Город спит, просыпается магия

Над составлением работали:

– Аня Тэ

– Артем Виноградов

– Игорь Хотеев

– Мартин Эйле

– Танита Бахворт

– Ярослав Хотеев

Выражаем огромную благодарность художникам-иллюстраторам:

– Наталии Полянской

– Анне Ткаченко

А также всем участникам и читателям турнира.

Спасибо издательству «Перископ-Волга» за корректуру и верстку сборника.

© Перископ-Волга, 2022

Пальма
Ева Я

На кухне, между крошечным столом и старенькой плитой, стояла пальма в огромном горшке. Натуральная пальма с мохнатым стволом и раскидистой макушкой, такая же, как в районной поликлинике. Тоня протянула руку проверить, настоящее ли дерево, но это было уже после того, как она выбежала из кухни, отдышалась, свирепо потёрла кулаками глаза и вернулась.

Пальма никуда не делась. Тоня пощёлкала выключателем, пальма стояла в горшке. Вот тогда-то Тоня и пощупала листик, который одновременно тянулся и к ней, и вверх. Он выглядел так, словно сделан из дешёвой ткани, которую пускают в дело, когда лепят похоронные искусственные букетики, но на ощупь оказался приятным. Ствол тоже был настоящим, с жёсткими ворсинками. Тоня проверила и шершавый горшок.

Просочившись к раковине, Тоня налила воды в чашку, которая стояла рядом с раковиной с вечера. Ко дну прилипли сухие чаинки, и теперь они, освободившись от цепких объятий чашки, устремились Тоне в горло. Пальма листочком пощекотала ей макушку, Тоня взвизгнула и побежала в комнату, служившую ей и спальней, и гостиной, и столовой.

Сон слетел, как просторная ночнушка. После питья и волнения от внезапно материализовавшейся пальмы хотелось в туалет, но Тоня терпела до рассвета, боясь обнаружить в ванной комнате ещё какую-нибудь неожиданность. Вместе с ненавистной трелью будильника Тоня поднялась с разложенного дивана, обмотала себя одеялом для защиты и прокралась в коридор. Отсюда были видны тёмные в утренних лучах листочки.

Устраиваться на унитаз вместе с одеялом было неудобно, но снимать его она не собиралась, словно только тонкий слой ваты мог спасти от… Чего? Тоня сама не знала. Она заглянула на кухню, пальма помахала листом, завтракать Тоня решила на работе.

Никогда раньше она не приходила в офис раньше положенного времени. Балансируя стаканчиком кофе и смятым круассаном в одной руке, второй Тоня пыталась отыскать в сумке ключи от офиса. Замок покорно поддался, в нос ударил запах, который непонятно откуда брался в офисе. Тоня ненавидела его так же сильно, как ненавидела свою работу. На рабочем столе появились две стопки бумаг, которые кто-то гаденько подложил уже после того, как Тоня вчера ушла с работы. Она плюхнулась на кресло с низкой спинкой, от которого к концу дня болели лопатки, и откусила краешек слоёного теста, скрученного в бараний рог. На белую рубашку посыпались загорелые крошки. Так Тоня и сидела у выключенного экрана, размышляя то о пальме, то о карьере, которой давно пора поворачиваться в другую сторону, пока в офис не зашёл коллега, потом второй, а потом и бухгалтер, с порога сообщивший, что зарплата задерживается. День завертелся, круассан кирпичом лежал на дне желудка.

О пальме она вспомнила лишь дважды: во время перерыва на обед и когда засобиралась домой. Обычно Тоня делала это энергично, как только часы в правом нижнем углу экрана округлялись до 19:00, но не сегодня. И домой она шла опасливо. Если ночная встреча с незваным растением ещё могла быть выдана за игру воображения, то утро отмело сомнения: в квартире Тони, которая досталась ей от бабушки два года назад, одной странной ночью появился горшок с живой пальмой. Вот эта живость казалась особо зловещей приметой.

Земля расползлась сухими трещинками у краёв горшка. Тоня, не задумываясь, вытащила из шкафчика под раковиной трёхлитровую банку, набрала воды и полила пальму. Земля с охотой приняла заботу.

В дверь позвонили. Тоня замерла. В полусфере глазка она увидела две искажённые мужские фигуры, обе в синих куртках и болотного цвета комбинезонах, как у водопроводчиков. Одна фигура держала коричневый портфель.

– Кто там? – грозно спросила Тоня и даже подумала полаять овчаркой.

– Мы насчёт пальмы, – сказала одна из фигур.

– Откройте, – пробурчала вторая.

Мимо Тони пронеслась мысль, что эти фигуры сейчас заберут с глаз её долой злосчастную пальму, и именно эта мысль отключила и инстинкт самосохранения, и функцию «не открывай чужим», заложенную мамой в далёком детстве. Мужчины первым делом плотно закрыли дверь и повернули замок, вторым – разулись и поставили обувь прямым рядком, третьим – сняли куртки. Всё это происходило в тишине. Тоня жестом показала налево, где была кухня. Один из них, что помладше, присвистнул, увидев тропическое растение.

– Это мы вовремя зашли.

Второй, посуровей и с кроличьими передними зубами, обошёл пальму и встал между ней и окном.

– Давно это у вас? Как вас, кстати? – поинтересовался молодой.

– Тоня, – представилась Тоня. – Ночью появилась.

– И сразу такая?

Тоня кивнула.

– Точно вчера? – спросил второй, спрятанный за листвой. – Может, раньше, а вы не заметили?

– Я бы заметила. А вы, собственно, кто?

– Городская служба непознанного, отдел по борьбе с нелегальными порталами, – пояснил младший.

Понятней не стало.

– Порталами куда?

– Сюда, – буркнул тот, который с кроличьими зубами. – Вопрос в том, для кого. Этот, скорей всего, для неспокойных душ, призраков, короче.

– Из пальмы призраки полезут? – переспросила Тоня.

– Уже нет, раз мы тут. Хотя, судя по размерам, – тот, что помладше, постучал по мохнатой коре. – Могли и опоздать.

– Не опоздали, – отозвался второй. – Сейчас обезвредим, возьмём пробу на экспертизу, там видно будет.

Он порылся в коричневом портфеле и достал оттуда жестяную банку. Из неё он зачерпнул белый порошок и обсыпал пальму ровным кругом. Тоне хотелось поинтересоваться, что это за порошок, похожий на соль, но она не стала. Во-первых, потому что не хотела показаться несведущей в таких делах, а во-вторых, потому что боялась разочарования, если это действительно просто соль, а не магическая смесь. Пока тот, что с кроличьими зубами, занимался обезвреживанием, второй разъяснял дальше:

– Это как протечка в трубе. Пока маленькая дырочка, из неё только пальма вылезает, но, если не починить, то начнёт разное выходить. Да не смотрите на меня так, всё под контролем. Я тоже про это всё совсем недавно узнал, как бабка на балконе начала выть.

– Какая бабка? – ужаснулась Тоня.

– Вот именно, – кивнул работник отдела по борьбе с нелегальными порталами. – Воет, в окно стучится, просит впустить, говорит, холодно ей, а это как раз на майские началось, какой такой холодно? Выхожу на балкон – нет никого, зайду – опять стучит. Спать не даёт. А всё от чего? От того, что я пропустил, как папоротник у меня зацвёл. Верней, я даже и не знал, что они не цветут.

– На Ивана Купала цветут, – возразила Тоня.

