Чужестранцы

Не все, кто странствует, сбились с пути.

Дж. Р. Р. Толкин

© Перископ-Волга, 2022

Павел Виноградов

Янь и волхв

Янь вышел на опушку, и удалое солнце июля заискрилось у него в глазах, превратив заливной луг и дальнюю чащу, и спокойную гладь округлого озера в некое нарядное единство, сияющую митру земли. Даже мрачная толпа смотрелась не чужеродно-зловеще, а лишь суровым намёком на то, что не всегда благо миром правит.

Взгляд Яня остановился на росшем поодаль роскошном ясене – пронизанном лучами, золотящимся, как корона кесаря. Это был древний кряжистый ясень, с неохватным стволом, не утративший, однако, юношеской стройности и красоты коры. Много видел он на своём веку, застал ещё ветхую, незамутнённую Русь, к которой от плоти и крови принадлежал и Янь.

Дыша полной грудью, Янь любовался царём-деревом, не глядя на приближающихся людей. Но рука взялась за топорец, на поясе висящий. Другого оружия не было у него, хотя отроки умоляли взять.

– Осоромят тя, боярин.

Да кому там срамить! Смерды ведут смердов… Он и с чеканом управится. Не половцы чать.

Трое были совсем уже близко. Грязные сермяги, лапти да онучи. Косматые волосы спадают на глаза – волчьи, внимательные и жестокие. У двоих топоры – тяжёлые рабочие, не ухватистые да ловкие, как Янев чекан. Третий несёт дреколье. Да у всех – ножики за поясами.

Всё ещё обводя взором окоём, Янь вытащил чекан и вдруг, не думая, воздел его, словно приветствуя противников, ясень, озеро, небеса и Бога над ними. Солнечный луч попал на стальное полотно, и оно яростно заискрилось.

Янь.

Шли по Волге и по Шексне, и кровью мечен был путь их. Шли смерды да изгои – кисло воняющее лапотное стадо. Впереди – вожак. Этот выступал важно в искусно пошитых узорчатых сапожках, да цветной рубахе, да шёлковом с жемчугами оплечье. Соболья шапка венчала главу его, с плеча красное корзно свисало, застёгнутое пряжкой с большим яхонтом, сверкающим, яко око кроваво.

Настала в тот год скудость в земле Ростовской – прошлогодняя засуха, а за ней ледяные ливни убили урожай, и к весне пухнуть стал народ. Многие изгои оторвались от вервей и пошли бродяжить по земле, ища пропитания, подобно ненасытным волкам. А те, кто сидел на месте, чем-то перебиваясь, становились бродягам ненавистны. И тут объявился некий, глаголящий:

– Ведаю, кто своё обилье держит!

Был он веры старой, не греческой, волхв, многие чудеса показал. И пошли за ним, и чем дальше шли, тем гуще чернела толпа, словно шествовал по Руси конь, а на нём – ездец невидим, лишь развевается чёрная его епанча, покрывая всё больше земли тенью своей.

Тяжко дышащая, алчущая толпа вваливалась на погост, и требовал вож её на суд к себе лучших жён. И здешний люд, словно по какому-то мороку, приводил к нему безропотно жён своих и сестёр, и матерей. Молвил тогда чародей, перстом указуя на ту или другую:

– Вот та хлеба зажала. А эта – мёд. А та – рыбу.

Потом, взяв острый нож, резал он жене спину, пока родичи ту держали. Кричала она волчицей, кровь хлестала из широкой раны. И вдруг, словно в мороке, видели ошеломлённые люди, что из раны является та пища, о какой волхв возвестил. И славили его, расхватывая хлеба и мёд, и рыбу, ели жадно, но насытиться никак не могли, так и оставались с голодными брюхами. Над женой же той глумились, пока она не умирала. А потом мужья, жён своих сгубившие, прилеплялись к толпе и шли до иного погоста или же веси, где всё повторялось.

В непроглядной лесной темени пылал яркий костёр. Шипел на вертеле, истекая салом, молодой кабан. Отроки толпились вокруг, простирая к жаркому пламени озябшие в ночной стыни руки.

Боярин сидел поодаль, поигрывая чеканом, склонив бритую голову, чуб на которой, носимый согласно стародавнему обычаю знатных воинов, как и вислые усы, уже пронизали серебристые нити. Но ни в лице, ни в фигуре не было признаков дряхлости. Не будь седины, мнилось бы, что вот сидит могучий молодой боец. Да таким он и был, Янь.

Янь Вышанин. Полвека носил он уже это имя и успел прибавить роду своему почёта. Хоть и так род был славный: вёлся от Свенельда, воеводы кагана Святослава, через Добрыню, дядьку кагана Владимира, а после – Остромира, посадника Новгородского. Да и у отца Яня, воеводы Вышаты, заслуг неисчислимо: ходил при Ярославе Владимировиче в поход на Византию, потерял во время бури все ладьи, но повёл воев пешим ходом. Ополчение было разбито, Вышату взяли в полон, и вернулся он домой лишь три года спустя – ослеплённым. А сам Янь служил князю черниговскому Святославу, вместе с ним и другими Ярославичами ходил в Тмутаракань, дрался с торками и половцами. Теперь же послан Святославом сюда, на Белоозерский погост, дань имать в земле его братца. Яню было всё равно, как там братья обговорили это дело, да и обговорили ли вообще, но сторожился он, вёл отроков своих не по проезжим дорогам, а всё больше лесом – так-то спокойнее. Святослава он любил, а двух братьев его ни во что не ставил. К Святославу, мыслил он, перешла мудрость и доблесть отца, ему и быть первым. Знал, что Святослав искал стола златого Киевского, и намерен был услужать ему в этом всячески.

Ведь Янь сам себе на уме был. Род его немногим хуже, чем у Рюриковичей, однако не столь велик, чтобы стать ему князем. А простым боярином маловато будет. Ну и ладно – Янь он есмь. Святослав же Ярославич великим князем быть хочет и станет, а Янь при нём, куда ж без него.

Ему казалось, что он всегда был здесь, на Руси. Реки, луга, поля, чащи и веси – всё было его, исхожено и изъезженно им и его предками. На святых местах прадедов вырастали Божии церкви, и Янь молился в них. Но иногда старые боги доставали его душу, и перед глазами шли картины времён до Владимира и даже бабки его Хельги – радения предков перед старыми грозными дивами. И уж если захватывал этот морок, то возникало перед мысленными его очами великое Древо, по которому он белкою скакал, серым волком по земле стелился, сизым орлом кружил под облаками. Так и рождались его песни. Нет, Янь был добрым хрестьянином. Но – голос крови, куда ж его денешь… Да и предки его, служа богам старым, делали им различие: принося моления светлому Хорсу, щедрому Дажьбогу или отцу певцов Велесу, никогда не кланялись жуткому повелителю бездны, болотному князю Ящеру, чьи отвратительные воплощения до сей поры тревожили разум людской, а порой и пожирали плоть человеков.

Итак, Янь был здесь хозяином, и как хозяин, с тревогой зрел нестроения, возрастающие на возлюбленной земле. Русь словно бы одрябла, не стало почти ярых и бодрых витязей, наводивших страх на земли ближние и дальние. Уные же люди гребли под себя, мерой их был прибыток, а своя киса милее воинских почестей. А уж если собирались на битву, так бились расчетливо, смотря, с кем выгодно помириться да выступить завтра против нынешних друзей. Побеждённых же добивали безжалостно, не взирая, что часто бились против соплеменников, да даже и родичей.

Главной добычей был златой стол Киевский, и это Янь одобрял – больно ему было, что расползается на вольные уделы некогда единая земля. Русь ждала хозяина, как соломенная вдова мужа из похода. Но зело поход этот затянулся… Пока же Русью пытался управить трое братьев Ярославичей, всё время глядящих, как бы что оттяпать друг у друга. Да мрачная тень нависала с запада – Всеслав…

– Болярин, спой дружине!

Янь поднял голову. В васильковых глазах ярко отразились искры костра. Рука легла на чехол с гусельками яровчатыми.

– Тише, тише, – закричали отроки, – ибо Янь петь будет! Бо Ян поёт!

«Боян, Боян, Боян», – отразило глухое лесное эхо.

Янь устроил гусли на коленях и ударил по вдруг ожившим струнам. Искусство гусляров и стихоплётов в почёте было в семье Яня ещё с Добрыни Мистишича, а то и раньше – с северных скальдов, предков праотца Свенельда. Самого Яня учил премудрости сей отец Вышата, который, как был ослеплён, достиг в гусельном деле такого мастерства, что никто на Руси не смел равняться с ним. Но давно уже говорили, что Янь его превзошёл.

Вреже Всеслав жребий

о девицю себе любу.

Тъй клюками подпр ся о кони

и скочи к граду Кыеву

и дотчеся стружием

злата стола киевьскаго.

Всеслав Брячиславич, князь Полоцкий… Правнук князя Владимира и силой им взятой полоцкой княжны Рогнеды. Шептались, что понесла мать Всеслава от волхования злого, а родился он в «рубашке» и всегда носил на шее этот клочок кожи – чтобы вечно напоминать себе о тайном своём могуществе. Бо вещая душа жила в отважном его теле. Говорили, что оборачивается князь волком, а то и иными, неведомыми чудищами, навевая синий морок, рыщет по полям, за ночь пробегая от Киева до Тмутаракани, и горе тому, кто встретится на пути его. И много чего говорили страшного про князя.

Но не Яню было судить его за это – про его собственную, родами умершую мать тоже говаривали всякое, да и о волхованиях ведал он не по бабьим шептаниям… А князя Всеслава видел в битве на Немиге, когда тот был разбит Ярославичами.

На Немизе снопы стелют головами,

молотят чепи харалужными,

на тоце живот кладут,

веют душу от тела.

Немизе кровави брезе

не бологом бяхуть посеяни –

посеяни костьми русских сынов.

Яр был в битве князь Всеслав, много раз окрасился алым харалужный его клинок. Но был полонён и посажен в Киеве в поруб. Поднялся оттуда чудом и во славе, недолго посидел на златом столе, не удержал его и с тех пор затворился в своём Полоцке в окружении чудинских чародеев да жидинов-мудрецов. Давно уже жил Полоцк в особицу от прочих земель русских. А теперь Всеслав детей Ярослава мнил уж и не родичами, а лютыми недругами, земли же их – вражьей стороной. С той поры странные и страшные дела стали твориться в землях Ярославичей. Поползли по лесам и болотам ящеры-коркоделы, пожирая и скот, и людей. То тут, то там поднимались хранители старой веры – волхвы, мутили народ прелестными речами, поднимали на кровавые бунты. И кривил губы в улыбке князь Всеслав.

Ни хытру,

ни горазду,

ни пытьцю горазду

суда Божиа не минути.

Янь закончил песнь. Разом потух плач струн, тишина воцарилась в лесу. Отроки не могли отойти от колдовского голоса и слов, ввергших их в восторженное оцепенение. Лишь потрескивал теряющий силы костёр, да с какого-то укрытого в чащах болотища донеслось жуткое «трумб-у-у-трумб» выпи.

…Куда ж лапотникам, да супротив Яня. Первый занёс обеими руками топор на длинном, нарочно для боя слаженном топорище и, ухнув, опустил его на то место, где только что был боярин. Но тот уж сбоку и, мнится, совсем легонько приложил ворога обушком по шее, да только рухнул тот, аки дуб подсечённый. А Янь уж развернулся и рубанул по устремлённому на него дреколью, и – пополам толстая лесовина. А вот второй топор едва успел поймать на полпути железом окованным топорищем – отклонил удар, а то бы без руки остался. Смерд было с ножом на него ринулся, да зацепил его боярин чеканом за ногу и навзничь завалил, а оборотив топорец, третьего обухом же благословил.

Оно и понятно: «У чекана лезвие – на ворога, обух на разбойника, топорище – на смерда». В бою топорном мало кто мог с Янем сладить. Шептались, что чекан ему сам Перун подарил, как гусли – Велес, и владеть ими боги его учили. Лжа, конечно: топорцом махать наставлял их с братом дядька, великий в сём деле знаток, чудный воин-химородник, из тех витязей, которые со времён баснословных славились оружейным искусством и чародейством. Ныне мало таких осталось, однако есть. Много чего передал он Яню, не одну науку воинскую – бо Янь имел к тому душевное расположение, не то что брат его Путята.

Но ныне у Яня душа не лежала убивать этих помрачённых смердов. Не ведали они, что творили: лишь очи безумные да бессмысленные лики видел он. Чары, чары чуял и жаждал добраться до того, кто их навёл. Да вот он и стоит поодаль.

Янь двинулся к настороженной толпе. Позади раздался топот, лязг оружия и предсмертные крики поверженных им смердов. Отроки… Конечно, одного боярина своего не отпустят. Яню было жалко, что мужиков добили, да такова, видно, их судьба. И то – нечего чарам вражиим поддаваться.

– Не ходи! – крикнул впереди стоящий – в алом корзно, застёгнутом пряжкою с кровавым яхонтом. – На смерть идеши!

Вот этот и есть. Волхв.

Не замедлив шага, Янь приближался к толпе. Казалось, волхв хотел приказать накинуться на него, но виденная им схватка да дюжина оружных отроков за спиной Яневой его отвратили.

– Что ради погубиста человек столько? – крикнул ему боярин.

Край ока уловил – таки напали. Развернулся. Меч ворога лязгнул по выставленному чекану и скользнул в бок. А вот Янев обух лобанил исправно.

– Рубите! – рявкнул боярин отрокам.

С утра весть пришла, что толпа на Белоозере встала – принёс запыхавшийся гридень, на погосте отставший. Белоозерцы о том ведали, ждали со страхом, но никто не пытался бежать или исполчиться. Страх колдовской сковал люд.

– Кудесник тот чьих смерд будет? – спросил Янь отрока, тяжко раздумывая.

В великую бы радость ему было порубить поганого либо повесить: некогда такие же волхвы заживо сожгли старого попа, духовника Янева, доброго пастыря. Пощады от Яня им ждать было нечего. Да вот уж больно дело скользкое – они ведь в землях Всеволода Ярославича дань имали, а коль ещё его холопа порубят, не станет ли это причиной раздора меж братьев?.. Не хотел того Янь, потому и медлил.

– Князя Полоцкого смерд! – ответил отрок. – Слово верное.

А вот это дело другое.

– Иду на их, – буркнул Янь, вскакивая и поправляя чекан на поясе.

– Постой, боярин! – заорал волхв. – Хощеши ли, пред тобою выну жито да рыбу у баб, что обилье держат?!

Янь жестом остановил начавших было побоище отроков. Люди волхва злобно заворчали, но лесины да топоры опустили – не с руки смердам с княжьими гриднями в бранных делах спорить. Яню же зело любопытно было, отколь чудные дела сии. И завёл беседу.

– Лжа. Сотворил Бог человека с костьми да жилами кровяными, и нет в нём ничтоже более.

Лицо волхва перекосилось злобно.

– Един я ведаю, как человек сотворён был! – надменно бросил он.

Ведал силу свою, уверен был, что одолеет.

Янь почувствовал натиск чёрных чар: вид перед очами поплыл, тонко запело в ушах, потемнел свет небесный. Ярым усилием наваждение сбросил.

– И как же? – спросил он волхва.

Тот всполошено глянул на боярина, не веря, что тот устоял супротив его морока. Побелел ликом – признал собрата. Затараторил:

– Мылся Бог в мовнице да вспотел, отерся ветошью, да и сверз ея с небеси на землю.

Было видно, что не первый раз речёт учение сие.

– Сатана же с богом в прю вступил: кому человека сотворити. И сотвори сатана человека из ветоши, бог же в ню душу вложил.

– Человек, выходит, кал еси и гной еси? – вопросил Янь грозно.

Не первый раз слышал он речи манихейские, кому льстивые, а ему безумные.

– Душа к богу идёт, а кал в земле гниёт! – завопил волхв злобно.

Толпа глухо зароптала.

– И где же бог твой? – тихо спросил Янь.

Длань его на чекане побелела. Он потерял много сил, борясь с вражьими чарами – волхв был дюж. Но и тот обессилил в незримой битве, потупясь, молчал.

– Отвечай, – в голосе Яня звякнула сталь.

– В бездне, – подняв голову, рёк кудесник. – И сам бездна.

Отроки позади охнули, толпа потрясённо затихла.

– В пустоте сидит и сам пустота, – подытожил Янь. – И что же это за бог такой пустой? Не бес ли бог твой?

– Бес не бес, а глаголил, что ничтоже мне сотворити не сможешь, – волхв ещё пытался бороться.

– Ныне ты муку от меня примешь, а по смерти – в бездне, вместе с богом твоим, – глядя ему прямо в глаза, сказал Янь и отвернулся.

– Аз смерд есмь князя Всеслава Брячиславича! – завопил ему в спину волхв. – Пред ним предстать желаю!

Янь резко развернулся.

– Погляди волхв. Хорошо гляди. Что ныне бог твой глаголет?

Старик с ужасом посмотрел в пронзительно голубые, а теперь словно раскалённой сталью засверкавшие очи боярина.

– Глаголет, не быть мне от тебя живым, – произнёс обречённо.

– Истинно, – кивнул Янь.

С толпой что-то сталось. Словно люди вдруг очнулись, увидели лес, озеро, небо и солнце на небе, и себя под солнцем. Недоумённо смотрели друг на друга, не понимая, чьей злой волей очутились тут. То ослабели волхвьи чары, порушенные силой Яневой. Припоминая, что сотворили за дни эти, ужаснулись люди.

– Кто из родичей ваших убиен был от сего?

Голос Янев пророкотал над полем, и эхо его затухло над озером. Из толпы вывалился совсем молодой чумазый смерд. Простецкое лицо густо покрывали конопушки.

– Мати, мати моя! – завопил он, падая на землю и заливаясь слезами. – Вот этот мати мою зарезал!

Он обвиняющее указал на волхва и выхватил нож, чтобы тут же совершить месть. Отроки удержали его.

– И моя мати! И моя! А мне – сестра! – послышались нестройные крики в разум вошедшего люда.

– Так мстите своих! – призвал Янь, отворачиваясь.

Грозно взревев, толпа надвинулась на бывшего вожа.

– Меня погубиши – много печали приимеши от бога Дыя и князя его Коркодела! – успел возопить волхв, но угроза его оборвалась диким визгом, когда десятки жаждущих крови рук схватили его.

– Аще тебя отпущу, печаль ми будет от Христа-Бога, – тихо ответил он человеку, который уже не мог услышать его.

Окровавленная туша, в которой не осталось ничего человеческого, повисла на древнем ясене.

Янь вышел на опушку. Умирающий месяц тускло отражался в спящем озере. Листья ясеня шелестели под призрачным ветерком потаённо и зловеще. Тело казнённого неподвижно свисало с корявых ветвей.

Боярин не знал, какая нелёгкая понесла его сюда среди ночи, но не особенно удивлялся: в жизни его случались вещи и почуднее. Тихо подошёл к дереву, посмотрел на останки того, с кем препирался днём. Вид волхва был ужасен: на бок свороченная голова, вытекшие глаза… Янь хотел отвернуться, но волхв поднял голову.

Подавив мгновенно вспыхнувший ужас, боярин сотворил крестное знамение, левой рукой доставая чекан. Мертвец вперился в него кровавыми ямами на месте глаз.

– Я знал, что ты придёшь, – проскрипел нелюдской голос. – А вот и смерть твоя.

Янь наладился было рубануть со всего молодецкого маха по сломанной шее, но вскипело вдруг спокойное озеро, словно тысячи русалок забили хвостами своими. Да не русалки то были, и не пучеглазый водяной проказил – этих Янь не боялся. Да и того, что из воды лезло с шумом и хлюпаньем, тоже не боялся. Знать бы ещё, что это такое…

Выползло на берег бугристое, склизкое, поползло дальше, помогая толстым шипастым хвостом. Лютый зверь водяной, коркодел, древний бог Ящер.

Тяжело, но быстро подтягивая тяжкое тело своё короткими мощными лапами, добрался до дерева, распахнул зловонную пасть, острыми зубами усеянную, и, ухватив труп волхва за ногу, стянул. Оцепенев, Янь смотрел, как бог пожирает слугу своего. Закончив перемалывать кровавую плоть и бренные косточки, вновь пасть распахнул и к Яню оборотился.

«Почто смерда моего побил, болярин Святославлев?» – словеса эти прямо в Яне явились, коркодел же звука не издал, лишь глядел недобро и хитро, и слёзы обильно катились из дьявольских очей его.

Воззрился Янь на шею чудовища – туда, где должна была быть шея – увидев, да не поверив, что привязан там снурком грязноватый клок. Вспомнил он его – видел в битве на Немиге, был он тогда на шее…

– Худо смерд твой творил, княже Всеслав, – отвечал чудищу твёрдо.

Не Яню Вышанину пред оборотнем дрожать.

«Что есть худо? – грозный вопрос ударил Яня, как тяжкая булава, – Мыслишь, ты еси добро, а аз худо? А кто ты сам-то, вещий Янь, Янь-чародей? Не богу ли моему услужаешь?»

Пасть чудища снова раскрылась и захлопнулось так, что зубья клацнули. Потупился Янь. Тёмная туча окутала его, окатив душу злой печалью. Жизнь его прошла перед глазами, а было в ней всякого много, тёмного и страшного тоже.

«Иди ко мне на службу, болярин, – искушал зов в душе Яневой. – Сяду на стол златой, а ты первым воеводой моим будешь. Нами Русь устроится».

Нежданно налетел порыв ветра. Зашелестел ясень, встревожено и гневно. Поднял голову Янь.

– Нет, княже, – тихо произнёс он. – Бог твой в бездне сидит, и сам он бездна. А мой Бог – Христос на небесном престоле, славим от ангелов. И не бывать согласия меж бозями нашими во все бесконечные веки.

Люто кинулся коркодел на боярина, ища пожрати его. Вскинул Янь чекан и со всей силы опустил на бугристую башку чудища окаянного. Мрак настал в мире.

И настал свет. Стоял Янь по-прежнему перед ясенем, на котором только что повесили люди волхва, и день был в мире, и солнце сияло, и искрилась гладь Белоозера.

Минуло злое наваждение. Но знал Янь, что не сном пустым оно было и что пре их с князем Полоцким, чародеем и воем, лишь начало положено.

«Чему быти, тому не миновати», – про себя сказал он, всей грудью вдохнул дух мира, для души сладостный, и махнул отрокам.

Они удаляли под прохладный полог лесов, и провожали их растерянные, но вновь вольные люди, спокойное озеро, сияющий ясень, победительно блистающее небо и солнце – глаз Митры, иже рекомого Хорсом, пристально следящий за вещим певцом и могучим воином именем Янь.

Герман Чернышёв

Беспробудная бессонница

1

Вокруг стояла испуганная тишь. Заботливо обстриженный высокий кустарник тянулся вдоль просёлочной дороги, огибающей дом с низеньким белым заборчиком. Тёмно-серое небо хранило безмолвие. «Кажется, будет дождь, – подумал Келли, глядя на влажные доски веранды, перед тем, как постучаться в дверь. Он не помнил, долго ли плёлся по дороге, но он очень устал. И устал даже не оттого, что плёлся, а оттого что не помнил. – Куда все подевались?» Никто не отпер. Келли показалось, что это не первое жилище, в которое он стучится.

– Чего надо? – послышалось из-за двери, белой, как и забор. Говорила, по всей видимости, женщина.

– Куда все подевались? – спросил Келли и перемялся с ноги на ногу.

– Здесь никого нет. Только я.

Женщина говорила тихонько. Внезапно завывший ветер не дал Келли разобрать сказанного.

– Что-что? Я не расслышал. Ветер воет.

– Не ветер. Проваливай от моего дома, парень.

Дорога шла на каменистый истрескавшийся пустырь, заросший старой снытью и засохшей облепихой. Небо сделалось куда темнее, но дождь так и не начался. Зато сгущался туман. Вязкий, топкий, он окутывал Келли незримым одеялом. Теперь его утончённое лицо было почти что не разглядеть. Короткие светло-коричневые волосы казались глубоко-пепельными. Кожа побледнела. Идти не хотелось. Возле пустыря, огороженного разломанной оградкой, через которую Келли без труда перешагнул, стоял двухэтажный дом, одинокий, забытый, как и всё вокруг. Позади послышался шорох. Келли резко обернулся. Увидев перед собой незнакомца, он попятился, споткнулся и брякнулся навзничь.

– Ты ещё кто? – с неким удивлением спросил высокий измождённый мужчина со впалыми щеками, покрытыми седеющей щетиной, острым длинноватым носом и сероватой кожей. На нём был шерстяной охотничий жилет, местами сырой, потёртые брюки и кожаные сапоги. У пояса висел нож с зазубринами на лезвии в три пальца шириной. Над плечами торчала деревянная рукоять.

– Вам-то что?

Келли поднялся и отряхнул штаны.

– Ничего, – незнакомец безразлично отвернулся, и Келли заметил небольшой арбалет у него за спиной. На груди крепился десяток железных болтов не толще мизинца.

– Что здесь происходит?

– Верно. Откуда тебе знать, – мужчина не обернулся. – Знал бы – не сунулся. Иди отсюда, парень. Это в твоих же интересах.

Келли не ответил, но и не ушёл тоже.

– Проваливай, говорю, – повторил незнакомец настоятельно. – Тебе тут не место.

– А вам, выходит, место?

– Я – другое дело. Серьёзно говорю, – теперь мужчина посмотрел Келли прямо в лицо. – Уходи.

– Я весь день иду, может, и всю ночь. Почему здесь никого нет?

– Видимо, потому что людям дорога их шкура.

Незнакомец криво усмехнулся, как будто сказал что-то смешное. Келли так не показалось.

– Почему вы здесь? – он поглядел на арбалет. Раньше ему не приходилось видеть подобного оружия. Его дядя рассказывал, как когда-то с приятелями он пьяным возвращался из выпивальни и повстречал на большаке человека с арбалетом. Ему одному удалось унести ноги в ту ночь.

– Потому же, почему здесь нет остальных, – незнакомец оглядел округу сухим взглядом. Потом достал из-за спины арбалет, покрутил маленькую железную рукоятку, торчащую из латунной шестерни, и крепкая тетива поползла назад. Раздался щелчок. Незнакомец снял с груди одну из стрел и положил в желобок.

– Вы в кого стрелять собираетесь?

Келли отошёл подальше.

– Не в тебя, храбрец. Последний шанс. Катись. Скоро ты лишишься такой возможности.

Келли хотел уйти. Действительно хотел, но ноги почему-то не слушались его.

– Охотиться в таком месте, не глупая ли затея? Ни птиц, ни зверья на милю в округе.

– Конечно, их нет. Но я не на них охочусь. С чего ты вообще взял, что я охочусь именно на них?

– На кого ж ещё охотиться?

Послышалось холодное успокаивающее завывание, походящее на дуновение ветра, дышащего в щелях старого дома в пасмурную ночь.

«Опять ветер», – подбодрил себя Келли.

– Я, помнится, предлагал тебе уйти, – незнакомец зловеще нахмурился. – Теперь рекомендую бежать.

Вой нарастал, но ни один лист сорняка не дрогнул.

– Какой-то странный ветер, – Келли усмехнулся, не оценив рекомендации. – И почему бежать?

– Потому что уйти ты уже не успеешь, – мужчина прислушался. – А впрочем… и убежать тоже.

В следующий миг на пустырь скользнул громадный тёмный силуэт, выделяясь в полумраке своей чернотой. Одним взмахом исполинской руки он отшвырнул незнакомца в сторону. Келли вскрикнул и отпрянул назад. Густую дымку прорезало гадкое рычание. Келли зажмурился что было мочи. Глаза он открыл в своей спальне. Он лежал на кровати, боясь пошевелиться. Перед ним всё ещё стояла плохо различимая фигура. Он не мог вспомнить, что он видел. Он помнил только одно – что никогда раньше так не боялся.

2

Уже начало светать, но Келли вылез из постели не сразу. Какое-то время он пытался прийти в себя, ожидая, когда конечности вновь станут ему повиноваться. Хладный озноб пробирал до костей. Вслепую он спустился на первый этаж и натянул заношенные штаны, оставленные им в прихожей вчера. Отыскал в кухонном шкафчике трубку. Рядом с ней покоился кожаный мешочек с табаком, от которого пахло смородиной. Когда Келли вышел на порог, озноб прекратился, хоть снаружи было по-утреннему прохладно. Редкие деревья и невысокие кустики травы прятались, задёрнутые лёгким туманом. Келли уселся на подгнившую деревянную ступень и закурил, прислонившись спиной к двери. Утро выдалось безветренным и странно спокойным. Чересчур спокойным, но Келли не думал об этом. У него перед глазами всё ещё маячил наводящий ужас силуэт. И страх. Он всё ещё здесь.

Это был не первый его кошмар. Они снились ему уже несколько недель подряд. Он перестал высыпаться. Келли и раньше-то спал не ахти как хорошо, а в последнее время его невольная бессонница сделалась невыносимой. Он так завидовал тем людям, которые жаловались, что у них не бывает сновидений. В голове беспрестанно зудел шепчущий голосок: «Поспать… Надо поспать», но спать было нельзя. Когда трубка догорела, Келли натянул плащ, висевший на единственном в прихожей крючке, и запер дверь на ключ.

Гомон, доносившийся из окон близлежащего трактирчика, слегка развеял тревогу. Оказалось, что в основном посетители ещё и не думают расходиться. В дальнем углу тесноватого помещения Келли заприметил своего полного, но не слишком приятеля Генри. Тот восседал на дубовой лавке, подперев щёку ладонью. Келли уселся напротив.

– Ты чего тут? – медленно спросил Генри, устало обрадовавшись. – Опять кошмары?

– Да.

Келли раздавил пальцем крошку на столе.

– Дерьмово. А я вот пью.

– Что пьёшь?

– Эль, что ж ещё.

– Один?

– Как же, нет, – Генри указал головой на пёструю кошку, примостившуюся рядом. – С подругой. Она не из болтливых, зато только вот со мной сидит. Не то что эти портнихи. Шьют себе свои хреновы юбки, чтобы задирать их перед всеми подряд.

– Не думай об этом, – Келли утешительно усмехнулся. – Она ж не думает, вот и ты не думай.

– Не думай, – Генри нахмурился и глотнул из кружки. – Вот тебе когда перестанут мерещиться твои призраки, тогда и советуй. Чего тебе, к слову, примерещилось-то?

– Не помню.

Генри несильно хлопнул ладонью по коленке и икнул.

– А я вот, пожалуй, возьмусь угадать. Ты всё время одно и то же рассказываешь. Про какое-то странное создание. Очень оно тебя пугает. Как можно забыть, что тебя напугало, а? Это же нелогично.

– Не то чтобы я напрочь забыл. Помню высокий чёрный силуэт, но больше ничего отчётливого.

– Ещё бы. Это ж сон. Простая ерундовина. Это тебе не портнихи. Шлюхи разодетые. Кроят себе свои шёлковые рубашки – чтобы всем всё видно. А я ходи смотри, как они смотрят, вороны проклятые. Стервятники. Только и ждут, как бы слететься. Мне ещё порцию! – Генри потряс в воздухе опустевшей кружкой и грохнул ей по столу. Кошка осуждающе мурлыкнула, посмотрев на него. Никто, казалось, не услышал ни того, ни другого.

– Мне ещё порцию! – повторил Генри на этот раз громче и куда менее вежливым тоном. Немолодая хозяйка, стоявшая к нему спиной, обернулась. Он несколько раз ткнул пальцем в свою кружку. Женщина легонько постучала себя пухлой ладонью по голове и упорхнула в погреб.

– И ты, значится, сидишь себе один и пьёшь? – спросил Келли, подняв брови, перекатывая между большим и средним пальцем крупную хлебную крошку.

– Да, – Генри опустил голову, после чего с трудом поднял её обратно. – Что ж мне ещё прикажешь делать? Шить эти чёртовы…

– Нет-нет, – Келли сделал останавливающее движение рукой. – Хочешь напиваться – пожалуйста.

– Ты чего пришёл? А-а, да. У тебя же кошмары. И как ты с ними уживаешься? Я вот, если не посплю, потом весь день варёный хожу, как треска.

– А если поспишь, то напьёшься и всё равно будешь ходить, как треска.

– А хоть бы и так, – Генри подбоченился одной рукой, а второй – нащупал кружку, не отводя взгляда от собеседника. – По крайней мере, я не разодеваюсь, как эти портнихи.

Келли потёр лоб и вздохнул.

– Мы оба прекрасно знаем, что речь идёт об одной определённой швее. Остальные тебе ничего не сделали. Я, впрочем, сомневаюсь, что и она что-то сделала. Думаю, ты, как всегда, преувеличиваешь.

– Преувеличиваю? – щёки Генри зарделись багрянцем. Легко было спутать с нахлынувшей злобой, но в действительности он попросту захмелел до своей привычной стадии, когда его физиономия начинала краснеть. – К ней таскаются эти расфуфыренные прохиндеи.

– Прямо домой? – Келли недоверчиво наклонил голову и прищурился.

– Нет. К ней в лавку, – Генри без замедления принялся за эль, который притащила запыхавшаяся хозяйка. – Разбавляете, душечка?

– Вы и сами прекрасно знаете, что нет, Генри, – скривилась трактирщица устало. – Ваши личные проблемы меня не касаются. Настоятельно прошу, чтобы и моей выпивки они не касались. Вымещайте досаду на пойле, которое наливает тот бездарь в придорожной таверне возле города. Оно, по крайней мере, того заслуживает.

Она ушмыгнула, с достоинством тряхнув спутанными волосами.

– Слыхал? – Генри кивнул ей вслед. – Все они горделивые вертихвостки.

– Ты, кажись, отвлёкся, – снисходительно улыбнулся Келли. – Что там с теми расфуфыренными, как ты выразился, прохиндеями?

– Чёрт их разберёт. Тьфу, – Генри с пренебрежением махнул рукой. – Охотники до девичьих ласк, не более. И разодеты, главное, как! По-странному, вот что я скажу. Едва ли у них прохудились брюки.

– Так, может, и впрямь прохудились.

– Даже если и так, я догадываюсь, в каком месте. А она хихикает, улыбается, будто они ей…

– Платят? – Келли сонно рассмеялся. – Я-то думал, что-то серьёзное. Учтивость швеи зависит от щедрости клиента и исчезает так же быстро, как и денежки в её переднике. То же касается любого лавочника и торговца.

– Как же, щедрости. Ни в жизнь не поверю. Да и ты не поверил бы, если б видел рожи, с которыми они ходят. Выглядят так, словно по нескольку раз на дню отказывают в помощи бездомным деткам.

– Одёжка порой живёт не дольше любви бордельных девиц. Так что неудивительно. Я как-то пробовал расставлять силки на кроликов. Ничего путного из этого не вышло, только рубаху подрал о ветки.

– Вот только бордельные девицы – не кролики, а брюки – не силки.

– Неужто? Как по мне, сравнение весьма точное.

Генри осушил кружку долгим глотком и поднялся.

– Пойдём-ка. Чего говорить – лучше сам убедишься.

3

Келли в любом случае не хотелось возвращаться домой. Как и всю последнюю неделю. До того как начались кошмары, он обожал своё жилище, но со временем жуткие сны так взбудоражили его рассудок, что от былого ощущения комфорта не осталось и следа. Окрестности всё чаще напоминали ему одинокий пустырь. А его собственный домик, уютный, радушный к своему хозяину, больше не казался таким уж безопасным. Вокруг него росли редкие кустики нежной травы, но случалось так, что вместо неё Келли виделись тёмно-зелёные листья сныти, когда он курил трубку, сидя на пороге. Они разрастались, заполоняли округу. Почему-то сорняк вызывал у него неприязнь, хотя стоило приглядеться, как дурман рассеивался. Но он больше не мог убедить себя, что ему всего лишь привиделось.

Погода была пасмурная и промозглая. Безлюдная дорога, уходящая вглубь городка, напоминала ту, что вела на пустырь. Такая же пыльная, усыпанная мелкими камушками. Они скрежетали, когда Келли наступал на них, плетясь следом за приятелем к швейной лавке. Ему было по большому счёту плевать, куда идти. Глаза слипались, он кутался в курточку, но слабый озноб не приводил в чувство. Холодное утро не могло развеять тревогу. Туман сгущался, но Келли всё одно брёл бы, уставившись себе под ноги, будь он хоть в кромешной темноте. Он вслушивался в гадкое рычание, пронизывающее разум. Не удавалось сосредоточиться на чём-то другом.

В лавке пахло свежими тканями. Приятный свет, излучаемый настольным фонарём, подействовал на Келли благотворным образом. Сон слегка отступил, а оставшаяся сонливость сделалась весьма выносимой. Генри строил из себя придирчивого покупателя, в чём не наблюдалось особенного смысла – лишь эмоции. Он с жалко-важным видом рассматривал льняные обрезки на многочисленных столиках, расставленных тут и там. Прелестная Синтисса, тридцатилетняя кареглазая швея, в свою очередь, оценивала, как издали смотрится его жилетец, который она недавно сшила. В её взгляде Келли прочитал, что она довольна проделанной работой и от торжествующей ухмылки её отделяет только холодное выражение лица одного из посетителей, так хорошо ей знакомого.

– Швейные дела, я смотрю, не в упадке, – выдал Генри металлически монотонно. – Ну ещё бы. Столько благодраных… благодарных… клиентов.

– Перестань, Генри, – робко проговорила Синтисса, заметно погрустнев. – Ты прекрасно знаешь…

– Что-то в последнее время я всё чаще это слышу. Только вот при этом мне ничего не известно.

Дверь отворилась, и, помедлив на пороге, в лавку вошёл мужчина лет сорока, одетый в неприятно тусклую чёрную рясу, всю в складках и потёртостях. Бледное бритое лицо, покрытое прыщами и мелкими язвочками, светло-серые близко посаженные глаза создавали не лучшее впечатление. Он держал в руке деревянный посох в собственный рост, обитый железными заклёпками.

Генри потянул Келли в сторону.

– Один их этих прохиндеев, я говорил, – шепнул он украдкой. – Смотри, смотри, какой учтивой она сделается.

Келли не заметил, чтобы Синтисса хоть сколько-нибудь изменилась в лице. Впрочем, он следил вовсе не за ней. Чувство тревоги посетило его. Может, сказывался отвратный цвет рясы, темнеющей перед глазами. Незнакомец подошёл к прилавку вплотную.

– Приветствую вас, милая девушка, – послышался его тихий голос, заставив Генри возмущённо распыхтеться. – Я заходил к вам. Вчера вечером, вы помните?

– Уже и не таится, стервец, – проскрежетал зубами Генри. Незнакомец, по-видимому, не услышал, потому как продолжал так же спокойно, лишь секунду помедлив.

– Вы сказали, что того человека недавно видели в городе, – он опёрся костлявыми пальцами о прилавок. Синтисса нервно вздёрнула краешек губ и отступила.

– Да, – ответила она, суетливо разглаживая передник. – Так и сказала.

– К сожалению, я не нашёл его ни в городе, ни в окрестностях. Как ни искал. Поверьте, я и глаз не сомкнул за всю ночь.

– Слыхал? – Генри подтолкнул Келли локтем. – Не у тебя одного кошмары. Хотя ему-то, уродцу, поделом.

– Помочь ничем другим не могу, – Синтисса старалась говорить как можно учтивее, несмотря на явное опасение в её голоске. – Если только вас не интересует юбка или иная вещица для вашей супружницы или, может быть, возлюбленной.

– О-о, нет, – незнакомец усмехнулся. – Моя возлюбленная сдержанна в подобных вопросах. До свидания.

Он развернулся и вышел из лавки, до последнего глядя перед собой.

– Вот как, значит, – тоненько и медленно произнёс Генри, направившись к прилавку, как только дверь затворилась. – Значит, уже вот как.

Синтисса приблизилась.

– Генри… – проговорила она увещевательно. – Неужели ты не видишь, что он заходил по делу?

– По делу? Какие у вас могут быть дела? Какие дела могут быть у швеи и такого проходимца?

Келли посудил, что оставить их наедине будет наиразумнейшим выходом. Потому он вышмыгнул за дверь, и никто не заметил этого.

4

Небо кое-как посветлело, хотя всё равно оставалось мрачным и серым. Келли почувствовал невыносимое желание свалиться с ног и засопеть. Неподалёку, почти вплотную к стене рыбацкой лачужки, шёл рослый человек. Что-то в нём показалось Келли смутно знакомым. Он не ожидал увидеть кого-то так рано. Незнакомец двигался бесшумно, словно призрак. И сам он был как будто прозрачным. Келли тряхнул головой, но ничего не изменилось. Он не знал, спит он или бодрствует, всё вокруг сделалось очень похожим на сон. Ему не хотелось думать о том, чем этот сон обернётся. «Если это не взаправду, надо поскорее проснуться. А если я не сплю…» Он ещё раз поглядел на незнакомца, но тот уже свернул с дороги. Тем не менее у Келли пропало ощущение одиночества.

– Так себе денёк начался, не правда ли? – сказал кто-то, будто в подтверждение тому. Келли вздрогнул от неожиданности. На лавке возле дороги сидел знакомый мужчина в неприятно чёрной рясе и внимательно рассматривал его как диковинку. Посох стоял рядом, прислонённый к стене дома.

– Вы со мной говорите? – спросил Келли, остановившись.

– Да, с вами.

– Что ж, денёк действительно выдался не из приятных.

– Тем приятней наша встреча, – мужчина улыбнулся, хоть Келли и не увидел в его словах ничего такого, что заслуживало бы улыбки. – Да вы еле на ногах стоите. Присаживайтесь.

Келли принял предложение без заметного желания, но ему и впрямь хотелось рухнуть на землю и заснуть. Сон, казалось, ещё сильнее окутал его.

– Зак, – представился мужчина, вежливо кивнув. Келли сидел, уставившись перед собой, ощущая жар своего дыхания на губах и конце носа, в голове звенело.

– Что? – пробормотал он.

