей сказать «Эдвин, ты так и будешь стоять?», когда мы с Генри колошматили друг друга за игрушку, как тот тут же пытался выдавить из себя наставительную речь, а мать благополучно скрывалась в своей комнате, лишь бы быть от передряги подальше. Попросите меня назвать самых чёрствых родителей, и я отвечу, что это Клара и Эдвин Тёрнеры.

Камилла не дотягивала до идеальной невестки, которую хотела видеть в семье моя мать. Элизабет пережила ту же участь. Мы навещали родителей в Чикаго раз в год, и этого было предостаточно для того, чтобы не терять связи, которой и так не было. Мать не устраивало, что Элизабет «всего лишь учительница в младших классах». Её слова, не мои. Что она из обычной семьи продавщицы и слесаря по ремонту автомобилей. Что они не подтираются купюрами и не пьют «Шато Марго» по вечерам. Позже её стало не устраивать, что Элизабет не может подарить им внуков. Не постесняюсь предположить, что их не устраивало ещё и то, что она умерла на операционном столе и скинула заботу о сыне на мои плечи.

Но Камилле пришлось ещё хуже. Её семья была ещё более обычной и ничем не примечательной. Разве что национальностью. Генри рассказывал, как мама несколько раз скривилась при встрече с Кэм. Впервые, когда увидела её смуглую кожу и черноту волос. Во второй, когда узнала, что та мексиканка по материнской линии. Ну а в третий раз, когда Кэм отказалась от десерта, потому что не любила торт-суфле.

Было чудом, что мать и отец явились на их свадьбу, потому что с тех пор ни разу не приглашали молодожёнов к себе. Впрочем, как и меня с Крисом. Они любили нас на расстоянии, если то, что они испытывали к нам, вообще можно назвать любовью. Полин и Уэйн заменили родителей не только мне, но и моему брату. И эта странная семейка была моим тёплым очагом, от которого не хотелось убирать замёрзшие пятки.

– Могу я спросить? – Нерешительно заговорила Кэм, пока я домывал кастрюлю из-под спагетти.

Я напрягся, предвидя какой-то неудобный вопрос, но кивнул.

– Почему ты не расскажешь родителям об иске? Они ведь… состоятельны. Они бы помогли вам деньгами.

Фух, вопрос оказался не таким неприятным, как я ожидал.

– Мои родители как самый жадный банк. Если они и соизволят дать мне денег, то будут ожидать, что я верну их назад. Вот только, они будут напоминать мне о том, что сделали ради меня, до конца моих дней. Проще взять кредит в банке, они не настолько мелочны. – Усмехнулся я, пытаясь шуткой скрыть досаду.

– Это печально. Родители должны помогать своим детям, и наоборот.

– За тридцать лет я привык к тому, что наши родители – исключение из всяких правил.

– Вы натерпелись от них. – С грустью заметила Кэм, прислоняясь к шкафчику и глядя куда-то за сотни миль от кухни Холландов.

Я выключил воду и примостился рядом, глядя куда-то в том же направлении.

– Это пустяки. Боюсь представить, сколько натерпелась от них ты.

Камилла заглянула мне в глаза, и я понял, что попал в самое яблочко.

– Они не обязаны любить меня.

– Обязаны, потому что тебя любит Генри. Мы все тебя любим.

Она улыбнулась и расцвела, словно подснежник от первых лучей солнца.

– Я смирилась с тем, что мне никогда не завоевать их расположение. Но мне бы хотелось, чтобы наши с Генри дети росли в семье, вроде этой. – Камилла развела руками, намекая на Полин и Уэйна, их безоговорочную любовь и спасительную заботу.

– Они будут расти в такой семье. – Заверил я её, намекая вовсе не на своих родителей. – Какая разница, что это будут не Клара и Эдвин Тёрнеры. Ваш ребёнок будет здесь любим, как родной внук.

Давно я не был так близко к женщине. Полин и учительницы Криса не в счёт. Давно не ощущал аромат чего-то сладкого, не чувствовал тёплое дыхание. И заскучал по Элизабет с новой силой.

– Генри ведь рассказал тебе? – С усмешкой спросила Камилла.

– Понятия не имею, о чём ты.

– Брось. Вы с Генри… не просто братья. Между вами особая связь, вы всё друг другу рассказываете.

– Ладно, ты нас раскусила. Можно теперь тебя поздравить?

Губы Кэм растянулись в самой светлой улыбке. Я был первым, кто узнал о том, что у них будет ребёнок. О том, что стану дядей, а этот дом наполнился звуками топающих ножек. Они будут бегать по паркету, пока мой сын продолжит ковылять на костылях.