– То байки, а это реальный призрак. Терпел, терпел, а потом маме рассказал. А она сразу за сердце, говорит, это её бабушка приходит, она зимой как-то с саней свалилась, а дед не заметил, вот она в лесу и замёрзла. Дед ещё потом сокрушался, мол, лошадь бодрее пошла, он и обрадовался. В общем, она соседке позвонила, та приворотами занималась, я всю жизнь думал, что шарлатанка. Оказалось, нет. Службу мне порекомендовала. Успокоили они бабку. Теперь вот я тоже с ними, работаем помаленьку.

У Тони во время этого спича возникло столько уточняющих вопросов, что голова была похожа на холщовую сумку, в которую набили яблоки, и она вот-вот треснет по шву. Но возможность их задать не подвернулась. Мужчина с кроличьими зубами закончил ритуал с белым порошком, достал секатор, срезал сочный лист, уложил его кое-как в портфель, выпрямился и всем видом показал, что готов.

– Лист мы на экспертизу забираем, если что-то опасное – вернёмся, если так, ерунда – пришлём чистильщиков, они пальму заберут.

Тоня задала самый животрепещущий на тот момент для себя вопрос:

– А сколько это будет стоить?

– Если оно само собой, то есть оттуда постучали, то всё за счёт мэрии. А если вы сами притянули, дух тирана, например, вызывали, или Кровавую Мэри в зеркале выкрикивали, то придётся раскошелиться.

Мужчины оставили Тоне визитку с номером диспетчерской Городской службы непознанного и ушли. Она точно не вызывала духов, ни тиранового, ни кого попроще, но всё равно занервничала. Вдруг экспертиза покажет, что пальма тут по её вине. Как свяжешься с этими службами, хоть сантехническими, хоть с ещё какими, всегда случаются непредвиденные траты. Тоне захотелось пнуть горшок, но было страшно нарушить целостность соляного круга. Чем это было чревато, она не знала. Она вообще уже ничего не знала.

Всю неделю Тоня ходила как робот. И также выполняла обязанности, без огонька, как недовольно отметил начальник. Он прилюдно назвал её рассеянной, отвесил солёную шуточку про мнимую влюблённость Тони и заставил переделывать отчёт. Именно начальник, но почему-то с мышиной головой, снился Тоне в ту самую ночь, когда она услышала, как кто-то выкрикивает её полное имя.

– Антонина, дрянь такая, неси воды!

Тоня резко открыла глаза. Этот голос она не слышала два года. Бабке перед смертью постоянно хотелось пить, но Тоня подозревала, что больше ей хотелось, чтобы внучка и дочка бегали то туда, то сюда, то вокруг неё. Нежностью и гуманностью бабушка никогда не отличалась, а когда стала немобильной и привязанной к дивану, то и вовсе растеряла сострадание.

– Вот лежебока, неси воды, кому говорю! – настаивала бабка.

Голос шёл из-за стенки, там стояла пальма.

– Ба, сама налей, ты же на кухне, – несмело отозвалась Тоня.

– Дрянь, и мать твоя дрянь! Кого воспитала? – голос бабки стал плаксивым, а потом снова погрубел. – Хорошо тебе на моём диване? Мягко?

– Ба, он тебе уже не нужен, – Тоня сбросила робость после критики в сторону матери.

– Мой он, мой! Доберусь я до тебя, Тонька! Мужиков на мой диван водишь. Вся в мать.

Личной жизни у Тони не было давно. Настолько давно, что она стала сомневаться, нужна ли она вообще, морока одна. Она вставала с дивана долго, пытаясь не потревожить ни одну пружинку. Визитка с номером диспетчерской лежала на столе. Тоня набрала цифры и зажмурилась, надеясь, что Городская служба непознанного работает круглосуточно. На пятом гудке отозвался женский голос.

– Говорите громче!

– У меня бабка из пальмы лезет, – прошептала Тоня.

– Адрес? Так, сейчас, база зависла, – диспетчер клацала по клавиатуре. – Вижу, пальма, лист на экспертизе уже неделю. Вот обормоты, они ж ещё вчера должны были до вас доехать. Бабка уже вылезла?

– Не знаю, она на кухне, боюсь туда идти.

– Обезвреживание провели, не должна лезть, – успокоила её женщина. – Отправляю бригаду, скоро будут.

– Спасибо, – никогда ещё Тоня никого не благодарила так сердечно.

Она вернулась на диван, сложила под себя ноги и укрылась одеялом. Очень хотелось надеть наушники, чтобы заглушить проклятия почившей родственницы, но Тоня боялась не услышать либо приезд бригады, либо шаги вылезшей бабки. Лучше быть наготове.

Потом настал текучий период ожидания, резко сменившийся круговоротом активности: звонок в дверь, выпрыгнувшая откуда не возьмись чёрная кошка, два знакомых мужчины в одинаковых комбинезонах, их голоса, строго произносящие «загоняй, загоняй», какой-то термос, из которого исходил белый дымчатый свет, а потом хлопок, тишина и запах чужого пота вперемешку с вонью испортившейся докторской колбасы. Тоня то выглядывала из комнаты в коридор, чтобы подсмотреть, что происходит на кухне, то снова плюхалась на диван и куталась в одеяло. Она как раз зажмурилась изо всех сил от нарастающей тишины, когда услышала:

– Молоко или сметана есть?

– Что? – Тоня раздвинула одеяло ровно настолько, чтобы выглянуть из убежища одним глазом.

– Кошку надо отблагодарить, а у нас уже кончилось.

– Корм есть, я уличных котов подкармливаю.

– Ещё лучше, – сказал молодой работник отдела по борьбе с нелегальными порталами. – От молока у неё несварение бывает. Вы, это, вылазьте, уже можно.

– Точно? – Тоня просунула из-под одеяла ногу, словно прощупывала атмосферу.

– Точно, – улыбнулся он.

Тот, что с кроличьими зубами, расселся на табуретке и пил чай, ничуть не смущаясь, что хозяйничать его никто не приглашал. Тоня достала из ящика одноразовую чашечку и пакетик влажного корма. Кошка сидела на столе и ждала вознаграждения. Тоне не хотелось потом вымывать со стола разбрызганный паштет из лосося и чёрную кошачью шерсть, но согнать животное она не решилась.

– Работник месяца, – ласково погладил её по голове тот, что с кроличьими зубами. – Пятый портал с начала месяца закрывает.

– Вы уж извините, что мы долго не приезжали, – сказал молодой. – Что-то слишком много порталов в последнее время открылось, третью ночь не спим.

– Не к добру эта активность, – мрачно протянул тот, что с кроличьими зубами, отпивая чай. – Грядёт что-то.

– Диспетчерская не справляется, что уж о бригадах говорить. Дефицит работников, сами понимаете.

Тоня не понимала ничего из происходящего, но сочувственно кивнула. На кухне было тесно из-за двух мужчин и пальмы, поэтому она стояла в дверях.

– А её куда? – кивнула она в сторону дерева.

– Через пару дней сама уйдёт, как появилась. Уже вот темнеет, – уверил её молодой, хотя Тоня и не видела никаких потемнений.

Она хотела сказать что-то ещё, но у того, что с кроличьими зубами, затренькал телефон.

– Слушаю! Да, да, нет, какая ёлка? Там же пихта! Большая, блин, разница! Едем, едем, пятнадцать минут, – он нажал «отбой» и посмотрел на напарника. – Из ёлки, тьфу, из пихты на Скворечной улице попёрло. Нам тут ближе всех. Погнали.

Мужчины протиснулись мимо Тони, кошка проскользнула между её ног и первой бросилась в раскрытую дверь.

– Спасибо, – только и успела сказать Тоня, пока работники Городской службы непознанного обувались.