– Так меня зовут.

– Да-да, – Келли собрался с мыслями. – Рад повстречаться. Келли.

– Молодость – штука такая. Только рассвело, а уже на ногах. Полон сил и жизнелюбия.

– Похоже, что я полон сил и жизнелюбия?

Келли недружелюбно зевнул.

– В этот момент – не вполне, – Зак рассмеялся и похлопал его по плечу, чем ни в коей мере не облегчил его состояние. – Мне совестно, но я краем уха услышал ваш разговор. В лавке.

Келли отвёл взгляд. Ему сделалось неловко.

– Не принимайте близко к сердцу. Мой приятель…

– Нет-нет, – Зак махнул рукой, по-доброму улыбнувшись. – Молодость – штука такая. Я ничего не имею против и говорю о другом. Я услышал, что у вас кошмары, Келли. Это так? От этого вы выглядите таким изнемогшим? Или бледность вам присуща?

– Не присуща. Да, у меня бессонница. Кошмары.

– И долго они у вас?

– Давненько. Что, по мне не видно?

– Видно, что вы устали, но не берусь сказать, бессонница тому виной или нет. След кошмаров может быть разным. Они не всегда оказывают плохое воздействие и далеко не на всех, в этом уж не сомневайтесь.

Зак опять улыбнулся, и в его улыбке проглядывалось неприкрытое удовольствие, не пойми чем вызванное.

– Во всяком случае, след моих кошмаров – самая что ни на есть беспробудная бессонница, как бы это ни звучало. И у меня язык не повернётся назвать это хорошим воздействием.

– Что ж, вероятно, вы просто неправильно трактуете свои сновидения. Вернее, ваш разум неправильно их трактует. Вам повезло, что мы встретились. Я, знаете ли, могу помочь вам избавиться от кошмаров. Если только… – Зак помедлил. – Если только вы захотите от них избавиться.

– То есть вы лекарь?

– Лекарь? – Зак издал нескромный смешок. – Нет-нет. Я несу успокоение гневливым и радость тем, кто печалится.

Келли пожал плечами.

– Тоже в каком-то смысле лекарство.

– Есть различие. Я не намерен исцелять то, что не требует исцеления. Кошмары не всегда являются тем, чем кажутся. Люди слишком боятся их, чтобы понять это. Вот вы, допустим, боитесь заснуть. А почему? Потому что во сне вы не способны управлять собой. Вы страшитесь не кошмара, Келли. Вы страшитесь того, что вы в нём беспомощны. Кошмар – это и есть беспомощность. Всё, что вам остаётся – смотреть. Будто всё происходит само собой, а вы заперты в собственном теле. А ведь оно такое хрупкое…

– Кто же вы тогда, если не лекарь?

– Благожелательный друг.

– Разве друзья не все благожелательные?

– О, дорогой Келли, далеко не все.

– Что же, вы намерены помочь мне? Или это так, болтовня?

– Помочь? Помочь, помочь, – Зак словно пробовал словечко, как деликатес. – Что ж, можно и помочь.

Он встал с лавочки.

– Вы же не лекарь, – Келли в сомнении глянул на него. – А быть благожелательным – ещё не значит вершить благо.

– Действительно, я не лекарь, но я знаю толк в кошмарах. Или в том, чем они являются, – Зак призадумался. – В любом случае это совершенно неважно. Никакой целитель вам тут не поспособствует. А я – могу попытаться. Но…

– Что «но»?

– Всякая услуга жаждет взаимности.

Зак опёрся на посох, будто немощный, хоть и выглядел достаточно крепким, чтобы обойтись своими ногами. Келли поднялся с лавки, чувствуя, что ему сейчас этот посох нужнее.

– И ваша, я полагаю?

– Да, Келли. Вы, верно, слышали… В лавке. Я разыскиваю одного человека. С виду он похож на простолюдина, но говор у него – изысканный. Потому в темноте вы приняли бы его за знатную персону, а при свете подивились бы его исхудалой одёжке.

– Удачное описание. Зачем он вам? На моём опыте люди, которые не находятся быстро, не хотят, чтобы их нашли.

– Этот человек заблудился во мраке, к моему прискорбию. Я хочу вывести его на свет. Но кто захочет покидать сладостную тень? Она не режет глаза, сглаживает шероховатости… Мои цели весьма здравые, если вы об этом. А вот за его – не поручусь. Так что, Келли, настоятельно рекомендую, если встретите его, не подавайте виду, что узнали. Я пробуду в городе какое-то время. Вы найдёте меня на постоялом дворе за городом. Он там один… Постоялый двор.

Келли недоверчиво нахмурил брови.

– Если всего-то и нужно, что гулять да посматривать, отчего сами не можете?

– Я, боюсь, не сойду за здешнего. Вы понимаете. А этот человек предусмотрителен. К вам он приглядываться не будет. Вы самый что ни на есть здешний. И ещё… Вторично предупреждаю. Он не должен знать, что кому-то известно о нём больше, чем он того хочет. Жалость и милосердие ему несвойственны. У него есть оружие, и он не погнушается им. Но в этом и некое упущение – его легко будет узнать издали.

– В город нередко захаживают всякие странники, и клинки на их поясах имеются. Мы живём в опасной близости с Дерваром. Никому не охота забрести в потёмках в Бескоролевство без шанса на выживание. А острый меч, как вы знаете, эти шансы увеличивает.

– Нет-нет, я говорю не о мече, Келли. Этот человек носит арбалет.

5

Келли ещё долго сидел на лавке, в недоумении поглядывая себе под ноги, прислушиваясь к собственным мыслям. Время тянулось незаметно, а он сидел и сидел, думал и думал, позабыв про сон. «Это какая-то ерунда. Простое совпадение. Видимо, я уже видел этого типа где-то в городе. Наверно, он насторожил меня – вот и приснился. Всё равно несуразно».

На улицах начали появляться первые горожане, но Келли не реагировал на их подозрительные взгляды. И впрямь чудно он расселся, только вот это его нисколько не заботило. Наконец чувство голода пересилило смятение. Живот принялся урчать громче, чем следовало. Келли не завтракал, а возможно, и не ужинал вчерашним вечером. Он плохо помнил. С наступлением сумерек голова переставала соображать о чём-то, кроме грядущих кошмаров.

В трактире, где Генри любил проводить долгие и ревностные бдения, сделалось поживее, но не слишком, чтобы это заметить. Келли уселся в углу рядом со знакомой кошкой, вылизывающей спину. Она встретила его вялым движением головы и снова принялась вылизываться. Хозяйка, очевидно, обрадованная тем, что на этот раз никто не будет хаять её эль зазря, подбежала почти немедленно. Келли заказал себе кружку вместе с кувшином и, опершись спиной о стену, стал разглядывать хмельных пьянчужек. Угрюмые покрасневшие рожи не вызывали ровным счётом никакого любопытства. Ни оружия, ни благородной речи, ничего такого.

– Выглядишь, скажу я тебе, скверновато. Уж мне можешь поверить. Старина Кайлэк в таких вещах – мудрец помудрее всяких иных.

Келли поднял глаза. На лавке напротив хитровато скалился небритый худощавый мужичок с грязной физиономией. Лысоватый, кривозубый, в затасканном охотничьем жилете поверх серой рубахи с застарелыми пятнами. В руке держал кружку с вином, в которой недоставало от силы нескольких нещедрых глотков.

– А вас это беспокоит, – уточнил Келли, устало вскинув брови, не отнимая взгляд от влажной, нетщательно протёртой столешницы.

– Ну ещё бы, – Кайлэк наклонился так, чтобы попасть в его поле зрения. – Жалко глядеть, приятель. Когда в последний разок тебе довелось всхрапнуть?

– Этой ночью.

– А не приснилось это тебе? Смахиваешь на того, кто не спал с недельку. Так, не сомневайся, и смотришься. Ты не подумай. Я не попрошайка. На угощение не напрашиваюсь, только на компанию.

– Я не лучший собеседник.

Кайлэк невозмутимо скривил губы.

– А я не искал собеседника. Я искал компанию. В последнее время тут как-то неуютно. Чужаки разные захаживают. И не самые прелестные. Взять хоть того разряженного увальня, – Кайлэк кивком указал себе за спину. За длинным одиноким столом рядом с дверью сидел вельможного вида мужчина с убранными назад тёмными волосами. Одетый в куртку из зелёного бархата с латунными застёжками и шёлковые штаны, заправленные в сапоги из варёной кожи, достающие до колена. Рядом с ним лежал меч в ножнах. – Знатный выродок. Загляденье. Хотя его послушать, так выпал из брюха самой распоследней служанки. Наверняка спёр этот нарядец у какого-нибудь бродячего торгаша или огрел чем-нибудь предварительно. Да и потом. Все знатные с ранних лет научены говорить, как подобает. А этого наставлял разве что канавный пёс.

Закончив вылизываться, кошка перебралась поближе к следующему потенциальному чесателю за ухом. Кайлэк без зазрения совести приласкал её, не забыв и про себя – вино поглотило всё его внимание. «Разряженный простолюдин, – задумался Келли, прихлебнув из кружки. – Тот человек, как раз наоборот, говорит складно, а одет просто, – подобного рода сотрудничество отнюдь не радовало, но что поделать, Зак посулил избавление от бессонницы. Слишком хорошее предложение, чтобы отказаться. – И почему на ум всегда приходит только дурное? Если кто-то что-то скрывает, то обязательно неладное. Если кто-то кого-то ищет – значит, со злым умыслом, – Келли поднял взгляд к потолку. – Если бы мне приходилось таиться… У всех свои повадки, характерные черты и привычки. Переиначить их все – лучший способ сбить с толку. Откуда вельможе взяться в таких захолустных землях? Дервар совсем рядом. Все толстосумы обходят его стороной. Здесь и купцов-то настоящих не бывает. Так, продают всякое. Что найдут на большаке, тем и торгуют. А этот разоделся. И говорит, как простолюдин. А клинок… Тоже притворство?»

– Милочка! – громогласно позвал Кайлэк, спугнув кошку. – Мне бы ещё выпить, не откажи в любезности.

Хозяйка подбежала к нему с неполным кувшином, и вино заструилось в опустевшую кружку густой тёмной струйкой.

– Вы не скажете, кто тот человек? – укромно спросил Келли. – Там, у входа. Не припомню, чтобы видел его раньше. Город у нас небольшой, а он слишком уж бросается в глаза, чтоб его проглядеть.

– Не знаю, Келли, – трактирщица повернула голову, отчего её пухлые щёки вздрогнули. – Скиталец какой-то. Таскается сюда уже с несколько дней. Он остановился в пригородной таверне. Но тамошняя выпивка его не устраивает, видите ли. А у меня, значится, ночлег дорого обходится. Поэтому спит он там, а пьёт тут, паршивец расчетливый. Он мне не нравится, но денежек у него от того меньше не делается. А пьёт он исправно. Каждый день приходит и пьёт. Один.

– Да, – зевнул Кайлэк, когда хозяйка ушла. – В последнее время что-то неспокойно. А эти проповедующие только страху на людей нагоняют. Раньше их не было. И откуда взялись? Поговаривают, что они ходят по миру и избавляют людей от темноты. Не знаю уж, что это значит. По мне, так не всякий свет полезен. Некоторое лучше б и не освещалось.

Он припал к выпивке, почёсывая вновь вернувшуюся кошку.

6

На обочине дороги, ведущей в город, столпились зеваки. Среди них стояли и Генри с Синтиссой. Они успели ещё раз разругаться и вновь примириться, как это обычно и происходило. Увлечённые друг дружкой, они слушали вполуха. Возвышенный голос бледного человека в неприятно чёрном облачении был еле различим. И внимали ему безучастно, скорее из скуки.

– Мрак густеет, – говорил он. «Как и минувшим вечером», – добавил Келли про себя, еле заметно усмехнувшись, и, не замедляя шага, проследовал мимо. Его мало занимали подобные проповеди. – Вы не должны поддаваться соблазну неведения. Он губителен… Тень укрывает правду. Вы заслуживаете её. Все мы заслуживаем правды…

Сужающееся ответвление дороги уходило влево, к замызганной таверне, погрязшей в зарослях иссохших яблонь. Они укрывали окна от посторонних глаз. Наверно, поэтому захожие путники предпочитали останавливаться именно здесь. Но пиво оставляло желать лучшего, несмотря на уютное уединение. Хозяин постоялого двора, низенький, бочковидный, но от того не менее расторопный, принимал любого гостя, если у последнего имелись денежки.

Келли распахнул дверь. Его встретила почти безоговорочная тишина. Лишь один постоялец прошуршал рукавом по столу где-то в дальнем углу. «Должно быть, выпивка и впрямь дрянная. В любом случае я не пить сюда пришёл».

– Входите, входите, – тавернщик пригласительно замахал рукой, суетливо запирая кладовую на висячий замок. – А-а… Это вы, Келли, – он перестал так суетиться. – С чем пожаловали?

– Я по делу, – замялся Келли. – У вас здесь остановился один человек. В старой чёрной рясе.

– Не припомню таких. Извиняйте, господин.

Келли выдохнул со снисходительной улыбкой. Хозяин тщательно оберегал своих клиентов от посягательств извне. Возможно, ещё поэтому его таверну так ценили, а выпивке прощали безвкусность.

– Он сам просил заглянуть. Господин Зак. Так он представился.

Тавернщик смерил Келли прищуром, будто пытаясь определить, врёт он или нет.

– Допустим, есть тут господин Зак, – в голосе хозяина прозвучала неуверенная твёрдость. – Для чего он вам, Келли? Мои гости платят не за беспокойство, а за… покойство. Я не позволю, чтоб вы его тревожили понапрасну.

– Ничего-ничего, – послышался голос Зака. В следующую секунду он показался из-за угла тесного коридорчика. – Я действительно просил этого господина наведаться ко мне. И его визит, раз он состоялся, весьма меня радует.

Хозяин таверны нехотя отрывисто кивнул и взялся подметать пол.

– Поговорим у меня, – Зак поманил Келли за собой. Они прошли по неосвещённому коридору, свернули вправо и упёрлись в приоткрытую дверку, расшатанную и скрипучую. Сама комнатушка оказалась столь же неприглядной. Кровать, стол, стул и окошко, выходящее на задний двор. Пол устилал ковёр – единственное, что могло показаться уютным.

– Ну-с, Келли, – Зак прислонился плечом к стене. – Неужели вы наткнулись на него так скоро? Поразительная удачливость.

– Я не уверен, что это именно тот, кто вам нужен, – Келли помедлил немного. – Но он показался мне подходящей кандидатурой. Ваше описание: знатный выговор, простая одежда и арбалет.

– Да, всё так. Вы видели такого господина?

– Нет. Такого не видел. Но видел кое-кого странного. Тот тип – точная противоположность вашему. Его одёжка – не из простецких, бархат и шёлк. А таких славных сапог я, наверно, и не видел. Трактирный выпивала посмеивался над его кривым говором. Вооружён мечом.

Зак призадумался и какое-то время хранил молчание. Вскоре уголки его рта поползли в стороны, сложившись в скупую улыбочку.

– Умно, Кели… Очень сообразительно. Пожалуй, надо проверить, он ли это. Вы, случаем, не разузнали, где он остановился?

– Не так скоро, – Келли покачал головой. – Всякая услуга жаждет взаимности. Вы сами сказали.

– Да-да, – Зак наградил себя хлопком по лбу. – Как я забыл? Конечно. Кошмары. Ваши кошмары. У меня есть одно средство. Средство, которое способно вам помочь. Но есть и условие. Постарайтесь допустить, Келли, что сказанное мной – явно. Столь же явно, сколь явны ваши кошмары. Они так занимательны. Правда кроется на поверхности. Как я уже говорил, во сне вы беспомощны. Во всех смыслах вы не контролируете ни тело, ни рассудок. Но именно тогда наступает… – Зак шмыгнул глазами по полу. – Прозрение. Наш разум коварен, хоть и беззлобен к нам самим. Он скрывает от нас правду, которую мы, бодрствуя, подавляем. Но во сне… Во сне мы не можем сдерживать её… Правду. Кошмары далеко не бессвязны. Иные считают их сонным бредом, смесью отрывков увиденного и услышанного, но действительность… она другая, Келли. Совершенно не такая, как мы привыкли думать. В действительности кошмары нередко представляют собой самую что ни на есть цельную и верную картину происходящего. В них мы видим всю суть. Хотя не все готовы заглянуть за пелену своей опаски. Кошмар, в сущности, такой же сон. Но люди боятся кошмаров, не снов. Почему? Они боятся правды. Этим кошмар и отличается от обычного сна. Он правдив. Чтобы справиться с кошмарами, им нужно довериться.

Келли обречённо долго вздохнул, расставаясь с надеждами на крепкий сон. «Очередной полоумный проповедник… – сказал он мысленно. – И одет так же, как тот бормотун у городских ворот. И кому я поверил? Откуда ему знать, как избавиться от бессонницы?»

– Этот ваш Заблудившийся Во Мраке каждый день надирается в городском трактирчике.

Зак оживился.

– Значит, я немедленно направлюсь…

Келли остановил его.

– Но снимает комнату он в этой самой таверне. Я удивлён, что вы с ним не столкнулись. Спросите хозяина. Приплатите ему, вряд ли он скажет за так.

7

«Бедняга, – думал Келли, допивая четвёртый стакан вина, самого крепкого, которое нашлось в погребе трактирщицы. Он хотел побыстрее наклюкаться. Вдруг хоть так тревожные сны оставят его в покое. – Если Зак ищет его, чтобы кормить этими бреднями, ему остаётся только посочувствовать».

Дверь стукнулась о стену сильнее обычного. Келли не поднял головы. В следующую минуту напротив него уселись Генри и Синтисса. На обоих не было лица. К слову сказать, девушке испуганное выражение даже шло. Что до её возлюбленного – выглядел он, как переваренная треска, а возможно, и хуже.

– Принесите нам винца, будьте любезной, – разлепил губы Генри.

– С каких пор ты сделался таким учтивым, старина? – спросил Келли, с усмешкой разглядывая неприсущую белизну его щёк.

– Да там… – Генри тяжело дышал, сбиваясь с мысли. – Там, в таверне…

Хозяйка подоспела с полным кувшином вина и двумя деревянными кружками. Она смерила новоприбывших недоверчиво-удивлённым взглядом и упорхнула настолько резво, насколько позволяла её полнота и длинные полы юбки. Синтисса наполнила кружки и тут же принялась пить. Келли напряжённо молчал, ожидая ответа.

– Тот человек, – девушка утёрла губки рукавом светлой шёлковой сорочки, оставив на ней блекло-красные разводы. – Который был в лавке. В такой чёрной рясе. Он там, в таверне…

– Да, в таверне, – кивком подтвердил Келли, переводя взгляд с одного невнятного рассказчика на другого.

– Прикончили его, – прошептал Генри, расправившись с вином. – Мы слушали проповедь того в рясе… он говорил, а мы слушали. И тут выбегает хозяин таверны и орёт. Орёт и руками машет. Мы поглядели, а на полу кровь. И след из капель ведёт прочь с постоялого двора.

– Вы видели? Видели тело?

– Только кровь. Тавернщик сказал, чья она. Болтал без умолку. Небось, и до сих пор лопочет. Язык у него поразвязался.

К тому моменту, как Келли переступил порог постоялого двора, гомонящие горожанки всё ещё причитали, не осмеливаясь приближаться к злосчастной ночлежке ближе, чем на двадцать шагов. Внутри оказалось почти так же, как и всегда, пусто. Но на этот раз тревожно. Дощатый пол – до сих пор влажный, его только недавно вымыли. А всхлипывания, доносящиеся из тёмного угла, принадлежали не кому иному, как разодетому в бархат и шёлк мужчине. Он нервно вздрогнул, услышав увесистый деревянный стук, громыхнувший в кладовой. Оттуда вывалился тавернщик в обнимку с бочонком.

– Не переживайте, любезный, – успокоительно промямлил он, хоть и сам, по всей видимости, не до конца пришёл в себя. – Выпьете – станет полегче.

– Как вы можете говорить о выпивке, почтенный хозяин? – прохныкал мужчина, не поднимая головы. – В такой-то момент. Комната, которую я снял в вашем ночлежном доме, красна от крови несчастного бродяги. А ведь на его месте вполне мог оказаться я. Я вообще подозреваю, что именно мне предназначалось умереть этим вечером, а не ему. Какое ужасное происшествие… Мне нужно развеяться. В трактир, скорее в трактир. Выдержанное вино – вот, что мне сейчас требуется.

Нарядный чужеземец утёр лицо бархатным рукавом и вышел прочь, растолкав столпившихся на дороге жителей. Келли, прислушивавшийся к разговору, с удивлением для себя заключил, что говор у него нисколько не простолюдный. Хнычет внятно, более внятно, чем многие.

– А вам чего, Келли? – хозяин таверны трагически откупорил бочонок. Принюхался к тому, что намеревался налить гостю, и печально скривился, вернув затычку на место.

– Господин Зак. Это… он?

– Ни дать ни взять он, – тавернщик опустился на стул и обмяк. – Я никак не решусь убрать тело. Слишком уж оно…

Его передёрнуло, и он умолк. Келли не хотел смотреть. Действительно не хотел, но ноги сами несли его по тёмному узенькому коридорчику. Вперёд, теперь вправо. Дверь стояла отворённой. На прикроватном столе горел фонарь. Отблески света плясали на бледном прыщавом лице, неподвижно уставившемся в дверной проём. Келли замер на пороге. Казалось, Зак смотрит на него пытливыми глазками. Стоит и смотрит. Взгляд скользнул по полу, залитому тёмными лужицами и запёкшимися брызгами.

– Зак… – тихо позвал Келли на всякий случай. Убитый и впрямь издали не походил на мёртвого. Он стоял чуть сгорбившись, но всё же стоял. У дальней стены, в тени. Его лицо, кисти рук и ступни белели в потёмках. Келли приблизился, наступая на липкие кровавые пятна, и взял со стола светильник. Теперь картина прояснилась. Или сделалась ещё более смутной. Зак не свалился с ног лишь потому, что был пригвождён к стене короткими железными болтами. Десять поблескивающих смертоносных иголок торчали из костлявой груди, сутулых плеч, истощённого живота. Неприятно чёрная ряса, пропитанная кровью, сделалась непроглядно-чёрной. И тем явнее на ней виднелся клочок бумаги, насаженный на арбалетный болт. Келли аккуратно сорвал его и поднёс к фонарю.

«Не всякий свет несёт спасение, а быть благожелательным – ещё не значит вершить благо».

Алексей Билецкий

Нелюдь

«Тут он по нечаянности перевел взгляд на вершины Туманных Гор, откуда бежал ручей. И его осенило: «А там, наверное, тень и прохлада, под этими горами! Там солнце меня не выследит. А какие у этих гор, должно быть, корни – всем корням корни! Там, верно, погребены тайны, до которых с начала мира еще никто не докопался».

Дж. Р. Р. Толкин, «Содружество Кольца»

Охотник шел по следу уже третий день. Путь его лежал через ущелья и лесистые долины. Заканчивались первые летние деньки. Звонкие ручейки неслись со склонов в низины. Эта часть гор была хорошей, ибо тут, в отличие от восточных земель, редко попадались йомы и другие гиблые места. Иди себе и иди, главное, привалы не забывать делать.

Вана из Скважного всегда работал один. Пока другие охотники объединялись в группы и даже целые ватаги, он больше собратьев-людей доверял охотничьему нюху и своему чудо-оружию. Твари обычно очень тонко чувствовали опасности, и толпа неотесанных мужиков, грохочущих башмаками и помахивающих топорами, сколь хорошо не была бы организована, загодя оповещала искомую жертву о своем появлении. Чудовище скрывалось, и охота затягивалась.

Вана с самого раннего детства любил делать все быстро и аккуратно. Да и людей не слишком-то и жаловал. Впрочем, несмотря на то, что его вечное одиночество приносило с собой немало рисков, имело оно и свою выгоду – в отличие от других охотников, вынужденных делиться полученной добычей со всей оравой загонщиков, помощников, насаживателей на рогатины и прочим сбродом, неизбежно привязывавшимся к ним и задерживающимся и в отряде охотника (и на этом свете) не слишком долго, Вана работал только на себя и посему требовал гораздо меньшую плату за свои услуги. За ним тянулась добрая слава человека нежадного, настолько, насколько она вообще может быть присуща человеку такой профессии. Впрочем, обитатели Камар всегда относились к губителям нечисти лучше, чем их соседи из болотных земель. Простые шахтеры и работяги, живущие переправкой сокровищ недр в город Теплого камня, были более склонны доверять грязную работу пришельцам из низин, чем полудикие охотники, день за днем сдерживавшие наступление Леса. Поэтому уже несколько лет Вана кормился именно в горах. И дела его тоже шли в гору.

Обычно Ване приходилось иметь дело с какими-нибудь выползшими из Червиных пещер гадами или обитателями лесных чащ вроде саблезубых волков. Из йомов, конечно, тоже вылазило всякое, но, во-первых, крупные йомы были далеко, во-вторых, даже тамошние твари отступали перед громоподобной мощью астара.

Порой, правда, охотников на нечисть нанимали вовсе не для борьбы с чудовищами, и те из них, кто не боялся замарать руки, как, например, Вана в более юные годы, когда был еще не в пример беспринципнее, чем ныне, обращали свои умения и бесценный опыт против собратьев по человеческому роду. Хотя, конечно, странным было бы ожидать от подобных людей каких-то особенно высоких моральных ценностей. «Чистые руки пусть будут у чистых воротничков» – язвительно замечал старый Сем, пока его однажды не сожрала гигантская жаба.

В свое время охотнику почему-то особенно врезалась в память история ватаги Филефора Горелого, которому хватило ума порубать где-то в лесу какого-то восточного вельможу со свитой. Ирония судьбы заключалась в том, что этот вельможа оказался близким родичем князя, правившего в том самом городе, где незадачливые душегубы остановились на постой после своих грязных делишек. И когда они, упившись зеленогона, начали на весь посад горланить о своих сомнительных подвигах, нашлись добрые люди, доложившие об этом князю. По пьяни-то всю ватагу легко повязали, а потом и в йоме бросили. Вот так-то.

Горная тропка, которой шел Вана, наконец вывела его на небольшое, почти совсем лысое плато. Лишь пара сероватых кустов жалась к темному провалу пещеры. Под подошвами сапог захрустела белесая галька.

Вана расчехлил астар и смачно сплюнул пожеванный шарик бодр-травы в гальку. Оружие, словно радуясь встрече с хозяином после долгой разлуки, радостно уткнулось рукоятью в ладонь. Маленький красноватый огонек прицела заплясал на скальной стене. Охотник сбросил со спину походный мешок.

Наконец-таки.

Смакуя каждое мгновение, он твердой походкой пошел вперед. Ладони вспотели в предвкушении. Оскаленная пасть пещеры приближалась.

Шаг.

Интересно, кинется ли нелюдь на него сейчас? Или, наоборот, затаится, оттягивая неизбежное?

Шаг.

Вана остановился и пустил вперед себя ослепительно-белую молнию из астара.

Черный провал на мгновение вспыхнул светом, и из глубин его донесся грохот и треск. Видимо, охотник слишком перенапрягся и заставил астар выстрелить гораздо сильнее, чем стоило бы.

Но на этом все. Нелюдь должен (должен!) был вылететь из своего жалкого убежища, полыхая потусторонним звездным огнем, как клеттурхамский факел. Но этого не произошло. Значит, либо его утихомирил уже первый выстрел, либо…

Вана рванулся вперед, прямо в оскаленную, дымящуюся пылью пасть.

Пещера оказалась совсем небольшой. Ее глубины едва хватало, чтобы нелюдь мог скрываться от солнца днем. Из всех пожитков тут была лишь собранная из мха постель. На противоположной входу стене, словно сочащийся кровью шрам на скальном теле, зиял след от выстрела из астара, с которого несколькими раскаленными докрасна слезинками стекал расплавленный камень. Рядом с постелью лежала книга. Небольшая тетрадь в потертой кожаной обложке, которую Вана едва разглядел под слоем осевшей пыли. Находка заинтересовала его. Он никогда не слышал о том, чтобы у нелюди была культура, тем более письменная. Прежде чем взять книгу с пола, охотник еще раз оглядел пещеру, окончательно убедившись в том, что иного выхода на свежий воздух отсюда не было. Увы, нелюдь бежала еще до появления охотника.

Вана вышел обратно на гальку, отряхивая одежду от пыли. Угасшее чувство охоты принесло вслед за собой усталость. Стоило немного отдохнуть, прежде чем продолжать погоню.

Охотник поднял с земли свой мешок и извлек оттуда видавшее виды покрывало, которое он расстелил на камнях и уселся, скрестив под собой ноги на южный манер. Затем он достал сухари и солонину, завернутые в чистую белую тряпицу с вышитыми на ней цветочными узорами. Их он взял в дорогу в той же деревне, от жителей которой и узнал про нелюдь, обитавшую где-то неподалеку. Правда, сначала, услышав от селян эту историю, бывалый охотник сначала не поверил: уж слишком редко в последние годы встречалась нелюдь в этих краях. В последние годы – совсем перестала показываться. Последних из этого племени, почитай, еще деды нынешних горцев добивали. Даже сами рассказы об этих тварях обросли таким количеством дополнений, легенд и мифов, что уже и не отличить, что правда, а что – вымысел базарных баб. Говаривали, вот, например, что кожа у этих мерзопакостников горела, стоит только солнцу на небе показаться. Что живут (или жили) они под землей, в огромных городах из чистого золота и других богатств подземных, хранят знания великие да заставляют молоко в ведрах киснуть на расстоянии. Впрочем, последним из этих слухов Вана был наименее склонен доверять, вполне обоснованно списывая их на не в меру суеверных обитателей горных деревень.

Жуя длинный кусок солонины, Вана отряхнул рукавом с найденной книги пыль и, положив рядом с собой, раскрыл. Не то чтобы он был большим грамотеем и искушенным книжником, но благодаря правильным знакомствам читать и писать научился еще юности и с тех пор нет-нет да и почитывал какую-нибудь книжку. Особенно если события в ней описанные не содержали в себе той заумной блажи, которую люди образованные именовали «глубокими смыслами» и «особой культурной ценностью». Взглянув на первую страницу, охотник увидел непонятные царапины, как будто кто-то скреб куском угля по странице. Несколько последующих страниц было изуродовано подобным же образом.

– Умел ли нелюдь писать? – сам себе мысленно задал вопрос Вана и уже собирался было ответить на него отрицательно, как вдруг на очередной странице обнаружил привычные буквы глагианского алфавита. Потерев от изумления глаза, он снова уставился на раскрывшуюся страницу.

Да, глагианица. Старомодная, какая обычно бывает в очень старых книгах, но все же. Неожиданно. Нелюдь освоил письмо?

Протерев о штанину руку после солонины, Вана принялся читать:

«Запись первая.

Нашел эту тетрадь у павшего сына народа людей. Он спустился в каверны, упал и сломал себе шею. Не знаю, зачем он начал это странствие. Мы с Наставником нашли у него еду, оружие, золото. Еда есть благо. В эту ночь не придется идти в деревню или искать каких-нибудь гадов каменных подземелий. Хотя Наставник говорит, что не любит еду сверху. Она пропитана духом солнца.

У прекратившего жить я нашел и эту тетрадь. Часть листов была исписана, но я их выбросил. Теперь она моя. Странно. Никогда не видел, чтобы кто-нибудь из Народа писал. Может быть, я буду первым. Хотя я буду и Последним. Забавно. Всегда я знал буквы и много читал книг: с поверхности и наших.

Возможно, Наставник будет против этой тетради. Но он не знает язык солнца, столь сильно он ненавидит верхнее светило. Меня научили этому языку другие, прежде чем ушли в Пустоту. Я верю Наставнику, ибо не знаю множества коловращений времени никого, кроме него, но стану писать, как пишут сверху, дабы он не прочитал и не понял.

Пусть эта тетрадь станет второй моей главой. Клетью для разума.

Наверно, стоит писать сюда как можно чаще».

Охотник оторвался от чтения и посмотрел на солнце. Пора было уходить, дабы пройти хоть какое-то расстояние до заката. Бродить ночью по горам было не слишком-то и умно. И небезопасно.

В тот час Вана сам до конца еще не понимал, какой чудесный артефакт попал в его руки. Мысли сына того народа, у которого, как полагали все до сего дня, вообще не было мыслей, что уж тут говорить про язык, буквы и письменную культуру. И тут – заметки. Подробные. Запись за записью, мысль за мыслью. Охотник уже смутно предвкушал, какие барыши ему светят, стоит прийти с этой книгой к какому-нибудь из придворных ученых.

Но сейчас действительно важна была только охота.

С плато так же, как и из пещеры, был только один выход: неровная тропка. И один путь – вниз, до развилки. Одна из них вела в поселья, откуда пришел Вана, а другая – к старому, медленно зарастающему тиной озеру. Значит, нелюдь отправился именно туда. Другого и быть не могло.

Вана начал спускаться по тропе, насвистывая песенку.

Удивительно, каким же простым пока выходило все дело. Не нужно было даже брать след.

К озеру он добрался уже на закате.

Конец весны: ночи были коротки, а значит, если идти целый день, то все равно нагонишь нелюдя, который может перемещаться только ночью. По идее.

Впрочем, нелегкая доля охотника предполагала в немалой степени полагаться на случай.

Перед сном Вана снова начал читать эту странную, не человеком, но чудовищем написанную книгу, сквозь строчки которой сквозила какая-то похожая на детскую непосредственность.

«Запись вторая.

Еды оказалось не так много, как мы изначально предполагали. Видимо, придется ночью идти в деревню, наверх. Наставник хочет попасть в чертог кур и захватить если не птицу, то хотя бы ее плоды».

Усмехнувшись словосочетанию «чертог кур», Вана отметил про себя, что, видимо, не только шрифт, но и содержание книг с поверхности, которые читал нелюдь, было весьма и весьма старомодным.

«Все еще скрываю от наставника эту тетрадь.

До каких же низменных глубин пал Народ!

Запись третья (сбивчивым почерком).

Мне кажется, что мир треснул. Наша ночная вылазка оказалась неудачной. Собаки подняли переполох. Наставника ранили трезубым копьем в живот. Не знаю, в моих ли силах его спасти. Мы ушли слишком далеко от старых стоянок. Боюсь, что Наставник не дойдет.

Будет ли рациональным его добить?

Запись четвертая.

Вывожу эти строки дрожащей рукой. Я сам принял свой венец Последнего. Наставник пал от моего удара. Он долго мучался и, наконец, заслужил свой, обретенный в Пустоте покой. Весь вчерашний день он бился в лихорадке. Рациональные принципы, остатки величественного скелета Народа… Нет смысла расходовать драгоценные припасы на бесполезные части общества. Ампутация. Вот что я совершил.

Хотя я все еще испытываю сомнения. Это неправильно. Алгоритмы, поющие внутри головы, говорят, что не должно быть сомнений. Путь Народа, путь отбросивших душу, их не предполагает. Есть только эффективность. И долг.

Мой долг – долг Последнего.

Почему же люди так ненавидят нас? Почему просто не могут занять свое справедливое место в мире? Наверно, в этом есть что-то глубоко свойственное ничтожным, отжившим свое алгоритмам существование. Вся парадигма человечества давно должна была смениться чем-то новым. Впрочем, теперь все эти размышления не имеют ровным счетом никакого смысла. Разве что кто-то в будущем решит повторить судьбу и незримый подвиг Народа перед непрерывным законом развития всего сущего… Но тогда, полагаю, они должны будут до всего дойти сами.

Странно, кажется, я очень сильно изменился за прошедший день. Возможно, лишь теперь все, заложенное в меня наставниками и теми, кто был прежде, наконец дало всходы. Наверно, лишь теперь я работаю правильно, как нужная деталь в механизме. Последняя деталь, все еще вращающая шестерни.

Рука теперь совсем не дрожит.

Я – Последний. Возможно, именно в этом и заключается мое следование. Сидеть во мраке пещеры и ковырять угольком, оставшимся от лучины, летопись последних дней Народа.

И все-таки – как же низко мы пали.

Запись пятая.

Заметил за собой, что со временем начинаю записывать все более и более сложные словесные конструкции. Развивает ли это письмо меня? И стоит ли развиваться тому, кто все равно не передаст накопленное кому-то еще?

Почему все собратья, ведомые мне и неведомые, сгоревшие на солнце и сгинувшие во мраке пещер, все те, чьи следы остались в алгоритмах моего разума, ни разу не писали книг? Ничего не рисовали? Ничего не создавали? И почему к этому так стремлюсь я, регулярно отдавая этой сшитой стопке бумаг самое ценное, что у меня есть – мысли?

Теперь, неся на своих плечах ношу всего Народа, я должен быть ответственен и совершенен как никогда. Дабы, растворяясь в пустоте, осознавать, что деяния наши были не напрасны.

Народ появился много веков назад. Алгоритмы и книги с поверхности гласят, что некогда мы жили среди людей. И что еще удивительнее – мы были людьми. Величайшими людьми своего века, раз уж решили возложить на себя тяжесть пути разума. Но другие люди были слишком примитивными, слишком телесными, подверженными страстям и эмоциям. Разум людской был слишком отличен от наших отточенных механизмов для мышления, он был облеплен лишними чувствами и мыслями. Люди обладали душой и поэтому были неэффективны. По сравнению с нами они лишь грязь на структурированных волнах мироздания.

Воистину, велики были ненависть и отвращение первых из Народа к этим существам, раз до сих пор память доносит до меня отголоски таких чувств к тем, кто странствует под солнцем.

Народ же отрекся от собственных душ, заменив их тем, что было более совершенно – алгоритмами. Увы, бремя плена человечности продолжило преследовать нас, и дети Народа рождались людьми. Лишь долгие годы тренировок, выжигающих из разума и тела все, лишенное рациональной обоснованности, могли породить новую, достойную часть социального механизма. Увы, сам я не до конца прошел это обучение из-за гибели Наставника, однако, вполне осознав и себя как часть целого, и алгоритмы как часть целого в себе.

Первые из нас ушли под землю, в самые глубокие пещеры, скрывшись за толщами земли и камня от сиюминутных владык верхнего мира и отравляющих разум лучей солнца. Так и родился Народ. Народ, которому никогда не было равных. Народ-механизм, народ-машина, единый структурированный разум-организм. Жизнь наша, жизнь моя, ибо все бремя очищенного разума теперь лежало на мне, Последнем, вся тогда представляла собой одну большую, четко распределенную пляску в великом деле создания того-что-будет-лучше-человека. Мы возвели под землей, с одним лишь искусственным светом фосфоресцирующих ламп, величайшие города, до руин которых порой все еще стремятся добраться охотники за сокровищами. Мы при помощи…» – тут охотник не смог прочитать слово, оно было незнакомым и слишком сложным для понимания, – «…стали совершенны и телом, и разумом. Это была вершина нашего развития, наш триумф. Люди с поверхности порой приходили торговать к нам или пытались покорить наши светоносные залы, но мы всегда с легкостью сокрушали их. Механизм работал и был неразрушим. Так казалось Народу.

Впрочем, даже поднявшись так высоко над людьми, мы не утеряли того странного, иррационального качества, имя которому «надежда». Казалось, что нашим надеждам по созданию нового существа, нового разумного мира суждено сбыться.

Я помню эхо тех времен, словно пляску далеких отражений вокруг костра. Часть памяти моей, прежде чем влиться в разум, проделала долгий путь сквозь время.

Не знаю, когда точно в наш совершенный механизм попало семя разрухи. А может, оно изначально было там заложено? Может, до поры оно танцевало вместе с нами? Великая цивилизация стала клониться к закату. Народ был вынужден покинуть свои прекрасные города, которые больше не могли поддерживать в функционирующем состоянии и уходить все выше и выше, к земной коре, нигде не задерживаясь надолго. Последние из нас несколько поколений назад добрались до пещер, прогрызенных еще очень давно гигантскими червями.

Вот и все.

Вся история Народа, и вся тщета наших усилий.

Теперь я и весь народ во мне бесцельно брожу по пещерам, не зная, куда направиться. Возможно, стоит посетить Библиотеку».

Охотник закрыл тетрадь и сонливо потер глаза. На небе раскинулись жемчужные сети звезд. Пламя костра плясало, весело потрескивая пожираемым сушняком.

Вана лег на расстеленную подстилку и перевернулся на спину. Перед тем как заснуть, он всегда долго смотрел на звезды, до тех пор, пока не начинало казаться, что само небо смотрит на него своими зоркими сияющими глазами. И ни разу еще Вана не мог выдержать этого проникновенного взгляда.

Спал он всегда вполглаза, в одежде, с длинным островным ножом на поясе и астаром под рукой, готовый к схватке в любой момент.

Он поднялся с первыми лучами рассвета, умылся росой и наскоро позавтракал тем, что осталось со вчерашнего вечера.

Спустя час охотник уже оказался близ озера, окончательно пробужденный быстрой прогулкой через утренний лес. Озаренные кроваво-золотыми лучами восходящего на небосклон светила, озерные воды, едва колеблемые утренним ветерком, невесомым шелковым покрывалом предстали перед охотником. Берега озерные были несколько небрежно окаймлены узором зеленеющих кустов, камышей и согбенных в вечном своем плаче ив. Радостный лягушачий хор возвещал пришествие нового утра.

Вана присел на корточки у самой кромки воды и, зачерпнув горстью из двух ладоней, омыл лицо, уже во второй раз за утро. Потом он напился. Ледяная вода, собиравшаяся в озеро из горных ключей, освежила и тело, и разум.

Само собой, нелюди на озере не оказалось. Наверняка ушел ночью.

Надо было брать след.

Вана принюхался. Крылья носа широко разошлись в стороны, обнажая поросшие жесткими черными волосами ноздри. Чутье… Не просто так злые языки звали охотников «песьими детьми». Было и правда в этот момент в Ване что-то собачье.