Но я не испытывал ни зависти, ни разочарования, лишь искреннюю радость. Поздравил невестку с потрясающим событием и обнял, как собственную сестру, которой у меня никогда не было.

– Знаешь, у меня есть кое-что для тебя. – Вспомнила Кэм и завела руки за голову, чтобы снять цепочку с шеи. – Думала отдать, когда придёт время. Оно пришло.

Вложив свой дар мне в руки, Камилла передала мне свою дрожь, отчего я понял всю сакральность момента. В моих пальцах оказались винтажные, бронзовые часики, цепочку от которых я часто видел на груди Кэм. Мне казалось, что под одеждой прячется какое-то девчачий аксессуар, вроде сердечка или жемчужины, но как же я был глуп, причисляя Кэм к тем девушкам, что любят подобные украшения.

– Эти часы смогут всё исправить. – Объяснила Камилла, глядя на свой подарок. – Десять лет они висели на моей груди, но теперь они твои.

– Кэм, я не могу их принять…

– Я хочу, чтобы ты их принял, Шон. Моя мать подарила эти часы, как амулет, когда я сильно заболела в детстве. Она верила, что они помогут мне побороть болезнь и найти мой путь к счастью. Болезнь отступила, а я нашла своё счастье. – Она улыбнулась, наверняка, думая о Генри и об их будущем ребёнке. – Возьми их, прошу. На твои плечи легло столько бед и забот. Они станут твоими защитниками, какими были для меня. Они помогут тебе найти путь. Сделать правильный выбор.

При этом она как-то многозначительно, пристально посмотрела в мои глаза, словно пыталась вложить эту истину одним лишь импульсом. Я не особенно верил в высшие силы и во всякого рода амулеты – вера оставила меня в тот день, когда жизнь покинула тело Элизабет. Но из уважения к Камилле и её вере, я сжал амулет в кулаке и сказал:

– Спасибо, Кэм. Я буду оберегать их. Но, как же ты теперь без своего амулета? Как без своих защитников?

– Можно к вам? – В дверях появился Генри, потирающий глаза от усталости. – О чём вы тут шепчетесь? – Ухмыльнулся он и поцеловал жену в висок. Кэм посмотрела на меня глазами женщины, в сердце которой жила непобедимая любовь, и произнесла:

– У меня уже есть мой защитник.

Глава 11

Три разных банка отказали мне в кредитовании.

– Нас беспокоит ваш уровень дохода.

Который пока был равен нулю, потому что я выходил на свою первую смену лишь в понедельник.

– Но я нашёл работу в стабильной строительной компании. С этим не будет проблем.

Это их не впечатлило. Тощий парень в безвкусном костюме, который топорщился на его костлявых плечах, поправил очки на носу и уткнулся носом в монитор.

– Вы дважды закладывали дом, распродали бизнес и были втянуты в судебное разбирательство. Принимая во внимание вашу кредитную историю, мы не можем быть уверены в том, что вы будете исправно выплачивать взносы.

Чёрт бы их побрал! Я лишь трижды задержал оплату, когда лечение Криса в Сиэтле обошлось чуть дороже, чем я рассчитывал.

– Мой сын болен. Все эти деньги нужны были, чтобы покрыть расходы на лечение. Неужели это не имеет для вас никакого значения? Неужели у вас совсем нет сердца?

Парень взглянул на меня беспристрастным взглядом. Его не волновали вопросы морали, лишь моя способность платить по счетам. А она вызывала у этого доходяги серьёзные сомнения, поэтому всё, что он мог мне ответить, было:

– Нам очень жаль, мистер Тёрнер. Но в кредите вам отказано.

Пережив три одинаковых разговора, я вернулся в школу за Крисом, чувствуя себя дырявым мячом. Меня отфутболивали, били ногами и давали пасы, отчего я потерял форму и сдулся.

– А можно мы сегодня не поедем к мисс Портер? – С большущими глазами спросил Крис, имея в виду занятия с физиотерапевтом, которые были назначены на два часа. Мы как раз сели в машину, чтобы выдвигаться к ней.

– Прости, чемпион. Но ты ведь знаешь, как важно не пропускать ни одного занятия. Они помогают тебе увереннее стоять на ногах.

Если бы не они, мой сын вообще вряд ли бы узнал, каково это, ходить. Благодаря им он мог сам передвигаться, пусть и с небольшой поддержкой в виде костылей, которые скоро придётся заменить, потому что Крис рос, как на дрожжах.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.