– Обращайтесь, если что, – ответил тот, что с кроличьими зубами.

Тоня закрыла замок, повесила цепочку, сделала два шага в сторону комнаты, но резко развернулась, накинула кроссовки на босые ноги, смяв задники на манер тапочек, и бросилась вниз по ступенькам.

– Стойте, стойте, – крикнула она, не думая, что может разбудить соседей. – В вашей службе нанимают? Я к вам хочу!

Польза волшебства
Катя Макарова (Moreveter)

Анечка гипнотизировала банку с настойкой, положив голову на руки.

Настойка была вишнёвая. Тёмная, по виду чуть тягучая, сладкая, наверное. И в банке – в обычной, полулитровой. Дедушка делал часто в банках из-под огурцов. Видимо, потому что огурчики маринованные любил – вот и тара под рукой.

– Выпью я тебя, да и заморачиваться не буду.

По поверхности настойки шли круги.

– Не веришь? Думаешь, с ума сошла? На нервах? На эмоциях? А вот выпью! Так хоть какая польза от тебя будет… – Анечка зажмурилась и потянулась к банке.

– Не пей, Анечка, – настойка молчать не собиралась, запузырилась и ответила в своём стиле, пришёптывая, чуть картавя, непонятно и явно намекая на продолжение.

– А то что? – Анечка постучала ноготками по стеклянному боку ёмкости.

– Пьяненькой станешь.

– Ну и стану.

– Дане звонить начнёшь.

– Ну и… Нет! Не начну же! – Анечка вздохнула и вспомнила Даню, красивого, любимого. И Варю вспомнила, суку знакомую, тоже правда красивую. Пусть им икается. Вроде всё у них с Даней хорошо было, скучновато правда, но хорошо ведь! И смотрелись как гармонично вместе, и старалась Анечка, правда. На мотике с ним каталась, в палатках жила, хоть и не любила. На работу пошла менеджером по продажам недалеко от дома, чтобы времени вместе побольше, вопросов поменьше. Диплом Школы артефакторов подальше убрала, благо он в дополнение к основному давался, менеджерскому. А потом стерва эта.

– Красивая. Сука.

– Завидуешь.

– Завидую. Ну и что? Мне можно.

– А ей нельзя?

– Нельзя.

– Правильно тебе дед рецепт приворотного не дал.

– Выпью!..

Грустить долго Анечка не любила, а вот поднимать себе настроение подручными средствами любила и практиковала. Не всегда получалось, правда. Достала лимончелло.

– Голова болеть будет, – настойка знала.

– Будет. А что, лучше действительно тебя выпить? С тобой хоть поговорить можно откровенно. И Дане я звонить не буду, не волнуйся.

Анечка налила себе ликёр, выпила, занюхала клубничкой, хотела заесть, но отвлеклась и так и застыла с ягодой, не донесённой до рта.

– Я лучше найду. Даня локти сгрызёт что твой свежий зомби, Варя слюной захлебнётся. И мне так лучше, зачем мне дурак этот со своими закидонами.

– Где искать будешь?

– В клубе?

– Дура?

– Чойто?

– Там таких, как ты, ищущих… Ну хотя… Ты красотка.

– Красотка?

– Красотка.

– Ладно, что предлагаешь?

– Ну… На работе? Ты ж хотела сменить. По специальности пойти.

– Хотела. В смысле, хочу. В Службу контроля неведомого и борьбы с обыденным.

– Кем?

– Да хоть кем!

– Вот и иди.

– А как я туда попаду-то? Вот приду такая и скажу – а возьмите меня? Я училась, я умею, я мечтаю? И они раз – и взяли.

– Вот придёшь и скажешь.

– Ага, а клиентов Ольге Петровне оставлю, и отчёты пусть сама пишет.

– Ну да, оставишь, и пусть пишет.

* * *

Анечка пошла, поехала, сказала, предложила и оказалась принята. Секретарём. Принимал сам директор Службы. Ведьмак легендарный, обходительный, он Анечку выслушал внимательно, вопросы позадавал и предложил остаться. Только вот директор оказался давно и до отвратительного счастливо женат.

И опять сидела Анечка с настойкой, только теперь уже на балконе. Балкон был застеклён, уютен и уставлен красивыми и неприхотливыми растениями неустановленной полезности.

– Надо что-то делать…

– А что ты хочешь?

– Ну, уходить жалко. Я в особый отдел всегда хотела… Чаровницей…

– Так иди.

– Страшно.

– Дура.

– Сама такая. А давай я тебя с собой возьму? Для поддержки. Налью во фляжку.

– Совсем сбрендила?

– Ну а что? Все же ходят с гарнитурой беспроводной, никто и не поймёт, что я с тобой разговариваю. А ты мне просто потише отвечай, я разберу.

– Мне так-то всё равно, что там о тебе подумают. Я во флягу не полезу.

– В смысле, не полезешь?

– Я не твоя лимончелла. Я – волшебная настойка, приготовленная по старинному рецепту…

– И?

– Там темно и тесно.

– И?

– Я тебе не джин, мне комфортнее условия нужны.

– Комфортные условия? Банка что ли?

– А то. Банка. А ты зажимаешь вечно баночки-то родному дедушке.

– Я забываю. И выкидываю.

– Я ж и говорю.

Тут Анечка поняла, что выпить было бы больше толку любимого собеседника. Больно вредная. Да дед другую не даст так быстро. А сама… Как-то она попробовала сделать варенье, но забыла купить сахару. Получилось что-то вполне алкогольное. Только подружки пить отказывались, а Дане или родителям Анечка предлагать побоялась, мало ли что. Самой же надобности не было, купить проще, а как у деда всё равно не получится. Тут ещё учиться и учиться, чтобы волшебство да заговоры вплетать так тонко да звонко.

– Ты только советы раздавать горазда.

– А ты хочешь, чтобы я за тебя ещё и делала всё? Тем более пока неплохо справляешься, вроде увольнять не собираются. Да у тебя даже со мной разговоры всё про Службу твою.

– Мне, может, моральная поддержка нужна! А ты всё умничаешь!

– Ладно… Наливай… Во фляжку свою…

* * *

На следующий день пришла Анечка к директору. Тому самому, что счастливо женат.

– Возьмите меня на стажировку! Чаровницей в особый отдел.

– Зачем?

– Хочу. И могу.

Взяли. Куратора дали крылатого, высоченного, обмотанного рыжим шарфом с дурацким значком в форме зелёной собачьей морды. Анечка куратора сразу Крылатиком про себя обозвала, хоть он и представился:

– Зови Айс. За тобой сказано присмотреть. Помогать будешь. Уж чем сможешь, – покосился неодобрительно на горлышко фляжки, выглядывающее из не до конца закрытой сумки, – И это. Без опозданий. Собранность, внимательность. Мы вот-вот должны выйти на босса крупного бандитского клана.

– Бандитского? Вы же… Мы же не полиция.

– Кто колдунам бандитами быть мешает?

– Ээ… Никто.

– А у нас артефактов нормальных сигнальных не хватает. Возьмёшь себе липучку у секретаря.

– Липучку? Которая ловушка для опасности? Так её же активировать ещё надо.

– Вот именно. А предупреждают о нападении редко. Так что ещё раз: осторожность, внимательность, с остальным потом разберёмся. Поняла?