Признаки того, что нелюдь был здесь, он нашел быстро: переломанные ветви, странные отпечатки ног во влажной грязи. Нелюдь не умел правильно ходить по лесу – такое и немногие из людей-то могут. А раз днем он идти не мог, по меньшей мере так говорили старые сказания, да и в найденном дневнике об этом было упомянуто, то одному человеку, тем более человеку, имеющему богатый опыт подобного рода дел, нагнать его не представляло труда.

Так подумал Вана.

Он шел три дня на восток, через болота и перелески, едва не угодив один раз в какой-то угасающий йом. Следы были достаточно хорошими для того, чтобы идти не напрягаясь. И хотя запасы провизии подходили к концу, Вана все же был в приподнятом состоянии духа. Отступить ему не давала охотничья гордость.

На привалах, недолгих и редких, он продолжал читать дневник. Книга эта, страница за страницей становящаяся все сложнее и лучше, заинтересовала его.

«Запись шестая.

Биб-ли-о-те-ка. Длинное сложное слово, словно ускользающее от языка. И обязательно с большой буквы.

Когда Народ совершал свой великий исход наверх, он постепенно утрачивал все великие знания, скопленные за века процветания. Всякий из нас тогда был уставшим и посеревшим от пыли. И тогда было решено собрать в одном месте все всё более редеющие знания и надежно огородить их в своеобразной Клети-с-разумом.

Дабы никто не прошел туда и не осквернил своим присутствием последнее святилище величайшей мудрости Народа, Клеть была защищена вратами из неразрушимого металлического сплава. Единственный ключ, приводящий в движение механизмы, открывающие ее, передавался между предводителями Народа, пока не оказался сначала у Наставника, а потом уже и у меня. Ныне же, окончательно осознав судьбу и долг Последнего, когда весь Народ уменьшился в размерах до одного лишь меня, стоило впитать в себя всю эту мудрость, что была сохранена. Ибо никто, кроме нас, не достоин владеть ею, ибо после нас она должна уйти из мира.

Если до сего момента во мне оставались еще какие-то следы беспокойства и неуверенности, то теперь, зная грядущие пути, вложенные в меня алгоритмы работают правильно, ведя к цели и даровав железную волю.

Я лишен свободы выбора, как и любой из Народа. Есть лишь путь. Путь Последнего.

Библиотека оказалась поистине величественной. Стоило только огромной, блестящей в неверном свете мха двери отвориться, как весь пещерный коридор озарил луч, столь ослепительно-белый, что, даже зажмурив глаза, все еще видел его неповторимое сияние. Если мы создали такой восхитительный искусственный свет – так зачем же нам и правда солнце, лишь обжигающее своими ничтожными лучами?

И в тот миг, преисполнившись благоговения перед самим собой, я вошел внутрь, воссоединяясь с тем, что по праву всегда было моим.

Вечное! Величественное! Правильное!

Теперь я поистине велик!

Велик!

Запись седьмая.

Величие оказалось ложью. О, какой же я безумец. Чего стоят все эти знания, все эти алгоритмы?!

Запись восьмая.

Брожу по пещерам в поисках пищи.

Поджег Клеть.

Что же, пожалуй, пришло время подробно поведать обо всем, произошедшим со мной в последнее время.

Стоило мне провести в Клети разума достаточно долгое время, как, сначала немного, а потом все больше и больше, призрачное сияние, точно сотканное из тумана символов, стало разгораться в Библиотеке, создавая повсюду мерцающий свет. Я созерцал круговращение математических формул. Нарастал рокочущий, кипящий гул, вдруг резко оборвавшийся с короткой вспышкой. Казалось, что она отняла у меня не только зрение, но и разум, самое драгоценное…

Я очнулся, но, видимо, уже много часов спустя, среди железных томов старых книг. В голове установилась какая-то пустая тишина. Звуки и образы медленно возвращались короткими пощелкиваниями. Даже сейчас тяжело описать это.

А потом, потом, когда разум мой восстановился, приняв… Величайшие знания, прекрасные и бесценные, стали его достоянием. Но прежде я пытался расколоть голову о камни, столь мучительным было это знание. Так казалось мне в тот миг. Знание, что превыше всего, перед которым стоит склониться в подчинении.

Мысли мои снова спутались…

На следующий день безумие вновь одолело меня, вынудив метаться по всей Клети (вот уж действительно, когда это название подошло ей как никогда). Я даже писал что-то в Клеть Малую, свою тетрадь, но по большей части прочитать это уже нельзя. Вновь пытался расколоть голову о камень, но, к счастью, ничего из этой затеи не вышло.

Затем какое-то странное и даже пугающее безмыслие снизошло на меня как отдохновение. В почти животном состоянии рассудка я бессмысленно бродил по пещерам, стаптывая ноги в кровь, искал какую-то пищу, вроде той, которая становится добычей крысокрабов. Возможно, я даже пытался напитать себя мхом.

А потом… Потом меня охватила безумная, неведомая никогда прежде злоба.

Новые знания помогли мне создать горючее, очень хорошее горючее – вещество, которым я и уничтожил библиотечную клеть. Как же я ненавидел в тот миг свои знания. Как же я ненавидел себя и весь душный пещерный мир-механизм.

Ненавижу ли я все это сейчас, преследуемый дымом моего деяния, разносящимся по каменным коридорам?

Я не знаю. Пишу эти скорбные строки в надежде прояснить хоть что-то в голове, но, увы, ничего не выходит.

Запись… Я сбился со счета.

Уже очень долго не писал ничего в этот дневник. К величайшему своему стыду, множество листов отсюда пришлось использовать для растопки костров по ночам – зима. Впрочем, обо всем следует рассказать по мере установленного природой порядка.

После тяжелого помутнения рассудка, случившего со мной в Клети-из-камня-и-стали, я предпринял безумное, совершенно не оправданное рационально решение – отправиться на поверхность. Прежде мы с Наставником часто отправлялись туда, дабы добыть пропитание или обменяться какими-нибудь припасами с дикими поселенцами.

Даже ночью бродить там было опасно, ибо голубоватый свет луны, о какое предательство, так же нес в себе отпечаток пылающего солнечного гнева. Поэтому, прежде чем отправиться по путям вверх, следовало облачиться в специальный наряд, состоящий из бинтов, черной смолы и стеклянных окуляров. Только так можно было уберечь себя от солнца, что, ненавидя нас, преследовало даже ночами. Выходя на поверхность, я даже подумать не мог, что бинты станут мне второй кожей.

По какому-то невероятному стечению обстоятельств, лишь только выйдя из Червиных пещер, я столкнулся с людьми. Сами люди, впрочем, их за людей даже толком и не считали, уравнивая в своих глазах с чем-то вроде нас. Прокаженные. Меченые вороньей язвой. Почти нелюдь. Кучка этих несчастных, изгнанных из родных селений, ждала, прижимаясь друг к другу, около жалкого костерка. На них тоже были бинты. Поэтому, возможно, они меня и не прогнали.

Наставник много раз объяснял психологию подобных существ. Если для высших звеньев пирамиды бытия было характерно поведение, именуемое им «атомизацией», то есть разделением на все меньшие части, вплоть до кристаллизации чистого совершенного индивида, то для низших же существ было, наоборот, характерно собираться в стаи, и чем ниже существа, в тем большие стаи они сбивались. Народ, стоит тут отметить, потому и полагал себя великим, что воплощал всех в одном и одно во всех. Впрочем, теперь это уже и не так важно.

Низшие существа, недо-люди (и недо-нелюди) сидели предо мной. И что-то непонятное, какая-то невыразимая словами сила заставила меня подойти к ним и начать общение. Никогда прежде мне не доводилось говорить с людьми. Я ночами приходил к ним всю зиму и все чаще ощущал, сколько же у нас с ними общего.

Над нами минерально светились звезды.

Теперь-то я понимаю, что это было предвестием смерти. Или новой жизни?

Алгоритмы слышались тогда все слабее и слабее.

В одну из ночей, забыв обо всем, я засиделся до самого рассвета и был вынужден поспешно бежать. Не в силах добраться до Червиных пещер, в итоге я нашел защиту от солнечных лучей в какой-то затхлой дыре, среди скальных расщелин.

Следующей ночью я сошел с ума. Ибо решил не возвращаться к старым коридорам и старым пещерам, а отправился дальше в горы.

Так стал я странствовать от пещеры к лощине, от лощины к пещере. Много дней я шел поющими долинами и гремучими горными реками. Шел, придавленный грозным видом сияющих в лунном свете гор-исполинов. Гул знаний из прежней жизни, из затхлых подземелий, гул Народа перебивался гулом живого мира. Прекрасного, расцветающего живого мира! Нечто новое, пахнущее весенними ночами и дикими яблонями, наполняло, нет, не разум… Может ли так случиться, что у меня есть душа?

Наконец я нашел эту гостеприимную обитель. Она небольшая, и даже лучи солнца лишь изредка проникают сюда. Впрочем, мне они уже почти совсем не страшны: кожа настолько свыклась с бинтами, что я даже перестал обращать на них внимание.

Можно ли всю жизнь провести в этом прекрасном месте?

Тут, внизу, растут самые разные деревья. Я не знаю, как большую часть из них называют люди, потому придумываю свои названия, которые часто беру из старых книг. Народ замолчал в моем сердце – к добру ли, к худу ли?

Запись последняя.

То, что я поведаю ниже, будет, скорее неким итогом всего существования Народа, нежели новой историей из жизни, стремящейся вперед.

Все время, пока я бродил по поверхности, меня все чаще, чем дольше я находился вдали от пещер, настигало какое-то странное чувство. Оно подобно сияющему белому цветку, вроде тех, что произрастают прямо на озерах, раскрывающему прохладные лепестки прямо в груди.

Все время Наставник и весь дух Народа, стоявшие за моей спиной, убеждали, что у нас нет душ. Что мы выжгли их. Что душа – удел слабых людей. Что она не нужна, нужен холодный разум. Но вот разум перестал быть моим в полной мере после Библиотеки. Что же осталось?

Вела ли дорога, которой шел Народ к чему-то доброму. Великие Первые, что отняли у себя души, а у нас – солнце. Были ли они правы? Прав ли разум тогда, когда изгоняет все остальное?

Не за бездушность ли отвергает нас солнце? Не поэтому ли нас так сильно жгут его лучи? Не поэтому ли гонят нас люди?

И куда пришел я с грузом всего народа на своих плечах?

Много раздумывал я над этим в последние дни.

В конце этой ночи я принял решение.

Я сниму бинты и отправлюсь с первыми лучами прочь из пещеры. Возможно, я обращусь в пепел. Но что мне жизнь без души? А возможно, на самом деле душа у меня есть. А значит, я не нелюдь, а человек.

Эту тетрадь я оставлю здесь с прочими пожитками, дабы кто-то, кто обнаружит мое жилище (я порой сталкивался ночами с селянами, пугая их до глубины души), мог узнать эту историю.

Историю заката нелюди. И, возможно, историю начала человека».

На этом дневник завершился.

Вана проснулся на рассвете, как и обычно. Единственным отличием от привычного ему утреннего ритуала было то, что он не помнил события, происходившие вчерашним вечером. В висках саднило. Веки были тяжелыми, и, едва разлепив их, охотник обомлел от неожиданности.

Напротив него, на пеньке, расслабленно покручивая в руках астар (его, Ваны, астар!), сидело бледновато-серое существо, похожее на человека. Ростом оно не выделялось: едва ли взрослому мужчине до груди. Телосложения незнакомец тоже был не особенно-то и крепкого, со впалой грудью, тонкими ручками, которые все были покрыты ссадинами и царапинами, видимо, от долгой ходьбы по лесу, кривоватыми, похожими на птичьи лапы ногами, обутых, впрочем, в хорошие башмаки из какого-то желтоватого материала. Помимо этого, из одежды на нем были потрепанные штаны, ободранные чуть выше голеней и висевшие на ногах, как на ветках. Глаза существа были почти матово черными, с едва различимыми точками зрачков, а хищноватая ухмылка не предвещала для Ваны ничего хорошего. Вся эта странная пародия на человека вызвала в его голове лишь одну единственную мысль: «Нелюдь!»

Добыча. Его, охотника Ваны, добыча, которая теперь сама на время стала охотником.

Ненадолго.

– О, ты уже пробудился?

Нелюдь странно произносил слова, будто приноравливаясь раскрывать рот для речи.

Вана попытался приподняться на локте, но тело почему-то едва слушалось его. Нелюдь наставил на него черную иглу астара.

– Не надо двигаться.

Охотник понял намек и на время оставил попытки шевелиться. Но только на время.

– Ты уже понял, кто я?

Вана кивнул. Во-первых, потому что в таких ситуациях лучше всегда соглашаться, во-вторых – потому что и правда понял. Еще бы тут не понять.

– Это хорошо. Плохо то, что ты шел за мной по пятам. Зачем ты это делал?

«Он не знает? Или знает?» – мысленно спрашивал себя охотник, начиная бояться уже по-настоящему.

– Де… – язык едва шевелился, – На. а…града…

– Люди из шахтерских селений обещали?

– Д..да, – охотник закивал головой.

– Я нашел среди твоих вещей тетрадь. Мою тетрадь. Ты читал ее?

Вана снова кивнул.

– Значит, ты понял, что я уже человек. У меня есть душа. Разве хорошо убивать того, кто с душой человека?

– Э…э-э-э… – Вана что-то невнятно промычал. Надо ли говорить, скольких людей он убил на своем веку, не то что нелюдей.

– Печально, что многие еще не видят правды. Не верят музыке, которая льется с небес прямо в центр груди.

Вана лежал ни жив ни мертв. Его все-таки обыграли. Он знал, что рано или поздно это случится. Найдется кто-то удачливее, хитрее. Злее, в конце концов. Но чтобы вот так… В лесу, среди глухоманья, от рук не то человека, не то злой карлы, выбравшейся из пещер Червя, без сил даже пошевелить руками.

– Это наше оружие, – произнес нелюдь, глядя на матовую поверхность астара, – мы создали его, дабы сильные волей могли сокрушать подземных червей.

– Ты… ты отравил меня!? – прошептал охотник.

Нелюдь взглянул на него безднами почти черных глаз и промолчал. Вся жизнь промелькнула у Ваны перед глазами.

– Вы как грязь, – наконец проговорил серокожий, – как опухоль на теле человечества, – и в голос его пробрались страшные металлические нотки, – вас надо гнать, жечь, устранять…

По лицу Ваны катились слезы. В горле хрипел полушепот-полукрик:

– Не убивай меня.

В глазах дитя пещер промелькнуло удивление.

– Не убивать?

– Пощади…

Вана, прежде еще сохранявший надежду хотя бы смерть встретить без страха, теперь, рыдая, униженно просил о милосердии. И кого просил? Даже не человека! Уродца, нелюдь, пещерную тварь! Вана боялся. Всеобъемлющий, нечеловеческий страх сковывал его теперь лучше всякого яда. Всю жизнь он только и делал, что убивал. Безжалостно, надежно. Холодный острый инструмент, дающийся в те руки, которые могли предложить хорошую оплату. Вот и вся его жизнь, и вся тщета его стараний. «Что, – с ужасом думал Вана, – что ждет его на Той Стороне, после тьмы последнего вздоха?»

– Пощадить?

Казалось, что нелюдь искренне удивляется.

– Не убивай, – прохрипел Вана.

Их взгляды встретились.

Человек, в котором так много было от нелюди, и нелюдь, так походивший на человека.

Астар полетел в кусты, описав темную дугу.

Вана, широко раскрыв глаза от изумления, наблюдал, как сутулая спина его врага растворяется в зеленой листве.

Он ушел.

Он ушел! Ушел, пощадив его!

Вана вновь принялся плакать, на этот раз – от счастья. Жизнь, едва не ускользнувшая от него в это роковое утро, вновь возвращалась в обмершие члены.

Он жив! Он все еще жив!

Едва добравшись до Старокопа, полубезумный Вана отправился ко двору местного князя, где его, приняв за нищего или, что еще хуже, бродячего оккультиста, побили стражники, после чего, впрочем, благодаря защите местного придворного мудреца, хорошо знавшего охотника в прежние времена, его все-таки пропустили. Именно этому мудрецу в итоге Вана и продал бесценную тетрадь за какую-то чисто символическую сумму.

После этих событий Вана ушел от мира в какую-то далекую обитель вглуби Холодных земель, где и провел остаток своих дней, живя как простой человек и охотясь разве что на зайцев.

А по горным тропам еще много лет бродили слухи о странствующем мудреце, что порой бросает взгляд темных и грустных глаз на цветущие яблони по весне.

Юлия Махмудова

Ивушки

Максим сидел на окраине поселка и смотрел на желтое поле цветущего рапса. Как забытая косынка лимонного шелка на зеленом бархате травы, лежало это золотое поле, пропитанное лучами весеннего солнца. У мамы была такая косынка, он точно это помнил. Чуть шершавая на ощупь, сладко и терпко пахнущая ее духами. Пчелы деловито жужжали, проносясь над Максимкиной макушкой в сторону пасеки. Теплая безмятежность обнимала за плечи ласковым ветерком, навевала дремоту. Бабочки-капустницы танцевали вокруг мелких ромашек. Вот бы к ним! Максим легко поднялся с теплого замшелого валуна, раскинул руки, и вот он уже летел вместе с бабочками, купался в солнечных волнах, дышал пряным ароматом нагретых трав. Кружился, переворачивался. То будто нырял в лазурную небесную гладь, то обратно, в желтую гущу цветов. Веселый, счастливый, вернулся он на свой камень – как на необитаемый остров. Устроился поудобнее и замер в блаженном покое.

Поселок Ивушки одиноким пестрым пятном лежал среди зеленых полей и пастбищ, приткнувшись краешком к шоссе, ведущему в город. Небольшой, тихий, утопающий в зелени, он уютно устроился на холме, подставляя бока ветрам, дождям и солнцу. Максим жил здесь с бабушкой уже давно, даже и не вспомнить сколько. Долго не мог привыкнуть к тишине и покою после городской сутолоки и гомона. Не хватало людских толп, машин, автобусов, шумной ребятни. Густые чернильные ночи пугали шепотом травы и стоном деревьев посреди тяжелого безмолвия. Пугал глухой колокольный звон на старой церкви и молчаливые старички и старушки, живущие в поселке. Да и без мамы было тяжело. Внезапно выдернутый из повседневной суеты, из теплого домашнего гнезда, он долго плакал, тосковал. Жался к бабушке, просил вернуть его домой. А потом стерпелся, смирился. Не забыл, но горевать перестал. И даже понравилась ему эта непривычная тишина поселка. Никто не торопится, не спешит, не тянет его за руку: быстрее, быстрее, бежим, опаздываем. Никто не толкает в спину, не запихивает в переполненное нутро вагона метро, где сонные, безразличные взрослые дышат друг на друга прелыми запахами вчерашнего перегара, табака и нечищеных зубов. Никто не командует: «Туда не ходи! Здесь не бегай!». В Ивушках можно бегать, где душе угодно. Народ тут оказался хороший, спокойный. Стариков больше, конечно, но и дети есть. Кто-то, как Максим, живет со своей бабушкой или дедушкой. Кто-то с родителями. Но таких всего двое. Анютка, ей двенадцать лет. И Вадик, ему восемь, он с папой тут.

В первые месяцы жизни в поселке, как только прошла тоска по дому, Максимка оббегал все окрестные улочки, со всеми перезнакомился. Дома в Ивушках были разные: и ветхие, совсем старые развалюшки, и добротные участки, и даже хоромы попадались. Были и заброшенные, заросшие сорняками. Максим особенно любил там лазать. Никто его за это не ругал.

Год шел за годом, и незаметно для себя мальчик привык к новой жизни, да так, что другой и не представлял. Только вспоминал о маме иногда, особенно перед праздниками.

– Завтра же Пасха! – встрепенулся Максим, соскочил с камня и побежал через поселок к дому.

Узкие тропки, заросшие мятликом, подорожником и звездчаткой, петляли между участков, окруженных облупленными железными оградами. Максим бежал мимо, касаясь оград кончиками пальцев, здороваясь с соседями. Его светлая макушка мелькала в зарослях сирени, как большой солнечный зайчик, пустившийся в самостоятельное путешествие. Бежал вприпрыжку, останавливаясь только, чтобы поглядеть на голубую стрекозу или на божью коровку. Утренняя роса еще лежала на траве в тени деревьев, поблескивая крупными каплями, как россыпь самоцветов. Максим глядел на все это, впитывал в себя зеленую весеннюю красоту и свежесть.

– Бабуль! – крикнул он, подбегая к бабушке и привычно утыкаясь лицом ей в живот. – А я с бабочками летал!

Бабушка обняла внука за плечи и ласково взъерошила ему волосы на макушке.

– Ух ты какой! Всех обогнал?

– Не-а, мы не вперегонки, мы так, баловались просто.

– Вот бы и мне так, – вздохнула бабушка с улыбкой.

– А ты попробуй!

– Да я не смогу, Максимушка, грехи к земле тянут. Это ты, маленький еще, безгрешный, светлый. Вот и летаешь. А я только пешком, только по земле.

– Ой, бабуль! Завтра праздник, да ведь? Я забыл почти, но вспомнил, бабуль. Мама приедет?

– Может, и приедет. Если дел у нее срочных не будет, то, конечно, приедет.

– А почему дела у нее всегда?

– Такая вот жизнь, солнышко. Взрослые заняты сильно, забот у них много, работы, – заметив, как наморщился гармошкой Максимкин нос, бабушка подняла его мордаху за подбородок и утешающе сказала. – Но ты заранее не расстраивайся-то. Вдруг приедет, а у тебя нос раскис?

Максим согласно кивнул и утер нос тыльной стороной ладони.

Праздничное утро началось с заливистого перезвона колоколов на маленькой церквушке. Солнце взрывалось искрами на ее золотых куполах, блестело на зеленой листве деревьев, превращая Ивушки в сказочный изумрудный калейдоскоп. Местный гармонист, старый дядя Гена, где-то вдалеке затянул «Катюшу».

– Гостьюшки-то наши прибудут сейчас, ось притопчут… – сказала Максимке соседка, баба Нюра. – Вот пойдут, понапридут гостьюшки-то. Порассыпятся по дворам. Чекушки понаоткрывают, глянь-к. Песни запоют, слава тебе, Господи. Светлый праздник нонича, дитятко, светлый…

– А к тебе придут, баб Нюр? – спросил Максимка, прижимаясь пузом к ограде и высовывая нос наружу. Он с замиранием сердца следил за дорогой, чтобы ни в коем случае не пропустить маму. Хотел было бежать за околицу, к шоссе, да испугался, что в толпе ее проворонит.

– А кому я нужна-т, дитятко? Коряга старая… Уж только Лизавета у меня осталась, да и та уехала. Пришла тогда, говорит, прости, баб Нюр, уезжаю я в Америку. В последний раз тогда и свиделись, почитай.

– А чего она тебя с собой не взяла?

– Господь с тобой, куда? На чужбину? Да и как она меня возьмет? Чай, в карман не положишь. Нет, Максимушка, я лучше ось туточки, на своей земле родной буду.

Максимка вздохнул. Жаль бабу Нюру. Совсем она одна. И не только ее жаль. Много в Ивушках таких одиноких, забытых стариков. Он насупился и уткнулся лбом в железный прут забора.

А гости прибывали. Приезжали на автобусе или на своих собственных автомобилях. Шумные, гомонящие. Руки полны цветов и сумок. Бурливой пестрой рекой втекали они в устья улиц и переулков, спешили к своим родным. К полудню во многих дворах были накрыты столы, слышались тосты и перезвон стопок. Потянуло запахом краски. Кто-то, видать, решил красоту навести, помочь родным. Когда еще случай представится?

Максим глядел и глядел на дорогу и чувствовал, что глаза наполняются слезами. Мамы не было. Опять. Он отвернулся, подошел к бабушке и сел с ней рядом на лавочку. Бабушка сидела прямо, шепотом молилась и крестилась на купол церкви, чуть виднеющийся вдалеке за кроной цветущей липы. В левой руке она теребила белый платочек с полинявшим узором из голубых цветов.

– Господи, вразуми рабу свою Галину… Наставь ее на путь истинный… Не брось в час испытаний…

Максимка промолчал, не стал ей мешать. Подобрал худые коленки к подбородку, обхватил ноги руками и стал смотреть в сторону.

Он вспомнил тот день, когда мама привезла его в Ивушки. Провела рукой по его щеке на прощанье, смахнула слезы уголком вязаного шарфа. Сказала:

– Ну вот, Мась… Теперь ты тут… С бабушкой будешь… Оставляю его тебе, мам… Пригляди уж…

Постояла немного, помолчала и ушла.

Потом она приходила несколько раз. Сажала цветы, дергала сорняки. Как будто специально старалась себя чем-то занять. Но иногда просто сидела на лавочке и рассказывала о своей жизни: что сделала, что собирается сделать. Жаловалась бабушке, как ей тяжело.

Папа тоже приходил. Но всего пару раз и пьяный. Плакал, спрашивал что-то. А потом совсем перестал появляться.

Стемнело. Разъехались по домам шумные гости, и опустилась на Ивушки густая майская тишина, полная сладких запахов и едва слышных шорохов. Жалобно и красиво запел дрозд. Максимка выскользнул за ограду и пошел по улице, глядя себе под ноги и пиная камушки.

– Ты чего так поздно ходишь тут? – окликнул его мальчишеский голос.

Максимка обернулся и увидел Никиту, подростка шестнадцати лет, высокого, тонкого, с густыми темными бровями и задумчивыми карими глазами.

– Привет, Никит… – поздоровался он.

– Не пришла?

– Не-а…

– И моя нет…

Максим сел рядом с Никитой на ствол поваленного тополя и вздохнул.

– Почему так, а, Никит?

– Да я знаю, что ли? Ну не приходят и не приходят, – Никита сплюнул в сторону. – Я бы тоже сюда в гости не рвался.

– Но я же скучаю…

– К деду Мите дети переехали с внуками, – сменил тему Никита. – Я сам видел. Отец с матерью и пацан с девчонкой. Твои ровесники вроде.

– Ого!

– У них квартира сгорела, вот они и переехали.

– Здорово! Ну… То есть… Плохо, конечно, что квартира сгорела… Надо бабуле сказать, чтоб зашла к ним завтра.

– Скажи, ага. А то новенькие они тут, не знают никого. А насчет матери ты это… Не расстраивайся. Придет она. Занята, наверно.

– Бабуля тоже так говорит… Ладно, пойду я, Никит. Спокойной ночи!

– Спокойной ночи!

Возвращаясь, Максим увидел, что бабушка стоит посреди улицы и тревожно глядит то в один ее конец, то в другой.

– Максимушка! Ну где ты ходишь? – всплеснула она руками, увидев внука.

– Я гулял, бабуль. К Никитке ходил. Он говорит, к деду Мите дети с внуками переехали. У них квартира сгорела.

– Горе-то какое, господи…

– Зато деду Мите теперь нескучно будет…

Бабушка только покачала головой и сказала:

– Я в город еду срочно. А ты с бабой Нюрой побудь. Она за тобой присмотрит. Хорошо?

– Так поздно?

– Да, солнышко. К маме мне надо съездить.

– Возьми меня с собой!

– Нет, Максимушка, не могу. Маме плохо, не до тебя ей сейчас.

– Тем более! Ей плохо! Бабуль, так нечестно! Ты к ней всегда сама ездишь, а меня никогда не берешь! – его губы задрожали, на глаза навернулись крупные горошины слез. – Пожалуйста… – прошептал он. – Я соскучился…

Бабушка устало вздохнула и взяла его за руку.

– Хорошо. Только скорее. На автобус опоздаем.

Они еле успели на последний автобус, который проезжал мимо Ивушек в город. В полупустом салоне, слабо освещенном тусклыми лампочками, было совсем немного пассажиров. Группка молодых парней, судя по одежде и объемным рюкзакам, возвращалась в город с гор, которые были километров в ста от Ивушек. Мужчина в кепке и потрепанном пиджаке дремал, обхватив клетку с курицей. Старуха, замотанная в черный платок, уставилась на Максима подслеповатыми глазами и перекрестилась. Максим поежился от ее взгляда и отвернулся. Уткнулся лбом в холодное стекло окна и глядел, как мимо мелькают огни придорожных фонарей.

Ехали долго. Мимо полей, фруктовых садов и пастбищ, залитых вечерней темнотой. Потом – по городской окраине, мимо одноэтажных кособоких домишек. А потом внезапно начался город. Навалился душным, дымным воздухом, высокими стенами домов, глядящими сотнями желтых окон. Обступил со всех сторон, обвил проводами электропередач, вот-вот задушит. Узкие окраинные улочки сменились на широкие проспекты, полные машин: ревущих, спешащих, смердящих выхлопными газами. Несмотря на поздний час люди торопились, толпились, толкались на улицах. Утрамбовывались в троллейбусы и трамваи, чтобы потом высыпаться из них грудой скомканного мусора.

– Приехали, – бабушка взяла Максима за руку и потянула к выходу.

Он сразу узнал свой двор, зажатый между двух девятиэтажек. Вечно сырой и гулкий. Все было так же: детская площадка, футбольное поле, гаражи. Старые тополя тянулись свечками в небо. Подростки сидели на скамейке, лузгали семечки и смеялись. Словно вчера Максимка уехал отсюда.

Он вбежал в свой подъезд и поспешил по ступенькам наверх, не дожидаясь лифта. Выше-выше, на третий этаж, тут всего ничего бежать-то. Бабушка торопилась следом.

Площадка третьего этажа была неестественно ярко освещена белым холодным светом единственной лампы. В этом неприятном свете дверь родной квартиры выглядела чужой и нереальной. Максим нерешительно посмотрел на бабушку и взял ее за руку.

В квартире было темно. Только в гостиной бормотал телевизор, окрашивая стены разноцветными всполохами.

– Где мама? – настороженно спросил Максим. Необычная тишина дома испугала его.

– Сейчас проверю. А ты пока иди, загляни в свою комнату, поздоровайся с игрушками.

Он отпустил бабушкину ладонь и шагнул в приоткрытую дверь детской. Уличный фонарь глядел в окно любопытным желтым глазом. Максим увидел свою кровать в углу, с тем же синим покрывалом, разрисованным ракетами и кометами. Стеллаж с игрушками стоял справа от окна. Плюшевый медведь Мишкин и клоун Бося, казалось, обрадованно смотрели на своего маленького хозяина. Максим подошел к окну и выглянул наружу – там по дороге ехали машины по каким-то своим делам. Цвела старая липа под окном. Парнишка, отчаянно жестикулируя, что-то рассказывал смешливой девчонке. Все как раньше. Словно и не было никогда Ивушек.

А бабушка, неслышно замерев на пороге гостиной, с горечью смотрела на худую женщину сорока лет, раскинувшуюся на диване. В комнате висел тяжелый, затхлый смрад перегара, табачного дыма и пота. Возле дивана валялись пустые бутылки и жестяная банка из-под кофе, полная влажных окурков. Пыль толстым белесым слоем лежала на полках и полу. Только дорожка до дивана была дочиста прошаркана от постоянного хождения по одному и тому же маршруту.

– Здравствуй, Гала, – тихо сказала бабушка.

– М-м-м… – женщина скривила одутловатое лицо и махнула рукой, словно отгоняя комара.

– Что ж ты, доченька, с собой сделала? А?

– Уйди… Уйди… – промычала женщина, не открывая глаз.

– Ко мне не приходишь, ладно. Но сына почему забыла совсем? Гала, он же ждет тебя. Каждый день ждет. А на Пасху – особенно.

Гала приподняла голову и сощурилась в сторону двери.

– Опять пришла? Учить меня? Уйди, говорю! – сердито пробурчала она заплетающимся языком.

– Галюша, – бабушка подошла ближе. – Ну зачем ты так? Ты же губишь себя.

– Гублю… Да! Ты думаешь – чего? Думаешь, легко мне? Думаешь, легко? Вы там, а я – тут! Тут! – она ударила кулаком по дивану. – Я не могу тут! Не хочу!

Ее заплывшие глаза глядели на бабушку со злостью и укором. Перекатившись на бок, Гала попыталась сесть, но рухнула бессильным кулем. Махнула рукой, икнула и вцепилась пятерней в свои лохматые короткие волосы, сбившиеся сизыми колтунами.

– Чего ты пришла, мам? Чего? Чего ты хочешь? Чтоб я к вам? В гости? Я не могу. Не мо-гу! Сил моих нет! Как мне на могилу сыночки смотреть, а потом жить дальше? Как? Мам, скажи!

– А Виктор где?

– Ушел твой Виктор. Бросил меня. Падла… Тяжело ему одно горе пополам тащить. Нашел себе другую бабу. Веселую. Которая водкой глаза не заливает.

– И ты не заливай.

– Как? Как?! Ты вообще… ты представляешь себе, как это – сына пятилетнего похоронить? Я тебя похоронила – еле в себя пришла. Витька тогда помог, вытащил. Семью создали. Масика родили… А потом и Масика… Тебе отвезла… Как жить-то? Я же пробовала сначала. Старалась. Крепилась. Только зря все. Все зря… Не могу… Я вот… – Гала протянула руку, раскрыла кулак. На ладони желто блестел пузырек с таблетками. – Я все решила, мам. Рядом лягу. Место купила. Соседке записку оставила и ключи. Брату позвонила в Саратов.

– Раз решила, то собирайся.

– Куда собирайся? – Максим вбежал в комнату и остановился, загораживая бабушке дорогу к дивану и глядя то на нее, то на мать. – Куда собирайся? В Ивушки? Бабуль! Мам! Вы чего?! Мам, мамочка, не надо, пожалуйста, – он упал на колени рядом с диваном и жалобно смотрел испуганными глазами на опухшее материно лицо. – Мамочка, родная, не надо переезжать в Ивушки! Ты живи, прошу тебя! Живи, мамуля! Не надо! Я потерплю, я не буду больше плакать, честно. Даже в гости можешь не приезжать! Ты только живи, не умирай, мамочка!

– Мась? – Галин голос дрогнул, сорвался. Она протянула руку и погладила лунный луч, бьющий сквозь грязное окно. – Мась, ты? Не плачь, хороший мой, не плачь. Ну… Иди ко мне… – она ласково обняла луч руками, прижала ладони к груди, обхватила себя за плечи. – Не плачь, сыночка, все хорошо. Я не умру. Ты не бойся. Давай я тебе песенку спою…

Месяц над нашею крышею светит,

Вечер стоит у двора.

Маленьким птичкам

И маленьким детям

Спать наступила пора…

Луна, желтая и круглая, смотрела с неба в одно из окон обычного девятиэтажного дома, где пьяная женщина укачивала свет и пела ему колыбельную.

– Спи, мой воробушек,

Спи, мой сыночек,

Спи, мой звоночек родной.[1]

Утром первым же автобусом Максим с бабушкой вернулись домой. Входя в ворота кладбища «Ивушки», окунаясь в его зеленую безмятежность, Максим спросил:

– Бабуль, а мы тут будем жить всегда?

– Пока нас кто-то помнит, Максимушка, пока кто-то помнит…

Инна Девятьярова

Красный колпак

Эйлин резала лук и порезала палец. Ах, какая неловкость!

Нож клацнул «Крак!» железным ведьминым зубом, надгрыз мясисто-розовое и сочнохрусткое белое, вишнево-ягодными каплями украсил пирог. Когда режешь лук, принято плакать.

…У гостя был луковично-острый колпак, красный, как созревшая вишенка, игольно-острые зубы торчали над нижней губой, точно у лесного хорька. Эйлин подумала, он пришел, потому что она вкусно готовит. Фейри всегда слетаются на запах ее пирога.

– День добфый, хозяюфка! – бельчачье-рыжим хвостом колпак махнул по столешнице, красно-алою лужицей растекся под ногами его, едва не запачкав башмаки. – Пфемного добфра тфоему дому, добфа муфу и детям малым, добфа тебе фамой. Не уделиф ли и нам, добфому нафодцу…

Эйлин смотрела, как он ест: разевая непомерно большой, лягушачье широкий рот, заталкивает за губу куски пирога один за другим, вишнево-красной улыбкой щерится ей в лицо. Как крошки разбегаются по столу рыжими резвоногими мурашами. Как ноет укушенный палец. Как красное пятно на переднике темнеет, подсыхая, словно притушенный костер на ветру.

– Убить лягушонка! Отрезать дурацкие лягушечьи ноги! Мам, это он тебя обидел! – только Кэйвен умеет так громко кричать. Только у Кэйвена есть злая, дальнобьющая рогатка. Кэйвен хотел заступиться за нее, он выскочил из-за дверей, выхватил из-за пазухи камень, прицелился…

Бум-мс!

– Ах ты, мефский мальцифка! Это тебе так не фойдет! – неловко, как подраненный лягушонок, гость прыгал по столу на одной ноге, обеими руками держась за другую, и темно-зеленые бриджи его, цвета сочной болотной ряски, горели потеками красного, точно пламя переметнулось с передника на них, пал пущен по траве, камыш занимается ярко-рыжим огнем. – Мы еще пфидем! Мы тебе устфоим!

…Остатки пирога горчили луковично-острым и были черны по краям, точно догоревшие уголья. Она не решилась есть их сама или кормить семью и выкинула пирог за ограду, и стала ждать. А три луны спустя…

* * *

А три луны спустя они все-таки пришли.

Не за Кэйвеном – за нею, и это было вполне справедливо – плоха та мать, что не научила своего ребенка законам вежливости и гостеприимства, и вся вина за случившееся лежит на ней.

Красные, как мухоморовы шляпки, их остроухие колпаки прятались в непролазной траве, дразнили с самых высоких веток, грибами прорастали в древесной коре. Фейри смеялись, фейри зубоскалили ей, с ежиным шорохом терлись об юбки, кололи сквозь башмаки длинно-острыми иглами.

– Эйлин, иди к на-ам! Нет, к на-ам! Эйли-ин! – тропинки сматывались под ногами в большой, путано-рваный клубок, колкой шерстистою нитью петляли влево и вправо, назад и вперед, пот на губах был солено-горьким, точно ножом рассеченные луковичные внутренности. – Эйлин, куда-а?

…Когда под ногами хлюпнула липко-болотная жижа, а камыши наклонились к лицу ее, щекоча волосы пухово-нежным, она едва не рассмеялась от облегчения. Пусть будет так. Мягкие руки трясины, тянущие за щиколотки вниз. Ряска, зеленой рыбьей чешуей облепившая грудь и шею. Захлестывающие ноздри и рот луковично-горькие волны. Смех фейри над головою. Темнота…

Пять лун спустя Кэйвен, играя с мальчишками в камышах, нашел ее перепачканный в иле браслет и полуистлевший лоскут от платья и очень горько плакал.

Речь в рассказе идет о фейри-пикси, чьей отличительной особенностью является умение перекидываться в ежей и в таком виде бродить среди смертных. В обычном обличье своем они бывают ростом от одной пяди до нормального человеческого, носят ярко-красный островерхий колпак и зеленую куртку, а любимая забава их – сбивать с дороги путников. Как и все фейри, имеют во внешности своей некое отличительное уродство: копыта вместо ступней, перепончатые ладони, клыки, торчащие изо рта и т. п.

Олег Фомин

Преломление

Сега двигает по горячему тротуару из тренажерного центра, ухо жжет мобильник.

– Короче, давай в два, о'кей?.. Ну мне еще надо пожрать и… Давай.

Сброс.

Катька, тварь! Если б знал заранее, что туда пойдет и она…

Роется в голове, но та молчит. И чего они с Ковшом из-за этой стервы поцапались?.. Могли решить мирно, а теперь на ножах. Ясно, что Катька та еще гадина – не нужна и даром. Сега остыл, а она все жаждет насолить. Прилюдно сюсюкается с Ковшом, а тот, дубина, радуется, что она в него вдруг втюрилась, и даже не вдруг – ваще всю жизнь сохнет, а с Сегой так… чтоб душу отвести.

Сегодня снова будут гнать картину…

Ладно, потом. Щас бы разрулить еще одно дельце…

Через двадцать минут Сега мнет эспандер в комнате Игорька.

– Сушй, ну выручи…

– Да некогда мне, Серега, я занят! ЗА-НЯТ!

Игорек с кулаком в зубах мечется из угла в угол. Стол завален всякими схемками, хренками, чертежами… Паяльник дымит. Комп древнее «запорожца», гудит, как мозги перед экзаменом.

Сега хлопает Игорька по плечу.

– Не кипиши, братуха, спокойно… Я ж те друг? Друг. Кто тебя водил по бабам?.. А? Во-во. Помоги другу, че ты…

Игорек воет, глаза смотрят в потолок умоляюще.

– Ну ты ж знаешь, – продолжает Сега, – я эти сочинения строчить не мастак, а наша преподша – баба одинокая, чуть что, сразу минусует… Черкани хоть полстранички, так, по-быстрому, мне ж не надо как у Пургенева…

– Тургенева.

– Ну да, его. Короче, дружище…

– Ладно, стоп! Сейчас.

Спустя минуту Игорек возвращается из кухни с пластиковой баночкой.

– Нет у меня времени, поэтому – вот. Отрываю от сердца!

Сега чешет бритый череп.

– Объясняю, – продолжает Игорек. – Здесь особая жвачка. Наша с ребятами закрытая разработка, так что при посторонних языком не чеши…

– С какими ребятами?

– Из кружка юных ботанов! Слушать будешь?! Показываю на пальцах!.. Жуешь одну где-то час. Эффект почувствуешь либо сразу, либо опять же через час. Длится примерно сутки. Воображение улучшается на порядок, накатывает куча новых мыслей, успевай записывать. Можешь садиться хоть за диссертацию. Понял?

Сега лыбится до ушей:

– Это че, дурь?

– Дурь у тебя в башке! А эта вещь как раз ее прочистит!

– А я копыта не откину?

– Мои, как видишь, на месте.

Игорек пихает Сегу за порог.

– Можешь не благодарить.

Дверь хлопает.

Сега беззвучно ржет. Ну, Игорек, блин! Мало что весь день в хате как в ослиной моче маячит из угла в угол, чего-то ковыряет, чинит, так еще и толкает наркоту!

Ботинки дробят лестницу, Сега вынимает из баночки белое драже. Лезут всякие мысли об отбрасывании копыт, склеивании ласт, вынесении из дверного проема вперед ногами, преподше по русскому… Последняя вгрызается в руку с жвачкой, подносит ко рту и…

Мятная.

Вдоль проспекта ревут машины-кометы, хвосты вьются цветными шлейфами, сиренью бензина. От стальных покрытий отражаются лучи, горячий воздух сияет каждой пылинкой. Одеколон киснет, ароматный пот облаком летит в свинцовое небо. Мост раскаленным прутом вклинивается меж берегов, жрет лучи, как солнечная батарея, гудит. Электроны белоснежно кипят, ядра в узлах кристаллических решеток бьются миллионами сердец, мост хочет выгнуться дугой, разорваться в клочья, но не может, ведь умники Игорьки все просчитали точно…

Внизу – река. Вода… Постоянно меняет форму, переливается, каждый изгиб отдается нежным упругим звуком…

Бр-р-р! Сега по-собачьи трясет головой. Реально глюки!.. Хотя в такую жарень и впрямь бы искупаться. Лучше в море… На море кайф! По песку шлепают девки в купальниках, рассекают волны…

Живая синяя ткань рвется по собственной воле, свободно, вода встает на дыбы, упругие пласты перехлестывают друг друга, монолитами летят к берегу. Гребни, свежие разрывы, кровоточат пеной.

– Мальчики! – кричит Катя, ее глушит рев моря, но зазывающая рука переводит.

– Она моя, – гудит Ковш. – Меня любит, поал?.. С тобой поиграла и хватит, а у нас с ней серьезно. Она те и так намеки делает, чтоб отвял. Ты парень свой, поэтому не усугубляй, лады? Найдешь се еще, а ей нужен надежный, с достатком.

Сега взирает снизу вверх. Неотрывно смотрит в глаза.

Ковш как гранитный утес – гневные иссиня-черные волны его молотят, а он высится неподвижной глыбой, и все. Смотрит, ждет…

У Сеги внутри – лед. Холодная ярость.

Он поворачивается к морю и твердо шагает навстречу гигантской волне… Да, Ковш – утес. Но любые утесы вода рано или поздно размывает. Сега разбегается, прыгает в объятия могучего союзника выпить его силу, летит навстречу стихии…

Врезался в столб.

Очень удачно, прямо перед ревущим потоком комет, иначе был бы сейчас красным человечком со светофора… Море оседает, под ногами – серый тухлый асфальт. Сега растерянно оглядывается, люди бурлят как пузыри, растекаются зигзагами, наискось, вперед, назад…

…Садится на скамейку в тени аллеи, задница нервно елозит по угловатым рейкам, голова в тисках ладоней. Надо все как следует… обдумать! Докатился, елы…

Море было как в киношке сквозь 3D-очки, выпуклое, с глубиной. Краски, звуки… На море Сега не ездил никогда – одни мечты. Была Катя, что махала рукой, звала «Мальчики!», был разговор, где говорил только Ковш, а Сега молчал.

Но – у озера, на Катькиной даче!

И Ковш тогда не выглядел скалой, они с ним почти одного роста. В тот день Сега откопал в сарае кусок арматуры, решил забить друга до состояния красного человечка со светофора. Но вовремя рассудил: на кой хрен ему Катька? Если променяла раз, променяет и второй. Ради этой лярвы еще и руки марать? Не, пусть теперь с ней мучается Ковш.

Увез прут домой, пообещал, что однажды его согнет. Записался в качалку, дома дополнительные нагрузки, мясная, молочная пища, в кармане всегда эспандер… А на подоконнике – прут. По-прежнему прямой. Все чаще посещала мысль, что затея напрасна, а клятву, хоть и глупую, нарушить нельзя. Иначе он кто? Такая же вша Катька! Сега представлял, что гнет прут, из тела выжимается пот, текут ручьи, а когда пот кончается, из кожи течет кровь, а вместо прута сгибаются, хрустят кости…

Бьет себя по морде… Ну Игорек, химик долбанный! Сутки, значит, колотить будет?.. Все эти мысли про Катьку, Ковша, арматуру негнущуюся… Если пустить на самотек, к концу дня сиганет с крыши…

Нужно отвлечься. Если шальное воображение не может остановиться, его надо куда-то сплавить.

Сега крючится, как пугало под тучей гадящих ворон. Инстинкт толкает к выходу, но каленое самообладание заставляет пройтись между стеллажами. Он и вообразить не мог, что книг бывает столько! Думал, писателей… ну… штук двадцать от силы, а тут… Мелькают фамилии, названия!.. А сколько ж тогда книг?! Их что, все читают?!

Мерещится, как эти книги сыплются с неба тяжелыми связками, острые углы прошибают людям черепа, ураган страниц режет кожу…

– Вам помочь? – чирикает девушка с бейджиком «Оксана».

– Ага, мне бы это… – мнется Сега. А чего ему и впрямь нужно? – Ну, знаете… такую книгу, шоб… человек такой, из простых… ну-у-у, проходит, там, испытания… и становится…

– Самоучитель?

– Не, это… Ну как его… ху… Художественное, во!

– Героическое!

– Да-да, героическое, где это… герой и…

– Идемте!

Плетется за миниатюрной Оксаной провинившимся псом. Та встает у очередной полки, Сега чуть не врезается в хрупкую спинку. Ручка вынимает из бумажной стены ничем не примечательный кирпич.

– Очень популярная серия фэнтези, раскупается на ура. Как раз то, что вам нужно, язык простой и в то же время образный.

Язык?.. Ну да, простой. Не английский же.

– Брать будете?

– Че?.. А, да! Сколько?

…На улице заворачивает книгу в пакет. Прижимает к себе, чтобы не увидели логотип книжного: пацаны спалят – подумают, крыша поехала. Если спросят, отмажется, мол, шпроты, салатик.

Квартира как паровозная топка, в стены сквозь жалюзи вонзаются полированные листы света, воздух горит.

Пельмени не лезут даже после тренировки. Вот елы… Раньше думал конкретно: позвонить тому-то, прийти туда-то, пожрать вот это, лечь спать во столько-то. Отдыхал за компом: контра, сто-пятьсот или еще какие видяхи. Самый верх – с пацанами побухать. Ну, еще мечты о море и согнуть этот прут… Все. А щас начинает думать о том, шоб не думать, – в башку прет всякая хренотень. Память скрипит: когда последний раз читал?.. В школе… давно, даже жвачка вспомнить не помогает… Бианки, про какого-то мыша… наверное, Микки Мауса…

Тарелка уже пустая. Но вставать из-за стола не хочется, Сега нервно стучит носком по затертому коврику. Думает.

Да елы зеленые, че за фигня?!

Со злостью вскакивает и в комнату. Срывает пакет, перед глазами сочная красная обложка, витиеватый шрифт. Садится на кровать, книгу на колени… Нет, за стол. Локти на край стола, наклоняется… Или откинуться на стул, а книгу держать в руках?..

Первую в жизни бабу раздевал, так не парился!

На подоконнике – кусок арматуры. Может, еще раз попробовать? Ясно, не получится, но хоть какая-то разрядка… Следом плывут картинки, что вместо прута гнутся кости, рвется кожа, обломки выпирают наружу, выворачивая сердце, легкие…

Сега минут пять ходит по комнате из угла в угол…

Пошло оно все! Ложится на кровать, книгу на подушку.

Раскрывает…

Я лишь Танор, сын пряхи и кузнеца, сотканный из стальных нитей. Наверное, поэтому еще жив… Лежу в помойной яме, мухи грызут сочные язвы. Драконы не смогли покорить нас дыханием огня, и тогда их беззубые колдуны, скребущие порог смерти, выдохнули болезнь… Драконья Чума третий год парит над селами, обволакивает людей зловонием рваных крыльев. Дабы спастись, родители меня выбросили.

Я лишь сын простых людей и не понимаю, почему надо мной – придворная ведьма и король.

Он возвышается неприступной скалой. Надменный взор касается меня.

– Что ты видишь, прорицательница?

Старуха – бледно-зеленые глаза, белоснежные косы, пропасти морщин – водит надо мной ладонями. Их жар пронзителен: вижу скрюченные пальцы раненой кожей.

– Этот мальчик найдет твою дочь и приведет к тебе.

Голос как ровный ветер древних пещер.

Король отворачивается.

– Не воскрешай надежду… Тварь во мне разлагалась слишком долго, прежде чем я ее испепелил… Не хочу снова.

– Не хочешь увидеть дочь?.. Она жива, ее держит в плену Шазур, Владыка Драконов. Ты устал слышать от меня это… Но я не ошибаюсь никогда. Мальчику суждено ее освободить.

– И убить Шазура?

– Шазур падет от руки собственного сына. Это я говорила тоже.

– Как освободить мою Делавру? Шазур – сильнейший из драконов, он не подпустит…

– Прими мальчика – и время сию завесу откроет.

Король погружается в раздумья. Бриллианты на венце неспешно переливаются из пролитой крови в смиренную лазурь неба.

– Как твое имя, отрок?

Из последних сил шепчу:

– Танор…

В ответ порыв ветра:

– Танор, сын короля!

Ведьмины руки вспыхивают огнем цвета язв, кратеры на моем теле закрываются усталыми маками. Глаза ведьмы становятся бледнее, косы чуть длиннее, а тьма на дне морщин более непроницаемой. Внезапно понимаю: она еще очень молода, но за дар приходится платить.

– Матушка…

Она обнимает за плечи, помогает облокотиться.

Король протягивает руку.

– Отец.

Я Танор, сын короля, сильнейший из воинов.

У подножия трона преклоняю колено. Рядом кровоточит мой боевой трофей, голова Ирафа, сына Шазура, Владыки Драконов. Меня обучили лучшие воины отца, сотники и тысячники, великие полководцы. Я прошел сквозь пламя сражений, болота крови и в решающем испытании – битве с одним из самых могучих и яростных драконов – вышел победителем, доказал право носить на груди печать Убийцы Драконов. Изголовье отцовского трона украсится головой Ирафа – новым символом превосходства людей, во мне трепещет радость.

Поднимаю взор…

Отец смотрит не на меня, даже не на трофей – в сторону. Его губы как два борца на раскаленном песке арены, один душит другого, не дает выкинуть ни слова… Взгляд касается матушки-прорицательницы.

Отец молчит, но читаю ясно:

«Ты предсказывала, что Шазур падет от руки своего сына, но теперь Ираф мертв. Ты ошиблась. А значит и то, что Танор спасет мою Делавру, тоже может быть ошибкой. Я зря надеялся! Опять вырастил в себе тварь, она разжирела как свинья, а теперь… нет, даже не умерла – гниет заживо. Отныне гниющая надежда будет отравлять меня до последнего вздоха. Я больше тебе не верю…»

Вот что говорит его взгляд.

«Я больше не верю в Танора!»

В душе, у самой основы, что возводилась с того мгновения, когда король назвал меня сыном, ломается опора. Изо всех сил желаю, чтобы дворец в сердце рухнул сейчас же, но как и надежда… отца, дворец будет рушиться медленно, крошка за крошкой. Чувствую ненависть, но отречься не могу, ведь отец меня спас, дал приют, сделал сильным… ради возвращения дочери. И я отдам долг.

Взгляд отца низвергается на меня.

– Танор, мой сын, ты прошел испытание с честью! Пусть же сей величайший миг останется с тобой навеки.

Ко мне подплывает матушка-прорицательница. Ее ноготь, как прут из горна, выжигает у меня на груди почетный знак в виде скрученного змея. Знак Убийцы Драконов.

«Я не ошибаюсь никогда», – твердят белые глаза, и мне становится легче терпеть огонь печати и хруст сердца.

– Клянусь этим знаком, отец, что приведу к тебе дочь!

Я Танор, Убийца Драконов, полководец армии короля.

За моей спиной тысячи верных воинов. В их жилах сталь, они готовы сорваться бешеными псами, мечи и копья жаждут хлебнуть драконьей крови.

Над нами высятся бурые дебри скал. Безжизненные… на первый взгляд, но каменные выступы на самом деле – крылья драконов, что прижимаются к скалам, ждут сигнала. Где-то там, в лабиринте пещер, кромешная тьма и ржавые цепи сковывают истерзанную пытками, страхом молящую о смерти принцессу Делавру…

Напротив меня из песка выпирает каменный насест, его венчают вожди кланов. По краям свежая ярость – те драконы, кто отличился в сражениях недавно; ближе к середине силуэты тяжелеют, порастают роговыми наростами, топорщатся гребни, бивни.

В центре – Шазур, Владыка Драконов. Бликами искрится золотая чешуя, тусклая от сажи морда объята струями дыма, мерцают глаза-угли.

Кричу:

– Убийца Драконов Танор вызывает на поединок Владыку Драконов Шазура!

Владыка оживает, по телу скользит волна света, слышно, как в суставах перекатываются кости. Каждая чешуйка стрелой целится в меня. Губы приоткрываются, в глаза бьет белизна влажных клыков.

– Кто ты такой, чтобы бросать вызов мне?

Золотой склон, что зовется крылом Шазура, поднимается…

– Одолей сначала мою дочь.

…во тьме загораются зеленые глаза, по-змеиному притягательные, из-под крыла упругим хлыстом выплывает… девушка.

Волосы воротником кобры, руки и ноги в серебряных доспехах, тело сияет наготой. Груди выплавлены из солнца, живот как гладь клинка, меж бедер черное острие. Из наручей выползают изогнутые бритвы. Идеальное оружие: разум прикован к зеленым глазам, инстинкты – к прелестям тела… в завороженного врага бесшумно впиваются лишенные внимания ножи.

Девушка взлетает с насеста… воздух обволакивает ноги, плавно опускает напротив меня.

– Я Делавра, дочь Шазура, Владыки Драконов.

Изо рта, украшенного парой клыков, вырывается пламя. Огненный стебель тянется к небу, где расцветает взрывом. Люди отшатываются взволнованной ветром травой.

Делавра. Похищенная драконами в детстве беззащитная принцесса… Ради нее король признал меня сыном. Та, кого я поклялся привести отцу живой. Но передо мной в облике человека – смертоносная дракония, воительница. И убивать ее нельзя, а значит – я проиграл уже.

– Моей дочери нет равных даже среди драконов! Кем ты себя возомнил, Убийца? Прирезал одну ящерку и мнишь себя непобедимым?

Рука ложится на рукоять.

– Ящерку?.. Скверного же ты мнения… о собственном сыне.

Ножны пустеют. Я пронзаю небо серым пористым клинком. Он прочнее, легче стали, но главное… его вид заставляет Шазура померкнуть. Уголь в глазах алеет, наливается лавой. Крылья встают на дыбы – и небо застилает тьма, драконы едва держатся когтями за насест, людей сдувает как пыль. Шазур обрушивается рядом с Делаврой, взрывается песчаная буря, под лапами голая в трещинах твердь. Дочь послушно отступает во тьму, исчезает тело, изумруды глаз…

Мир под покровом ночи. Я один на один с жаждой мести Шазура.

Сжимаю меч из когтя дракона. Когтя Ирафа.

«Матушка не ошибается никогда».

Я Танор. Просто Танор. Я исполнил клятву.

Отец потерял разум, щеки сморщились от слез, он обещал «вылечить» дочь от драконьей сущности. Неистовое противление Делавры считал частью болезни. Она оказалась под опекой Священного Магического Ордена, взаперти. Со всего королевства в столицу съезжались прославленные колдуны и целители. Магам мятежным, на которых велась охота, или гниющим в темницах было объявлено временное помилование, а награда за избавление любимицы короля от «страшного недуга» – прощение, богатство и придворный титул. Не знаю, что там вытворяли, но грызло плохое предчувствие. Матушка-прорицательница единственная отказалась принимать в этом участие.

Однажды она навестила Делавру, вернулась из башни Ордена. Белеющие с годами глаза были полны ужаса.

Когда-то я поклялся привести королю его дочь. И привел.

Но других клятв не давал.

Матушка прочла меня, и с бледных уст слетело благословение. Мне на плечи легли прощальные объятия.

Я спустился в башню. Стражники громыхнули королевским приказом – никого не впускать, кроме целителей. Пришлось грубо доказать, что я целитель.

…Черный ход замка. Наши с Делаврой спины стиснуты, в сумраке факелов вспыхивает броня, со всех сторон гром. Меч рубит гвардейцев, как бурдюки с вином, алые струи со свистом режут других. Чую их страх, на лету рождающий ярость. Знают, что вспорю им кишки, а Делавра заживо сожжет, но если нас упустят, кишки им вспорет король.

Встает тишина, запах металла, пол похож на красное болото с железными кочками, шаг, и они тонут, хлюпают. Это лишь первые, надо задержать остальных. Делавра извергает пламя, и болото гудит огненной стеной, ползет удушливая гарь. Мы бежим во тьму, к следующему повороту, каменные плиты сменяются скользкой землей, свет меркнет. Уже близко… Глаза Делавры освещают дорогу.

– Это не меняет ничего, – дышит она. – Ты убил моего отца, и я тебе отомщу.

– Я убил Шазура в честной битве…

– Я его дочь.

– …и потому месть должна быть честной. Дуэль.

– Прекрасно.

Ныряем в багряный океан вечера, река белыми лезвиями дерет кожу, переплываем, сети ветвей и трав ловят нас, а мы до темноты их рубим. Нам дает приют глубокий овраг, на дне разводим костерок. Мою спутницу глотает ночь, спустя минуту Делавра возвращается с тушкой зайца… Мясо шипит на вертеле, вместо приправ слова о поединке. Уславливаемся биться недалко от оврага, на каменистой проплешине.

– Если победишь – убьешь, – говорю. – Если проиграешь… этой ночью будешь моей. На следующую дуэль повторится.

– Мечтаешь? Мечтай, пока есть чем. Ты не видел меня в полной силе.

– Увижу, потрогаю… Времени куча.

Она ухмыляется, но зайца едим вместе – пир заслуженный. Слизываю с губ капли заячьего жира, взгляд тянется к прикрытому лентами волос телу Делавры, плету в небе созвездия. Возможно, грядущая ночь последняя, буду гореть, как этот заяц. А может, самая сладостная, и взойдет иной огонь, изнутри. Сегодня дорога закончится, начнется другая. Наслаждаюсь каждым мгновением, нет ничего ужаснее и краше предвкушения.

Я… Танор?

Боли полон каждый мускул, грудь пылает, в голове будто остывающая после пожара долина, а выгнутое небо – то, что вижу сейчас: закрытая книга в красном твердом переплете, простая в линиях кровать.

На мне странная одежда – пропотевшая тонкая туника, штаны из пятнистого синего материала, короткие чулки едва достают до икр, кажется, зовутся носками, а туника – футболкой…

Стены в узорчатом пергаменте, мебель ощупью удивительно гладкая, формы строгие, на столе грязная посуда из стекла и сияющего нежного материала. Беру тарелку, пальцы допытываются, из чего она, та с глухим звоном лопается, град осколков на пол.

За окном ночь, громадные строгие замки освещены тысячами огней, что стынут льдом, плывут жидким металлом, сплетаются в слова, мерцают… Будто звезды осыпались на землю, как эти осколки на пол. А на небе – ни одной.

Пытаюсь вспомнить, как здесь оказался, память ревет, мысли ускользают угрями в мутной воде, но одну за хвост все же хватаю. Обезумев от ужаса, она превращается в твердую сталь, пронзает голову сочетанием звуков.

Сергей.

Вспоминаю, что это сочетание – мое имя, в этом месте, где я когда-то жил… Где жил раньше? В замке короля? Еще раньше, у настоящих родителей, что оставили меня в помойной яме? Нет, и там помню себя Танором, но…

Звонит телефон, так это называется. Помню, нужно прикоснуться вот к этому символу слева, приложить волшебный камень к уху…

– Алло, Сега, здорово!.. Че не пришел? Мы с Катькой ждали-ждали, сам говорил, придешь в два…

Камень падает, разбивается на куски. Катька!.. Это имя как первый валун в горном обвале, катится вниз, тревожит еще несколько камней – за именем падает образ, голос, запах духов, фрагменты из жизни, моей жизни! Каждый камень бьет по склону, увлекает за собой новые, уже грохочет, несется злая всесокрушающая лавина, затмевает небо, воздух взрывается, меня нет.

Падаю, боль на мгновение заполняет всего, ее так много, что перестаю чувствовать, она превращается в завесу тьмы.

Прихожу в себя у зеркала, тесная футболка трещит от свирепого дыхания. Рву ее, под ней тело воина, которое много лет растил в битвах с людьми, драконами, выжигал огнем, закалял льдами, насыщал у костров, на славных пирах… Кожа иссечена шрамами, один свежий, с запекшейся кровью. Под кожей бьются друг о друга тяжелые шары мышц, в них застревали, ломались вражеские мечи. На груди красный узор извивающегося ящера и пламени – знак Убийцы Дракона.

Там я прожил целую жизнь, а здесь минул лишь день.

Хочу вспомнить Делавру, но лезет тупая рожа Катьки, стадной скотины, что умеет только трясти ляжками в чьей-то компании, хлебать и жевать всякую дрянь. Рву эту безмозглую рыбу. Призываю образ настоящей женщины.

Делавра… Гордость Шазура. Воительница. Своенравный зверь. Взгляд зеленых глаз. Голос хищницы, бесшумные движения, совершенные линии тела…

Сражаемся спина к спине против гвардейцев.

Сражаемся под покровом ночи на дуэли.

Сливаемся пламенем и жидкой сталью в одеяле травы…

Бросаюсь в комнату, в памяти слова великого алхимика Игоря: «Длится около суток». Меня рвет на куски ненависть к нему, к этим стенам. Хватаю книгу, нити меж страниц трещат, пытаюсь вернуться домой, в королевство, к бескрайним равнинам, скалам, к соратникам по оружию, драконам, к сумасшедшему отцу, матушке…

К Делавре!.. Пусти обратно, пусти!

Передо мной лишь бумага, цепи символов, охапка сухих водорослей в темной комнате. Грызу наволочку, кулак долбит книгу, запертую дверь, куда однажды меня случайно пустили, а теперь выгнали. От моих ударов кровать ломается, на пол осенней листвой оседают страницы. Тону в подушке, тело вздрагивает мешком, из него, как гнилой картофель, вытряхивают одноразовое прошлое…

Успокаиваюсь, включаю компьютер… В Сети находится привычная музыка: пространное эхо грома, драконий рев, звон клинков, мудрые слова, клятвы верности…

Беру с подоконника прут арматуры, сгибаю край в подобие эфеса. До самого рассвета кружу по комнате, тело помнит рубящие удары, увертки, выпады, что оттачивал при королевских казармах, среди драконьих скал… С Делаврой. Кровь кипит, в ручьях пота нельзя заметить соленые капли из глаз.

Из куртки достаю баночку, на ладонь осторожно высыпаются бриллианты – пять белых подушечек.

Пять непознанных жизней.

Кем буду в них?

Сердце Оксаны сжимается сладким комочком.

Этот странный молодой человек приходит шестой день кряду и обязательно покупает книгу. Самое удивительное, день ото дня он стремительно меняется. Сначала был парень, которого, судя по лепету, в книжный занесло впервые. Утром дня следующего вернулся осанистый, сильный мужчина, голос печальный, но знает твердо, чего хочет, а на лице – невыразимая тоска по чему-то ушедшему навсегда. Попросил вторую книгу той же серии… Каждый день Оксана видела в нем кого-то нового, от раза к разу он недосягаемо, бесстыдно хорошел, речь текла мерно, застывала на нужной высоте, растекалась теплой волной, мимолетные движения вторили слаженным оркестром…

Сегодня суббота, он снова здесь, ослепительно прекрасный, будто из Средневековья, из всех времен сразу – от каждого взял что-то лучшее.

– Вот. Ваша сдача. Спасибо за покупку!

Оксана трепетно выкладывает сокровища – пакет с книгой, монетки, чек.

Молодой человек кивает, едва заметный поклон.

– Благодарю вас.

Оксана смущенно поправляет локон.

– Вам спасибо. Так жаль, что магазин не делает скидок постоянным покупателям.

Он окидывает взглядом этажи лоснящихся корешков.

– Да, прекрасное место, не жалко никаких денег. Столько разных миров в одном клубочке пространства. Можно заблудиться и бродить сотню жизней. Хорошо, что есть кому озарить дорогу.

– Ну что вы, я всего лишь… так… Подсказать немножко.

– Довольно и улыбки.

– Ну, это сколько угодно!

– На улице тучи, а здесь всегда солнечно. Жаль, что лишь здесь и сейчас… Хорошего вам дня!

Оксана приподнимается на цыпочки, жадно смотрит вслед.

– Возвращайтесь!

Чуть не добавила «к нам», но вовремя замолкла. К кому это «нам»? Здесь только одна принцесса, Оксана.

Игорек увидел в глазке Серегу, и страх впечатал в стенку.

Сомнений нет: пришел намылить шею за тот случай с жвачкой. Игорек еще тогда, захлопнув за Серегой дверь, понял, что переборщил, в следующий раз придется огребать. Самое обидное, по заслугам. Но тогда и впрямь настроение было дьявольское – всю ночь и утро паял схему, а она не пашет!..

Сереге этот сложный технический аргумент не покатит. Что делать?!

Звонок повторяется.

Притвориться, что никого нет?..

Сигнал не прекращается. Знает, гад, что дома!.. Ладно, отступать некуда, но погибнуть можно и с честью.

Под ребра больше воздуха… Открывает.

– Здравствуй, Игорь. Не помешал?

У Игорька отвинчиваются уши, внутри холодеет.

Все, пришел убивать. Так вежливо говорят только киллеры.

– Проходи.

Игорек обреченно сник. Лезут всякие мысли об отбрасывании копыт, склеивании ласт, вынесении из дверного проема вперед ногами, недопаянной схеме… Блин, столько еще не успел в жизни сделать! Хочет уже взмолиться о пощаде, но…

– Игорь, у тебя есть еще… препарат?

– Какой препарат?

– Жвачка. Игорь, скажи сразу: сколько? У меня есть деньги. Хочешь, помою пол или сделаю ремонт? Если с кем-то в конфликте, быстро все улажу…

Первая мысль: ответный розыгрыш. Уже хорошо, значит, убивать не собирается, но…

У Игорька медленный сдвиг мировоззрения. Серега никогда не говорит столь деловым тоном, его мозг такую функцию не поддерживает в принципе.

– Сейчас.

На кухне достает из пачки семь подушечек. Такие же, как неделю назад, из соседнего киоска. Когда Серега заполучает горсть жвачек, его лицо светится счастьем.

Стискивает Игорька в объятиях.

– Спасибо, друг!

Игорек жмурится, сейчас как в кино: стиснет сильнее и задушит…

Но нет, отпускает… Пронесло.

– Слушай, Игорь, у тебя есть что-нибудь почитать?

Сентябрь 2011 г.

Юлия Кулакова

Вода

Совсем недавно я не мог и помыслить, что когда-то буду умолять о глотке воды. Простой чистой воды.

Не знаю, сколько времени назад это произошло. Месяц? Год? Говорят, человек не живет без воды больше нескольких дней. Мне кажется, что я прожил уже несколько столетий, и каждый миг этого столетия стал жаждой, нестерпимой, мучительной.

Наше селение было ближе других к истоку реки. Рассказывали, что она берет силу из нескольких горных ручьев, потом ныряет под землю – и выходит к лесу уже немалым, смелым потоком, потоком – подростком, зовет к себе лесные родники. Мы видели реку уже в юной силе, следующее по течению село – в молодой и почти полноводной, далее она приобретала зрелость. Соседи побаивались нас и всегда шли на уступки, опасаясь, что при любых сварах мы испортим их воду. Мы гордились этим. Воду пил скот, и обилен был урожай.

Ничто не омрачало нашего существования.

Ничто. Кроме прихода Чужаков.

Они появлялись в этих землях раз в год. Мы закрывали двери домов, амбаров, каждого стойла, чтобы они не украли ничего из нашего имущества, – впрочем, не было никого, кто бы помнил, чтобы пропало хотя бы яблоко. Мы закрывали глаза детям рукой, чтобы они не смотрели на этих презренных людей, у которых нет ни дома, ни поля, если они предпринимают путешествия в такую даль.

Там были молодые и старые, мужчины и женщины. Молодые не были сыновьями зрелых, женщины не были женами этих мужчин. Они шли, сосредоточенные и погруженные в себя, в истрепанной от долгого пути одежде. Пройдя мимо сел, они уходили в лес. Каждый знает, что в чащу леса ходят лишь колдуны да опытные охотники, – у этих не было ни луков, ни стрел.

Два древних старика в нашем селении говорили странное о них. Будто идут Чужаки для того, чтобы очистить исток нашей реки. Через чащу, в горы. Будто старые ручьи умеют умирать, а пришельцы умеют находить новые родники и слышат их журчание под землей, и направляют их в реку, без чего река бы обмелела. Будто только их обветревшим рукам – которыми размахивают они на пути и держат дорожный посох вместо того, чтобы обрабатывать землю, – доверяет наша река в своем младенчестве, и без них вода бы пропала навек.

Говорили также старики, что раньше Чужаков звали не Чужаками, а как-то иначе. Что тайны их – вовсе не тайны, и откроют они их любому, кто готов идти с ними к месту рождения реки – не из корысти, а только затем, чтобы у каждого из нас была чистая вода. Что в прежние времена все люди из сел знали ту мудрость, учились у них и шли с ними. Никто не верил старикам. Никто не мог и представить себе, что можно пригласить в дом – страшно подумать – Чужака. Мой дед еще застал времена, когда Чужаки предлагали сами рассказать о реке. Их гнали, бросали в них камни. Последнего такого нахала просто убили, и сородичи унесли его тело. Жалкие попрошайки, столько веков они ходили через наши земли, хотя знали, что им не подадут. На что надеялись? Что кто-то будет слушать их сказки? Что мы поверим, будто они могут преодолеть чащу леса и выйти к горам?

Один старик умер, а за ним и другой. Хоть их и считали давно выжившими из ума, но таков уж у нас закон – почитать седины. Теперь, когда они ушли к предкам и их тела нашли упокоение на холме, мы решились, наконец, положить конец блужданию чужаков по нашим селениям. Гонцы были посланы к людям, живущим по течению реки, и вернулись с согласием. Из моего села собралось несколько мужчин, по пути к ним присоединялись мужчины другого села, и так до последнего, у которого они и встали, чтобы ждать.

Они рассказывали, как появились на дороге Чужаки. Как хотели пройти. Как пытались что-то объяснить. Но люди не стали вслушиваться в их жалкое бормотанье, схватились за палки и дубье, кого-то из пришлых сбросили в реку, а дети и подростки бросали камни, стараясь попасть в голову, хвастаясь меткостью. Уцелел ли кто? Я не знаю. Мужчины, освободив свою землю, вернулись по домам.

Через неделю мы вышли и увидели, что наш чистый ручей превратился в вонючие помои. Он тек и распространял зловоние, и даже скот отскакивал от этой воды. Мы бросились к забытым колодцам – но колодцы пересохли либо издавали то же зловоние. Запасов было на день: несколько поколений даже не знали, что значит делать запасы воды. Не успели мы даже задуматься о том, какие боги и почему наслали на нас такую кару, как поток обмелел, а потом и вовсе прекратил течь. Ил и грязь – всё, что осталось нам. Надо было послать кого-нибудь на разведку – но никто из нас никогда не доходил и до чащи леса, не говоря о горах. Стоило поискать родники – но никто не умел и этого делать. Последнее, что оставалось, – это выжимать в рот плоды и ягоды и доить коров, но плоды, казалось, сжались, оставшись без влаги, а коровы шарахались от людей, позволяя приблизиться лишь телятам, и искали водопой.

Мы собрались и пошли. Высыхающие на глазах болота, пустые колодцы, брошенные дома, бессильно упавшие и ревущие животные – вот что встречало нас. Дети плакали и просили воды. Родители спускали их с рук и ускоряли шаг, не оглядываясь.

Я всегда был крепким и ловким, но тут обессилел. Напрасно я стонал и тянул руки к уходящим. Были дети, которые звали мать и отца уже где-то далеко позади, – неужели кто-то обернулся бы ко мне?

Я умолкну. Я только сейчас разглядел, кто вы, спасшие меня. В потрепанной одежде, с обветренными лицами. Мне стыдно, что я пил воду из ваших рук. Теперь, когда мы умерли или разбрелись по разным землям, вы беспрепятственно пройдете там, где я сеял пшеницу. Только зачем? Я не верю сказкам о бескорыстных пришельцах, которые живут для того, чтобы у других была вода, и учат, как отыскать родник. Не верю. Я не сделаю больше ни глотка, скажите ей, чтоб отошла от меня и унесла свою флягу.

Пройдут годы, и будут гулять по земле стариковские бредни о том, как изгнанники возродили реку, как ожила она и смыла нечистоту своего поруганного русла. Пусть внимают этому бездельники и невежды. Мне этого, к счастью, уже не услышать.

Сергей Гармонников

Незваный гость высокого Олимпа

Таможенный дознаватель Виктор Петелькин уже почти целый час в глубокой задумчивости смотрел в потолок.

При этом вряд ли кто смог бы его в этом упрекнуть, потому что он смотрел в потолок в субботу вечером, сидя на потертом диване в своей однокомнатной квартире на самом верхнем этаже старенькой пятиэтажки.

И подумать ему было о чем.

В прошедший понедельник, как это выяснилось с самого утра под удивленно-возмущенные возгласы личного состава таможни, вышедшего на работу после двух солнечных выходных дней, из всех служебных кабинетов таинственно исчезли все до одной авторучки независимо от их цвета, формы, цены и степени исписанности.

При этом, как вскоре стало доподлинно известно, полная и бесследная пропажа писчих принадлежностей затронула не только столы, тумбочки и доверху заставленные полки книжных и офисных шкафов, но и запертый сейф начальника таможни, где хранились два именных подарочных набора с полными достоинства перьевыми ручками.

Да что из закрытого сейфа – даже давно забытые старые самописки, закатившиеся в самые дальние углы многочисленных ящиков служебных столов на всех трех этажах недавно отремонтированной таможни – и тех как будто бы никогда и не было.

Вскоре наиболее внимательные сотрудники заметили еще одну странную пропажу: так же загадочно из кабинетов исчезли все календари – настенные, настольные и даже маленькие карманные календарики прошлых лет, уже не один год перекладываемые с места на место вместе с ворохом других малонужных, но памятных бумаг и документов.

Откровенно говоря, с полчаса все сильно удивлялись, особенно начальник таможни. Но что поделать – пришлось кому-то спешно идти в ближайший канцелярский магазин за новой писчей продукцией.

Причем самые предусмотрительные сотрудники по окончании рабочего дня аккуратно собрали и унесли с собой до завтрашнего утра – «для надежности» – весь свой рабочий инструментарий: карандаши, линейки, резинки, точилки, фломастеры, а кое-кто даже коробочки со скрепками, дыроколы и чистые листы бумаги.

Поэтому, когда на следующий день обнаружилась пропажа всей чайной посуды, то даже штатным весельчакам стало не до прежних шуток: вода-то в чайниках закипела, а вообще никаких чашек нет!

Массовые, но безуспешные поиски виноватых привели к тому, что самым молодым опять пришлось поспешать, но уже в хозяйственный магазин – и вся таможня до позднего вечера, обжигая губы и пальцы, давилась горячим чаем и кофе из тонких пластмассовых стаканчиков, размешивая кусочки сахара кто карандашом, кто скрепкой, потому что все блюдца и ложечки тоже словно испарились вместе с чашками.

А вчера, в пятницу, случилось уже нечто совсем невообразимое: как в воду канули сразу все посадочные места. Столы, шкафы, тумбочки, полки, картины, компьютеры – на месте, а ни стульев, ни кресел в служебных кабинетах – как будто и не было! Причем вне зависимости старые они или новые, списанные или нет – пропали все разом и бесповоротно!

Поэтому Виктора Петелькина срочно вызвали в начальственный кабинет и поручили, не мешкая, разобраться в таинственных пропажах, установить виновных и вернуть обратно исчезнувшие неизвестно куда и как предметы служебной мебели.

Вот почему лучший таможенный дознаватель уже второй вечер смотрел в потолок, но ничего так и не мог придумать.

Размышляя о тяготах таможенной службы, он молча взял со стола свою еще школьную, поцарапанную во многих местах, но еще кое-где прозрачную пластмассовую линейку и стал смотреть через нее то на излучающую неяркий свет люстру, то на разнообразные серые кляксы, по-хозяйски обосновавшиеся на потолке с прошлой недели после сильного дождя со шквалистым ветром.

Поняв через какое-то время, что мудрая школьная линейка тоже не спешит раскрывать своему давнишнему школьному приятелю глубоко сокрытые тайны бытия, уполномоченный на розыски числящегося на балансе таможни имущества встал с дивана, сложил в пластиковый пакет чашку, блюдце и чайную ложку, пару почти исписанных авторучек с полустертой надписью «Таможня», катушку ниток и, прихватив раскладную табуретку, отправился в таможню коротать ночь в своем кабинете.

По дороге он зашел в небольшой магазинчик, где, поболтав со знакомым продавцом, попросил нарезать свежую булку, немного твердого сыра и кусок ветчины, из которых тут же сделал аппетитные бутерброды. Затем, подумав, приобрел еще коробочку конфет, пачку байхового индийского чая и пакет молока.

Ничуть не удивив охрану приходом на службу поздним субботним вечером, Петелькин, не включая свет, тихо расставил на тумбочке чайные принадлежности, аккуратно разложил на листе бумаги бутерброды и, поставив рядом с ними только что открытые пачку чая и набор шоколадного угощения, сам с пакетом молока присел в углу напротив на принесенную из дома табуретку.

Следует уточнить, что продовольственный набор, сразу же наполнивший темный кабинет привлекательными запахами, был приготовлен не на мелкую дичь – к ручке чайной кружки была надежно привязана чудо-нитка, с которой до сего дня не могла совладать ни одна режущая стальная кромка.

Деревянная катушка с этой удивительной ниткой еще в Витином детстве упала в большую алюминиевую кастрюлю, в которой уже не один час варилась банка сгущенки. Причем в кипящей воде одновременно оказались не только катушка с успевшим хорошо подвариться сгущенным молоком с сахаром, но и несколько баночек с бабушкиными порошками, которые она бережно хранила за выдвижным стеклом на высокой кухонной полке.

А вот в полупустую кастрюлю все эти ингредиенты попали с упавшей вниз полки после того, как банка со сгущенкой взорвалась. Потому что юный Витя, желая ускорить процесс ее приготовления, сначала придавил крышку тяжелым утюгом, а затем посильнее провернул ручку регулятора горелки газовой плиты.

После этой таинственной истории блестящая прежде кастрюля сморщилась и почернела, а вот намотанная на катушку белая нитка, напротив, приобрела металлический оттенок, и с тех пор отрезать от нее хотя бы кусочек уже не представлялось возможным.

Понурому в ожидании крепкого нагоняя сорванцу тогда хорошо запомнилось, как бабушка, внимательно выслушав сбивчивый рассказ любимого внука, что-то буркнула себе под нос вроде: «Чтоб тебя с Олимпа в третий раз сбросило, хромоногий дурень». И, погладив Витю по вихрастой голове, со вздохом подарила эту катушку ниток ему. На удачу. Потому что крепче этой нити не было ничего под бездонным голубым небом…

Вскоре в свои полные права вступила августовская ночь. Петелькин, закусивший поллитровый пакет молока парочкой сытных бутербродов, привалился спиной к теплой стенке и уже видел третий сон, когда заветная катушка вдруг потянула его за руку.

Именно осторожно потянула, а не рванулась из расслабленной руки в тот самый момент, когда стоящая на тумбочке чашка резко качнулась и нырнула куда-то в сторону.

Тотчас проснувшийся таможенный дознаватель вскочил на ноги, включил фонарик и бросился к сочиненному им на скорую руку чайному столику. Но через полминуты тщательного осмотра он смог лишь констатировать, что его незаменимая кружка полностью исчезла из поля зрения, а привязанная к ее ручке нитка-неперерезайка натянулась и до половины своей длины ушла сквозь стену.

– Солидно, – с некоторым удивлением констатировал, потерев затылок, Петелькин и слегка щелкнул ногтем по нитяной струне. Та глухо зазвенела.

Тогда охотник за стульями, не ослабляя натяжение нитки, провел рукой с зажатой в кулаке катушкой вдоль стены. Нитка без труда сместилась в сторону, словно бы незримо разрезая кирпичную кладку.

Затем молодой человек взялся обеими руками за кружки катушки, резко поддернул ее, словно бы подсекая неведомую рыбу, а затем сначала осторожно, а потом с силой потянул ее на себя.

Сумев за секунду вытянуть из стены заветную нитку почти на целый шаг в направлении к центру кабинета, довольный собой дипломированный юрист уперся ногой в тумбочку и только собрался подключить к работе по вытягиванию из ниоткуда своей любимой кружки напрягшиеся мышцы спины, как последовал резкий рывок и он вместе с вцепившейся в его руки катушкой полетел в стену…

Яркий солнечный свет, на полминуты практически ослепивший его, лился со всех сторон. Отовсюду неслась непонятная речь, раздавались звуки музыки, здравицы, звенела посуда и звучал веселый смех.

Поэтому, пока полуночный cледопыт протирал рукой заслезившиеся глаза, у него сложилось впечатление, что он попал на корпоративную вечеринку в элитный ресторан, куда его однажды пригласил старый институтский товарищ.

Но когда розыскник служебного имущества наконец проморгался, то сразу понял свою ошибку – он, таможенный дознаватель Виктор Петелькин, в твердом уме и крепкой памяти, находился в огромном пиршественном зале под открытым небом.

На небольшой возвышенности на царском троне из металла желтого цвета восседал высокий могучий мужчина зрелого возраста с благородными чертами лица, обрамленного густыми волнистыми волосами и бородой.