Анечка поняла и прониклась. Липучка была выполнена в виде значка-котика, розового, тьфу. Для активации надо уколоть палец. Возможно, поэтому замочек был сделан жутко неудобным и торчал сильно вбок. Анечка испугалась случайно уколоться, активировать артефакт и бесславно вылететь со стажировки, бросила значок в карман и решила позже обдумать, куда его пристроить. Весь день слушала, вникала, кивала, обдумывала. А вечером уговорила разрешить ей взять домой часть нерабочих сигнальных артефактов, уже не представлявших особого интереса, но по регламенту валявшихся каждый на своём месте. Хотелось попробовать разобраться, вдруг хоть один получится починить, и он сможет кого-то предупредить об опасности и защитить. Чаровница она или кто? Крылатик хмыкнул, но разрешил. В сумочку груда деревяшек и металла, естественно, не поместилась. Поиски пакета по всей Службе оказались едва ли не самой сложной задачей за минувший день, но Анечка справилась, упаковала добычу и отправилась домой, немного согнувшись под весом набранного. Уже на улице у выхода из здания остановилась перевести дух, извернувшись, плечом смахнула мешавшуюся чёлку шторкой, подняла голову и наткнулась взглядом на ухмылявшегося Крылатика:

– Жадность – зло. Далеко?

– Минут десять.

– Помогу, – забрал сумку, не дожидаясь ответа.

Да и Анечка смысла спорить не видела. Зачем? Пусть поможет. Посмотрела в спину Крылатику, слегка помахивающему тяжеленной, мелко подрагивающей сумкой. Видимо, какой-то из артефактов активировался. Странно. Пропустили рабочий? Просто сбой? Или опасность смертельная, и какую-то из мелких сигналок с функцией защиты на знак всё же хватило? Аня начала крутить головой. Всё спокойно, всё нормально. Подняла голову: на крыше над входом, почти над ними, сосулька висит. Их же утром сбивали… Она ещё подумала, до чего неудачное время выбрали.

– Чего зависла?! Быстро!! – раздалось раздражённое шипение из сумки в руке. Настойка. Точно. Надо быстро. Аня метнулась к Крылатику, одной рукой обхватила сзади, другой дёрнула пальто, оторвав пуговицу, нашла карман, нащупала брошку-амулет, уколола палец. Иголку замка воткнула со всей силы, до упора – главное, чтобы сработало. Крылатик начал разворачиваться к Ане, сдвинулся, оказавшись прямо под остриём льда. Большущая, с полметра сосуля сорвалась и полетела вниз, прямо на них. Активировалась липучка. Нет, липучки – две паутинки, розовая и зелёная, раскрылись над ними, опутали сосульку, и та разлетелась множеством мелких острых осколков. Внутри сетей. Если бы не это, то, что под видом сосульки падало им на головы, разлетелось бы по всей улице.

– Ты… Ты тоже заметил?

– Уже в липучках. Но на меня ещё стажёрки не прыгали. Скажем так – удивился.

Крышу проверяли и Аня с Крылатиком, и ещё человек десять сотрудников Службы. Скользили по скату, ругались, но дело делали. Понятно было, что улик никаких здесь уже не найти, но проверить надо. Иногда забегали на чердак погреться. Тут тоже было не жарко – маленькие окошки служили защитой от ветра, но и только. Холодный воздух просачивался в щели. Постепенно все разошлись, а Аня с Айсом остались сидеть на старом кожаном диване, оставленном здесь вместе с грудой таких же старых офисных кресел и стульев. Ане хотелось обсудить случившееся. Прошёл час, Айс успел рассказать основное по делу, о котором предупреждал:

– Скорее всего, они, – поёжился, обхватил себя крыльями. Одет он был явно не по погоде, в лёгкую ветровку, видимо, на долгие прогулки не рассчитывал. Шарф не сильно спасал ситуацию – Айса опять передёрнуло:

– Что там у тебя с собой было? Давай сюда, – кивнул на сумку.

Анечка достала фляжку, протянула Крылатику.

Болтали долго. Потом смотрели на город, на звёзды. За окном пошёл неспешный снег большими пушистыми хлопьями. Слушали истории друг друга. Разные истории, но такие интересные.

* * *

Утром никто не орал из банки. А солнце уже светило во всю. Анечка приоткрыла глаза, нащупала телефон, посмотрела на время – 8:40. Проспала… И не потому, что опять игнорировала настойчивые настоечные завывания про то, что пора вставать и радоваться утру, да и на работу идти. Просто была тишина. Непривычная.

Анечка вскочила, подошла к этажерке. Фляга… Фляга не с лимончеллой же была… С настойкой. А та молчала. Весь день молчала, да и вечером молчала, и когда пили – молчала. Вот она и… Пили! Забыла! Выпила! Настойку дедовскую!

Телефон не отвечал, дед мог спать, а мог оставить на беззвучном, чтобы не отвлекал. Анечка собралась за рекордные пятнадцать минут, написала Айсу, что задержится и потом объяснит, и вылетела за дверь. Пока до дома в дорогом пригороде добралась, успела и накрутить себя, и обдумать, что делать. Настойку надо просить новую. А потом лететь на работу.

– Дед! Твоего друга выпили! – все заготовленные фразы уступили место тому, что беспокоило.

– Какого друга? Святозара? Ваську? Марьванну? Опять силопийцы вылезли?! – Дед вставать рано не любил, по утрам хлопал глазами, как большой филин, при этом брови шевелились.

– Настойку, которую ты мне дал…

– Деточка, настойка мне не друг. Настойка – артефакт. Кстати, вкусный. И не ядовитый. Так что не страшно. Но спиртным не увлекайся.

– Как… Не друг… Артефакт… Она мне советы давала! Понимала меня! Помогала! Жизнь практически спасла! Вредная, правда, была, но… Я не хотела!

– Так, Анечка, она же тебя зеркалила. Мысли твои считывала да озвучивала. Если бы попристальнее смотрела, может бы и показывала.

– А… Как же…

– Анют, ну где ж ты магический искусственный интеллект с нуля созданный видела?

– Нигде я не видела, но думала, у тебя особенная. Уникальная. Ты же умный! – Аня не разувалась и потому в комнату не проходила, опустилась на массивный деревянный стул прямо в коридоре, – А зачем тебе тогда? Настойка?

– Так вот с умным человеком поговорить, кхм, спасибо тебе, внученька, на добром слове, – дед улыбался. И улыбка эта, делавшая морщинки в уголках глаз глубже, а взгляд – мягче, волшебным образом успокаивала.

– Ладно. Принято. А мне зачем дал?

– Самокритичная ты моя. Растёшь. С собой поговорить лишним никогда не будет, выслушать да по полочкам разложить. Чаю может? Моего, вкусного.

– Ой, хочу. Но бежать надо, расскажу потом. И к тебе у меня вопросов много-много.

– Вечером тогда заходи. Я и к чаю подберу что, – дедушка обнял Аню, застегнул верхнюю пуговичку на пальто.

Уже на улице Аня вспомнила, что про новую настойку и не спросила. Но кто-то будто шептал ей, что это сейчас не так важно, и надо торопиться в отдел.

Как пойдёшь направо, сразу за холодильником…
Марта Скавронская

Я всегда путаю «право» и «лево». Так исторически сложилось. Говорю таксисту: «Поверните вот на этом повороте направо… Направо же. Ой, налево. Но я же вам рукой показываю правильно… Извините». И так постоянно. Вот именно поэтому тогда всё пошло не так. Я просто не туда повернула.

Работаю я в компании по производству подушек и одеял «Сладко спи», в отделе маркетинга на пол ставки, пытаюсь вдохнуть немного магии в тексты местных копирайтеров. Да, я магиня, просто неопытная ещё, только институт закончила. Понимаю, что «магиня» звучит неоднозначно, но так записано у меня в дипломе. Слово «ведьма» теперь официально используется только для маргинальной части магического общества, а «фея» для элитной, вся остальная часть именуется магами и магинями.

В тот день, когда я свернула не туда, начиналось всё просто прекрасно. Егор наконец-то отчалил к тётке в Саратов. Всего на три недели, зато какое облегчение. Этот кот меня просто достал своими поучениями и умными, как ему кажется, изречениями. Я закрыла за ним дверь и ринулась на кухню за чипсами, спрятанными в шкафчике. Никто не будет нудить над ухом про ЗОЖ, про «хватит сидеть в телефоне, помой лучше посуду» и «куда пошла, разве тебя не учили, что если на тебе лежит кот, то ты освобождаешься ото всех домашних дел».

Егор, конечно, ушёл, но сразу вернулся, естественно, чтобы застать меня врасплох. Я могла догадаться, но свобода опьянила меня, и я забыла про эти его ефрейторские штучки. Рука с чипсиной застыла в воздухе. «Я так и знал», – хмыкнул Егор. – «Ольга, главное, чтобы, когда я вернусь, ты не встретила меня плюс двадцать кило. Помни, феи не бывают толстыми». «Ещё как бывают», – почти крикнула я набитым ртом в удаляющуюся пушистую спину.

Я выпила полтора бокала запрещённого кофе, больше не смогла, поскольку Егор перевёл меня на цикорий, и я уже отвыкла хлебать кофе литрами, как в доегоровский период моей жизни. И помчалась на работу. На работе меня ждали «нежная, как первый поцелуй, пуховая подушка Лана» и «плед с начёсом, что согреет вас лучше самого страстного любовника». Мне хотелось прибить Антона, это было его рук дело, точнее, его буйного маркетинго-ориентированного воображения. Как колдовать, когда вынуждена представлять этот плед с начёсом и его жаркие объятия? Тем не менее, поддавшись на уговоры Антона, на слова «страстный» и «с начёсом» поставила магические крючки. Уже через минут тридцать мы читали отзывы потенциальных покупателей. Они жаловались, что «плед тянет свой начёс через экран, призывно предлагая себя купить». К начальству меня вызвали одну, без Антона. Я прослушала мини-лекцию на тему своей вопиющей профнепригодности и «а вот Света такого никогда бы не допустила». Света, как нетрудно догадаться, магиня, что работала на этой должности до меня.

После работы, по заветам Егора, что «алкоголь и одиночество смешивать нельзя», я отправилась к Вике на пижамную вечеринку, благо завтра была суббота, и «страстные начёсы» Антона могли спать спокойно до понедельника. Вику Егор не одобрял, но он был в Саратове, поэтому не щитово.

Мы собирались пить абсент, единственный алкоголь, который продают магам после двадцати трёх часов. Егор всегда говорил, что, если больше трёх ведьм собирается вместе выпивать и хорошо проводить время, жди беды. Как он был прав.

В разгар вечеринки, пребывая в лёгких объятиях «зелёной феи», мы, четверо молодых специалисток магического труда, пели «а мой мальчик едет на «девятке», по автостраде, вдоль ночных дорог» по пятому кругу. Викин паук, крайне недовольный вечеринкой и по такому случаю запертый в кладовке, подпевал нам оттуда басом. Громко так подпевал, что соседи снизу не выдержали и застучали по батарее. Я вызвалась задобрить паука и отнести ему стаканчик молочка, чтобы он прекратил свои хардкорные завывания, тем более что желающих его проведать больше не было, а Вика с ним была в ссоре. Вика вообще с Артёмом не церемонилась – чуть что запирала в кладовке «подумать». Вика была решительная девушка, знающая себе и своим способностям цену. Не то что я.

«Кладовка на кухне, налево от холодильника», – бросила Вика.

Ну, конечно, я свернула не туда. Справа, за холодильником я нашла дверь в половину человеческого роста. «Как для гномиков», – заинтересовалась я и, применив нехитрое заклинание, открыла её. Тут бы мне остановиться, тем более Егор в моей голове грозил мне пушистым кулаком, но нет. Всё внутри призывно переливалось изумрудом, как будто сама зелёная фея приглашала зайти на огонёк. На кладовку это похоже не было, а вот на портал очень даже.

Минута – и вот я стою в розовой пижаме, со стаканом молока в руке на перекрёстке ночного Питера. «Какого херувима!». По порталам у меня «три», если честно, поэтому пришлось напрячь все свои извилины и вспомнить, что там у нас в городе с «кроличьими норами». Я немного успокоилась, припомнив, что восемьдесят процентов – это перемещение по городу и только двадцать… Тут мимо меня прошёл мужчина с большой собакой. «Нам ещё надо с тобой на почту зайти, а потом в магазин, напомни мне куриные мозги купить», – обратился он к псине. Я выдохнула – наш человек, идёт, с фамильяром разговаривает. Но потом мне стало не по себе. Какая почта в час ночи, какие мозги. Розовые щенки на моей пижаме жалобно заскулили.

Надо было выбираться. Я, конечно, посещала в процессе обучения разные магические ответвления реальности, но с преподом и в толпе сокурсников. К Вике, конечно, было много вопросов. Надежда была на то, что где-то там на Васильевском острове три нетрезвые феи хватятся своей четвёртой пропавшей товарки и придут к ней на помощь.

Я отхлебнула молоко из стакана – скисло. «Дело – дрянь», – поняла я. – «Ведьминский уголок». Квалификация моя не позволяла мне наколдовать себе другой наряд, портал обратно к Вике, сапоги-скороходы и прочие ништяки, учили меня исключительно на магию печатных слов. Щенков на пижаме я рассовала по карманам, чтобы им не так страшно было, и отправилась на разведку.

Мини-маркет «24/7» был практически пуст. Передо мной на кассе стояла старушка и покупала сигареты. Она посмотрела на пачку и потребовала: «Мне с мучительной смертью». Кассир, молодой парень, молча заменил «инфаркт» на «смерть». «То-то же», – старушка погрозила ему жёлтым пальцем, а затем, обернувшись ко мне, вкрадчиво сказала: «деточка, вот не убралась ты дома, вышла на улицу, сбила тебя машина, пришли тебя хоронить, а у тебя дома бардак, посмотрят они – фуу, какая неряха она была». Бабка улыбнулась змеиной улыбкой, подмигнула парню за кассой и вышла.

«Тут такое дело», – обратилась я к кассиру, запинаясь, – «мне бы портал в человеческую реальность, на Васильевский остров хорошо бы, может, знаете?». Последние два слова я прошептала.

Парень, до этого безуспешно пытавшийся пробить мне разграничитель товаров, поднял глаза и улыбнулся. Почему-то у меня не отлегло от сердца, а как-то даже наоборот.

– Метро работает. Садись и ту-ту.

Вот эти его «ты» и «ту-ту», конечно, настораживали, но на «метро» мне поплохело: кто в здравом уме поедет на «ту сторону», будучи не в нашей реальности. Помню я одного чудика, отправившегося за умершей возлюбленной, он хотел с «ними» договориться, что-то «им» объяснить. Эх, мы его потом вызволяли всем курсом, деканат упрашивали.

Я боком, держа в поле зрения кассира, вышла на улицу. Летний ночной воздух бодрил, зелёная фея внутри меня выдохлась, растворилась. Запал прошёл, страх наползал снизу вверх, подбирался к сердцу, в голову лезли сразу все прочитанные заметки из магической криминальной хроники. Поняла, что «жду» машину, которая меня собьёт по предсказанию бабки. Попыталась поиронизировать над собой, но почему-то не выходило.

«Следующий раз буду с телефоном везде ходить, даже в туалет, на случай непредвиденных ситуаций», – думала я.