Рядом с ним, блистая неземной красотой, сидела величественная женщина в роскошном платье, что-то увлеченно рассказывающая уважительно склонившемуся к ней великану.

«Жена, – про себя со вздохом подумал сотрудник таможни. – А вот моя дама сердца, пока я, ожидая повышения по службе, работал с утра до поздней ночи, подождала-подумала да и выскочила замуж за работника мэрии. А какой живот он наел за два года на ее вкусных домашних обедах и ужинах…»

Тут его погрустневший взгляд сместился немного в сторону, и он тотчас приметил двух красивых девушек в длинных одеждах, которые стояли по сторонам от мирно беседующих супругов.

Одна из них, темноволосая, что выглядывала из-за спины прекрасноликой женщины, из-под массивного венца которой бурным водопадом ниспадали дивные кудри, держала кувшин необычной формы, похожий на амфору; другая, что стояла рядом с троном могучего мужчины, сжимала в руке свежий лавровый венок.

Петелькину даже показалось, что обе глазастые прелестницы его тоже заметили, причем одна из них, темненькая, незаметно подмигнула. Но здесь ему пришлось зажмуриться и встряхнуться, потому что польщенному кавалеру показалось, что они обе в знак приветствия слегка качнули большими крыльями: одна – белыми, другая – радужными. Когда же Виктор наконец приоткрыл глаза, девушки вновь стояли неподвижными статуями на своих рабочих местах.

«А вы что думали, – мысленно обратился сам к себе взъерошенный крепыш и приосанился, – тут вам не собрание профсоюза», – и, пригладив волосы, продолжил осмотр огромного помещения, стараясь не привлекать к себе никакого внимания.

Дело в том, что Петелькин, похоже, попавший на чужой пир и вдобавок незваным, был одет существенно в ином стиле, чем хозяева и многочисленные гости. Поэтому он внутренне напрягался из-за того, что в видавшей виды форменной футболке с надписью «Таможня», старых спортивных штанах и удобных домашних тапочках он выглядит со стороны не вполне импозантно.

Но пока его особо не замечали.

Какой-то златокудрый мужчина спортивного вида в лавровом венке, в отличие от других гостей чисто выбритый, увлеченно поигрывал на незнакомом инструменте, похожем на семиструнную гитару без грифа (кифара). А рядом с ним, аккуратно прислоненный к спинке стула, подозрительно похожего на один из пропавших предметов служебной мебели, наличествовал серебряный лук и колчан с золотыми стрелами.

– Дела… – восхитился таможенный дознаватель, одновременно оценив мощь и изящество конструкции лука, потому что сам в юношестве посещал секцию спортивной стрельбы и достиг в этом деле определенного мастерства.

Едва оторвав восторженный взгляд от творения величайшего из оружейников, он обратил внимание, что к музыканту, приветливо улыбаясь, подошла высокая стройная дева, в короткой тунике до колен, на него очень похожая и опять же с луком, колчаном со стрелами и охотничьим копьем.

– Близнецы, – понял Петелькин. – Видимо, сейчас будут соревноваться в меткости.

Тут он внимательнее посмотрел на ее ноги и немного расслабился. Потому что грациозная лучница тоже была на пиру не в шикарных туфлях на высоких каблуках, а почти как и он сам – в потертых сандалиях на босую ногу.

«Да тут никак воинский слет амазонок!» – через мгновение беззвучно ахнул пока не слишком заметный на пиршестве земной гость, когда его взгляд упал на сидящую невдалеке от царского трона мощную красавицу с горящими мудростью очами. Причем молодого человека больше всего поразило не то, что на голове этой статной женщины был блестящий шлем, а то, что это чудо ткало удивительный цветной ковер. Да так быстро и умело, что, казалось, ожившие нити сами складываются в небесные узоры, от которых невозможно оторвать взгляд. Но это, однако, не помешало его наметанному глазу разглядеть не только огромный щит и боевое копье, аккуратно сложенные возле ее ног, но и предмет мебели, очень схожий на одно из разыскиваемых им служебных кресел, на котором были разложены мотки цветной пряжи.

Но лишь незваный пришелец посмотрел чуть в сторону, как все его мысли, сомнения и тревоги в тот же миг пропали, потому что он увидел свой идеал – мимо него в златотканой одежде, с венком из благоухающих цветов на голове и в блеске женской красоты плыло божественное существо с нежными чертами лица и с мягкой волной золотых волос.

– Настоящая Афродита[2], – только и смог тихо выдавить из себя Петелькин. Но этого еле слышного вздоха души хватило, чтобы грозного вида спутник обворожительной женщины, со свирепым лицом и неистовым взглядом, злобно заозирался по сторонам.

По всему его виду было видно, что он только ищет повод, чтобы затеять с кем-нибудь кровавую ссору: потому что одна его рука непроизвольно сжимала рукоять висящего на боку огромного меча, а другая ухватилась за край щита, прикрывающего спину.

Но златая Афродита тотчас что-то нежно промурлыкала своему кавалеру, покрытому медными доспехами, мягко взяла его под руку, заглянула в глаза – и тот вновь пружинисто-послушно зашагал рядом с ней, угрожающе посверкивая по сторонам холодными глазами.

Лишь только когда эта невероятная пара отошла от Виктора подальше, только тогда к нему вернулось чувство реальности, из которого он не по своей воле основательно выпал.

А за это время в центре зала началось хоровое пение и танцы – выбежавшие на его середину юные девушки в легких полупрозрачных платьях, взявшись за руки, словно грации, сошедшие с картин великих художников, непринужденно вели веселый хоровод. В который им без труда удавалось увлечь молодых мужчин, которые, поддавшись их неотразимому обаянию, решались подойти поближе. Причем всякий раз, когда изящным танцовщикам это удавалось, по всему залитому ярчайшим солнечным светом золотому чертогу разносился дружный смех.

Но охваченный внезапно нахлынувшим чувством жажды человек завороженно смотрел лишь на то, как красивая барышня и прекрасный юноша обходили по очереди всех гостей и наливали им в чаши напитки с божественным ароматом.

Тут Петелькин судорожно сглотнул и едва сдержал себя, чтобы не закашляться или не крикнуть официантам, что ему тоже хотелось бы прямо сейчас пригубить бокал столь изысканного нектара…

Хорошо еще, что это необъяснимое наваждение через пару очень долгих мгновений схлынуло вместе с состоянием изумленного созерцания, и он наконец-то смог внимательнее приглядеться к предметам пиршественной посуды.

«Батюшки! – вскоре сложил служивый в уме все собранные факты, – да это же наши кружки! Вон и эмблема таможни, и наш флаг. Да что же здесь на самом деле происходит?» – задал розыскник сам себе встречный вопрос, но ответить на него уже не успел. Потому что подошедший к трону юноша-виночерпий, с почтением наполняя живительной влагой большую таможенную кружку хозяина пира, совсем чуть-чуть коснулся жезла, стоящего возле золотого трона.

Однако этого хватило, чтобы дремавший на его навершии огромный черный орел замахал тяжелыми крыльями и распахнул бездонные глаза, которые, поворачиваясь вместе с пернатой шеей, подобно радару, начали ощупывать окружающее пространство.

Вскоре зоркие очи хищной птицы встретились с настороженным взглядом незримого свидетеля, и громадный орел грозно заклекотал, не сводя немигающего взгляда с непрошеного гостя.

Веселая музыка тотчас стихла и взоры всех гостей уперлись в ту сторону, куда устремил свой взор пернатый страж. Танцы тоже сами собой прекратились.

– Да тут кто-то есть, – громко, чтобы его все услышали, произнес ловко выскользнувший из распавшегося хоровода атлетически сложенный юноша. Мягким крадущимся шагом он дошел до стула, на котором, как разглядел Петелькин, радостно забили крылышками кожаные сандалии и зашелестели блестящей чешуей змеи, обвившие бронзовый жезл.

Юноша мгновенно надел крылатую обувь, взмыл вверх и направил острие жезла в ту сторону, куда, не шевелясь и не мигая, глядел орел.

– Вижу подсмотрщика! – обрадованно вскричал воздушный гимнаст, лишь только исходящая от жезла невидимая энергия задела нечаянного небопроходца.

Видимо, непроглядная пелена, до того момента скрывавшая единственного постороннего зрителя, рассеялась, и он в полный свой рост предстал перед пиршествующими.

– Кто таков? – грозно сдвинув густые брови, громовым голосом вопросил Зевс[3], и в его глазах начали разгораться отблески молний, притягивая черные грозовые тучи.

– Отец, сейчас выясню, – с готовностью крикнул шустрый летун и стремительно начал пикировать в направлении затаившего дыхание и потому, несомненно, тайного соглядатая.

Приземлившись в пяти шагах от намеченной жертвы, самоуверенный олимпиец, рисуясь и небрежно-беспечно поигрывая жезлом, неслышной развязной походкой направился к Петелькину.

Виктору же за время таможенной службы не раз приходилось встречаться с подобным контингентом. Поэтому он слегка выставил вперед левую ногу, чуть пригнул голову и приготовился к драке. Тем более что верная катушка удобно устроилась в его кулаке, выставив наружу между сжатыми фалангами пальцев два сверкнувших на солнце сегмента боковых кружков. Чтобы значительно усилить мощь совместного удара.

А опытный противник вдруг высоко подпрыгнул, взмахнул жезлом, обозначая им удар сверху в голову, а сам неожиданно нанес быстрый удар ногой. Но готовый к любой хитрости закаленный земной боец выставил блок левой рукой, а правой вместе с заветной катушкой нанес ему сильный удар в район голеностопа.

Оглушенные крылышки на сандалиях обиженно затрепетали, отчего Гермеса[4] развернуло в воздухе, и покровитель лавочников и воров наткнулся на неразрезаемую нить, которая незримой линией тянулась из кулака стража таможенной границы куда-то к центру зала. Крепчайшее в мире волокно музыкально спружинило и отбросило обидчика на мраморный пол.

Тогда, выхватив меч, в бой бросился кровожадно-неистовый Арес[5]. Но по умоляющему взгляду Афродиты тотчас божественно заиграл на волшебноголосой кифаре Аполлон[8], и ярость бога неправедных войн улеглась.

Звуки музыки успокоили и Зевса, тем более что его супруга Гера[6], любопытная, как и все женщины, поглядев на мужа, красивым грудным голосом обратилась к позабавившему ее такому бойкому человечку:

– Давно у нас не было земных гостей. После того как мой великий супруг, – тут она повернулась к Зевсу и почтительно склонила голову, – надумавший было приглашать к нашим трапезам людей, а затем вынужденный отправить нечестивца Иксиона[7] путешествовать по небу привязанным к горящему колесу, а гордеца и злодея Тантала[8] – низвергнуть на вечные муки в царство своего брата Аида, мы решили, – тут она приподняла левую бровь и вопросительно-выжидающе взглянула на своего божественного супруга.

Верховный бог Олимпа в полной тишине подумал пару секунд, а потом мудро решил согласиться с Герой в такой малости и потому благосклонно кивнул.

Покровительница супружества удовлетворенно откинулась на спинку трона и продолжила:

– Мы решили больше не удостаивать людей милости пировать вместе с нами, вкушая божественную пищу – благоуханный нектар и амброзию. Поэтому, – тут она сделала паузу и так пристально посмотрела на Петелькина, что несмотря на то, что таможенный дознаватель стоял на самом солнцепеке, по его спине противно побежали холодные мурашки, – к тебе только два вопроса: как ты смог попасть к нам незваным и что ты так внимательно высматривал на нашем пиру?

Застывший на месте розыскник впервые на себе осознал, что означает выражение «жгучие взгляды»: потому что десятки пар глаз теперь смотрели только на него и даже через форменную футболку человеческий гость собственной кожей чувствовал каждый из этих взглядов: сочувствующих, злобных, любопытных, безразличных…

Нет, выполняющий законное поручение руководства опытный сотрудник вовсе не рассматривал себя беззащитной игрушкой в чьих-то беспредельно могущественных руках, потому что он находился в чертогах богов с праведными целями, без злого умысла и с заветной катушкой, зажатой во вспотевшем кулаке.

Поэтому таможенный служащий уважительно поклонился хозяину пира и его величественной супруге, затем присутствующим гостям и подробно рассказал обо всех событиях, которые предшествовали его попаданию на пир олимпийских богов.

И чем дальше излагал Петелькин известные ему факты и обстоятельства, тем все бо́льшим весельем искрились глаза великого Зевса, а многие гости начали вежливо покашливать и прикрывать рты ладонями, чтобы в голос не рассмеяться.

Когда же рассказчик дошел до того места, как в божественных чашах он опознал таможенные кружки, тут уж ни Зевс, ни Гера не выдержали и залились дружным смехом, который тут же растекся по всему пиршественному залу.

Когда главные боги, вытерев слезы, отсмеялись, Зевс с улыбкой спросил:

– А у кого же твоя кружка? – и приказал: – Ну-ка, дерни за нитку!

Озадаченный докладчик тотчас сильно потянул катушку на себя, и все увидели, как одна из пиршественных чаш вдруг настойчиво завибрировала в руках у добродушного здоровяка с могучими руками, широкой грудью и мускулистой шеей. Который, понурив большую голову, осторожно сидел на служебном стуле, видимо, опасаясь, что тот в любой момент может под ним подломиться.

Некрасивый здоровяк резво вскочил, но одна его ступня вдруг подвернулась, и он, еле-еле удержавшись на хромых ногах, под смешки присутствующих смиренно посмотрел в сторону своего отца.

– Ну что же, – усмехаясь в густую бороду, с наигранной укоризной обратился к нему царственный Зевс, – расскажи-ка, Гефест[9], нам еще раз, как ты три дня и три ночи без отдыха трудился, изготавливая новую дворцовую мебель и расписывая неведомыми узорами новые чаши для амброзии?

Тут вновь весь пиршественный зал накрыла волна безудержного божественного веселья.

– И как твой любимый внучок пришел к дедушке за подарками, – сотрясаясь всем телом, смог-таки выдавить из себя Зевс и опять зашелся в приступе могучего хохота.

Спустя мгновение уже сам зал заходил ходуном от смеха, причем от души развлекались все: и повелитель грома и молний, и его супруга Гера, и даже виновник этой нежданной забавы – Гефест.

Продолжая грохотать так, что, казалось, вот-вот сотрясется и сам высокий Олимп, Зевс призывно махнул рукой Гефесту и показал пальцем на Петелькина, вроде как приказав, мол, твои проделки, сам и занимайся-разбирайся с незваным гостем.

Сильно прихрамывая на обе ноги, бог-кузнец вскоре подошел к напрягшемуся крепышу и протянул богатырскую руку к катушке. Та тотчас беспокойно завозилась в кулаке небесного путешественника и, осторожно разжав его, прыгнула в могучую длань кузнеца.

– Узнаю свои земные проказы, – наконец с улыбкой произнес Гефест и с размаху бросил катушку куда-то далеко в сторону.

Затем он положил своему непутевому потомку, так и не ставшему молотобойцем, на плечо свою тяжелую натруженную руку и, хромая, повел его в ту же сторону, куда полетел бабушкин подарок.

С трудом переставляя больные ноги, Гефест не спеша рассказывал таможенному дознавателю, что напряженно трудясь над новейшим изобретением, он вспомнил об указании своего отца Зевса по поводу изготовления новой мебели и пиршественных чаш слишком поздно.

Потому он и попросил изворотливого бога хитрости, обмана и воровства Гермеса помочь решить эту проблему. А взамен бог-кузнец пообещал ему подновить помятый кадуцей и отковать крылатый шлем не хуже, чем у Меркурия[10]. Потому-то все вот так и получилось.

– А шариковые ручки и календари зачем были нужны? – решился уточнить ознакамливающийся с обстоятельствами столь необычного дела юрист таможенно-межмировой сферы.

– А что это? – заинтересованно переспросил бог-кузнец про самописки и, получив разъяснение о принципах их работы, хмыкнул: – Хитро придумано. Но я об этом не знал. Видимо, эксцесс исполнителя, – и, поглядев на удивленное лицо правоведа, по-доброму улыбнулся.

Вскоре Гефест остановился и со словами: «Ну, внучок, держи свою неразлучную чашу», – передал Петелькину его кружку с эмблемой таможенной службы, к ручке которой оставалась крепко привязана неразрываемая бабушкина нитка.

Затем он посмотрел куда-то вдаль и промолвил:

– Крепко держись за кружку. Привратницы неба Оры[11] еще не закрыли облачные ворота Олимпа. Послезавтра к утру, обещаю, все ваши кресла и стулья вернутся обратно. Ну, а остальные чашки, извини, очень понравились всем олимпийцам. Особенно изображение орла Зевса с двумя головами.

– Да, и не забудь передать бабушке олимпийский привет, – напоследок шепнул ему Гефест, после чего по-борцовски обхватил не ожидавшего таких слов парня за пояс и, развернувшись, с неимоверной силой бросил его высоко вверх и в сторону…

Прикрывший глаза и летящий подобно молоту бога огня живой снаряд почувствовал только, как ветер сильно ударил ему в лицо, и тут же ощутил себя лежащим на чем-то твердом. Вкусно пахло свежим хлебом и ветчиной.

Пока глаза привыкали к темноте, метко заброшенный умелой рукой с вершины Олимпа прямо в свой рабочий кабинет таможенный дознаватель ощупал чашку – цела. Затем потянул за привязанную к ручке нитку – и заветная катушка мягко ткнулась ему в раскрытую ладонь. Вскоре он разглядел и знакомую тумбочку, рядом с которой стояли его потертые сандалии.

– Таможня – мой дом родной, – промелькнула в голове знакомая мелодия, напевая которую, добрый молодец поднялся на ноги.

– Дед обещал, что стулья и кресла вернет. Значит, так и будет, иначе какой он мне дед, – наконец определился Виктор и приступил к процессу подкрепления молодого организма бутербродами с сыром и ветчиной вперемешку с шоколадными конфетами, запивая все это дело крепким индийским чаем из кружки, вернувшейся вместе с ним из невероятного путешествия.

«Когда же таинственно пропавшая мебель также загадочно и обнаружится, то придется сказать, что я к этому делу никакого отношения не имею. Иначе засмеют, – надумал Петелькин. – И хорошо, что сегодня воскресенье. Поеду навещу бабушку, она ведь уже давно ждет меня в гости. Заодно передам ей олимпийский привет, – тут он разжал кулак, и на его ладони в лучах электрического света засверкала прекрасная золотая брошь с большим зеленым камнем, которую незаметно сунул ему в руку перед самым броском пропавший без вести на войне дед.

Ольга Вербовая

Неограниченная власть

– Не говори, что родился зимой.

Джонни едва успел прошептать Алексу на ухо эти слова, как приблизился стражник.

– Говори, когда родился, бродяга!

– Двенадцать лет назад, – ответил Алекс.

– Время года?

– Летом.

– Поклянись!

– Жизнью матери клянусь!

Мальчик не рисковал матерью, когда клялся. Пять лет назад она отбыла в лучший мир, всего на два месяца пережив отца. Но стражник этого, конечно, не мог знать. Окинув презрительным взглядом его жалкие лохмотья, дудочку и кота – всё, что было у Алекса – служитель порядка удалился прочь.

– Фр-р! Пронесло! Слава всем святым! – Джонни выгнул спину и помотал головой, словно отгоняя наваждение.

– Может, объяснишь, что всё это значит? – спросил его Алекс. – Почему мне нельзя рождаться зимой?

– Здесь за это могут повесить. Местные кошки рассказывали… Тс… Кто-то идёт…

Когда случайный прохожий скрылся из виду, кот рассказал мальчику об указе короля. Когда после смерти Антуана Второго его брат Альфонсо объявил себя королём, цыганка предсказала, что властвовать он будет до тех пор, пока не встретит мальчика, что родился зимой, и говорящего кота.

– Теперь, по указу короля, должно вешать всех мальчиков, что родились зимой, и говорящих котов, – закончил Джонни свой рассказ.

– Да уж! – вздохнул Алекс. – Попали мы, что называется, из огня да в полымя!

– Ничего, хозяин, прорвёмся! Главное – не болтать лишнего. Нам, бродячим, к трудностям не привыкать.

В этом Джонни был абсолютно прав. Когда в семь лет остаёшься без отца, без матери, когда нечем платить за жильё и хозяин выгоняет на улицу, и, чтобы выжить, приходится играть на дудочке, питаясь тем, что подадут добрые люди, жизнь перестаёт казаться лёгкой и беззаботной. Дудочка, доставшаяся Алексу от отца, стала для него кормилицей. Без неё было бы совсем тяжко. А ещё она помогла приобрести друга.

Отец, когда был жив, не разрешал Алексу играть в полнолуние. Мальчику же было любопытно почему. И однажды вечером, когда на небе взошла полная луна, он, сидя в одиночестве посреди пустынной улицы, заиграл на дудочке. Привлечённый звуками музыки, из подвала вышел серый котёнок с чёрными полосками и сел напротив Алекса.

– Чудесная музыка! – сказал он, когда юный музыкант кончил играть.

От удивления Алекс чуть не выронил дудочку из рук.

– Ты… разговариваешь?

– Я и сам не знаю, как это получилось, – признался котёнок, словно оправдываясь. – Услышал музыку – и вдруг…

– У меня остался кусок мяса. Хочешь?

– Спасибо, добрый человек!

Пока котёнок с жадностью уплетал мясо, мальчик расспрашивал его:

– Ты чей? Как тебя звать?

– Ничей – бродячий я. И имени у меня никогда не было.

– А хочешь, я тебе его придумаю? И у тебя будет собственное имя.

Котёнок в ответ радостно муркнул:

– Собственное имя? Как это прекрасно!

– Хочешь, будешь Джонни?

– Прекрасно! Замечательно! Теперь я не просто котёнок! Теперь я Джонни!

С тех пор мальчик и кот стали неразлучны. Джонни очень быстро научился плясать, и, когда Алекс играл на дудочке, так забавно прыгал, двигал лапками и махал хвостом, что оторваться от этого зрелища было просто невозможно. Мальчик делился с ним едой, гладил по шёрстке, кот в ответ довольно мурлыкал. В холодное время Джонни прижимался к хозяину, согревая его своей шубкой. И когда они были с глазу на глаз, охотно разговаривал с Алексом. На людях не смели, опасаясь, как бы их не приняли за колдунов. По той же причине Алекс больше не играл на дудочке в полнолуние.

Всё шло относительно хорошо, пока король, недовольный обилием бродяг на улицах, не издал закон, по которому бродяжничество отныне считалось преступлением и каралось повешением. Пришлось бежать от греха подальше. Верный Джонни увязался за хозяином. Так они и оказались в чужом королевстве со своими чудными законами.

– Прорвёмся, друг! – быстро сказал Алекс, потрепав кота по шёрстке.

Слуга молча положил письмо на стол и удалился. Дверь башни захлопнулась. Юноша, разодетый в бархат и атлас, жадно схватил письмо и стал читать. Но с каждой строчкой блеск в его глазах потухал, выражение лица становилось всё печальнее.

– О, Изабелла, Изабелла! – воскликнул он, дочитав письмо.

В полном отчаянии он упал на шёлковые подушки и залился слезами.

Несчастный не заметил, как в окно башни через решётку пролезла рыжая кошка. Грациозно спрыгнула на пол, мельком взглянула на лежащее у стола письмо и, двинувшись к юноше, потёрлась об него своим телом.

– Это ты, рыжая? – он взял кошку на колени и принялся белыми руками гладить её шерсть. – Единственная, кого я ещё не потерял.

Юноша глубоко вздохнул. Ещё два с половиной года назад он, принц Фердинанд, был единственным наследником большого королевства. Кто подсыпал отцу яд в кубок с вином, кто подбросил этот же яд в его покои, а вернее, кто приказал это сделать, он давно уже догадывался. А ведь люди наверняка считали, что именно он отравил короля, чтобы побыстрее занять престол. И то, что новый король сохранил жизнь убийце своего брата, расценивают как великодушие с его стороны. Но Фердинанд знал, что ни о каком великодушии не может быть и речи. Просто дядя надеется, что племянник, единственный, кто владеет тайной колдовской книги, раскроет её.

Далёкий предок, король Себастьян Первый, от которого брала начало королевская династия, обладал магической силой. При желании он мог повелевать стихиями, заставить подчиняться себе всех зверей и птиц. Но будучи столь же мудрым, сколько и сильным, он никогда этим не злоупотреблял и магию использовал лишь во благо своего народа: вызывал дожди, когда жестокая засуха грозила уничтожить посевы, усмирял эпидемию чумы, возвращал вышедшие из берегов реки на место, чтобы они не затопили деревни и города. Он знал, как выглядит и где находится артефакт, дарующий своему владельцу неограниченную власть, однако не предпринимал никаких попыток его заполучить.

Опасаясь, как бы после его смерти знания не попали в недобрые руки, Себастьян Первый спрятал книгу в потайное место, о котором рассказал своему единственному сыну, перед этим взяв с него клятву не выдавать тайны ни одной живой душе, кроме наследника, и использовать магию только в самых безнадёжных случаях. С тех пор, по традиции, монарх, назначая преемника, передаёт ему семейный секрет и берёт с него клятву молчания.

Объявив себя королём, дядя Альфонсо пытался добиться от Фердинанда местонахождения книги и названия артефакта. В противном случае угрожал убить.

– Убивайте, – рассмеялся тогда Фердинанд, – если надеетесь, что мёртвый я вам что-то скажу.

– Нет, дерзкий, я сохраню тебе жизнь! – вскричал король, немного подумав. – Но ты не выйдешь из башни до тех пор, пока не одумаешься! Или пока не умрёшь! Ты будешь проводить все дни в одиночестве, не слыша ни от кого доброго слова, всеми оставленный.

– Пусть так, – отозвался принц, гордо подняв голову. – Но о книге и об артефакте вы от меня не услышите ни слова!

Одиночество и вправду оказалось тягостным. Иногда его скрашивала старая няня. Несмотря на запрет короля, она тайком наведывалась к Фердинанду, как в детстве, рассказывала ему сказки, делилась последними новостями. И всякий раз приносила с собой книги, чтобы не дать узнику сойти с ума. Но однажды она была застигнута стражником, который тут же сообщил королю. Тот без жалости велел выпороть несчастную на городской площади и выгнал на улицу. Книги, что няня приносила принцу, отобрал.

Теперь его одиночество скрашивали только кошки, которых он частенько подкармливал. Конечно же, они с Фердинандом не разговаривали, но когда он им что-то говорил, смотрели так, будто понимали. Особенно частой гостьей была рыжая. Сейчас она смотрела принцу в глаза и урчала, словно говоря: всё наладится.

Неожиданно с улицы послышались звуки музыки. А вперемежку – весёлые возгласы, детский смех. Кошка соскочила с колен принца и двинулась к окну. Фердинанд последовал за ней.

Внизу мальчик, одетый в лохмотья, играл на дудочке, а полосатый кот забавно выплясывал в такт мелодии, приводя в восторг собравшуюся толпу. Слабая улыбка тронула губы Фердинанда. Залюбовавшись этим необычным зрелищем, он был не в силах отвести глаз. Кошка, сидя в оконном проёме, наблюдала за этой сценой с не меньшим восторгом.

Вечером, когда Алекс пересчитывал монеты, заработанные за день, у подвала собрались коты и кошки. Рыжая что-то вещала, остальные мяукали, фыркали, смотря то на рассказчицу, то на мальчика. Наконец, когда кошачья компания мало-помалу разошлась, оставив Джонни с хозяином, кот спросил:

– Знаешь, Алекс, о чём рассказывала рыжая?

– Откуда? – пожал плечами мальчик. – Я же не знаю кошачьего языка.

– Так я расскажу.

«Бедный принц Фердинанд! – восклицала рыжая кошка, дотрагиваясь до мордочки пушистой лапкой. – Лишился трона, свободы, друзей, а теперь ещё и принцесса Изабелла его бросила».

«Как бросила?» – мяукнула молодая серая кошечка.

«Как бросила?» – раздался дружный хор остальных котов.

«Его Высочество лежал на ложе и плакал. А на полу я заметила письмо и не удержалась – прочитала».

«И что ты там увидела?»

«Сущую мерзость, друзья мои. Она пишет принцу, что он полное ничтожество, что она его никогда не любила и что, если бы не большое королевство, чьим наследником он являлся, она бы никогда не согласилась стать его женой. Ещё она пишет, что собирается замуж и что её будущий супруг превосходит его во всех отношениях».

«Надо же, какая дрянь! Кто бы мог подумать!»

«Я понимаю, пошла бы замуж, но зачем такое писать?»

«Фр-р ей от меня!»

«И от нас от всех ей большой фр-р!»

«А Джонни и его хозяин были просто великолепны! Они так хорошо играли и танцевали – вы бы видели! Его Высочество смотрел на них и улыбался. Он в тот момент словно забыл обо всех своих страданиях».

«Молодец, Джонни!»

«Да я-то что? – скромно потупился кот. – Это вы моему хозяину спасибо скажите. Таких, как Алекс, днём с огнём не сыщешь!»

– Спасибо, друг! – растроганно произнёс Алекс. – Но право же, моя заслуга невелика. Впрочем, – добавил он, – я рад, что моя музыка сделала кого-то счастливым. Если так, то я буду играть у башни каждый день.

С тех пор каждый день Алекс приходил к башне вместе с Джонни, хозяин играл на дудочке, кот плясал под музыку. Принц Фердинанд, глядя на эти выступления, становился всё более радостным. Рыжая, навещая узника, рассказывала об этом дворовым котам.

– А ведь сама рыжая не всегда была бездомной, – рассказывал Джонни хозяину. – Был у неё хозяин, очень добрый, душевный человек. Когда он умер, хозяйка без жалости выкинула её на улицу.

– Какая жестокая женщина! – воскликнул Алекс.

– Она и хозяина в гроб загнала. Точила его, как ржа железо – придиралась по любому поводу. Кстати, хозяин её Стеллой называл.

– Тогда я тоже буду её так звать.

Увлечённые разговором, они не заметили, как подкралась к ним рыжая кошка. Услышав своё имя, она метнулась к мальчику и, благодарно мурлыкая, потёрлась об его ноги.

– Хочешь, Стелла, я научу тебя танцевать? – спросил Алекс, поглаживая её огненную шерсть. – Будем выступать вместе.

Стелла в ответ мурлыкнула.

– С большой радостью! – перевёл Джонни.

Ученицей Стелла оказалась способной, и вскоре они развлекали людей уже втроём: Алекс играл на дудочке, а его друзья танцевали милые кошачьи вальсы. Как и прежде, они каждый день приходили к башне, позволяя несчастному принцу смотреть их выступления.

– О, рыжая, я так рад, что вы подружились! – воскликнул Фердинанд, когда Стелла пришла его навестить. – Не знал, что ты можешь так чудесно танцевать! Этот музыкант – прекрасный учитель!

Конечно, Стелла не замедлила передать эту фразу Джонни. Тот открыл было рот, чтобы сказать хозяину, но вдруг тревожно огляделся. Алекс понял, в чём дело: невдалеке от них сидела молодая одетая в лохмотья нищенка. Мальчику она казалась подозрительной. Прямая осанка, величественная походка – должно быть, из аристократов, обнищавших настолько, что теперь приходится зарабатывать себе на хлеб игрой на арфе. Но не это насторожило Алекса. И даже не скрытность и молчаливость барышни. Самым странным была та неуверенность, с которой она произнесла своё собственное имя – Мария. Когда же Алекс несколько позже переспросил, как её звать, нищенка, задумавшись, ответила: Тереза.

– Мы должны быть осторожны с этой особой, – шепнул Джонни, забравшись на плечо хозяину, – если не хотим неприятностей.

– Вижу, она взяла клочок бумаги и что-то пишет, – так же шёпотом ответил Алекс. – Может, она уже что-то заметила и готовится донести куда надо?

– Пойду посмотрю.

Джонни ловко спрыгнул с плеча и направился к девушке. Та продолжала увлечённо что-то писать, не заметив, как сбоку зашёл кот и стал подсматривать. А если даже и заметила, то не увидела в нём серьёзного противника.

– Что пишешь? – грубо поинтересовался невесть откуда взявшийся стражник.

Джонни прыгнул, выхватил из рук растерявшейся девушки почти законченное письмо и кинулся наутёк, словно за ним гонялась целая свора собак. Стражник, ошеломлённый случившимся, остался неподвижно стоять на месте.

«Значит, это правда был донос! – думал Алекс, глядя вслед убегающему другу. – Вот и верь после этого людям!»

Тем временем Джонни со всех лап нёсся на городскую площадь, куда каждый день приходил плясать. Оглядев оценивающе башню, он обошёл её со всех сторон, затем подпрыгнул, уцепился за шероховатый выступ, ловко вскарабкался вверх и затем исчез в раскрытом окне.

Принц Фердинанд, увлечённый одиночной игрой в самодельные шахматы, не сразу заметил гостя. Джонни пришлось мяукнуть, чтобы привлечь к себе внимание.

– Здравствуй, здравствуй, полосатый! – узник был явно обрадован визитом. – Проходи же! У меня осталось немного еды.

– Благодарю вас, Ваше Высочество! – ответил Джонни. – Но прежде позвольте вручить вам письмо.

Фердинанд вздрогнул:

– Боже! Я схожу с ума! Мне уже начинают мерещиться говорящие коты!

– О, Ваше Высочество, я тоже был весьма удивлён, когда в первый раз заговорил по-человечески. Но за столько лет уже привык. Только прошу вас, не выдавайте меня! Иначе мне верная смерть.

– Клянусь, я буду нем, как могила! – заверил кота Фердинанд.

– Прочитайте же письмо, Ваше Высочество, – Джонни поднял с пола выпавший лист и протянул принцу. – Не сомневаюсь, что оно вас обрадует.

Узник с некоторой опаской развернул лист. По мере того, как он читал, в его глазах всё ярче разгорался огонёк. И к концу письма принц Фердинанд, Джонни в этом не сомневался, был счастливейшим из смертных. Слёзы радости неудержимым потоком лились из его глаз.

– Изабелла, любовь моя! – вскричал он, прижимая заветное послание к сердцу. – Но как? – спохватился он в следующий момент. – Её любовь сделала меня счастливым. Ей же не принесла ничего, кроме страданий. Я так не могу! Я не должен!

– Простите за любопытство, Ваше Высочество, но что вы намерены делать?

– Я напишу ей ответ. Это будет жестоко, но это для её же блага. Я знаю, отец её очень любит, он её простит.

– Вы меня извините, Ваше Высочество, – Джонни прыгнул на стол и дерзко уставился на принца большими зелёными глазами. – Но если вы принцессу оттолкнёте, я скажу ей, что вы соврали. Если она ради любви отказалась выходить замуж, сбежала из дома и скитается под видом нищенки, значит, ваша любовь того стоит. Не будь я Джонни, если позволю вот так просто пустить такую великую любовь на ветер! Если вы, Ваше Высочество, не скажете принцессе правду, скажу я.

– Правда в том, что я люблю Изабеллу. Больше жизни.

– Не сомневаюсь, что принцесса будет счастлива услышать это. Вернее, прочитать. Кстати, я довольно терпеливый кот и готов ждать, пока Ваше Высочество напишет ей ответ.

– Спасибо тебе, Джонни! – счастливый принц взял кота на руки и погладил по спине. – Ты настоящий друг!

– Благодарю вас, мур-мур-мур! Тому, кто хорошо относится к кошкам, я только рад помочь.

– Так эта нищенка на самом деле принцесса Изабелла? – Алекс не верил своим ушам.

– Клянусь всеми четырьмя лапами! Я как увидел её письмо к принцу Фердинанду, сразу всё понял. Прости, предупредить не успел. Если бы стражник это увидел, принцессе бы не поздоровилось.

«А я-то её уже за доносчицу считал», – подумал мальчик со стыдом.

Он прекрасно видел, как вернувшийся Джонни положил перед нищенкой письмо. Но, не зная о визите друга к принцу Фердинанду, решил, что он зачем-то вернул ей ее послание. И удивлялся: если это донос, то почему не уничтожил? Ещё больше мальчик удивился, когда увидел, каким счастьем озарилось лицо нищенки.

– Спасибо тебе, котик, миленький! – восклицала она, гладя его шёрстку. Джонни в ответ довольно мурчал.

– Разговаривать с ней я не рискнул. А принца мне стало жаль – сидит в башне совсем один, и поговорить не с кем. Ты уж не сердись на меня.

– Ну что ты, Джонни! – воскликнул Алекс. – Я и не думал сердиться. Ты всё сделал правильно.

– Ради этих двоих я, пожалуй, готов и посыльным поработать.

На следующий день Джонни снова взял у принцессы письмо и понёс его в башню к Фердинанду. Дождавшись, пока тот напишет Изабелле ответ, он спустился вниз, держа письмо в пасти, чтобы положить его перед «нищенкой».

Так и стал он периодически носить письма то принцу, то принцессе. Каждый раз, поднимаясь в башню, он подолгу разговаривал с Фердинандом, чему тот был несказанно рад. Иногда Джонни навещал его вместе со Стеллой и с другими котами и кошками и с удовольствием переводил на человеческий язык всё, что те хотели сказать принцу.

С Изабеллой он так и не решался заговорить, однако по движению ушей, хвоста, по взгляду больших зелёных глаз принцесса очень скоро стала всё понимать и без слов. Помогал и Алекс, прекрасно изучивший за столько лет все повадки пушистого друга.

– У тебя такой умный кот! – восхищалась Изабелла. – Он как будто всё понимает, только сказать не может.

– Интересно, удивилась бы принцесса, если б я заговорил? – поделился как-то Джонни с хозяином. – А то по тому, как она обо мне отзывается, мне порой кажется, это не было бы для неё большой неожиданностью. Сказал бы ей пару слов, но опасаюсь, как бы кому-нибудь не проговорилась. Женщины часто бывают болтливы… Не сердись, Стелла, – поспешно добавил он, услышав обиженное мяуканье. – Я не про тебя.

Рыжая кошка, судя по удовлетворительному «МУР», тут же сменила гнев на милость.

Тем временем королевские стражники стали подозревать неладное. Внезапная перемена в настроении узника не укрылась от их бдительных глаз. Поначалу, когда отчаяние принца вдруг сменилось огоньком радости, решили, что его рассудок не выдержал удара и улыбается несчастный каким-то своим бредовым видениям. Однако на безумца Фердинанд не походил. И стражники доложили королю: «Отчего-то, Ваше Величество, узник башни в последнее время подозрительно бодр – не иначе как задумал бежать, уже, небось, и план подготовил».

– Побег, значит, замышляет? – рассердился король. – Как бы не так! Приказываю следить за ним и днём и ночью – глаз с него не спускать. Если кто упустит – всех казнить велю!

Разумеется, принц Фердинанд об этом не знал. Не знал об этом и Джонни, явившийся, как обычно, передать узнику очередное письмо от принцессы.

– Здравствуйте, Ваше Высочество!

– Здравствуй, Джонни! Рад видеть тебя снова!

– Взаимно, Ваше Высочество! Принцесса Изабелла снова передала вам послание.

– Спасибо, друг!

Но не успел он и распечатать письмо, как в комнату ворвались стражники.

– Джонни, беги! – крикнул Фердинанд.

Но было поздно. Один из них в мгновение ока подскочил к коту и схватил его за хвост:

– Что, допрыгался? Говорящий кот, значит! Интересные у принца сообщники! Говори, тварь блохастая, кто тебя подослал? Кто твой хозяин? А не то шкуру сдеру!

– У нас, бродячих кошек, нет хозяев, – фыркнул Джонни. – Мы гуляем сами по себе где хотим.

– Кажется, это кот того оборванца с дудочкой, – узнал его другой стражник. – Они каждый день тут ошиваются. В любом случае надо немедленно доложить Его Величеству. И письмо ему передать, – с этими словами он вырвал лист из рук несчастного принца.

– Прости, друг! – прошептал Фердинанд побледневшими губами. – Если б я знал…

– Я не держу на вас зла, Ваше Высочество.

За шкирку несчастного Джонни приволокли во дворец и швырнули к ногам короля.

– Поймали мы, Ваше Величество, одного из сообщников принца.

Вкратце они поведали монарху о том, что видели и слышали, протянув ему в знак доказательства письмо Изабеллы.

– Кот разговаривал? – переспросил король. – По закону уже за одно это его следует немедленно повесить. Так что лучше тебе, котяра, меня не злить. Говори скорее: где принцесса Изабелла? Где твой хозяин? Или я велю порубить тебя на кусочки. Сначала тебе отрубят лапы, потом хвост, а затем и голову.

– Знать не знаю, – ответил Джонни.

– Исполнять, Ваше Величество? – осведомился стражник, занося над несчастным топор.

– Пожалуй, нет, – остановил его король после минутного раздумья. – Зададим ему эти вопросы на площади у позорного столба. Если кнут и не развяжет преступнику язык, хозяин может сам объявиться. Заодно и выясним, не зимой ли он родился?

Тем временем Алекс, принцесса и Стелла, обеспокоенные долгим отсутствием друга, стали его искать. Облазили все окрестные дворы с подвалами и чердаками, однако Джонни нигде не было. Алекс и Изабелла звали его по имени, рыжая кошка мяукала, но тот не откликался.

– У меня такое чувство, что Джонни где-то у башни, – сказала Изабелла.

– Но он никогда так надолго не задерживался в гостях у Его Высочества, – удивился Алекс. – Если только с ним ничего не случилось…

Не сговариваясь, все трое кинулись на городскую площадь, обгоняя собственные тени.

Когда они достигли цели, их глазам предстала большая толпа народа. Одни посмеивались, другие сочувственно качали головами, наблюдая, как секут плетью полосатого кота.

– Будешь говорить, тварь? – спрашивал палач.

Но несчастный кот лишь громко мяукал.

– Что вы делаете? – крикнул Алекс, пробираясь сквозь толпу. – Зачем вы его бьёте?