– Хочешь позвонить?

У входа стояла белёсая девушка в линялом синем платье в пол. Она подошла очень близко, за спину, как будто хотела сесть мне на шею, я отпрянула, но телефон взяла. Через пять минут стало понятно, что ни один из номеров своих подруг я не помню. Да что там подруг, я не помнила ничьих телефонов, только Егора. И тут у меня совершенно ни к месту взыграла гордость. Я представила все эти нудные «а я предупреждал», «а я тебе говорил», бу-бу-бу. Отдала пожухлой девице телефон и пошла искать портал.

Через некоторое время стало понятно, что линялая следует за мной по пятам. Почти бесшумно, она скользила сзади, соблюдая небольшую дистанцию. Когда я обернулась в очередной раз, меня преследовали уже три девицы. Я ускорила шаг. Я больше не оборачивалась, чувствовала, что их количество только растёт.

Большая неоновая надпись «фейня» привлекла мое внимание. Я кинулась туда. «Ко» чуть подрагивала, но «фейня» горела уверенным розовым светом. «Мне точно сюда», – решительно открыла дверь.

При входе, у пепельницы и надписи «не колдовать» стояли две дамы и курили. Одна другой что-то страстно рассказывала, выдыхая зелёный дым в виде мужика с цветами на коленях перед женщиной в короне. Вторая ей в ответ презрительно отвечала, выпуская дым в виде удаляющегося поезда. Они на минуту прервали беседу, махнув на толпу белёсых девиц «А ну, кыш, лярвы, вам тут не место», и продолжили беседу. Одна, мельком взглянув на меня, бросила: «Большой выбор суженых-ряженых. С трейлерами и положительными отзывами». «У меня Егор», – соврала я.

По стеночке, боком, стараясь не привлекать внимание немногочисленных посетителей, я пробралась за столик и схватила меню. Названия коктейлей не разочаровывали: «Жертвоприношение», «Слеза палача», «Бородатая Эльза» и даже «Бьют часы на старой башне». Я сидела и размышляла, что надо попросить воды у бармена и как-то незаметно слово за слово выспросить про портал.

«За счёт заведения» – бармен поставил передо мной большой стакан с голубоватой жидкостью. «Мальвина. Только натуральные ингредиенты, никакой химии». Пить очень хотелось, но «натуральные ингредиенты» смущали.

Сладкий, с кислинкой, и отхлебнула-то всего ничего. Минут через пять я всхлипывала, закрывшись меню, на меня накатила такая тоска по моей неудавшейся жизни, никчёмной, никому ненужной, ыыы.

Вынырнув из-за меню, я обнаружила, что за моим столом сидят четверо парней – трое вполне обычных, в чёрных костюмах, подперев щёки руками, с сочувствием смотрели на мои слёзы, а один – очень бледный, болезненный, даже какой-то зелёный, безучастно изучал убежавшего из кармана щенка и тявкающего на него с рукава моей пижамы. Я молча размазывала слёзы по щекам, а парни кивали в такт мыслям у меня в голове о бренности конкретно моего бытия. Плакать захотелось ещё больше и сочувствия этих милых гостей за столом тоже. Я почти словила «дзен», да ещё бармен принес очередную «Мальвину» и чек со словами «Вот тут просто распишитесь, запишем на ваш счёт», но тут к нашему столику подбежал молодой человек и с выкриком «успел» отнял у меня ручку.

Он был слишком хорош, весь такой выглаженный, аккуратный, красивый до приторности. Про таких подруги всегда говорят «а разве он не гей?». Мне он сразу не понравился.

– Ничего, голубые волосы часа через два пройдут, – парень выдохнул и сел на стул передо мной, посмотрел на стакан и с какими-то знакомыми нравоучительными интонациями произнес – Полное название этого напитка «Мальвина на поминках». Если бы вы хорошо учились в институте, то конечно бы знали это.

– А где мальчики? – я с удивлением и даже тоской обнаружила, что за столиком только я и этот павлин.

– Приятели покойного? Забрали своего неупокоенного и пошли искать новую добычу, – парень был как будто мной недоволен. – Я вовремя успел. Вы же намеревались сдать в аренду свою магическую душу в пользование низшим проявлениям магимира.

Напряжение между нами нарастало. Слёзы мои высохли, голубые волосы, насколько я могла судить по отражению в стакане, хорошо сочетались с розовой пижамой, а щенки чему-то радовались, буквально выпрыгивая из карманов. Я не собиралась терпеть этого хамства, хотя моя раздражительность, сменившая смертельную тоску, скорее всего, была побочным эффектом «Мальвины», и благодарить этого метросексуала из Урюпинска (когда я ему давала про себя разные обидные названия, он не казался мне таким уж неотразимым).

– А зовут вас?

– Е… Евгений, – сказал он и отвёл глаза.

– Ольга, очень приятно. А знаете, что, Евгений Онегин, – тут я всё-таки демонически рассмеялась, хотя не планировала, – а не пойти ли вам… к Татьяне. Ха-ха. А меня, знаете ли, ждут в другом месте. Чао.

Я встала, схватила стакан с остатками «Мальвины» и дальше, как в тумане. Помню внезапно появившуюся Вику с безумными глазами, с растрепанными рыжими волосами, в жёлтой пижаме с истошно крякающими уточками. С ней белобрысого парня, который басил «Они ей «Куклу колдуна» в «Мальвину» подлили, ясное дело». Потом, вроде между барменом и Евгением, завязалась словесная перепалка, перетёкшая в махыч. Во всяком случае, кто-то кого-то точно дубасил, сверкали кометы, и кто-то точно летал под потолком на метле, но я могу ошибаться.

Ещё я помню отрывки разговоров, пока меня несли, закинув за спину, как мешок с картошкой. Евгений, а это был он, приятно пах чем-то рыбно-морским, мурлыкающе выговаривал Вике за портал в квартире, и что «кот из дома, мыши в пляс». Вика ему со смехом парировала, что не падшему демону, разжалованному в фамильяры, её учить.

Проснулась я в своей кровати. Пересчитала пижамных щенков – все были на месте. Голова болела адски, но мысль, что всё закончилось, и сегодня суббота, грела лучше того самого пледа с начёсом.

В дверь позвонили. Я знала, кто скоропостижно вернулся из отпуска, и потирала ручки. Обычно Егор заходит без звонка, магии он обучен получше моего, но в этот раз я поставила специальную защиту от наглых фамильяров.

Я открыла и, нежно улыбнувшись, произнесла: «Ну, здравствуйте, Евгений. Как погода в Саратове? Тётка передавала мне привет?».

Пыль веков
Никко

– Новенькая? Проходи.

– Да, я к вам на практику.

– Меня зовут Зинаида Александровна. Вовремя ты. Давай документы. Так, Лена, – женщина внимательно рассматривала документы, протянутые ей девушкой, – у нас тут всё строго. Ты договор о неразглашении подписала?

Дождавшись кивка, она продолжила:

– Вижу, ты озадачена, но как начнёшь работать – поймёшь. Правил немного, но все они важные и их стоит соблюдать неукоснительно. В залы архива заходишь всегда в халате и перчатках. Они вон в тех шкафчиках. Волосы собирай. Так, дальше. У нас собраны экземпляры редкие, можно сказать уникальные. К некоторым из них нужен особый подход, и инструкция к каждому отдельно прилагается. Никакой техники в архиве. Свой телефон оставляешь здесь. Это понятно?