Стелла со всех лап кинулась к Джонни, но, отброшенная сапогом палача, отлетела в сторону – прямо в руки принцессе.

– Беги, Алекс! Бегите все! – крикнул кот.

Однако королевские слуги оказались ловчее. Не успели мальчик и ошеломлённая Изабелла с места сдвинуться, как были схвачены в их железные объятия.

– Попались, голубчики! – усмехнулся капитан дворцовой стражи. – Отвечай, оборванец: ты зимой родился?.. Молчишь?.. Ну-ка, палач, выкручивай этому хвостатому лапы!

– Да, да, зимой! – крикнул Алекс.

– Вот и славно! Давайте-ка всю шайку к королю.

– Прости, Алекс, – проговорил Джонни, лишь только хозяин смог взять его на руки.

– Это я виновата! – скорбно опустила голову принцесса. – Всё из-за меня.

– Ну что вы? – ответил Алекс. – Вашей вины в этом нет. Так получилось.

Стелла же только мяукала.

Пленников привели в тронную залу, где уже находился принц в кандалах. Увидев его, принцесса вскрикнула и бросилась к нему в объятия:

– Фердинанд!

– Изабелла, родная! Прости меня, прости!

– Я люблю тебя!

– Довольно соплей! – крикнул вошедший король, усаживая на трон своё жирное тело. – Вот кто против меня злоумышляет! Принц-отравитель, принцесса, переодевшаяся в нищенку, бродяга с говорящим котом. Прелестная публика!

И король захохотал.

«Какой смех противный, – подумал Алекс. – Похожий на ржание лошади. Под стать его дребезжащему голосу».

– Делайте со мной что хотите, Ваше Величество! – Фердинанд вышел вперёд, смело глядя монарху прямо в глаза. – Но принцесса и музыкант с котом и кошкой не имеют к нашему делу никакого отношения. Прошу их не впутывать!

– Ты о чём, дорогой племянник? – усмехнулся король. – Никто и не думал их никуда впутывать. Рыжую здесь силой никто не держит – она может убираться на все четыре стороны. Бродяга с котом преступники. Они нарушили законы нашего королевства и должны быть наказаны. Ну а судьба принцессы в твоих руках. Ты же не хочешь, чтобы твою возлюбленную обесчестил всякий сброд. А то мои солдаты только что вернулись из дальнего похода и очень истосковались по женскому телу.

Изабелла, услышав эти слова, едва не лишилась чувств. Фердинанд, бледный, как полотно, закрыл лицо ладонями.

– Вижу, – продолжал король, – ты меня хорошо понял. Надеюсь, ты будешь разумным и поделишься с родным дядей нашим семейным секретом.

– Нет! Никогда!

– Что ж, раз не хочешь по-хорошему, послушай, как твоя драгоценная принцесса будет стонать, как последняя шлюха!

– Простите за назойливость, Ваше Величество, – подал голос Джонни. – Но если нас с хозяином собираются повесить, можем ли мы попросить о последнем желании?

– Хорошо. Говорите, чего желаете.

– Позвольте нам, Ваше Величество, в последний раз сыграть на дудочке и сплясать.

– Но… – попытался было возразить Алекс, однако Джонни тут же ухватил хозяина за штанину.

Солнце уже заходило за горизонт, и с вечереющего неба в окно заглядывала полная луна. Неожиданно мальчик понял, чего добивается кот.

«Пожалуй, рискну, – подумал он. – Хуже всё равно не будет».

– Да, да, Ваше Величество, я желаю того же. Будьте великодушны, позвольте нам повеселиться напоследок.

– Хорошо, играйте, – милостиво разрешил король. – Только недолго.

– И простите меня, если сможете, – Фердинанд печально опустил голову.

– Вы ничего дурного не сделали, Ваше Высочество, – ответил Алекс.

И заиграл на дудочке свою любимую мелодию. Джонни подал лапу Стелле, и оба пустились в пляс.

Поначалу ничего особенного не происходило. Алекс уже начал думать, что ничего и не будет. Но вдруг резкий порыв ветра влетел в окно, разбросав осколки выбитого стекла. В мгновение ока струи воздуха завертелись, превращаясь в густой смерч.

– Играй, хозяин, играй! – подбадривал Джонни замешкавшегося Алекса.

Тот продолжал игру. Минуя ошеломлённых людей, смерч с бешеной скоростью подлетел прямо к королевскому трону.

– Прекрати! Остановись! – закричал король.

Больше он ничего сказать не успел. Мощная воронка резко подняла его в воздух и расплющила о потолок. Лишь мокрое пятно напоминало о бывшем тиране. После этого ветер утих так же внезапно, как и появился.

Первым пришёл в себя капитан дворцовой стражи:

– Колдун! Он убил короля! Хватайте их! На костер!

Стражники двинулись к Алексу, ещё не вполне осознавшему, что произошло. Но Фердинанд остановил их властным жестом:

– Под страхом смерти запрещаю вам трогать моих друзей! Отныне я законный монарх!

Стражники замерли на полпути, не решаясь нарушить королевский приказ. Фердинанд тем временем вытащил из складок одежды кольцо и надел его на указательный палец.

– Знаю, вы считаете, что я отравил собственного отца, чтобы завладеть престолом. Но я этого не делал и могу доказать. На моём пальце Кольцо Правды. Тот, кто, надев его на палец, скажет ложь, сгорит на месте. Посмотрите же на меня!

Ропот и удивление среди собравшихся постепенно утихли и вскоре сменились восхищёнными возгласами:

– Да здравствует король!

– Благодарю, – произнёс новоиспечённый монарх. – Позвольте представить вам мою будущую жену. Эта мужественная женщина не побоялась во имя любви пойти против воли отца и вынести много страданий и лишений. Отвечайте же: хотите видеть принцессу Изабеллу своей королевой? Если же нет, обещаю немедленно заняться поисками достойного претендента на место короля.

– Да здравствует королева! – раздались восторженные крики.

– Я вам очень признательна! – сказала Изабелла. – Обещаю сделать всё возможное, чтобы вы не пожалели о своём доверии ко мне.

– Также я хотел бы поблагодарить своих друзей: музыканта Алекса, кота Джонни и кошку Стеллу, – продолжал тем временем король. – Они были со мной в часы горести и одиночества. Алекс каждый день приходил к башне играть на дудочке, чтобы я слышал его чудесную музыку. Джонни передавал мне письма от возлюбленной и подолгу со мной разговаривал. Стелла тоже меня навещала. Позвольте, друзья мои, пожать вам руки. И лапы.

Несколько смущённые, Алекс и Джонни со Стеллой протянули ему свои верхние конечности.

– Если бы я могла говорить, Ваше Величество, – отозвалась рыжая кошка, – то с огромной радостью…

– Стелла, ты разговариваешь? – в один голос вскричали Алекс и Джонни.

– Кажется, да, – произнесла та в полной растерянности. – Сама не ожидала, честное слово.

– Очень рад тебя слышать! Отныне этот нелепый закон о говорящих котах и рождённых зимой мальчиках считается недействительным. Указ короля. И кольцо я с этого дня буду носить на пальце в знак того, что не намерен обманывать своих подданных.

Едва успел король закончить речь, как в залу буквально влетела женщина средних лет в чепчике и переднике и тут же кинулась ему в ноги.

– Матильда, что случилось?

– Простите, Ваше Величество! Это я написала то подлое письмо! У меня и у принцессы похожий почерк. Ваш дядя сказал, если я этого не сделаю, он прикажет убить моих детей! Я знаю, какие страдания вам причинила. Но поверьте, Ваше Величество, я не хотела…

– Я не держу на тебя зла, – ответил король. – Ты не виновата, что спасала своих детей. Обещаю, что больше тебе не придётся делать выбор между их жизнью и собственной совестью.

– Так вот кто, оказывается, этот негодяй! – шепнула Стелла. – Я всё думала: узнаю, кто писал эту мерзость – морду расцарапаю!

– Неужели ты станешь царапать эту бедную женщину? – изумился Алекс.

– Конечно же нет! Но скажи, хозяин, о чём ты думал, когда играл на дудочке?.. А впрочем, догадываюсь. Ведь мелодия, которую ты играл, называется «Ветер перемен». Кстати, моя любимая.

– А мне больше нравится «Поговори со мной, друг верный!», – отозвался Джонни. – Как раз первая, которую я услышал…

Вскоре Фердинанд и Изабелла поженились. Алекс, Джонни и Стелла стали жить во дворце. Однако довольная сытая жизнь, поначалу казавшаяся бродячему музыканту пределом мечтаний, вскоре стала его тяготить. В дорогих одеяниях он был чужим самому себе. Джонни мало-помалу тоже затосковал по улицам, по подвалам, по дворовым сородичам и даже по «проклятым блохам». Стелла всё больше становилась капризной и всякий раз, глядя в окно, грустно вздыхала.

В конце концов Алекс попросил короля отпустить его и его друзей.

– Мы вам очень благодарны, Ваше Величество, за доброту и заботу, – сказал он. – Но мы уже так привыкли к бродячей жизни, что дворец видится нам золотой клеткой. Прошу вас, отпустите нас бродить по белу свету.

– Мне и моей супруге будет очень вас не хватать, друзья мои, – проговорил король печально. – Пусть будет по-вашему. Но помните: здесь, во дворце, вы всегда желанные гости.

Прощание было тёплым и сердечным. Королева даже не пыталась сдержать слёз.

– Вы так много сделали для нашего счастья! – говорила она. – Если понадобится помощь, мы будем рады сделать всё, что в наших силах.

Обнимая плачущую Изабеллу, Фердинанд долго смотрел вслед уходящему музыканту, по обе руки от которого следовали его верные товарищи – кот и кошка, и в чьем кармане лежал тот самый артефакт – волшебная дудочка, дающая неограниченную власть.

Наталья Лапшина

Фея-крёстная

То, что тетушка у меня с причудами, я знала всегда, но подарить мне на день рождения волшебную палочку – это даже для нее слишком, не находите? Мне все-таки уже двадцать лет, и я давно не ребенок.

Коробку я получила в обычном почтовом отделении, выстояв длинную очередь, истрепав себе все нервы и десять раз прокляв и бабушек в очереди, и Почту России. И почему я не заказала доставку на дом?! Оставалось только надеяться, что мучения того стоили…

Не стоили. В коробке оказалась палочка. Вроде тех, которые покупают себе фанаты Гарри Поттера, только не пластиковая, а из какого-то светлого дерева. К палочке прилагалась самая странная инструкция, какую я только видела.

«Бытовой генератор чудес. Модель № 328Б. Внимание! Генерирует не более одного чуда в сутки».

И еще приписка тетушкиным каллиграфическим почерком: «Моей дорогой племяннице, которая стала совсем взрослой. Я верю, что ты сумеешь справиться с чудесами».

Трогательно. Я отложила палочку и задумалась. Почему-то вспомнилось, как все соседи косились на тетушку, когда она к нам приезжала. Вспомнилось, что, по семейным легендам, первые странности за ней стали замечать лет в пять, а с десяти – она уже наблюдалась у психолога.

Мне она с самым серьезным видом рассказывала странные сказки, которых я потом не смогла найти ни в одном сборнике. Про фей, рыцарей, драконов и волшебство. Где тетушка сейчас? В сумасшедшем доме. Мама говорит, что это хорошее заведение. Там за пациентами ухаживают, лечат… Никто не обижает их… Тетя в клинике уже почти год, а я ни разу ее не навестила. Боюсь сумасшедших, как все нормальные люди, наверное. И все-таки это несправедливо.

Полчаса, и я на месте. Клиника за городом. Здесь светло, чисто, приветливый персонал и тихие всем довольные пациенты.

Тетя лежала в своей палате одна. Непривычно маленькая, с бледным осунувшимся лицом. Увидев меня, она улыбнулась и попыталась сесть на кровати.

– Привет!

– Привет… Как ты?

Банальность, но ничего больше не пришло в голову. А так много хотелось сказать…

– Так себе, если честно.

– Это ты прислала мне палочку?

– Да. Здесь нельзя держать волшебные вещи. Запрещено. Да и потом я, кажется, уже потратила все отпущенные мне чудеса.

Опять странная история, как в детстве.

– Просто скажи, кто ты.

– Я тебе рассказывала много раз, дитя мое.

– Думаешь, в такое можно поверить?

– Проверь, если хочешь.

Я достала палочку. Взмахнула ей, чувствуя себя до невозможности глупо.

– Хочу увидеть тебя настоящую.

Секунда, и мир вокруг изменился. По стенам палаты запрыгали солнечные зайчики, тетя стала еще меньше ростом, но пополнела, а за спиной у нее развернулись большие полупрозрачные крылья.

– Ты фея?

– Я твоя фея- крестная. Но теперь ты большая девочка и справишься без меня.

* * *

На следующий вечер она ждала меня, жадно вглядываясь в темноту. Один взмах палочки, и вот уже лунный луч скользит по подоконнику в палате. Тетя смеется как ребенок, легко вскакивает на подоконник, открывает окно и идет по лунному лучу. Через несколько шагов оборачивается и машет мне рукой.

* * *

У меня, кажется, отрастают крылья…

Олег Лузин

Миры гуляли как дети

«Я лист, плывущий по реке…»

(современная песня)

Лист вербы

Я сухой лист вербы, плыву по тихой полноводной реке по течению. Светит яркое солнце, дует слабый ветер, плещется прохладная вода. Мне хорошо, на сердце радостно, я созерцаю мир.

Тут нет метафоры, символа и иносказания. Всё есть как есть. Я действительно сухой лист вербы, и река стала моей дорогой.

Вы спросите: как такое может быть? Возможно ли, чтобы в листке вербы было заключено сознание?

Я отвечу: и сам не знаю. Помню только обрывки своих видений…

Книга

Мы в большом деревянном доме. Сидим за столом, выпиваем, закусываем. С нами какая-то молодая симпатичная женщина. Хмель овладевает нашими головами, и каждый хочет быть рядом с ней. Я тоже заявляю о своих правах, но женщина мне не достаётся. Начинаю скандалить, и хозяин дома выталкивает меня из-за стола. Будь он неладен! Мы оказались с ним в другой комнате.

– Походи здесь, – говорит. – Остынь.

Делать нечего – брожу по дому, успокаиваюсь.

Большие же у него хоромы! Но пустовато как-то. Старый темно-зелёный диван у стены, на полу две разноцветные деревенские самотканые дорожки и сервант с посудой около окна. Посредине комнаты русская печь, выбеленная белой известью. Чего тут разглядывать?

И тут моё внимание привлекает что-то яркое, светящееся. Оно находится на полке с посудой. Я подхожу и вижу хрустальные фужеры на длинных ножках. Хрусталь, из которого они сделаны, голубого цвета! Это же просто чудо какое-то! Ничего подобного и более красивого я не видел! Помню, сразу возникло желание украсть эти фужеры. Я так бы и сделал, но вернулся хозяин дома.

– На, – говорит, – почитай книгу, успокой нервы.

Я подчинился и, присев на диван, начал читать. Книга была необычной, большой, красивой и тяжёлой. Её страницы оказались гладкими, атласными и блестели, отражая свет. На каждом листе была нарисована загадочная, словно сказочный ребус, иллюстрация. Предложение на новой странице всегда начиналось с заглавной буквы, которая напоминала птичье гнездо в кроне дерева.

Заворожённый книгой, именно книгой, а не её содержанием, я начал увлечённо читать, плохо постигая смысл написанного текста. История показалась мне детской, неумело созданной, похожей на легенду. Я хорошо запомнил основную линию сюжета. Она строилась на поисках Короля. Главный герой искал его повсюду, встречая на своём пути различных сказочных персонажей.

Чем дальше я читал книгу, тем всё больше оказывался в её власти. В процессе чтения волшебный фолиант постепенно завладевал мной, всасывая моё сознание в глянцевые листы своей бумаги. Я начал раздваиваться и видеть, словно со стороны, неподдающуюся объяснению картину. Моя энергия струилась светло-серым дымком и исчезала в открытых глянцевых страницах завораживающей книги. Впитав меня целиком, фолиант трансформировал моё тело в лист вербы, и я даже не заметил, как стал частью истории, как оказался на реке и как поплыл на поиски Короля.

Собаки

…И вот, как уже было сказано ранее, я сухой лист вербы, плыву по тихой полноводной реке по течению. Меня не смущает изменение моего тела, более того, я даже испытываю счастье. Мой дух стал спокоен и сосредоточен, его ничто не отвлекает от основной цели. На все проблемы мне наплевать. Хоть моё тело и лист вербы, но я не чувствую себя уязвимым, наоборот, меня переполняет уверенность, что в моей жизни ничего плохого не может случиться. Вокруг плеск воды, пение птиц, стрекотание букашек и равномерная музыка сфер.

Почему я так хочу найти Короля? Как он выглядит? Где живёт? На все эти вопросы я не знаю ответа, но меня непреодолимо влечёт на поиски. Я чувствую, что если удастся найти Короля, то это событие станет самым важным в моей жизни.

Медленным течением реки меня прибивает к берегу. Рядом находится старый пирс из деревянных досок. По нему с лаем к воде подбегают собаки.

– Чего тебя надо? – спрашивают недружелюбно они (их лай я понял сразу, без перевода на человеческий язык).

– Я ищу Короля, – отвечаю им.

– Он ищет Короля, он ищет Короля! – радостно заголосили собаки. – Мы знаем о нём! Как-то раз Король даже брал нас с собой на охоту! Мы вместе бежали с ним по старому лесу, и ветер бил нам в лицо.

– На кого вы охотились? – спросил я.

– Король выслеживал своё новое имя, – ответили собаки, – а мы ему помогали.

– И как же зовут теперь Короля?

– Имя, которое поймал Король, звучало как Велимир, – прогавкал пёс на маленьких толстых ножках.

– Ты ошибаешься, Коротконог. Я слышал, как Король громко выкрикнул имя Эйлик! – сказал огромный чёрный пёс.

– Вы оба с рождения глухие, – зарычала собака с разодранным ухом. – Король назвал себя Константином!

– Хватит брехать, – гавкнул грозно старый пёс. – На самом деле мы не знаем, какое имя поймал Король. Каждый услышал что-то своё…

– А вы не подскажете, где он сейчас?

Собаки жалобно заскулили:

– Мы бы всё отдали за то, чтобы найти его. Он оставил нас после охоты сторожить деревню от чужаков и отправился в далёкое странствие.

– Что же мне делать? Как найти Короля?

– Спроси у котов, может, коты знают, – сказали собаки и с лаем унеслись охранять деревню от непрошеных гостей.

Кот

На своём пути я много проплыл деревень. Почти везде ко мне подбегали с лаем собаки. Они интересовались, кто я и откуда, но никакой ценной информации не могли предоставить о Короле. Некоторые деревни были и вовсе пустые, в них никто не жил. Лишь одинокие покосившиеся дома печально смотрели на меня выбитыми окнами.

Где же мне найти котов? Наверное, их всех разогнали собаки.

Я плыл долго и бесцельно. Мне даже стало казаться, что я умер, что меня вовсе нет. (Как странно рассуждать о смерти в моём нынешнем состоянии). Волны покачивали мои бока в разные стороны. Это движение разморило меня, и я заснул, а когда проснулся, на небе уже мерцали звёзды. Ночь была тихой и тёплой.

Звёзды казались живыми, они смотрели с высоты и как будто улыбались мне и подмигивали. Я даже начал слышать, как они шепчутся меж собой:

– Гляди, – говорила одна звезда другой, – какой чудной лист вербы.

– Он не чудной, он счастливый, – отвечала звёздная соседка. – Как бы я хотела быть на его месте и искать Короля.

– Мы тоже плывём по бескрайнему океану вселенной.

– Но мы ничего не ищем, у нас всё есть …

– Вы знаете, где найти Короля? – вмешался я в разговор звёзд.

Звёзды захихикали. Они что-то хотели ответить, но их свет от меня скрыло облако, и связь прервалась.

Разглядывая звёзды, я не заметил, как волнами меня прибило к старому деревенскому кладбищу.

На берегу промелькнула чья-то тень, и я увидел, как светятся в ночи два огонька. Было темно, и мне впервые стало страшно за себя.

– Зачем ты приплыл сюда? – медленно прошипели огоньки.

– Я ищу Короля, – сказал я тихо.

– Короля? – словно не поверив, раздалось из темноты. – Зачем тебе Король?

– Я не знаю, – ответил я.

– Не знаешь, а лезешь куда не просят.

Огоньки приблизились к воде, и я смог разглядеть говорившее со мной существо.

Это был старый рыжий кот. Края его длинной шёрстки по всему телу были заметно украшены сединой. Кот попытался отогнать меня от берега лапой, но, замочив её, брезгливо затряс ею в воздухе.

– Ненавижу сырость! – сказал он. – У Короля в доме всегда сухо, горит огонь в огромном камине, в холодильнике полно еды и молока. Он умеет нежно гладить по подбородку и чесать за ухом.

– Помоги. Скажи, где его дом? Для меня важно найти Короля, – попросил я.

– Найти его сможешь, если увидишь.

– Что ты этим хочешь сказать?

Кот не стал отвечать. Презрительно фыркнув в мою сторону, он скрылся в темноте ночи. Подул слабый ветерок, и заплескались волны. Моё сухое лёгкое тело подхватило течение и понесло дальше в неизвестность.

Рыба

«Найти его сможешь, если увидишь» … Что или кого я должен увидеть? Глупый старый кот! Строит из себя умника, а сам просто ничего не знает.

Король может быть где угодно. Он может отправиться на войну или просто путешествовать по своим владениям, или бесцельно плыть по реке.

Теперь второй важный вопрос: зачем я ищу Короля, что мне от него нужно? Представим, что встретил его:

– Ваше Величество, какое счастье, я вас нашёл! – говорю я ему.

– Чего ты хочешь? – спрашивает он.

И вот здесь вопрос вопросов! Действительно, чего? Я всем доволен. Мне нравится быть листом вербы и плыть по реке.

Неожиданно что-то мягко тронуло меня из глубины. Потом ещё и ещё. Нет, не просто тронуло, а укусило! Я увидел, что эта рыба с яркими серебристыми боками пробует меня на вкус.

– Чего тебе? – спросил я недовольно.

– Уже ничего, – ответила она.

– А зачем ты тогда?

– Снизу ты похож на мёртвого жирного жука. Хотела проверить.

– Убедилась? Вот и отстань теперь.

– Куда путь держишь? – поинтересовалась рыба.

– Куда река понесёт.

– А зачем ты на реке?

– Ищу Короля.

– Когда-то я была в сетях и сумела вырваться из его обжигающих рук. Король не смог удержать меня, вынимая из спутавшихся лесок невода, и я уплыла от него. Какая же я дура!

– За что же ты ругаешь себя?

– Сети, расставленные им, – это самое прекрасное, что было со мной.

– Как может рыба тосковать по сетям?

– Может, если это сети любви…

Мы замолчали и, медленно двигаясь по течению, размышляли каждый о своём. Небо было синим и бездонным, лес зелёным и бесконечным, а тихое журчание реки завораживающим и умиротворяющим.

– Ты не знаешь, как найти Короля? – спросил я после долгой паузы.

– Никто не знает, – печально вздохнув, ответила рыба.

– Ну хоть кто-то может помочь мне в этом деле?

– Спроси у королевы.

– Королевы?! Где я увижу её?

– Река тебя несёт к ней, – сказала рыба и, блеснув чешуёй, исчезла в глубине вод.

Королева

И действительно, что за Король без Королевы. Найдёшь Королеву – и найдёшь Короля! Как эта мысль не приходила мне раньше в голову.

Как же выглядит Королева? Наверное, это самое прекрасное существо на земле! Ведь не может же быть иначе?

Рыба сказала, что я её скоро увижу. Долго ли ждать ещё?

Я медленно плыл по течению, созерцал окружающий пейзаж и, кажется, опять задремал.

– Проснись, – услышал я голос сверху.

Я открыл глаза (точнее сказать, просто стал снова видеть мир). Что-то белое и прекрасное смотрело на меня сверху, то загораживая собой солнце, то вновь обнажая его. Было больно смотреть, и я щурился. Существо засмеялось.

– Заплывай в тень моих листьев, – сказало оно.

Через минуту я смог разглядеть самого красивого обитателя реки – белую водяную лилию Нимфею. Боже, до чего же она была прекрасна! Белые, чуть с розова, огромные лепестки, жёлтые тычинки, осыпающиеся ароматной пыльцой, сочные зелёные листья-острова. Лилия была бесподобна! Говорить о ней можно было только категориями красоты. Каждый в Нимфее мог увидеть своё: теплоту или холод, радость или разочарование. Лилия была многоликой, и в этом была её прелесть.

– Что делает лист вербы на моей реке? – спросила строго Нимфея.

– Ищет Короля, – ответил я растерянно, ошеломлённый её красотой.

– Для чего ему Король?

– Лист хочет найти свою судьбу.

– Судьба и Король – это одно тоже.

– Откуда вы знаете?

– Я Королева! Мне многое открыто!

– Королева? Как королева? – не поверил я.

– Чему ты так удивлён?

– Не ожидал, что это вы и что так просто можно встретить вас, – затараторил я сбивчиво.

Лилия опять засмеялась.

– Неужели сразу непонятно? Ну да ладно, я не обиделась, – сказала Нимфея спокойно.

И действительно, что меня так удивило? Я – лист вербы, зачем-то ищущий Короля, она – лилия и Королева реки. Всё логично в этом нелогичном мире. Кому же ещё быть Королевой как не ей!

– А как вы стали женой Короля? – спросил я.

– Король, купаясь в реке, увидел меня и, поклонившись, сказал: «Рад видеть тебя, моя Королева». Вода стала свидетелем этих слов. С тех пор я – его Королева, а он – мой Король!

– Король человек? – спросил я.

– А ты – человек? – ответила лилия вопросом на вопрос.

– Раньше я был им.

– А кто ты сейчас?

– Я не знаю. Изменилось тело, но душа осталась прежней.

– Вот и кто такой Король, я тоже не знаю. Для меня он самая прекрасная лилия на земле!

– Как же мне найти его?

– Главное – не останавливаться, и, возможно, рано или поздно ты найдёшь Короля, – ответила лилия, оттолкнув меня от себя своим огромным листом, и я плавно поплыл по течению.

Марта

И действительно, а кто я? «Я» – этот лист вербы, или «Я» – это моё сознание? Вот в чём вопрос! Что нас ждёт впереди?

Может, Король мне ответит на эти вопросы?

Я увидел вдалеке, на берегу реки, большой деревянный дом с широким крыльцом. Когда я подплыл ближе, то понял, что это была таверна для рыбаков. На крыше дома красовалась большая резная вывеска с надписью: «Дом Марты». За забором в огромной усадьбе паслись различные животные. Жирные гуси, куры, утки – неторопливо искали корм не оттого что голодны, а оттого, что просто больше нечего делать. Свиньи, безучастно зарывшись в грязь, мирно спали.

Я увидел женщину. Она с высоко задранным подолом вышла на улицу босиком. В руках девушка держала таз грязной воды. Одним взмахом она вылила её на траву.

«Наверное, это и есть хозяйка таверны, Марта», – подумал я.

Девушка огляделась и, увидев меня, стыдливо одёрнула длинное платье с белым передником, закрывая голые ровные красивые ноги.

Мне очень захотелось оказаться рядом с ней, и я подплыл к берегу.

– Здравствуйте, – сказал я женщине. – Можно остановиться у вас?

– Можно, – сказала она. – Только мне помощники нужны, а не мусор на реке.

– Чем я могу помочь?

– Напои зверей, а я закончу пока уборку в доме.

– Хорошо, – сказал я и вышел из воды, превратившись вновь в человека.

Метаморфозы с моим телом произошли мгновенно и никого не удивили и не испугали. Воспринял их спокойно и я.

– Ведро найдёшь в сарае, – сказала Марта и оценивающе быстро оглядела меня.

Я стоял на мокрой траве около берега. На мне были широкие рыбацкие коричневые штаны, выцветший красный свитер с длинным воротником. Я зачесал ладонью длинные влажные волосы, свисавшие мне на глаза, и, взяв ведро, зачерпнул воды из реки. Марта улыбнулась и направилась в дом по делам. Было видно, что я ей понравился.

Наполняя огромное корыто для животных водой, я размышлял о произошедших со мной переменах.

Почему я вновь стал человеком? Что заставило меня обрести плоть? Разве мне плохо было быть листом вербы?

– Марта позвала тебя, и ты стал человеком, – прогоготала жирная гусыня, словно услышав мои мысли.

Она подошла к корыту и стала медленно пить свежую прохладную речную воду.

– Марта? А кто она? – спросил я.

– Она – Хозяйка. Здесь часто останавливаются странники и рыбаки, потому что наша таверна всегда в центре дорог у реки.

– А Король бывал здесь?

– А как же! Много народу толкалось в таверне, – ответила гусыня.

– И когда он снова придёт?

Гусыня недоумённо взглянула на меня и засмеялась. Её смех был похож на кашель старухи.

– Зайти в таверну ещё один раз – маловероятно. Наш остров несёт течение реки, а как известно – в одну воду не вступишь дважды.

На крыльце вновь показалась Марта.

– Хватит брехать, длинношеяя, – прикрикнула женщина на гусыню. – Хочешь есть? – спросила она уже меня.

В знак согласия я молча кивнул головой. Марта улыбнулась мне и пригласила в дом.

Во время обеда я ел и размышлял о том, что уже больше не хочу быть листом вербы и плыть по реке в поисках Короля. Я чувствовал, что стою на пороге своей судьбы.

– Говорят, чтобы найти Короля, достаточно взглянуть в отражение реки и увидеть его дыхание в себе, – сказала Марта, точно прочитав мои сомнения.

Я посмотрел на неё. Женщина улыбнулась, обнажив свои ровные белоснежные зубы. «Какая красивая улыбка. Какая красивая Марта!», – пронеслось у меня в голове.

– Я смотрел в отражение много раз, но видел лишь тень человека, – ответил я девушке.

Хозяйка таверны налила в блюдечко горячий чай и начала остужать его, сложив свои большие красивые губы в трубочку. Она медленно и долго дула на воду. Я стал любоваться, как воздух из её рта образовывает маленькие волны в блюдечке чая. Потом дыхание стало усиливаться и превращаться в могучий ветер. Вихрь подхватил меня, словно я не имел никакого веса, и понёс, кружа и играя, в небо. В моих глазах потемнело. Я почувствовал себя снова сухим листом вербы. Дыхание Марты несло меня в неизвестность …

Путь

– Конец первой главы, – прочитал я вслух и усилием воли захлопнул книгу.

Я оказался вновь на зелёном диване, где читал волшебный фолиант. Тихо потрескивали дрова в тёплой печи. Я долго сидел без движения и обдумывал происходящее. Потом, словно отходя от паралича, встал и подошёл к зеркалу. Отражение показало мне взрослого, уставшего, небритого человека.

«Разве может в таком быть дыхание Короля?» – подумал я с тоской про себя и услышал из соседней комнаты громкие голоса мужчин и весёлый смех женщины.

Стало немного грустно оттого, что мне уже никогда с ними не быть.

Я встал и вышел на улицу. Свежий воздух погладил ласково мои волосы.

Река не перестаёт течь даже подо льдом.

Идти вперёд стало легко, ведь за спиной уже ничего не было.

Крис Ван

Семь

«Ты должен остаться здесь и ждать, пока я за тобой вернусь» – последнее, что Джаа слышал от матери. Их семья готовилась к переезду последние несколько дней: отец со старшими братьями продавали все, что они не могут взять в путь, надеясь, что вырученных денег хватит на дорогу и первое время на новом месте; мама и сестра укладывали пожитки по всем имеющимся корзинам, сундукам и сумкам. Мальчик же уезжать не хотел, но не помочь старшим он не мог, поэтому нехотя он подавал вещи, до которых мог дотянуться. А когда пришло время отправляться в путь, мама отвела Джаа в самую дальнюю комнату, в которую переселили мальчика после жалоб остальных на его жуткие разговоры во сне. Там он и видел мать последний раз. Десятилетний мальчик верил, что мама вернется, что она никогда не оставит его, но глубоко в душе он знал, она лжет. Они все боятся его. Боялись той силы, что росла в нем с рождения. Боялись тьмы, уже ставшей частью его души, но пока не поглотившей его полностью, оставаясь внутренним голосом, постоянно говорившим с ним.

«Они тебе не нужны – пусть катятся на все четыре стороны, – раздался шепот в голове. – Они никогда не были твоей семьей. Семья не боится тебя, не хочет избавиться. Семья тоскует по тебе и жаждет воссоединения». Голос никогда не обманывал, отвечал на все вопросы, помогал, когда Джаа нуждался в этом. Причин ему не верить у мальчика не было. И когда пару дней спустя он сказал, что им нужно уходить, мальчик собрал остатки еды, набрал немного воды в найденную под крыльцом старую флягу и покинул дом, в котором прожил всю жизнь.

Идти пришлось долго – до ближайшего мало-мальски населенного места было два дня пути, которые ребенку в одиночку пережить, мягко говоря, сложно. Еда закончилась на подходе к пустынному полузаброшенному городку. Голос вел мимо домов на окраину, где находилось старое полуразрушенное кладбище, и вдруг он замолк, вынуждая Джаа бродить между могил. Мальчик не знал, что он ищет, но стоило ему подойти к заросшему травой довольно широкому промежутку между двумя отмеченными надгробными камнями могилами, как внутри что-то екнуло, сжалось и потянуло к сравнявшейся с землей никак не обозначенной могиле.

Мальчик упал на колени и начал вырывать траву, откидывать в стороны камни, откладывая крупные плоские камни – ими копать все же лучше, чем руками. Джаа провозился весь день и к заходу солнца добрался до прогнившего деревянного гроба. Ни страха, ни отвращения не было, словно они исчезли вместе с Голосом, оставив лишь твердую уверенность, что он делает все правильно. Вместо крышки на гроб были просто наложены доски, и стоило их убрать, перед Джаа предстали останки покойника.

С трудом выбравшись из могилы, мальчик начал рыскать по земле в поисках достаточно острого камня. Найдя такой, он вернулся к яме, встав у самого края. Мальчик зажмурился и не без усилия распорол свою ладонь. По лицу текли слезы, а с руки капала кровь, окропляя мертвеца. Губы словно сами по себе нашептывали: «Проснись! Проснись! Проснись!». Так продолжалось, пока кровь окончательно не свернулась и Джаа не пошел за флягой, чтоб хорошенько промыть рану. К могиле он больше не подходил – все зависящее от него уже сделано.

На рассвете из ямы вылез перепачканный землей невысокий парень. Его короткие темные волосы были растрепаны, а неестественно оранжевые глаза с непониманием смотрели на спящего ребенка.

«Слишком жив для мертвеца», – пронеслось в голове старшего, и в тот же момент почти черные глаза мальчика распахнулись. Джаа с непониманием смотрел на незнакомца, но спустя мгновение его губы растянулись в улыбке, а взгляд потеплел.

– Ёнгхон, ты проснулся!

– Это не мое имя – ты ошибся. Да и кто ты вообще такой?

– Меня зовут Джаа. А ты мой братец Ёнгхон. Неважно, как тебя звали раньше, кем ты был до нашей встречи. А теперь нам нужно найти остальных братьев, – мальчик поднялся со своего места, подошел к парню, протянув ему руку.

Ёнгхон не знал, что ему делать. С одной стороны, это такой бред – маленький ребенок заявляет, что вся его прошлая жизнь не имеет значения, а он сам его брат, и они вместе должны найти других. С другой же – эти слова звучали так правильно. Что-то внутри потянулось к мальчику, и стало так тепло на душе, словно он долго был в пути и наконец-то спустя годы вернулся домой. Ради этого пришлось умереть и воскреснуть. Новая жизнь – очередной выбор, который ему необходимо сделать.

Ёнгхон сжимает детскую ладошку в своей.

Третьего брата они встретили лишь через полгода в одном портовом городке. Маум, как его назвал Джаа, едва ли переступил порог двадцатилетия, но уже нажил себе врагов в лице местных авторитетов, которых не устраивал тот факт, что по всему городу работает карманник, не боящийся воровать даже у своих «коллег» – была б возможность. Ёнгхон не мог дождаться личной встречи – больно хотелось узнать, насколько улыбка, которой Маум одаривал каждого встречного, настоящая.

Застать парня одного им удалось спустя два дня наблюдения – будучи вечно в движении, Маум нигде не задерживался надолго, мелькал тут и там, сцеплялся языком с любым мало-мальски знакомым. Братья же все это время ждали возможности поговорить с ним с глазу на глаз. И она им представилась, когда воришка сам врезался в них, желая проверить содержимое их карманов, которые, к его сожалению, были абсолютно пусты. Он уже хотел извиниться и уйти, когда почувствовал крепкую хватку на правом запястье и маленькую ручку, вцепившуюся в левую ладонь.

– Как хорошо, что ты сам подошел к нам, братец – мы должны многое обсудить, – слегка шепеляво произнес Ёнгхон.

– Думаю, вы меня с кем-то перепутали – я уверен, что не встречал никого из вас раньше, – ярко улыбнувшись, парень попытался выдернуть хотя бы одну руку, но тщетно. «Откуда в ребенке столько силы?»

– Конечно, не встречал, – подключился Джаа, – иначе в разговоре не было б надобности. А теперь нам нужно тихое место, в котором мы сможем обсудить все. У тебя есть такое на примете, старший брат? – что-то подсказывало, что возражения эти ребята принимать не собираются.

В этом доме он живет уже почти десять лет. Когда-то давно он принадлежал старухе, которую весь город считал ведьмой, и после ее смерти никто, включая родственников, не приближался к этому участку, считая его проклятым местом. Кроме одного сироты-оборванца. Когда перед тобой встает выбор: проклятье или зима на улице, то долго думать не нужно. Что такое «проклятье» и «ведьма», девятилетний мальчик не знал, а вот с пронизывающим до костей морозом он был знаком гораздо лучше, чем хотел. Даже полуобъеденный разлагающийся труп не пугал так, как возможность не пережить эту зиму.

Обустройство нового дома, тогда еще, Бави начал с того, что вытащил тело старухи на задний двор и сжег в заранее подготовленной яме, не достаточно глубокой для могилы, но вполне подходящей для такого случая. После он обыскал весь дом, собрал все, что нашел, деньги, не то чтобы их было много, выкинул уж совсем не пригодную еду и отобрал вещички, которые сможет хотя б за гроши продать.

Годы шли, а к дому относиться лучше не стали, несмотря на то, что многие знали, что там живет воришка Гидэ, как он начал себя называть, зовущий старуху «бабушкой». Так что пока люди верили в проклятье мертвой ведьмы, парень мог спокойно спать ночью, не опасаясь незваных гостей. Порой ему казалось, что его «бабушка» приглядывает за ним. Собственно, из-за чувства безопасности он и выбрал дом местом для разговора.

И вот он сидит за столом на тесной кухоньке, а напротив него – Ёнгхон, невысокий парень с хитрым взглядом, и малыш Джаа, которому только-только исполнилось одиннадцать, но «это совершенно неважно, ведь я, как и каждый из нас, гораздо старше моего тела, просто нужно время, чтоб это осознать в полной мере, братец Маум». Стоило только услышать это обращение, как в голове что-то перемкнуло, а в душе потеплело. Он никогда не слышал этого имени, но оно звучало правильнее, чем Бави, данное матерью, и Гидэ, родившееся в его голове много лет назад. Появилось чувство, что он забыл что-то очень важное и все это время жил неправильно, а теперь вышел на нужную дорожку. Всего-то нужно не побояться идти дальше. Да уж, «всего-то».

– Что ты теряешь? Воровать можно везде – было б что, – усмехнулся Ёнгхон.

А правда, что он теряет?

После этой встречи их существование облегчилось – с появлением Маума появились и деньги. Теперь они могли не ночевать на улице, закупаться провизией и за небольшую плату присоединяться к караванам, что значительно ускорило перемещение между городами.

Маум довольно быстро адаптировался к такому образу жизни: не очень-то все отличалось от того, как он жил раньше. Разве что ночевать приходилось каждый раз на новом месте, а компания Ёнгхона и Джаа никогда не казалась лишней. Старшего Маум вообще считал чуть ли ни лучшим другом, несмотря на их абсолютную непохожесть. Просто улыбчивого воришку почему-то приводил в восторг этот мрачный и ворчливый парень, а тот, в свою очередь, упорно делал вид, что не сдерживает улыбку, глядя на всегда от чего-то веселое лицо младшего брата.

Джаа был счастлив такими отношениям между братьями, и, хотя большая часть его семьи была далеко, на сердце у него было спокойно.

За пять лет они обошли всю страну и прибыли в столицу – прекрасный город Джабон, бывший когда-то маленьким поселением близь моря Хосу – самого теплого из морей Великого океана.

Джабон удивлял такой знакомой парням бедностью окраин и невиданной роскошью центральных кварталов, которые населяли дворяне, не вошедшие в свиту правящей семьи, особенно отличившиеся воины и зажиточные торговцы. Окраины, по сути занимавшие большую часть города, были ужасны: ветхие халупы, повсюду бегают чумазые дети, а воздух пропитан запахом гнили, отбивающим всякое желание подходить к стоящим тут и там прилавкам с рыбой и скудным набором овощей.

– А я, оказывается, неплохо жил, – пробормотал Маум, оглядывая развернувшуюся перед ним картину: двое детей пытались отобрать изрядно потрепанную рыбину у огромного, но крайне тощего облезлого пса. Парень даже растерялся, не зная, кому идти на помощь – мальчишек (или это девочки?) жалко, но и пес, судя по трясущимся лапам, долго в этой борьбе не продержится.

– Оставь их, – Ёнгхон дернул младшего за руку, – сами разберутся, кто умрет сегодня, а кто – завтра.

– Старший брат так жесток! – с притворным ужасом воскликнул Джаа, заметно вытянувшийся к пятнадцати годам.

– Я был на той стороне почти десять лет – имею право.

Парни двинулись дальше. Некий внутренний магнит тянул их к центральным районам. Голоса младший не слышал с тех пор, как Маум присоединился к ним, осталось лишь обостренное шестое чувство. У старших же начали появляться воспоминания о невероятных силах, которыми они когда-то обладали и которые вновь вернутся, стоит всем братьям вновь собраться вместе.

Вдруг Джаа замер, чем удивил братьев. Проследив за его взглядом, старшие поняли, что он смотрит на две фигуры в темных плащах, стоящие у лавки с какими-то побрякушками. Одна фигура о чем-то разговаривала с женщиной за прилавком, а вторая – на полголовы ниже – увлеченно рассматривала товар. Почувствовав пристальный взгляд, «высокий» замолчал и огляделся. Встретившись взглядом со странной компанией, стоявшей посреди дороги и в упор смотрящей на них, «высокий» схватил за руку «низкого» бросился наутек, чуть ли не волоча по земле ничего непонимающего друга. Братья бросились за ними.

Узкие грязные улочки со снующими тут и там детьми и бродячими животными не были предназначены для погони, но неплохо помогали отбиться от преследователей, что непременно бы получилось у «плащей», если бы не тупик, в который они по невнимательности забежали. Оба обернулись к преследователям, сбрасывая капюшоны. Перед братьями предстали два парня-ровесника Джаа. У высокого были бледно-голубые глаза, смуглая кожа и темные волнистые волосы, едва прикрывающие уши. Низкий же был намного бледнее, но не настолько, как Ёнгхон, его волосы не на много короче и ярко-рыжие были взлохмачены, а теплые карие глаза со страхом смотрели на преследователей.

– Мы заплатим сколько попросите за молчание, – раздался низкий голос брюнета.

– Боюсь, вы приняли нас не за тех, – улыбнулся перепуганным парням Маум. – Когда-то давно, буквально в прошлой жизни, мы были довольно близки, но нас разлучили. Нам очень повезло найти сразу двух братьев.

– Близнецы всегда держались вместе, – по-доброму усмехнулся Джаа.

– Что за бред вы несете?

– Значит, вас послали не родители? – одновременно сказали «близнецы».

– Вам просто нужно прислушаться к нам, и тогда вы поймете, что мы говорим правду, – включился в разговор Ёнгхон. – Как их зовут?

– Юджу и Хёнсил, – Джаа поочередно указал сначала на низкого, потом на высокого.

Как и в случае с Маумом, стоило именам прозвучать, как мысль о том, что они и эти незнакомцы братья, перестала казаться чушью и стала самой правильной вещью, когда-либо существовавшей. А в голове начали мелькать картины из минувшего прошлого. Прошло пару минут прежде, чем Ёгийн («Юджу. Мое имя – Юджу») решился прервать сковавшее всех молчание:

– Что нам теперь делать?

– Осталось еще два брата – самый старший и самый младший, – задумчиво проговорил Джаа. – Один из них тоже в Джабоне, а второй – где-то далеко, но такое ощущение, что с каждой минутой он все ближе и ближе.

– Мы должны вернуться до того, как родители решат нас искать. Думаю, вам следует пойти с нами – кажется, я знаю место, где мы сможем все разместить и не вызвать ненужных вопросов, – и, не дожидаясь ответа, Хёнсил вновь подхватил Юджу под руку и вышел из переулка, зная, что остальная компания следует за ними.

Около получаса молодые люди шли вдоль каменной стены, отделявшей верхний город от нижнего. Наконец на их пути встал полуразрушенный деревянный дом, плотно прилегающий к стене. Они вошли в дом и двинулись в дальнюю комнату, в одной из стен которой зияла дыра почти в человеческий рост.

– Мы наткнулись на это место случайно, – начал Хёнсил, – когда играли в заброшенной части сада, принадлежащего моей… семье, – называть «семьей» тех людей больше не казалось правильным. – Юджу хотел спрятаться в кустах и, пробравшись через заросли до стены, обнаружил дыру. С тех пор мы время от времени выбираемся в эту часть города, хотя это строго-настрого запрещено.

– В том же саду есть сарай и много лет пустующий домик садовника, где вы сможете остаться – никто, кроме нас с Хёнсилом, туда не ходит.

Домик оказался довольно маленьким для трех человек, но непривыкшие к роскоши парни были рады и этому. Пообещав немного позже принести что-нибудь из еды, «близнецы» уже собрались уходить, как Юджу вспомнил, что гости так и не представились.

– Ёнгхон, второй по старшинству.

– Маум, третий по старшинству.

– Джаа, старшинству иду перед вами – четвертым.

Несколько дней троица безвылазно сидела в старом саду. Хёнсил приносил им еду и питье, стараясь слишком не задерживаться, чтоб не вызвать подозрений родителей. Иногда к нему присоединялся вырвавшийся в гости Юджу.

Наконец выпала возможность выбраться в нижний город, и парни не хотели упускать шанс, надеясь найти старшего брата, который, по словам Джаа, был очень близко.

Маум и Джаа рассуждали от том, почему из них всех имена знает только младший и почему именно он начал поиск. Ёнгхон же решил вздремнуть до прихода Юджу и Хёнсила под тихие голоса братьев. Вдруг ему послышались шаги, но, когда звук стих, в домик никто так и не зашел. «Показалось». Но через пару минут Ёнгхон вновь услышал шуршание – где-то со стороны наглухо заколоченного окна. Решив не испытывать судьбу, парень, не произнося ни звука, поднялся со своего места и двинулся к двери. Выждав несколько секунд, он тихо вышел из дома. Маум и Джаа, не прекращая переговариваться, уставились на приоткрытую дверь.

Какое-то время ничего не происходило. Уже молча парни стали ждать возвращения брата. Раздался вскрик, за которым последовали звуки копошения. В дом спиной вошел Ёнгхон, волоча брыкающего мужчину.

– Сига!

Стоило родителям покинуть дом, как Хёнсил помчался на кухню за едой для братьев и поспешил в сад, у входа в который его уже ждал Юджу. Подойдя к домику, парни услышали подозрительно знакомый голос, не принадлежащий ни одному из братьев. Замерев у двери, они прислушались.

– Это Чёнса! Он работает у нас на кухне, – прошептал Хёнсил.

– Наверное, он видел, как ты носишь куда-то еду, и решил проследить.

Хёнсил, немного подумав, кивнул и толкнул входную дверь.

На земляном полу сидели четыре человека, среди которых выбивался широкоплечий брюнет, бывший явно старше остальных. Заметив вошедших, он резко замолчал, в его глазах читался испуг. Юджу уже собирался что-то сказать, Джаа не дал ему даже рта раскрыть:

– Вы не поверите, что произошло – старший брат сам к нам пришел! – и начал пересказывать произошедшее около часа назад.

– Получается, остался только один брат? – сказал Юджу, стоило Джаа закончить.

– Ага, а потом жизнь изменится, – ответил Маум.

– Куда уж сильнее? – едва слышно пробормотал Сига.

– Мы не знаем, точнее не помним, почему нас разделили и обрекли на перерождения в забвении, – начал Ёнгхон. – И мне кажется, что перемены произошли не шесть лет назад, когда Джаа отправился в путь, а шестнадцать. В тот год, когда я умер, Маум поселился в проклятом доме, а мелкотня только родилась.

– Шестнадцать лет назад в нижнем городе произошел пожар. Многие погибли или лишились домов. Вся моя родня тогда сгорела, – задумчиво произнес Сига. – Огонь почти дошел до дворянских домов. После того случая и было решено возвести стену. Кому-то повезло оказаться по эту сторону и стать слугами, а кто-то остался там, где с каждым годом жизнь становится все невыносимее.

– Значит, и у седьмого брата что-то произошло тогда. И он либо наш ровесник, либо старше, – сказал Юджу. – Что с ним, кстати?

– Нам пока нет необходимости его искать: он все еще далеко, совсем скоро должен быть в Джабон.

– А как его зовут? – вдруг спросил Хёнсил.

– Я не знаю – имена просто всплывают в моей голове, стоит лишь взглянуть на вас, – пожал плечами Джаа. – Они были даны нам не просто так. Некая сила сокрыта в них. Она и заставляет вас вспоминать прошлое и верить мне. Возможно, именно я начал путь, потому что мое имя изначально было правильным.

– Не знаю, как у вас, но у меня голова от всего этого трещит. А завтра еще гостей принимать, – Хёнсил спрятал лицо в ладонях. – Приезжает, вернее, приплывает какой-то давний знакомый отца с семьей.

– Значит, завтра ты будешь хорошим мальчиком, а мы – тише воды ниже травы, – усмехнулся Ёнгхон.

На следующий день после полудня Джаа сказал, что седьмой брат в городе, заставив всех задуматься над вероятностью того, что младший окажется одним из сегодняшних гостей, и если это все же так, то как показать его блондину. Решение предложил Сига. Он может привести парня под видом нового слуги – от лишних рук никто не откажется.

Вечером народ стал стекаться на званый ужин. За поручениями Джаа не забывал вглядываться в лицо каждого нового вошедшего. И парень уже начал отчаиваться, когда в комнату вошел Он.

Джаа взглядом нашел Хёнсила и как можно незаметнее двинулся к нему. Дождавшись, пока брат вырвется из окружения облепивших его со всех сторон женщин, пытающихся убедить его в том, что именно их дочь/племянница/сестра/внучка – идеальная партия для юноши из их круга, Джаа указал ему на нужного человека:

– Брюнет примерно нашего возраста в белых одеждах. У него еще маленький шрам на щеке.

– Хуцзы?! Он наш брат?

– Его зовут Хим. Как думаешь, когда мы сможем с ним поговорить?

– Точно не сегодня. Я постараюсь привести его завтра в сад после обеда.

– Возьмите с собой вещи первой необходимости – боюсь нам не дадут много времени после воссоединения. Предупреди Юджу и обрисуй ситуацию Химу, – Джаа двинулся к выходу для слуг, по пути сообщив Сигу о том, что завтра они все уходят, а близнецы приведут младшего брата.

После полудня старшие ждали младшую троицу в густых зарослях у «выхода» в нижний город. Ёнгхон уже пристроил голову на плече Маума, намереваясь скрасить ожидание легким послеобеденным сном, когда послышались приближающиеся голоса.

– Готов к новой старой жизни, старший брат? – дернул плечом Маум.

– С вами я готов ко всему.

Елена Адинцова

Заветное желание старой ведьмы

Случилось сие событие не так чтоб давно, лет 500 тому назад, и не так чтоб очень далеко, где-то в одном из городов Старого Света.

Короткий зимний день стремительно угасал, когда на пороге жилища могущественной местной колдуньи возникла высокая фигура человека в белом лёгком одеянии.

На спине прибывшего виднелся внушительных размеров горб, совершенно не умалявший статный вид незваного гостя.

– Не желаю тебе доброго вечера, Миринда. В обители зла, думаю, это неуместно… – вместо приветствия произнесла фигура приятным мужским голосом.

Та, которую назвали Мириндой, согласно кивнула головой и, поманив гостя длинным скрюченным пальцем, почти ласково прошелестела:

– Ты там, часом, себе крылья не отморозишь? Проходи в дом, раз уж прибыл…

Фигура в белом слегка замешкалась.

Сомнения гостя были такими крошечными… Глаза простого смертного никогда не уловили б этого секундного замешательства.

Но Миринда не была простой.

Сильнейшая ведьма своего времени, коварная и безжалостная, как китайский император, скрещенный с ордой турецких янычар, она уловила и отметила про себя эту тонкую, тоньше лапки комара, неуверенность визитера.

– Имя назовешь? – женщина, прищурив один глаз, пыталась беззубым ртом изобразить что-то похожее на улыбку. От непривычной гримасы её старое морщинистое, в коричневых пятнах лицо стало ещё ужаснее прежнего.

– Маруш, зови меня так… – в голосе мужчины (а судя по тембру, гостя можно было смело отнести именно к сильным представителям рода человеческого и иного) прорезались стальные повелительное нотки.

– Так, может, и маску снимешь? В доме прохладно, старый очаг совсем не греет, но приготовить глинтвейн с волшебными травами огня хватит… – говоря это, старуха с удивительной легкостью для её лет метнулась к широким полкам, опоясывающим просторное помещение… Ёмкости разной формы впритык теснились на стеллаже. Ряды изделий из белой, красной, жёлтой глины были разбавлены присутствием кувшинов из серебра, бронзы и меди. Имелись в наличии и редкие дорогие сосуды из настоящего венецианского стекла.

– Я не пью! – в голосе гостя прозвучали строгие нотки.

– Немного, только для согрева и беседы, – цепкие пальцы старухи уже обхватили горло большой бутылки из темного стекла…

– Я не пью. Совсем, – голос Маруша наполнился таким холодом, любой смертный только от тона превратился бы в ледяную скульптуру… любой…

Но Миринда была не любой.

– Не пьешь, не ешь… скучное у тебя время… – даже не пытаясь скрыть брезгливое презрение, пробормотала старуха.

Гость метнул грозный взгляд в сторону маленькой, сухонькой фигурки старухи и почти прошипел:

– Слушай внимательно, женщина, будь моя воля, я бы просто испепелил тебя взглядом… – на этих словах Маруша, старая ведьма, весело засмеялась, блеснув чёрными живыми глазами, и без капли страха в голосе прервала говорившего.

– О! Вашей братии разрешили ложь? Любому и каждому, кто владеет магией, известно, не можете вы так на нас, живорожденных, воздействовать…

– Допустим. Но навеять горожанам мысль спалить тебя с твоей лачугой – это-то я в силах сделать?

– В силах… – веселье в голосе и глазах Миринды не убывало…

– Только скажи, светлый господин, в чём тогда между мной и тобой будет разница?

Женщина перестала смеяться и впилась пытливым взглядом в лицо гостя, наполовину прикрытое тканевой маской.

Под сводами комнаты замерла пауза.

Нет ничего прекрасней тишины перед началом схватки. И неважно, чему суждено схлестнуться в бою: холодному ли оружию, пушкам и мушкетам или двум противоположным сущностям.

– Я пришёл к тебе с небывалым по своей щедрости выгодным предложением, – первым заговорил Маруш.

Кустики волос на месте, где раньше у Миринды были брови, поползли вверх.

– Да ну? – в коротком возгласе ведьмы было столько недоверия, что фигуру в белом заметно покорежило.

– О! Я, кажется, даже догадываюсь о причинах такого беспрецедентного визита… Это ведь из-за мириндинга? Да? – старуха втянула шею, став похожей на болотную птицу.

– Да, из-за него, женщина! Как тебе вообще в голову пришло каждый год в последнюю пятницу декабря раздавать свои мерзкие зелья бесплатно?

– Ну почему же бесплатно – все клиенты, желающие приобрести привороты, наговоры, присушки и усушки, морилки и яды, обязательно возвращаются. Прибыль только растёт… Те, кто хоть раз приобщился к тьме, мигом становятся постоянными клиентами.

– Шутишь? Не о твоих барышах пекутся на самом верху, о душах заблудших…

– О душах? А мысль, что эти души и без моих зелий давно не ваши, никому там не приходила? – старуха ткнула корявым пальцем в сторону закопченного потолка…

Маруш дернулся вперёд, горб на спине резко увеличился…

– Смотри крылья не обломай, тесно у меня тут для птицы твоего полёта…

Ведьма не торопясь подошла почти вплотную…

– Никудышный из тебя переговорщик, так пославшим тебя и передай. Разговор окончен, завтра день у меня тяжёлый, с самого утра народ попрет. Так что уходи, дай отдохнуть старухе.

Под напором колдуньи белая фигура попятилась и стала даже как-то меньше…

– Погоди, не гони, у меня к тебе горячее предложение… – в голосе Маруша появились бархатные обертоны, – для начала хоть выслушай… Если сегодня до полуночи ты добровольно откажешься от колдовства, от этой своей придумки – мириндинга, дашь согласие уничтожить все свои зелья, то будет исполнено любое твоё желание, любое… – с нажимом повторил посланец.

– Интересно… Одно желание, но любое? – старуха наклонила голову набок и снова прищурила один глаз.

«Сейчас опять скажет какую-то чушь», – почти с человеческим раздражением подумал Маруш и решился на превентивные меры.

– Можно три в одном, в честь праздника.

– Да? Это как?

– Например, молодость, здоровье и красоту в придачу… – визитер решил не рисковать и предложить злобной старухе поистине царский пакет предложений. За свою многотысячелетнюю службу Маруш делал такое щедрое предложение всего лишь пятый раз. Предыдущие четыре согласия он получил раньше, чем успел договорить.

Но Миринда не была очередной.

– Молодость, здоровье, красота, говоришь?

Белая фигура величественно простерла руки в сторону противной ведьмы.

– Не надо! – отшатнулась почти с испугом женщина, – у меня это всё уже было, сейчас такая ерунда неинтересна.

На какой-то миг послу доброй воли показалось, что его без предупреждения выдернули с этой планеты, придав насильственное ускорение для перемещения между мирами.

– И? Женщина, ты хорошо подумала? Ты вообще думала?

– Думала. Не надобно мне этого…

Если бы Марушу для существования требовалось умение дышать, то в эту минуту он бы умер от удушья. Так велики были возмущение и гнев.

– Неограниченная власть над миром! Предложение делается впервые! – почти торжествуя победу, швырнул он козырь в уродливое лицо ведьмы.

– Ой, не надо мне только залежалый товар пихать. – старуха брезгливо сморщила огромный нос с безобразной бородавкой над левой ноздрёй.

– Что значит «залежалый»? Женщина, ты сумасшедшая?

Резким движением руки Маруш сорвал тряпицу, скрывавшую его лицо, почти полностью и небрежно бросил маску на пол.

Ведьма жадно впилась взглядом в молодое, необычайно красивое лицо пришельца.

– Бессмертие. Вечную ничем и никем неограниченную жизнь. Возьмёшь?

– Зачем? Даже боги устают жить вечно, а я простая смертная женщина, честно говоря, мне уже и эту доживать в тягость.

Миринда грустно вздохнула и, повернувшись спиной к гостю, пошла подбросить дров в открытый очаг.

– Неужели нет ничего, что бы представляло для тебя ценность? – отчаяние посланца было таким всеобъемлющим. Казалось, даже стены навострили уши в желании не пропустить ответ мерзкой старухи.

– Конечно есть, Маруш, – впервые за всё время беседы женщина назвала гостя по имени.

Вернувшись на прежнее место к послу добрых сил, ведьма тихо сказала:

– Читай по губам…

Белая фигура молчала целую вечность. Старуха слушала удары своего сердца и терпеливо ждала ответа.

– Это невозможно… – лицо Маруша, не знавшее мимики, впервые выражало печаль, а голос шелестел, как опавшая листва.

Дать ЭТО не сможет никто… Подумай, женщина, может, есть, что-то равноценное ЭТОМУ?

– Равноценного нет. А без НЕГО всё остальное не имеет смысла…

Представитель Вселенского Добра и Света в образе молодого красивого мужчины и старая безобразная смертная старуха, долгие годы служившая злу, стояли напротив друг друга.

Стояли опасно близко для равновесия света и тьмы.

– Если бы ценой осуществления твоего желания было развоплощение моей сущности, я б согласился. Если бы цена была тысячи развоплощенных сущностей моих братьев, мы бы исполнили твоё желание.

Если б Бог мог…

– Я знаю, что попросила невозможное… – ведьма приблизилась вплотную, легким прикосновением руки погладила горб пришельца…

– Тебе пора уходить. Береги крылья. Уже полночь, значит, народ скоро начнёт собираться на мирандинг. Не хочу запятнать себя белыми пятнами… – сделала попытку скаламбурить ведьма.

Уже ступив за порог, Маруш не выдержал и повернулся:

– Я ухожу первый раз, не выполнив порученного… Но! Миринда, хочу, чтоб ты знала, в тот миг, когда закончится твоя земная жизнь… – на этих словах ночной гость запнулся, всего лишь на одно краткое мгновение, такое краткое, что никто бы из смертных и не заметил б этой заминки.

Но Миринда не была «никто», она была Мириндой.

– В День Справедливого Суда я буду на твоей стороне. Знай об этом, женщина…

– Я знаю…

P.S. На коньке двухскатной крыши дома колдуньи, прижимаясь боками к теплой трубе дымохода, сидели две темных сущности.

– Тебе удалось разобрать, что она у него просила? – шепотом поинтересовалась одна фигурка у другой.

– С трудом, но я успел подсмотреть в последний момент. Спокойную совесть, – также тихо прозвучал ответ.

– Ух ты! – от избытка эмоций длинный тощий хвост с пушистой кисточкой на конце взлетел, чуть не зацепив собеседника за рога.

– Хитрые светлые… – осуждение и возмущение окрашивали каждое слово, – предлагать человеку, страдающему от мук совести, бессмертие на этом свете – это же то же самое, что предлагаем мы на том…

– Да, брат, конкуренция – жесткая штука, но её душа стоит того, чтоб за нее побороться…

Галина Евдокимова

Чёрный ящик

Торн стоял на ледяном карнизе, повисшем над бездонной расселиной, и смотрел вниз, в узкий провал, заполненный тёмным бархатистым туманом. Он понимал, всё кончено.

Налетевший шквал наполнил воздух колючей пылью. Торн стёр с лица снежную взвесь и взглянул на вершину горы. Сверкающая белизна ледников на фоне фиолетового неба – величественное зрелище.

Его давно манила эта таинственная земля, лежащая к северу от Экваториального океана. Несколько миль рифлёного снега, не уступающего по твёрдости льду, неровная скальная стена и дымящиеся вершины Нарамских Твердынь. Неизведанная, пугающе бесконечная снежная страна.

Восхождение Торн начал с южной стороны ледника. Первые часы марша были мучительны. Дневной переход в пятнадцать стадий, и вот он один на один с вершиной Нарама. Только слепой ветер, дико свистящий над острым, как нож, гребнем горного кряжа, и он – ничтожный, уязвимый.

Привалившись спиной к острой грани ледяного излома, Торн снова посмотрел вниз. Мгла. Ничего, кроме мглы. На мгновенье ему показалось, что сквозь тьму оттуда просачивается едва заметное красноватое свечение.

Бред. Мираж.

Торн переступил с ноги на ногу, и облачко искрящихся кристалликов, переливаясь, полетело вниз. Вдруг по самому краю периферийного зрения скользнула тень, и вскоре послышался короткий сухой удар. По поверхности карниза с хрустом поползли чёрные трещины, раздался скрежет раздираемого льда, лопающихся швов горных пород. Гору сотрясла судорога.

Затем было стремительное падение и слепящая боль.

Торн инстинктивно вжался в какую-то выемку и переждал, пока летели вниз последние обломки пород и осколки льда. Когда всё стихло, открыл глаза. Сверху свалилась большая охапка снега. Торн поднял голову, оценивая шансы выбраться. Никаких шансов.

Только что стоял на самой вершине мира и вот валяется как груда бесполезной породы на самом дне, жалкий, пронизываемый болью. Он снял перчатки и осторожно обследовал себя, опасаясь серьёзных повреждений, но пальцы повсюду ощущали только ровную гладкую поверхность костюма. Да будет вовеки благословен изобретатель самовосстанавливающегося амитила!

Итак, он на дне расселины, как маленькое разумное насекомое, безжалостно стиснутое камнями. Один в ледяной могиле. Умирать придётся медленно и мучительно. Несколько суток лежать здесь, в самом укромном уголке Нарамских Твердынь, молча уставившись в ледяной потолок. Над ледниками высочайшей горной системы Атлена свирепствовал ветер. Скоро солнце опустится за горизонт, погружая мир в долгую ночь.

Он в отчаянии закричал, но его крик, стиснутый стенами расселины, так и умер, не найдя выхода. А потом наступила тишина, время от времени нарушаемая лишь стуком камней, сдвинутых ветром где-то наверху, и глухим рокотом оседающих пород.

Торн достал из-за пазухи Грумов Кристалл. Луч света запрыгал по ледяным стенам. В первые мгновенья ему показалось, что он видит на них странные чешуйчатые пластины, потом заметил неподалёку в снегу темнеющий выступ. Встав на четвереньки, пополз к нему. Смахнув снег, осмотрел странное каменистое образование, слабо пульсирующее красноватым светом.

Мгновенная догадка – это же легендарный амутум! О нём столько рассказывал наставник Грум. Единственный металл во всем мире, светящийся в темноте кроваво-красным. Торн сгрёб снег в сторону.

Выступ напоминал круглый люк. Торн ухватился руками за края и потянул. Люк не поддавался. Упершись коленями в жёсткий снег, он сильно рванул его на себя. Никакого движения. В поисках чего-нибудь за него можно было бы зацепиться, он стал счищать с поверхности иней. Рука наткнулась на что-то вроде маленькой полусферы. Торн нажал на неё. Раздался жуткий скрежет, и люк медленно начал отъезжать в сторону. Из провала в лицо пахнуло незнакомым запахом.

Торн сел на край, свесив ноги, и посветил вниз. Неглубоко. Он спрыгнул и, упав на четвереньки, тут же повалился набок, ощущался небольшой наклон. Торн обвёл вокруг лучом Грумова кристалла.

Он стоял в центре небольшой площадки, от которой наклонно вниз уходил коридор. Вот оно, то необычное, выходящее за рамки, то, что случается крайне редко, к чему должен стремиться каждый представитель касты исследователей. Возможно, это и есть цель его штурма Нарамской вершины?

Торн двинулся вперёд. Под ногами скрипел снег. Слегка потрескивали стены, схваченные льдом. Он шёл довольно долго в надежде, что в конце концов сумеет выбраться, но не представляя, что его ждёт в конце пути.

Как говорил наставник Грум, каждый коридор куда-то ведёт, и каждая дверь для чего-то открывается. Коридор действительно закончился дверью. Массивная, овальной формы, она была украшена в центре знаком восходящей золотой спирали. Торн толкнул дверь и направил луч Грумова кристалла внутрь помещения.

Это был небольшой круглый зал, который опоясывали несколько рядов сидений. На потолке давно погасший светильник. На полу обрывки бумаги, словно листья, сорванные с деревьев порывом ветра. Всё было безликим, холодным, молчаливым.

Торн наклонился и подобрал один из листков, исписанный странными знаками. Он не знал этого языка, хотя учился у лучшего наставника во всей Новой Зефале – самого Грума Многомудрого.

Торн посветил в центр помещения.

Посередине зала, на возвышении, сверкая инеем в лучах кристалла, стоял большой чёрный ящик…

* * *

Иррегии пели. Их белые трубчатые стволы неистово качались в порывах яростного ветра, рождая сложное переплетение мотивов, смену гармоний. Деревья изливали свою печаль, разрываемые потоками ледяного воздуха.

Великий магистр Шар-Рум любил эту рощу – чуть более сотни редких, даже уникальных иррегий, выросших на горном склоне. Послушать их удавалось только поздней осенью, когда с севера прилетали сильные злые ветра, приходил холод, покрывая стволы и ветки инеем, и эта последняя в году песнь иррегий становилась прощанием с теплом.

Магистр слушал, затаив дыхание. Боль, радость, отчаяние и надежда – всё было в этих звуках, и всё так подходило к его душевному состоянию.

«О, Извечный! Почему эта песнь так прекрасна? – думал он. – Может быть, потому, что все мы когда-то были деревьями? Но сейчас мы всего лишь сорняки без корней в пустыне».

Дождь кончился, утих ветер, а вместе с ним растаяли последние звуки. Магистр откинулся на спинку сидения и посмотрел в небо. На фоне вечернего лилового заката, подобно рою серебристых насекомых, слетевшихся на цветение диковинного цветка, зависли фуджеры многочисленных слушателей.

– Во Дворец Великой Спирали, – приказал магистр своему помощнику.

– Слушаюсь, милорд, – ответил Ши-Мол и взял курс на север, в столицу.

Быстро набирая высоту, фуджер поднимался над маленькой горной котловиной, на дне которой лежала жемчужина Атлена – поющая роща. У самого горизонта сверкали ледники Нарама. Последний искрящийся сполох заходящего солнца брызнул прямо в глаза. Магистр прищурился.

В вечерние часы удавалось точнее настроиться на потоки эфира, слиться с ними, достигнуть единения с вечностью, ощутить глубокое чувство полноты и совершенства величайшего из творений Извечного.

В обычные дни созерцание величественной красоты гор способствовало размышлениям о возвышенном, но сегодня в сознание магистра навязчиво проникали мысли, резко диссонирующие с гармонией универсума.

«Да что он о себе возомнил, этот пришелец с Побережья! – с досадой думал магистр. – Как посмел он внушать атленцам крамольные мысли о незаконности власти Ордена и кесаря? Мы даём людям всё, чтобы им не надо было заботиться о завтрашнем дне. Откуда же эти мятежные вопросы о смысле жизни, о целях Извечного, сотворившего этот мир?»

Схватить и казнить – такой приказ поступил в магистрат от разгневанного кесаря. Магистр никогда не был склонен к принятию скоропалительных решений, но несколько дней, проведённых в изнурительных беседах с самозванцем, окончательно вымотали магистра, так ничего и не прояснив относительно целей его появления в столице.

Шар-Рум поёрзал на сидении. Необходимо расслабиться. Он закрыл глаза и погрузился в медитацию. Повторяя мантру, он вскоре почувствовал живительную энергию очищающих вибраций. Мысли потекли спокойнее. Не подавляя спонтанного потока образов и мыслей, он уже начал покидать пределы рационального, но вдруг фуджер качнуло. Магистр открыл глаза.

– Сильный боковой ветер, – пояснил Ши-Мол.

Магистр бросил взгляд в иллюминатор.

Внизу, сменяя друг друга, проплывали мерцающие пики снежных гор, синие озера, узкий канал с чистейшей водой, стекающей с высокогорных ледников. Вдали показалась Актория, прекрасная столица Атленской империи.

Ши-Мол мастерски погрузил фуджер в огромный зев сферического тоннеля, вырубленного в горе. Вскоре машина вынырнула из прозрачной трубы, снижаясь, пролетела сквозь висячие сады Кесарийского дворца и помчалась по дороге, выложенной белым новозефальским камнем, вдоль правого берега медлительной Сэдны.

Столица… Избалованная, изнеженная, как единственная дочь знатного лорда. Великий магистр терпеть не мог Акторию, пресыщенную, довольную собой, вечно продающую и покупающую, до отказа населённую представителями касты потребителей. Главный город Атлена походил на базар площадью в тысячи акров.

Мимо проносились бесконечные торговые ряды. Справа стояли лавки с орехами и сыром. Слева до хрипоты надрывали горло торговцы сочными плодами нибового дерева и сладкой пудрой из сушёных ягод хузу. В придорожном кабачке горланили песни матросы, приехавшие в весёлую Акторию провести отпуск. Здесь можно было стать законным обладателем экзотических животных из Новой Зефалы, одной из самых отдалённых колоний, или, на худой конец, купить обыкновенного пушистого крона, выращенного и откормленного на специализированных фермах. У самой Сэдны, откуда вместе с вечерним туманом плыли гудки причаливающих судов, рыбаки сгружали на качающиеся пантоны только что выловленную тёмно-красную донную балу, пользующуюся большим спросом у местных гурманов.

Шар-Руму показалось, что в ноздри проник мерзкий рыбный запах. Он поморщился.

Толстуха-лавочница успела крикнуть вдогонку магистерскому фуджеру:

– Ваша светлость! Купите балу! Лучшая бала в Актории!

Впереди показался купол Дворца Великой Спирали, и фуджер снова взмыл вверх. Магистр облегчённо вздохнул.

Многоколонное здание с портиком и огромным куполом возвышалось над Акторией подобно горе. В столице было не принято строить высокие дома, и эта угрюмая громадина напоминала горожанам о великой силе и значимости ордена Спирали в жизни всего Атлена. Без роскоши, но исполненное величия, оно было не к лицу этому городу, с высоты полёта фуджера походившему на блюдо с пирожными. Рядом с этой цитаделью белоснежный дворец кесаря выглядел подсохшей зефириной.

Фуджер опустился на посадочную площадку. Даже листок с дерева не смог бы сделать это мягче.

Ши-Мол поторопился выйти первым, чтобы открыть дверь перед магистром.

– Благодарю, мой друг, – сказал Шар-Рум. – Я буду у себя. Сообщите членам Совета, что заседание состоится сегодня после заката.

В круглом кабинете, где работал великий магистр, царил покой. Тяжёлые светонепроницаемые портьеры на окнах, аскетичная обстановка и сакральная тишина создавали атмосферу отрешённости и уединения.

Шар-Рум подошёл к окну, отодвинул край пурпурной ткани и мрачно посмотрел вниз, на площадь, где шли приготовления к казни. Завтра от первых лучей солнца палач зажжёт костёр и предаст очистительному огню еретика и безумца, дерзнувшего назвать себя посланцем Извечного.

Магистр бросил взгляд на верёвки от двух штандартов, – красного и чёрного – закреплённых на амбразуре окна. Если завтра на рассвете палач увидит в дворцовом окне красный, значит, приговорённому дарована жизнь. Если чёрный – смерть.

Он опустил занавес, шагнул к столу, с отвращением глядя на указ о смертной казни, лежащий на нём.

Не колеблясь, горели свечи в золочёных подсвечниках. Но магистр колебался. Он не спешил ставить печать на приговор. Ощущая некую преграду со стороны древних законов, охраняемых Орденом, он в раздумье покручивал перстень на безымянном пальце, но так и не решился снять его.

«Что возомнил о себе этот бродяга с Побережья! – думал Шар-Рум, всё более раздражаясь. – Он дерзнул утверждать, что суд магистрата не является высшим, что лишь Извечный может судить! Но… разве он не прав?»

Прошедшая ночь выдалась напряжённой. Он провёл её в мучительно долгой и противоречивой беседе с пришельцем. Кто он, откуда, кто его послал, с какой целью?

– Назови своё имя, – обратился магистр к стоящему перед ним человеку в полуистлевших лохмотьях.

– Торн, – ответил человек. – Из колонии Новая Зефала. Но это неважно…

– Здесь я решаю, что важно, а что не имеет значения, – отрезал Шар-Рум. – Зачем ты пришёл на землю Атлена?

– Я хотел покорить вершину Нарама, – с улыбкой сказал пришелец.

– Тогда зачем ты смущаешь атленцев крамольными речами? – спросил магистр.

– В моих речах нет крамолы. Они написаны Первыми. Я лишь передаю их.

– Откуда тебе знать, что написано в древних письменах Праотцов, если даже лучшие учёные касты мудрецов не могут их расшифровать?

– О, у меня было много времени, – ответил пришелец, продолжая улыбаться.

Магистр чувствовал, что-то стоит за этими простыми словами, сказанными с такой уверенностью. А в улыбке бродяги было что-то смущающее магистра.

– Ты будешь казнён на рассвете, – произнёс магистр. – Понимаешь ли ты это?

Пришелец опустил голову.

– Мы все умрём рано или поздно, – ответил он, звякнув цепями. – Я провёл в недрах Нарама немало времени за изучением посланий и многое понял. Не знаю, был ли я избран, или простая цепь случайностей привела меня в Колыбель Первых, но мне открылось многое из того, что прежде даже не приходило в голову.

Магистр чувствовал, как гнев постепенно искажает его лицо.

– Твоя дерзость неслыханна! – крикнул он.

Но пришелец не шелохнулся. Загадочная улыбка по-прежнему светилась на тонких бледных губах.

– Поймите, – тихо произнёс он. – Ваше учение наивно, устав порочен, цели неясны, ваша магия – всего лишь фокусы.

– Наивно?! – задохнулся от возмущения магистр. – Сейчас я покажу тебе силу нашей магии!

Воздух мерцал от жара, когда с его губ стали срываться заклинания. Всё громче, громче, пока звук его голоса не перешёл в бессловесные созвучия. Амулет-спираль, висевший на груди, вспыхнул. Стражники в страхе попадали на колени, закрыв лица руками. Но пришелец стоял неподвижно, хотя его смуглая кожа посерела, на ней выступили капли крови, медленно падая на пол.

Стремительным движением рук магистр направил в сторону пришельца поток энергии и отбросил его к противоположной стене зала. Вслед полетел язык пламени, но, будто ударившись о невидимую преграду, вернулся назад.

Шар-Рум опомнился слишком поздно, когда амулет на груди уже вспыхнул. Мгновение, и он сгорел дотла. Словно когти огненного существа царапнули грудь…

Магистр закрыл лицо руками. Сегодня, после того, как он слушал поющую рощу, стыд мучил его. Не потому, что безвестный простолюдин сумел отразить магию, а он повёл себя как зелёный юнец. Магистра разрывали противоречия. Вопросов становилось всё больше.

В дверь тихонько постучали. В покои вошёл Ши-Мол.

– Милорд, вас ждёт кесарь.

* * *

После захода солнца прошёл приблизительно час. В воздухе, по-осеннему холодном, не ощущалось никакого движения. Покрытые инеем большие листья душистых пинелий, растущих в мраморных цветниках, ломались, задетые мантией магистра, и с тихим хрустом падали ему под ноги.

Шагая по дворцу кесаря, Шар-Рум не мог избавиться от раздражения. Глубокие тёмные ниши в стенах – всевидящее око следящей системы – смотрели мрачно, словно эти углубления и были холодными злыми глазами Абадайи Семнадцатого. Бесстыдная роскошь дворца говорила о том, что его владелец лелеет в себе мысль о превосходстве над другими атленцами.

А вот и кесаревы покои. Духота хорошо натопленного помещения, глубокий полумрак, клубящийся туман благовоний. Трон, отлитый из благородного чёрного амутума, тускло мерцал кроваво-красным светом. Человек, сидевший на нём, был огромен – кесарь был из породы Первых – и столь же мелок в своих желаниях, сколь велик телом.

Слух магистра пронзил громкий помпезный звук раковины Рор. Потом наступила тишина, нарушаемая только шуршанием подошв прислужников и сладострастным шёпотом фаворитки, извивавшейся у ног властителя Атленской империи.

Магистр остановился, брезгливо оглядывая мозаичный пол, словно он был покрыт слоем грязи. Затем неохотно преклонил колено.

– А, это вы, милорд Шар-Рум! – произнёс кесарь. – Добрый вечер.

Магистр быстро поднялся с колен. Он ненавидел кесаря. Напыщенный болван! Этот двусмысленный тон, хитрая ухмылка, сознание собственной избранности… Ещё бы, он правит Великой империей! Бесконечное самолюбование и страх лишиться могущества.

– Итак, милорд, вы подписали приказ о казни этого бродяги? – спросил кесарь, небрежно отстраняя от себя изнывающую от страсти фаворитку.

– Я говорил с ним, Ваше Величество, – поигрывая перстнем на безымянном пальце, ответил Шар-Рум. – Он явился издалека, из самой отдалённой Атленской колонии. Когда он вышел к пруду в одной из усадеб, чтобы напиться, то был до крайности измождён, грязен, оборван. Хозяева предложили ему кров и еду, а он начал плести им какие-то небылицы о письменах, оставленных праотцами-основателями Атлена в загадочной пещере Нарама, которую он называет Колыбелью. Я немедленно отправил людей к Нарамским Твердыням. Таинственный ковчег с загадочными письменами, о котором говорил пришелец, действительно был обнаружен и немедленно доставлен во дворец ордена. С ним уже работают. При всем уважении, тут не о чем говорить, Ваше Величество.

– Тем не менее, – брезгливо дёрнув губами, перебил Абадайя. – Этот бродяга окружил себя какими-то оборванцами и набрался наглости явиться в столицу, чтобы рассказывать какие-то небылицы о праотцах. Наглый выскочка, взявшийся ниоткуда, он успел подмять под себя Акторию, словно охочую до утех шлюху!

– Это просто сумасшедший, Ваше Величество, – возразил магистр, – долгое пребывание в пещере неизбежно порождает иное мышление, ограниченное давящим каменным сводом. Но пребывание в ауре города, так сказать, духовной столицы мира, рано или поздно пробудит в нём абсолютно иные мысли, идеи. Думаю, его надо накормить, одеть и отпустить. А запугивая простолюдинов показательными казнями, вы рискуете лишиться их любви!

Лицо кесаря вдруг стало гневным.

– Зато вас они обожают! – отрезал он. – Вы обладаете такими познаниями, что акторианцы относятся к вам с суеверным ужасом! Чтение чужих мыслей – самая простая и объяснимая из ваших сверхспособностей. Многие избегают вас, не умея даже понять, что вы говорите и делаете. Я и сам… трепещу.

Кесарь долгие годы выпытывал у магистра тайны его магии, подсылая шпионов, выдававших себя за адептов учения Спирали, но ни одному из них не удалось убедить магистра в чистоте своих намерений.

Шар-Рум усмехнулся. От этой ухмылки Абадайя пришёл в ярость. Завитая прядь упала на потный лоб.

– Вы так долго создавали касту мудрецов и орден Спирали, – заговорил кесарь так горячо, что на горле набухли жилы. – Вы подчинили себе весь Атлен. Даже я не имею права принимать указы без вашего ведома. Вы строго следите за соблюдением традиций. Выпытывая тайны у природы, вы боролись со смертью и научились отодвигать её приход, но предотвратить неизбежный конец вам не под силу! А теперь какой-то бродяга смеет обвинять кесаря в жестокосердии, а лордов – в сребролюбии и разврате!

Абадайя почти кричал.

– Послушайте, милорд Шар-Рум, нам ли скрывать правду друг от друга! Не все колонии сохраняют верность Акторианскому двору. Эта новая вера – это зерно неповиновения! Не знаю, милорд, что вы думаете обо всём этом, но я собираюсь разделаться с богохульником-самозванцем и его последователями. Вы понимаете, что это и в ваших интересах? Или завтра на площади запылает костёр, или послезавтра фанатики из числа его адептов доберутся до столицы, сравняют дворец с землёй, а всех нас перебьют. Есть только один способ предотвратить бунт – вывесить за окно чёрный штандарт!

Кесарь так кричал, что огонь в факелах задрожал, словно напуганный его гневом.

Магистр стоял посреди тронного зала как воплощение превосходства. Это ничтожество не смеет им управлять!