Ещё один кивок со стороны девушки, а Зинаида Александровна тем временем продолжала инструктировать стажёрку:

– Едим мы в комнате отдыха. Сама понимаешь, никакой еды и напитков в залах. Обязанностей у нас не так много. Мы следим за порядком и чистотой. Ну что там, убрать пыль, протереть полки. Сама знаешь. От тебя большего пока не требуется. Систему каталогизации и учёта я тебе, само собой, покажу. Если поступят какие новые экземпляры, тоже всё расскажу, как принимать и размещать. В общем, ничего сложного. Ах да, самое главное – ни один экземпляр не покидает стен хранилища. Даже сюда в кабинет ничего не выносится! Это понятно? Отлично, думаю, мы сработаемся за эти две недели. Пойдём, покажу наши владения.

Лена вслед за наставницей надела халат и перчатки и отправилась исследовать место практики. Она и не думала, что попадёт в архив. Ожидала, что распределят в обычную библиотеку, а тут получила распределение в «книжный архив № 3». Так незамысловато значилось в её документах. Сам архив располагался в небольшом городке, хотя это даже не город, а пгт. До столицы два часа на машине. Ей даже выделили комнату в общежитии на время практики неподалёку от места работы. Всего-то одна остановка на автобусе.

Снаружи архив был неказистой серой коробкой с узкими окошками. Такие здания никогда не цепляют взгляд. А вот внутри. Внутри была вполне современная отделка и серьёзная система охраны с рамкой, сканером сетчатки и прочими мерами безопасности. Это вызвало шок. Что же может здесь такое храниться, что нужно так охранять? Охранник на входе долго и внимательно проверял документы, сверялся с базой. И только удовлетворившись результатом, пропустил Лену в архив.

– Размер нашего хранилища не шибко большой, – голос Зинаиды Александровны вырвал Лену из задумчивости, – так что управишься, думаю, быстро. Протрёшь сегодня пыль веков. Я, если что, в кабинете.

Женщина ушла, оставив девушку обозревать зал с высокими стеллажами и стеклянными витринами, забитыми книгами. Неяркий искусственный свет. Сухой прохладный воздух в помещении и никакой пыли не ощущается, что подсознательно ожидаешь от такого места: здесь явно прекрасная система кондиционирования и очистки воздуха. Лена глубоко вдохнула. Запах книг! Такой привычный и уютный. Она прошлась вдоль стеллажей, ведя рукой по корешкам. О, да здесь не только книги. Целый стеллаж был забит самыми настоящими свитками. Она прошла дальше, разглядывая все эти богатства. Тут были знания не только в привычном нам книжном формате. Встречались и таблички глиняные, и куски коры, исписанные непонятными ей символами. Была даже вышитая рунами лента. Понемногу становились понятными принятые меры безопасности.

Лена вернулась к входу и принялась за работу. Конечно, ничего сложного от неё не требовалось: смахнул пыль с одной полки, перешёл к другой. Но монотонность действий печалила. Вставить бы наушники в уши и включить любимый ритм, но правила! Никакой техники в залах с книгами. Лена вздохнула и вернулась к работе.

Поначалу девушка не вчитывалась в названия книг, но чтоб хоть как-то развлечь себя, она стала читать названия на корешках книг и зависла, когда до сознания дошло то, что она прочла.

– Эм, «Основы выведения формул левитации». Чего? – прочла Лена вслух, перевела взгляд на книгу на другом стеллаже. – «Развитие мелкой моторики на примере заклинаний воздуха». Да ладно!

Она прошлась между стеллажами, вчитываясь в названия, в те, что могла прочесть. И чем больше она читала, тем яснее становилось, что в этом архиве нет ни одной привычной для неё книги. Ни романов, ни сборников стихов, ни мемуаров известных личностей или исторических документов. Всё, так или иначе, было связанно с несуществующим. Лена взяла с полки книгу, судя по названию, учебник для самых маленьких: «Основы плетений в картинках», присела на стремянку и углубилась в чтение.

– Ленка, ты что, читаешь? Завязывай, у нас тут архив, а не библиотека.

Лена вздрогнула, услышав голос наставницы, и чуть не выронила книгу. Подняла взгляд на Зинаиду Александровну, собираясь извиниться, но смутилась, увидев в глазах той смешинки.

– Ставь трактат на место, и пойдём чаю выпьем.

Аромат свежезаваренного чая наполнил комнату отдыха. Лена грела руки о чашку. Всё-таки она успела слегка озябнуть в архиве. Куда же она попала? Такие меры безопасности и такие странные книги.

– Спрашивай. Вижу, у тебя назрела тьма вопросов, – Зинаида Александровна помешивала ложечкой свой напиток.

– Я не понимаю, – растерянно начала Лена, – что это за место? Не похоже на шутку. Кто бы ради шутки такую охрану делал, но если не шутка…

– Верно подметила. Это архив магических знаний. Как ты могла понять, нашему миру не чуждо волшебство. И одно время церковь хотела подмять эту силу под себя. Но, сама понимаешь, что многие из тех, кто обладал какой-либо волшебной силой, отказались. Начались гонения, преследования и костры. Маги понимали, что противостоять такой организации они не смогут, потому начали прятать свои знания. В нашей стране инквизиция не шибко разгулялась, нет, конечно, и у нас преследовали ведьм и магов, но не с таким размахом, как в Западной Европе. Потому волшебные знания стали стекаться к нам. Появилось несколько архивов. Наш – с книгами, есть ещё с волшебными вещицами.

– То есть, всё это настоящие? И никто не знает об этом.

– Кому надо – тот знает. А остальным ни к чему. Ты ведь не просто так подписывала договор о неразглашении. Надеюсь на твоё благоразумие. Уверена, что ты девочка умная и болтать не будешь.

– Конечно, Зинаида Александровна. Но получается, что никто не пользуется этими знаниями? Они просто тут пылятся?

Женщина сделала большой глоток чая.

– Ты уже догадалась, что магия никуда не делась. Как и маги, просто они не афишируют своего существования. Так что, кому пользоваться знаниями из нашего архива, есть. Но сюда никто не допускается. Все знания передаются по электронке. Приходит запрос. Мы вручную выписываем нужную информацию. Сканируем листы и отправляем заказчику на е-мейл. С изображениями, конечно, сложнее. Картинки мы копируем на лист с помощью стёклышек, которые ты могла заметить на столах в зале, после можно, как и текст, сканировать безопасно.

– И никто не пытался сюда попасть? Или рассказать об этом месте.

– Были попытки, куда же без этого. Но здесь помимо привычной для нас с тобой охраны стоит и магическая. Тут повсюду магические охранные контуры.

– Так вы тоже?

Женщина рассмеялась.

– Что, маг? Нет, что ты. Сюда берут исключительно тех, кто не обладает даром. Так, засиделись мы. Ты давай заканчивай с пылью и можешь идти домой. Сегодня не будет ничего интересного.

Уже уходя из комнаты отдыха, Лена вспомнила:

– Зинаида Александровна, там видела дверь закрытую. Там убирать тоже надо?

– Нет, Лен, тебе туда не надо. Это закрытая часть архива, и убираемся мы там редко.

Практика протекала для Лены весело. Сразу как-то стало понятно, что перчатки нужны не для сохранности книг, а для сохранения рук от фолиантов. Они то укусить норовили, то выделяли субстанцию, что начинала потихоньку разъедать перчатки. Уже через неделю ей доверили выполнить заказ, и она была оплёвана трактатом о «Содержании мантикор в условиях квартиры». Видите ли, не понравилось сей работе открывать знание мелкой пустышке.