Шар-Рум расширил сознание, настроил мозг, прослушивая дворец на предмет проявлений неуместных эмоций зависти, ненависти со стороны кесаря и лордов.

Но волнение исходило не от Абадайи и не от придворных. Это было его собственное напряжение. Беспокойство перерастало в страх, и ему никак не удавалось полностью взять под контроль ментальную энергию.

* * *

Идя по безлюдным галереям Дворца Великой Спирали, он был уже не в состоянии избавиться от безотчётной тревоги. Он должен принять решение, но ему не хватает какой-то детали для того, чтобы картина окончательно прояснилась. Что-то заставляло его сомневаться в необходимости казни для пришельца.

За спиной послышались шаги. Магистр оглянулся. Это был Ши-Мол.

– Милорд, – обратился он к магистру. – Пришелец доставлен. Чёрный ящик тоже. Члены Ордена ждут в зале собраний.

Огромный пирамидальный зал наполнял золотистый свет. Косые лучи освещения, падающие сверху, перекрещивались, создавая эффект сияния, и высвечивали кресла, в которых сидели члены Совета.

Сделав десять шагов, полагающихся по уставу ордена, магистр остановился и обвёл присутствующих взглядом.

– Миледи! Милорды! Великий магистр Ордена, главный страж храма Спирали высокочтимый Шар-Рум, – объявил Ши-Мол.

Пятьдесят членов совета встали, почтительно склонив головы и сложив пальцы в ритуальном приветствии.

Магистр так стремительно прошёл через зал, что длинная алая мантия натянулась на плечах, струясь по полу пламенным ручьём.

Под сводом центрального нефа стоял чёрный ящик. На его гладкой поверхности мерцали золотистые блики.

Шар-Рум приблизился к нему, осторожно провёл ладонью по холодному глянцу и обратился к Совету:

– Братья и сёстры! Извечный открыл нам путь к священному ковчегу праотцов, который обрёл покой в глубочайшем ущелье самых неприступных гор Атлена. Загадка чёрного ящика не разгадана, послания не расшифрованы. Посмею предположить, что в таинственном ковчеге кроется тайна тайн наших праотцов, основателей Атлена…

Шар-Рум тяжело опустился в кресло.

– Однако… некий чужестранец по имени Торн из далёкой колонии Новая Зефала утверждает, что сумел расшифровать язык праотцов и прочесть их священные послания. Давайте же выслушаем его. Брат Нэш, – обратился он одному из членов совета, – приведите арестованного.

Пришельца вывели в центр зала. Его худое узкое лицо под шапкой коротко остриженных волос было смертельно бледным.

– Итак, Торн из провинции Новая Зефала, – обратился к нему магистр. – Ты утверждаешь, что прочёл священные тексты. Не расскажешь ли ты нам, как тебе это удалось.

Торн выглядел обессиленным, но, почтительно поклонившись главе Ордена, охотно заговорил:

– Устройство ковчега одновременно и хитроумно, и просто. В этом я вижу величие праотцов. Мне удалось понять, что знаки в священных посланиях соотносятся с определёнными звуками, извлекаемыми из ковчега. Всё вместе это представляет собой некую систему сочетаний звуков и тишины, особым образом организованных во времени. Раса Первых превратила это в целую науку.

Звеня цепями, Торн обошёл вокруг чёрный ящик и благоговейно коснулся листов бумаги, лежащих на его поверхности.

– Перед нами не что иное, как звучащее послание наших праотцов! – воскликнул он. – Сведения передаются слушателю путём чередования звуковых сигналов, обладающих определённой высотой и длительностью. Их громкость, не превышая болевого порога, увеличивает частоту ударов сердца, уменьшает или учащает дыхание. Несомненно, что послание воздействует на чувства, телесное состояние, затрагивает способности к интуиции, созерцанию, фантазии. То есть послание обладает неким содержанием…

– Так ты можешь прочесть их? – перебил его магистр, чувствуя возрастающее волнение.

Торн оглянулся.

– Не хочу внушать напрасные надежды, Извечный положил предел всему, – словно извиняясь, ответил он. – Скорее всего, сведения, содержащиеся в текстах, имеют ограничения для восприятия людей, не поднявшихся на определённый уровень развития разума и духа. Есть некое противоречие между силой влияния и невозможностью ясно выразить его содержание. Отсюда вывод – послание сакрально! Оно священно, как предсказания оракула, как цепь случайностей, приведшая меня в Колыбель.

Торн замолчал. В его лице читалась степень восторга, граничащая с экстазом.

Великий магистр внимательно слушал.

– Это всё? – спросил он.

Торн склонил голову.

– Есть ещё кое-что. Дело в том, что однажды я предположил, что можно воспроизводить знаки в письменах, используя ковчег. Но это всего лишь попытка…

Торн придвинул сиденье к чёрному ящику, сел и осторожно поднял крышку панели, укреплённой на боковой части чёрного ящика. Открылся длинный ряд узких чёрных и белых планок, чередующихся в определённом порядке. Он установил тексты на подставку, опустил руки на панель. Его тонкие пальцы стали поочерёдно или одновременно касаться чёрно-белых планок, то легонько постукивая по ним, то надавливая с силой.

Звуки, рождаемые металлическими нитями, туго натянутыми в чреве чёрного ящика, захватывали, подавляли, сокрушали. Нет, не жалкий лепет человека слышал сейчас Шар-Рум, но голос Извечного. Как перед лицом Его оказался великий магистр. Высокоорганизованный разум атленца касты мудрецов выстраивал причудливые фантазии.

Это было торжество всепобеждающей красоты.

Не равномерный и однообразный бой праздничных барабанов на дворцовой площади, но сложнейший способ измерения времени и пространства. Не привычный монотонный атленский напев, а особого рода мелос без слов. Только звуки, что-то из самых истоков. В нём было всё: крик радостного подъёма, воинственные возгласы солдат на поле битвы, скорбные стенания, протяжные жалобы, заунывные плачи. То волны плотного и горячего воздуха, то звуки первых капель дождя по листьям диких иррегий, то шум воды, бьющейся о прибрежные скалы Экваториального океана. И вдруг вопль, мощный и разрушительный, словно Синюю пустыню терзала песчаная буря! Этот крик мог обратить всё в прах, пыль, ничто!

А потом… звуки словно упали и утонули в песке, и медленно поплыли к горизонту караваны молочно – белых облаков, послышалось слабое трение звёзд в ночном небе, и… ветер принёс из пещеры у подножия Западных Твердынь что-то похожее на человеческую речь.

Странное ощущение: всё правильно понимать без слов, слышать их у себя в голове не проговаривая…

Торн опустил руки на колени, словно забыв о присутствии в зале полусотни людей.

Последовала долгая тишина. А потом магистр произнёс:

– О, как могуча рука Извечного!

* * *

Время уходит. Его остаётся всё меньше. Оно убывает быстро и неумолимо, даже сейчас, пока он идёт по дворцу.

Шар-Рум вошёл в кабинет, положил на стол тексты посланий. Теперь он не успокоится, пока не приблизится к окончательной разгадке чёрного ящика.

Это была бессонная ночь. Великий магистр ходил по дворцу в раздумьях. О жизни и смерти. О роде человеческом.

Шуршащий, бормочущий эфир наполнился причудливыми, слегка искажёнными отзвуками того, что он услышал. Словно вещий голос Вселенной нашёптывал ему:

«Как мало мы всё-таки знаем! Что у нас есть? Только туманные легенды о минувших тысячелетиях. Но мы властвуем над тем, что происходит сегодня только потому, что наша вера, наши убеждения основаны на том, что было вчера. А иначе мы все сорняки без корней в пустыне».

Магистр долго стоял у окна, ощущая на щеках ночную прохладу, не смея коснуться верёвок…

А когда на рассвете над Западными Твердынями вспыхнула Оранжевая, в дворцовом окне пламенел красный штандарт.

Сергей Скурихин

Завлаб

Василий Петрович был пятидесятилетним орком, с кожей того благородного зелёного оттенка, что выгодно отличала его от оливковых и салатовых сородичей-полукровок. К своим, как уже сказано, пятидесяти годам Василий Петрович успел обзавестись законным брюшком, сединой и должностью завлаба в Институте экспериментальной алхимии. В лаборатории под его началом трудились двое молодых орков: Венцеслав (родителям этого парня нельзя было отказать в чувстве юмора) и Тимоха. Венцеслав своё идиотское имя с избытком компенсировал смышлёностью и расторопностью, а вот Тимоха… ну, тот был просто Тимоха.

Как и все орки, завлаб наш причислял себя к гностикам, но при этом парадоксальным образом верил в непреложность научного факта. Он считал, что Мир, созданный хоть и злой, но слепой волей, нуждается в упорядочивании, и фактор «слепого» хаоса следует свести к нулю, а всё зло, напротив, необходимо систематизировать в рамках единой концепции развития общества. И задача, над которой уже второй год билась его лаборатория, полностью этим идеям соответствовала. А нужно-то было Василию Петровичу, Венцеславу и Тимохе ни много ни мало, как вывести универсальное снадобье, способное в короткий срок и без побочных последствий превратить эльфа в орка!

Позади уже остались сотни опытов, десятки компонентов были перебраны на сочетаемость и совместимость, а сколько эльфийских трупов они закопали за институтской оградой – и не сосчитать. Но всё без толку: формула чудодейственного препарата никак не находилась. Магистр института уже месяц как перестал здороваться с Василием Петровичем за руку, а при встрече лишь недобро шевелил клыками и показывал толстенным пальцем на циферблат своих наручных часов. Да, время поджимало, и завлаб это, конечно, хорошо понимал, как понимал и про государственный заказ, что курировался на высшем уровне, и про выделенные фонды, большая часть которых была уже потрачена…

Завлаб внёс новую запись в журнал опытов и традиционно глянул на просвет шприц, наполненный составом для очередной инъекции. У кресла с фиксирующими ремнями Венцеслав и Тимоха крепко держали под руки эльфа, своего ровесника, который со свойственной его расе истеричностью барагозил:

– Зелёное быдло! Сатрапы! Жабы болотные! Грязь из-под ногтей сначала вычистите, прежде чем касаться Высокородного!

Василий Петрович подошёл к буйному пациенту поближе. Эльф был высок, бледен и болезненно худ. Его водянистые глаза смотрели на орка с презрением сквозь спускающиеся на лоб светлые патлы.

– Тимофей, успокой товарища, – попросил завлаб подчинённого, на что тот свободной ручищей ткнул эльфу в область солнечного сплетения.

Удар был вроде несильным, но «высокого гостя» мотнуло, и он, скривившись от боли, слегка осел между орками-подпорками. Эльф продолжил ещё что-то шипеть на высоком наречии, но всем своим видом уже показывал, что к повторению данной процедуры больше не готов. Василий Петрович удовлетворённо кивнул, и его помощники мигом усадили подопытного в кресло, захомутав последнего всеми имеющимися ремнями. От злобы и высокомерия во взгляде беспомощного эльфа теперь не осталось и следа, теперь там застыл один только ужас. Пожилой орк сделал из шприца контрольный впрыск в воздух и, приблизившись к объекту эксперимента, притворно ласково спросил:

– Ну-с, дружок, надеюсь, свинкой и ветрянкой ты в детстве не болел?..

После укола эльфа корёжило минут десять – еле выдержали ремни. Потом он затих, и его глазные яблоки закатились, что при незакрытых веках нагоняло жути даже на орков! Наблюдая за этим, Василию Петровичу казалось, что вот-вот эльф вздрогнет всем телом и начнёт потусторонним голосом выдавать мрачные пророчества и проклятья на головы своих мучителей. Но ничего подобного не случилось: через какое-то время веки бедолаги всё-таки смежились и он крепко заснул…

– Шеф, конец дня, пора по домам, – Тимохин бас вывел Василия Петровича из глубокого раздумья.

– Да. На сегодня всё. Можете идти, – благословил ответом начальник.

– Этого так и оставим? Не обделается за ночь? – уточнил предусмотрительный Венцеслав.

– Не должен. Он уже второй день от еды и пищи отказывается… Идите. Завтра без опозданий…

Но опоздал-то как раз сам завлаб. Когда он утром подошёл к двери лаборатории, то из-за неё доносились звуки яростной борьбы. Ворвавшись внутрь, Василий Петрович увидел дикую картину: Венцеслав и Тимоха сцепились на полу в партере, причём Венцеслав, который был заметно слабее, тем не менее делал захват головы оппонента с переходом на приём «лампочка».

– Отставить! – заорал заведующий лабораторией. – На гномьи рудники захотели, олухи?! Я кому сказал, отставить!

Обоих спарринг-партнёров упоминание гномьих рудников сразу отрезвило, ведь ссылка туда слыла хуже смертной казни. Собственно говоря, это не было ссылкой в полном смысле слова, ведь виновных орков просто отвозили в пограничные с гномами предгорья, где оставляли, приковывая к скалам. А далее функцию карающего правосудия брали на себя уже сами гномы, которые ненавидели орков так люто, что про это знали даже африканские пигмеи. И в общем, всех всё устраивало: гномы спускали пар, вымещая застарелые обиды, а орки экономили бюджет на пенитенциарную систему. Поэтому помощнички завлаба тут же разлепились, как пельмени в кипятке, затем медленно поднялись и встали друг напротив друга, набычившись и тяжело дыша.

– Что тут, чёрт возьми, проис… – в недоумении произнёс Василий Петрович, но осёкся, когда перевёл взгляд с молодых остолопов на кресло с седоком, которое те в пылу борьбы сдвинули к самой стене. Завлаб не поверил своим глазам: на месте тощей эльфийской груди надулись два аппетитных полушария, боковины кресла с трудом держали натиск раздавшихся вширь бёдер, а на плечи вместо давно немытой светлой пакли ниспадали роскошные волосы цвета вороного крыла! И главное, с кожи ушла эта бледная немочь, уступив место нежному мятному оттенку! Сомнений больше быть не могло – опыты наконец-то привели к успеху, и в кресле сидел уже не эльфийский урод, а красивейшая из орчих! И за такую женщину (тут Василий Петрович мысленно оправдал своих помощников) можно было убить!

Прекрасная незнакомка всё ещё спала, и родинка над её верхней губой подрагивала в такт ровному дыханию. Но налюбоваться неземной красотой завлабу не дали: задребезжал служебный телефон. Звонила секретарша из институтской приёмной, и, услышав на другом конце провода ответ, она сразу переключила на Первого заместителя, который без переходов и пауз вывалил в трубку начальственную директиву:

– Что за шум у тебя в лаборатории? Вы чем занимаетесь там?.. Старичок, Главный тобой очень недоволен! Если через месяц результата не будет, то тему отдадут хурултайцам, а это, сам понимаешь, урезание финансирования. Тогда всем составом пойдёте улицы мести. Ну что скажешь?..

– Скажу, что подметанием улиц пока займутся дворники. Как заведующий лабораторией, хочу официально вам заявить, что опытные испытания препарата «Мелькор-Би» завершились с заданным результатом!

Последнюю фразу, перед тем как положить трубку, Василий Петрович сказал на эмоциональном подъёме: вышло громко, и спящая красавица проснулась. Похлопав ресницами, она огляделась вокруг, потом нахмурила бровки и с капризными нотками в голосе спросила:

– Мальчики, а вы почему не бреетесь?..

И для Василия Петровича с подопечными началась пора безоговорочного триумфа и всеобъемлющей славы. За заслуги перед отечеством его перевели на должность Магистра института – на место предшественника, ушедшего на повышение в профильное министерство. Завлабом вместо себя Василий Петрович оставил Венцеслава, а Тимофея назначил начальником хозяйственной части. В лабораторию набрали дополнительный штат, установили новое оборудование, и через пару-другую месяцев была разработана следующая модификация препарата, которую можно было распространять уже и воздушно-капельным путём. Ещё какое-то время заняло развёртывание производства «Мелькор-Би-Два» в промышленных масштабах, и, когда всё было готово, орки нанесли по эльфам решающий удар!

На химерах, арендованных у назгулов, тонны новейшего препарата были распылены над территорией вероятного противника. Сразу же с вражьих земель на родину предков потянулись вереницы зелёных красоток, а ещё через месяц эльфы просто перестали существовать как раса! И затем начался уже обратный переток населения: с исконных орочьих вотчин на благодатные земли, освобождённые от ненавистного ворога.

* * *

– Ну и рожа у тебя, дружище! У тебя в роду орков случайно не было?

– Отвали, приятель. Вон сколько места.

– Да я бы отвалил, но пустой совсем. Не поверишь: всё что заработал в рейсе, всё уже спустил!

– Держи. Выпей за моё здоровье, морячок.

– Спасибо, дружище! Как зовут-то тебя? За кого пить?

– Ты только не смейся… Венцеслав.

Да, в дряхлом старике, сидящем в углу таверны, было трудно узнать некогда лучшего ученика и преемника Василия Петровича. Вот уже несколько лет как Венцеслав жил в этом портовом городке, в стране людей. Для того чтобы получить здесь хоть какую-то работу, ему прошлось пройти у местных подпольных эскулапов несколько операций по осветлению кожи и стачиванию клыков. Но полностью избавиться от орочьих черт в обличье ему не удалось, да и выправленные документы явно пахли липой, поэтому должность дворника стала для него венцом карьеры в мире людей. По иронии судьбы, давняя угроза институтского руководства пусть отчасти, но всё-таки сбылась!

Впрочем, Венцеслава его теперешний социальный статус вполне устраивал: обитал он в дворницкой, а заработанные гроши пропивал в грязноватых кабаках, где давно уже стал завсегдатаем. В вине он топил воспоминания о своей прошлой жизни, не замечая, как крупные орочьи слёзы катятся по желтушным старческим щекам…

«Наступила эра благоденствия!» – с такими заголовками тогда выходили все орочьи газеты. Ещё бы, извечный враг был навсегда повержен, а в награду победителям на землю словно спустились тысячи тысяч прекраснейших райских дев! Орки-мужчины просто опьянели от лёгкости той победы, но ещё больше они потеряли головы от страсти и похоти! Все правители, крупные чиновники, дельцы и военачальники тут же обзавелись гаремами, что в корне противоречило традициям орков. Но опираться на прошлое стало как-то не модно, ведь перед их расой открывались такие перспективы, которые раньше и не снились!

Естественно, что прежние орчихи новых «сестёр» приняли в штыки – доходило даже до массового смертоубийства, причём с обеих сторон. И решение этой проблемы нашлось само собой: все половозрелые мужи в сопровождении своих новоприобретённых гаремов переселились в эльфийские города: в добротные каменные дома с роскошными спальнями, бассейнами и винными погребами! А в уделах праотцов остались только брошенные ими жёны, старики и дети.

Надо отметить, что среди орков всё-таки раздавались редкие голоса о том, что их народ стоит на пороге катастрофы и что им не следовало отступать от векового уклада жизни, но эти призывы тут же тонули в сладострастном кобелином хоре. Не вразумило орков и то, что их новые подруги оказались бесплодны. Тогда демографические вопросы вообще не стояли на повестке дня. И действительно: население и так выросло в разы, а к подрастающим на исконных землях орчатам добавились, на новых уже землях, сотни тысяч милых и очаровательных зелёных девочек, которые получились из эльфийских гадёнышей.

Конечно, проблема бесплодия сразу была обозначена как приоритетная, но только орки к её решению подошли формально и без должной мотивации. Избавившись от извечного врага, они словно утратили и некий стержень – хребет собственной расы и всё дальше погружались в омут ленной неги и разнообразнейшего разврата. Орочьи сердца и мозги размягчились, из них стала уходить воинственность. Последняя свара была в самом начале Великого переселения, когда несколько кланов схлестнулись было в борьбе за жирные эльфийские «куски». Но даже тут полноценной заварушки не вышло, ведь кому захочется умирать, когда жизнь вдруг стала настолько легка и чудесна? Предпринимались потом и попытки «раздавить гномью мразь, а людишек загнать за черту оседлости», но тоже как-то вяло, без огонька. Мужи собирались у трактиров, бренча заржавевшим оружием под гортанные боевые кличи, часами спорили о том, кто будет возглавлять поход, а потом, когда эль заканчивался, прекрасные жены уводили их под руки по домам.

Тем временем земли предков медленно угасали. Орки-юнцы, чуть появлялся у них лёгкий пушок над верхней губой, тут же сбегали к отцам, сбегали от своих некрасивых сестёр, от ворчащих стариков и от злых, вечно недовольных матерей. Там, за условной границей, вместо того чтобы познать тяжесть боевого топора в руке и услышать свист разрубаемого мечом воздуха, отроки непозволительно рано получали опыт иной: плотских утех. Неудивительно, что воины в орочьем обществе, как некогда самая привилегированная и многочисленная каста, стали тоже вырождаться. А орки-отцы были слепы как котята, они, окруженные умелыми хозяйками, искусными любовницами и внимательными, тактичными советчицами, не видели уже ничего плохого в таких радикальных переменах. Они даже не заметили того, как бразды управления государством постепенно перешли в нежные ручки их прекрасных подруг!

То же самое происходило и в остальных сферах жизни: орки-мужи с радостью уступали свои места дамам, которые все активнее интересовались даже не свойственными для себя занятиями, например, военным делом. Инструктируя красоток и видя, как те неловко обращаются с оружием, орки поначалу шутили и умилялись, но когда уже через пару лет несколько женских горнопехотных бригад задали трёпку гномам на северной границе, то «учителям» стало не до смеха. Напротив, они возгордились, по-мужски записав эту победу исключительно на свой счёт. Разнеженные и самодовольные болваны – они даже представить себе не могли, что всё это время занимались подготовкой собственных убийц! Так оно и случилось. Когда час пробил, в роскошных эльфийских спальнях орки были перерезаны как свиньи. В живых новые «амазонки» оставили только кучку учёных, на которых имелись определённые виды…

В число выживших счастливчиков попал и Венцеслав. Его лаборатория к тому времени вместо прорывных разработок занималась всякой ерундой, начиная от средств для омоложения и заканчивая препаратами для увеличения мужской силы. Прямо от рабочего стола с колбами, ретортами и реагентами Венцеслава выдернули во Дворец. Его вызвали по требованию Самой – Праматери орков – так она теперь официально именовалась. Их первую инкубаторную красавицу Венцеслав узнал сразу, узнал по обольстительной родинке, из-за которой они с Тимохой много лет назад чуть не свернули друг дружке шеи. Новоиспечённая владычица хоть и постарела, но выглядела ещё очень привлекательной, говорила она с завлабом как с тлёй и на короткой аудиенции поставила тому «боевую» задачу. А требовалось от Венцеслава и его лаборатории ни много ни мало, как в кратчайший срок разработать «Мелькор-Би-Три», действующий уже на человека, но с тем же эффектом, что и предшествующая версия препарата! В противном случае – билет в один конец на гномьи рудники!

Сразу после Дворца Венцеслав поехал на могилу Василия Петровича, где у надгробия, выполненного в форме расколотой лабораторной ступки, поклялся про себя, что не допустит повторения роковой ошибки. Венцеслав твёрдо решился на побег, ведь на родине его уже ничего не держало: родители давно умерли, большинство друзей постигла печальная участь, а свою семью он, как и многие орки, заводить не стал.

Сначала он убедил новых хозяек жизни, что для снадобья требуется одна редкая травка, которая растёт только в землях людей. Потом, будучи уже в заграничной командировке, он нейтрализовал с помощью сонного порошка (пригодился-таки старый рецептик) всех своих конвоирок. А дальше начались месяцы лишений и скитаний, пока нанятая им на последние деньги рыбацкая шхуна не причалила в порту одного маленького городка…

Когда старик вышел из таверны, уже стемнело. Тусклый фонарь освещал только саму дверь и небольшой пятачок пространства возле неё, но старик знал, что рядом, в тёмном пристенке, осталась стоять его метла. Протянув руку, он нащупал метловище, обхватил его и потянул на себя. Но рабочий инструмент почему-то не поддавался, будто кто-то крепко держал его, скрытый завесой мрака. Заводясь, старик дёрнул сильнее и вытянул на свет незнакомца в глухом плаще с капюшоном. Лица «шутника» из-под накидки было не разобрать, лишь длинная прядь волос цвета вороного крыла, как любопытная змейка, выглянула наружу. И незваный ночной гость неожиданно сладким голосом пропел:

– Ну здравствуй, Венцеславушка! Так вот где ты прячешься?!

Старик в ужасе оттолкнул от себя метлу, развернулся и побежал прочь. Бежал он так быстро, насколько позволяли его годы, и чудился ему за спиной то нарастающий ведьминский смех, то приближающийся шум перепончатых крыльев! Мостовая, как и все здешние улицы, вела к морю. И именно там, в большой воде, столь нелюбимой орками, чудилось сейчас старику спасение. Абсолютно один на пустой улице, подгоняемый в пьяном бреду призраками из прошлого, Венцеслав бежал к пенной полосе прибоя. Для старого орка места на земле больше не было, и море, словно понимая это, равнодушно ждало новую жертву…

Татьяна Филякова

Кредит на жизнь

Александр Петрович, лысый человечек небольшого роста, складывая в портфель документы, после многозначительной паузы наконец произнес:

– Подумайте! Вы можете оставить в залог жильё и имущество. Время идет, у вас осталась всего неделя. Потом мы не в силах будем вам помочь. В моей практике бывали случаи, когда проходило больше времени, но тогда воскрешение будет стоить гораздо дороже.

Когда клерк замолчал, на кухне повисла тишина. Было слышно, как муха, не в силах найти открытую форточку, исступлённо билась о стекло.

Анна с потухшим взором гипнотизировала кружку с давно остывшим чаем, не обращая внимания на переполненную пепельницу.

Александр Петрович ожидал, когда его клиентка созреет. По его статистике, именно жёны гораздо чаще воскрешали мужей.

В его деле важно было не пережать клиента, пусть Анна сама сделает выбор. А с него и взятки, как говорится, гладки. Он лишь посредник, который грамотно проконсультирует и подтолкнёт к нужному решению.

Сложив последнюю папку, Александр Петрович принялся беззастенчиво разглядывать Анну.

«Безусловно, эта женщина ещё не совсем стара и может найти себе спутника, – Александр Петрович, как обычно, просчитывал все риски. – Сорок один год. Всего-то. Стильная короткая стрижка, высокие скулы, чувственный рот, хорошая фигура. Интересно, каково с ней в постели?»

– Можно я подумаю? До завтра? – прошептала убитая горем женщина, словно не замечая сальных взглядов Александра Петровича.

– Конечно! – нисколько не смущаясь крамольных мыслей, клерк еще раз оглядел Анну и засобирался.

Анна осталась наедине со своими невесёлыми мыслями. Ещё несколько дней назад она была вполне счастлива: работа, дом, любимый муж. Но несколько дней назад, возвращаясь с работы домой, Николай попал в аварию. Погиб на месте. Вчера прошли похороны. В считаные секунды все изменилось. Похоронное бюро, звонки с соболезнованиями. «Откуда столько людей знают её номер?» В бюро быстро и профессионально организовали всё по высшему разряду. Анна лишь оплатила, не всматриваясь в счёт.

Придя домой после похорон, истерзанная страданиями и лицемерными утешениями, Анна в поисках успокоительного неожиданно наткнулась на визитку.

Она не помнила, кто дал ей визитку. На золочёной карточке значилось: «Воскрешение». Женщина не сразу обратила внимание на странное название. Не найдя в интернете ровным счётом ничего об этой организации, Анна набрала номер.

– Добрый вечер! – трубку взяли мгновенно, как будто ожидая её позднего звонка.

– Здравствуйте, – робко поздоровалась Анна.

– …Завтра мы пришлём вам нашего сотрудника. Благодарим вас за выбор нашей фирмы! – тараторили на том конце провода.

Анна растерялась. Сначала она подумала, что это какая-то ошибка и ей снова предлагают ритуальные услуги. Не было сил объяснять, что всё уже кончено. Положив трубку, женщина легла на кровать прямо в одежде и, свернувшись клубком, уснула.

Звонок в дверь разбудил ее. Мельком взглянув на часы, Анна удивилась. Уже полдень! Это был Александр Петрович. Он так и сыпал терминами, объясняя, чем занимается его контора. Каким образом они узнали её адрес, осталось загадкой.

– Мы воскрешаем всех. Есть, конечно, ограничения по возрасту, никто не возьмётся воскрешать стариков. Каламбур, конечно, но здоровье у них уже не то! – хохотнул клерк. – Мы всё уточнили, сделали, так сказать, запросы. У вашего мужа не было хронических заболеваний, поэтому можем спокойно подписывать договор.

Анне показалось, что это чья-то нелепая шутка, но Александр Петрович достал мобильный телефон и, набирая номер, произнёс:

– Только не больше двух минут, связь, знаете ли, очень дорогая. Так сказать, пробный вариант, – с этими словами он протянул трубку Анне.

Ничего не понимая, женщина поднесла аппарат к уху.

– Алло, Аня? Почему ты молчишь, я не могу тебе дозвониться, что происходит? Что со связью? Звоню всем подряд, и никто не берёт трубки.

Сомнений быть не могло – говорил Коля. Анна резким движением отбросила телефон.

– Как вы уже поняли, мы можем вернуть вашего мужа, целого и невредимого. Но, как вы сами понимаете, это стоит денег. Мы готовы предоставить кредит. Мы подсчитали стоимость вашего имущества по рыночной цене: для залога подойдёт. Платёж с вашей зарплатой и, разумеется, зарплатой мужа не будет превышать пятидесяти процентов от вашего дохода, тут все по закону.

Оставшись одна, снова и снова прокручивая разговор с Александром Петровичем, Анна мысленно представляла, как её Коленька, уставший после работы, войдет как ни в чём ни бывало, и они сядут ужинать, разговаривая обо всем на свете. Но стоимость услуги, озвученная клерком, означала, что до конца жизни они будут влачить жалкое существование. С таким трудом они выплатили ипотеку! Машину и небольшую дачу купили совсем недавно. Анна боялась, что фирма окажется ненастоящей и все ее имущество окажется у аферистов.

Но, вспоминая короткий разговор с Николаем, она понимала, что говорил именно он! И если был хоть единый шанс на его воскрешение, она использует его не задумываясь.

С этой мыслью Анна набрала номер Александра Петровича.

– Здравствуйте, я готова подписать договор!

– Я не сомневался, что вы окажетесь порядочной и любящей супругой! Когда вам будет удобно принять меня?

– Сегодня! Сейчас! – Анна взволнованно закурила сигарету и, взглянув в зеркало, ужаснулась: темные круги под глазами, опущенные уголки губ, потухший взгляд сделали из нее старуху!

– Хорошо, выезжаю, с учетом пробок на дорогах буду через два часа.

Когда документы были подписаны, клерк, наскоро распрощавшись, покинул квартиру Анны.

«Он говорил, что Коля вернется сегодня до полуночи! Господи, неужели это правда? Нужно прибраться и привести себя в порядок!»

Анна с питательной маской на лице до позднего вечера металась по квартире, наводя уборку, а после приняла контрастный душ. Он всегда приводил ее в чувство. Нервы были натянуты до предела. Женщина с трудом сдерживала порывы закурить, но от выкуренных сигарет она будет выглядеть хуже.

Вспомнив о пустом холодильнике, Анна разволновалась еще больше. Оказалось, что она почти ничего не ела все эти дни! Но тем не менее выходить из дома не рискнула, вдруг Коленька вернется! Наверняка у него нет ключей. Поэтому, набрав номер недорого ресторанчика на соседней улице, она заказала любимую Колину свиную рульку, пару салатов и на аперитив бутылочку шампанского.

Надев самое красивое красное платье, Анна то и дело поглядывала на часы. Дело шло к полуночи.

«Неужели все-таки обманули? Анна прошла на кухню, все же достала пачку сигарет и сделала несколько глубоких затяжек. Когда часы показали полночь, Анна обреченно открыла шампанское, налила в стакан и выпила залпом. Подписывая договор, она видела сумму платежа, которая равнялась ее средней заработной плате. Работа в колледже преподавателем английского не приносила большой доход, но там она зачастую набирала учеников для репетиторства. Когда ипотека была погашена и куплена дача, Анна снизила нагрузку и репетиторствовала намного меньше. Но все равно, если Николай не вернется и не выйдет на завод, она не справится с долгами!

То и дело выглядывая в окно, Анна не заметила, как допила все шампанское. К утру всё происходящее начало казаться абсурдом. Номер Александра Петровича был недоступен, как и номер Коли.

Когда ее глаза на минуту сомкнулись от усталости и бессонной ночи, раздался звонок в дверь.

Подскочив, с гулко ухающим сердцем, Анна, даже не спросив: «Кто там?», рывком открыла дверь.

На пороге стоял Николай. Бледный, растрепанный, со странным запахом от одежды, но это был он!

– Здравствуй, Аня. Мне сказали, что я попал в аварию и был без сознания, почему ты меня не навещала? Я точно помню, что приходил в себя и мне давали с тобой поговорить!

– Милый! Проходи, ты, наверное, голоден?

– Аня, я не пойму, почему ты плачешь? Со мной всё в порядке, только этот запах, никак не пойму, что за запах такой от меня?

– Коленька, ты снимай одежду, снимай, – Анна сразу узнала запах формалина. Так пахло в морге. – В душ сходи, я положила белье и полотенце. А потом покушаешь, я рульку заказала в «Дубраве».

– Анют, ну зачем было тратиться?

– Ты прав. Теперь нам нужно затянуть пояса! Но сегодня мы все же отметим твое выздоровление!

Когда порозовевший Николай уплетал за обе щеки свиную рульку, Анна и так и эдак пыталась найти подвох. Но муж вел себя как обычно, только не знал всей правды. «Рассказать? Или не стоит?» – мучилась Анна.

Но, вспомнив про космический кредит и заложенное имущество, решила открыть тайну.

Сказать, что Николай был шокирован, ничего не сказать. Сначала он подавленно молчал. Затем принялся ощупываться себя с ног до головы. А потом и вовсе рассмеялся!

– Я понял! Ну Анют! Ну повеселила! А я уж было повелся! – заливисто хохоча, Николай похлопал по плечу Анну.

Женщина молча встала, достала с верхней полки кухонного гарнитура коробку с документами и вытащила договор. Это был обычный кредитный договор, ничем не отличавшийся от остальных. Но, внимательно изучив его, Николай вскрикнул:

– Аня, ты из ума выжила? Зачем ты оформила такую огромную сумму? И куда дела все эти деньги?

– Дорогой, я же тебе все объяснила. Ты умер. Я видела тебя на опознании, без сомнений, это был ты. Мы тебя похоронили, Коля! А потом этот человек рассказал, что тебя можно воскресить! Эта фирма творит чудеса. Экспериментальная медицина, как говорил Александр Петрович. Ты не думай, Коль, у них все по-честному. Они обещали опровергнуть факт твоей смерти, сделают небольшой репортаж о том, что твои документы случайно попали к погибшему в ДТП мужчине. Будто это была нелепая ошибка. А нам останется только выплачивать кредит, Коль.

– А если мы перестанем платить?

– Коля, я же говорила тебе! Все наше имущество в залоге. Они заберут всё, – Анна закрыла лицо руками.

– Но как же так? Почему я ничего не помню? – Николай растерянно разглядывал руки. А потом вдруг улыбнулся.

– Не плачь, родная. Ты у меня такая молодец! Самая лучшая! Самая любимая! Ничего не пожалела для меня.

Николай подошел к Анне и нежно провел рукой по спине.

– Я скучал, – затем поцеловал ее, и, взявшись за руки, супруги пошли в спальню.

* * *

Александр Петрович исподлобья поглядывал на собеседника. Втайне он немного побаивался грозного начальника.

– Я повторяю, мы зря тратим свое время, ничего не выйдет. Игорь Ильич, посудите сами, объект настроен решительно и совсем не идет на контакт. Давить мы не имеем права. Может психануть и обратиться в компетентные органы. И все это вызовет огромный интерес в СМИ. А нам пока совсем не нужна огласка.

– Вы слишком рано сдаетесь, в запасе еще как минимум три дня до того, как ее сознание полностью угаснет.

– Да, вы правы, и я уверяю, мы должны все прекратить, Николай не будет воскрешать Анну. Сегодня он вообще купил билеты в кино!!! И это человек, который только что потерял супругу. На наше предложение так и заявил, не для того я работал как проклятый, чтобы снова оказаться в долгах!

– Что ж, вы настоящий профессионал, я вам доверяю… Но все же странно, мы навели справки, Лазаревы – образцовая семья. Николай никогда не изменял Анне. Такие, как правило, готовы на все, чтобы вернуть вторую половинку.

– Как видите, все могут ошибаться. А вот Анна, она молодец, мне даже жаль, что ее сбила машина. Но жизнь – такая штука. Она еще не знает, что погибла. И думаю, не узнает.

– Она до сих пор видит коматозный управляемый сон? – грузный Игорь Ильич мерно раскачивался в кожаном кресле.

– Да, и могу с уверенностью сказать, моя статистика не врет, сигналы ее мозга показывают, что она согласилась воскресить супруга! Жены и вправду гораздо чаще воскрешают мужей! Сейчас она вошла в стадию эйфории. Самое время для воскрешения. Но, как вы понимаете, нам все же придется отменить операцию. С этими словами Александр Петрович протянул бумаги для подписи руководителю.

Игорь Ильич пожал плечами и поставил размашистую подпись под словами «отмена операции».

Филипп Краснов

Король гномов

Подземный город Календас расширялся. Из небольшого гномьего форпоста, каким он был в начале тысячелетия, Календас вырос в огромную цитадель. Теперь другие города гномов, хотели они этого или нет, должны были считаться с его силой и мощью.

В Календасе, как и в любом другом городе Империи, был собственный король. Он вёл линию своей родословной от знаменитого Хорума «Победителя Ящера». Собственно говоря, именно Хорум и стал основателем Календаса. Несокрушимый герой попал в немилость Императора после того, как победил Ящера, угрожавшего столице Империи. Казалось бы, отчего его могли невзлюбить? Хорум и сам этого не понимал, но политические интриги императорского двора всегда были, есть и будут главными загадками Империи.

Как бы то ни было, герой был изгнан и в скором времени покинул столицу. Утратив всё, чем он дорожил в жизни, Хорум отправился в пустоши, надеясь своей ратной славой вновь вернуть себе расположение Императора. Пять лет и десять дней он неустанно бился с различными чудовищами, населявшими пустоши, покуда не уничтожил их всех подчистую. Когда же нескончаемый бой завершился, Хорум вложил меч в ножны и, так и не получив помилование «короны», занялся строительством своего собственного форпоста.

К слову говоря, слава гнома облетела уже всю Империю, а вести о том, что он очистил пустоши от тварей тьмы, привели к тому, что многие гномы покинули свои города и перебрались на новое место жительства. Форпост возводился быстро, и уже к концу года стены его были так же крепки, как и скованный в пещерах Динаса клинок Хорума.

С тех пор жизнь пошла своим чередом. С негласного одобрения «Победитель Ящера» стал владыкой небольшого поселения, а уже на смертном одре передал своему сыну титул тана (настолько разросся небольшой форпост). Сын его, в свою очередь, передал своему сыну титул князя, а последний в расцвет своей жизни приказал лучшим своим кузнецам выковать золотую корону. Под грохот барабанов он водрузил её на свою голову.

Год пролетал за годом. Гномы воевали, гибли и побеждали, их города предавались разграблению, а после – вновь отстраивались. Календас был в их числе, и после каждой своей отстройки он становился всё больше и могущественнее.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Анна Герман, «Колыбельная».

Вернуться

2

Афродита – дочь Зевса и Геры, богиня любви, красоты и вечной весны.

Вернуться

3

Зевс – верховный бог Олимпа, повелитель неба, грома и молний, хранитель законов. Возле его золотого трона – крылатая богиня победы Ника.

Артемида – дочь Зевса и титаниды Лето, сестра-близнец Аполлона, богиня охоты, плодородия и женского целомудрия.

Аполлон – сын Зевса и титаниды Лето, брат-близнец Артемиды, бог-лучник, бог света, покровитель искусств, предводитель муз, лучший в игре на кифаре.

Вернуться

4

Гермес – сын Зевса и плеяды Майи, бог торговли, хитрости, ловкости, красноречия и воровства.

Вернуться

5

Арес – нелюбимый сын Зевса и Геры, бог истребительной войны, кровожадный и беспощадный, не различающий в бою правых и виноватых.

Вернуться

6

Гера – жена и сестра Зевса, покровительница супружества, олицетворение супружеской верности. Около ее трона – богиня радуги, легкокрылая Ирида.

Вернуться

7

Иксион – царь Фессалии, внук Ареса, сбросил в пропасть отца своей невесты, чтобы не платить за нее выкуп. Однажды был приглашен на пир богов, где стал преследовать Геру, супру-гу Зевса, неприличными предложениями. По приказу Зевса был привязан к огненному колесу, которое ветры повлекли по небу.

Вернуться

8

Тантал – сын Зевса и фригийской царицы Плуто. Будучи любимцем богов, приглашался на Олимп на пиры. Возгордившись столь высоким положением, он нанес оскорбления богам, за что был низвергнут Зевсом в подземное царство своего брата Аида.

Вернуться

9

Гефест – сын Зевса и Геры, бог огня, покровитель кузнечного дела и самый искусный кузнец. Дважды был сброшен с Олимпа на землю: сначала Герой, устыдившейся рожденного ею боль-ным и хилым ребенка, хромого на обе ноги, а затем разгневанным Зевсом, узнавшим об освобождении Гефестом Геры, подвешенной им на цепях на небе за наслание бури на возвращающегося из Трои Геракла – любимого сына Зевса от смертной женщины Алкмены.

Вернуться

10

Меркурий (древнеримская мифология) – сын верховного бога Юпитера и богини весны Майи, вестник богов, бог торговли и прибыли, покровитель лавочников, путешественников и гимнастики. Отождествляется с древнегреческим богом Гермесом.

Вернуться

11

Оры – молодые девушки-привратницы неба, открывающие и закрывающие облачные ворота Олимпа.

Вернуться