То, что волшебство в мире живо до сих пор, подтверждал и приход совсем новых книг и изысканий в области магии. Лена как раз расставляла новые поступления на полки и проходила мимо закрытой части архива. Ей было любопытно, что же там, но, встряхнув головой, пошла дальше, напомнив себе, что она не жена Синей Бороды, и нечего совать нос, куда не следует.

Осталось всего три дня и ей придётся покинуть такое волшебное место. Лена с грустью оглядела архив. Ей здесь нравилось, вместе с Зинаидой Александровной они поддерживали чистоту, выполняли запросы, принимали новые экземпляры. И отсутствие людей, как в обычных библиотеках, было даже плюсом. Сняв перчатки и готовясь уже идти домой, она услышала приглушённое кошачье мяуканье. Лена покрутила головой, пытаясь понять, с какой стороны идёт звук. Так, идя на звук, она очутилась возле закрытой двери. Зинаида Александровна сегодня заходила в закрытую часть и случайно закрыла там кошку?

Лена вернулась за ключом и впервые открыла запретную дверь. В нос ударил едкий запах пыли. Нет, здесь точно никто давно не убирался. Девушка громко чихнула, осмотрелась. Света из двух узких окошек хватало только на то, чтоб в клубах взметнувшейся пыли разглядеть нечто, накрытое тканью. Больше в комнате не было ничего.

– Кис-кис-кис, – позвала Лена.

Мяуканье повторилось из глубины. Сделав неуверенный шаг, приблизилась к накрытому объекту. Нечто под тканью шевельнулось и вновь мяукнуло. Лена, не задумываясь, сдёрнула ткань, но ожидаемой кошки не было. Её взору предстал огромный том, прикованный цепями к постаменту.

– Ну, наконец-то! – заговорила книга. – Какая приятная встреча, леди. Вы не могли бы мне помочь?

Лена испуганно попыталась накинуть ткань обратно, но легла она не ровно, и один край остался открытым. Она протянула руку поправить, но неудачно коснулась незащищённой кожей руки кожаной обложки тома.

– Какая невоспитанная молодёжь пошла, – расхохоталось то, что было спрятано в книге. – Но мне и этого достаточно. Да, да! После стольких лет душного заточения!

Лена куклой осела на пол, стянув своим телом ткань с книги. Рука, что коснулась книги, словно прилипла к обложке. Девушка чувствовала, как нечто жадно, огромными глотками выпивает её. Силы покидали, в глазах потемнело. «Так глупо, – мелькнула в голове мысль, – а всё из-за кошки. Хотя откуда она здесь взялась?»

Сознание почти угасло, совсем на границе зрения уловила движение.

– Нет! Зинка, нет, ещё один глоток!

И наступила тишина и темнота.

В себя Лена пришла в больничной палате, рядом сидела Зинаида Александровна с книгой в руках. Хотелось пить. Девушка слабо пошевелилась и потянулась за стаканом воды. Женщина, заметив, что Лена пришла в себя, отложила книгу и помогла ей напиться. Влага смочила горло, Лена жадно глотала воду. В палате стояла духота, и даже открытое окно не спасало. На улице собиралась гроза.

– Как же так, Лен? – в голосе Зинаиды Александровны слышалось беспокойство. – Зачем ты пошла туда?

– Услышала кошку. Только потом сообразила, что неоткуда взяться там кошке.

Лене было стыдно, она отвернулась от наставницы.

– Простите, я вас подвела.

– Глупости не говори. Я так перепугалась, когда увидела тебя там.

Зинаида Александровна рассказала, что в той комнате спрятан демон, запечатанный в книге. Для него люди, а точнее их жизненная сила, что свежий воздух. На резонный вопрос, зачем хранить такие опасные вещи, сказала, что есть то, что уничтожить нет возможности. Нет в наших селеньях орудруинов, вот и приходится прятать. Пожелала Лене быстрее восстановить силы и отдыхать. Практику девушке зачли, и оставшиеся три дня она может отдохнуть.

– Знаешь, Лен, мы ведь неплохо сработались. Да и место со временем нужно передать кому-то. Если надумаешь, приходи к нам на постоянную работу, – уже уходя, сказала наставница.

Вернуться туда, где её почти съели по её же глупости? Лена задумалась, она пока сама не понимала, чего хочет. С одной стороны жажда знаний тянула её назад, с другой – было страшно, что какой-нибудь фолиант пообедает ею. Холодный порыв ветра разорвал духоту комнаты, по подоконнику забарабанили первые тяжёлые капли дождя…

* * *

– Елена Викторовна, вас там спрашивают.

– Спасибо, Тома. Поставь это на место.

Женщина передала юной помощнице пятый том «Бестиария Амазонии» и направилась к посту охраны, на ходу снимая халат и перчатки. На входе её ожидало знакомое лицо.

– Зинаида Александровна, как я рада вас видеть.

– А я вам выпечки принесла. Скучно на пенсии, знаешь ли. Попьём чаю, Лен?

Художник
Виктория Радионова

Новенького окружили, гомоня наперебой:

– Как, говоришь, тебя зовут?

– Тихон?

– Тихоня, что ли?

Взрыв смеха.

Алла Львовна хотела вмешаться: прозвище может прицепиться и отравить парню жизнь. Но смеялись по-доброму, и он вместе с ними. Худенький, длинненький, выше их на голову, словно журавлёнок среди…

Так, стоп! Они – дети, ученики, воспитанники, в конце концов, а не «птички», не «заиньки», не… не «твои» дети. Это чувство не то собственности, не то привязанности мешает хорошо выполнять работу, а ей надо быть начеку. Новенький в классе – всегда проблема, а тут сразу видно: за себя не постоит. Глаза распахнуты.

Она всех читала по глазам: маменькиных сынков и папиных дочек, хитрюшек и простаков, зазнаек и скромняг, добряков и злючек.

А этот – чистый лист. Самое сложное. Каждый, кто приблизится, впишет свое. И ладно, если по строчке, а то и целыми главами.

Хотя, может, она ошибается. Может, вообще скрытый лидер? Вон как внимание собрал.

Только этого не хватало! Лидер уже есть: Эдик – отличник, спортсмен, первые места в олимпиадах по информатике благодаря ему. Мог бы и старостой стать, хотя Оленька с этим замечательно справляется, а с Эдиком они дружат.

Второго лидера не нужно. Начнутся конфликты, коллектив расколется.

Да что это! Мальчишка в классе несколько минут, а она уже напридумывала!

Вечно так! На работе куда ни шло – опыт, методики— всё можно решить, проработать, но ведь она и в жизни предвидит сплошные проблемы. Вот и нет никаких «своих», только эти – дети её. Своим-то откуда взяться, если каждого, кто приблизится, читать по глазам: выпивоха, жмот, ловелас, маменькин сынок… Училка – училка и есть.

Алла оставила мысли «о своём», прислушалась к разговорам ребят.

– А это у тебя скетчбук?

– Ага. Рисовать люблю. Тебя Оля зовут?

– Да, а что?

– Просто. Пытаюсь вас всех запомнить.

– Вообще-то сейчас диджитал рисуют, а не это всё, – Эдик смотрел с вызовом, хоть и немного снизу вверх.

– Диджитал – хорошо, но нет в нём… – подбирая слова, новенький отвёл взгляд от Эдикова прищура на потолок, словно за подсказкой.

– Ну! – Эдик не унимался, его конкретно подбешивало, что подруга с интересом разглядывает мазню этого дрыща. – И чего нет в диджитале?

Новенький прошелестел губами:

– Волшебства нет.

– Чего-о? – хохотнул Эдик.

Класс гоготал, а новичок даже не улыбался.

«Ну вот и началось!» – с досадой подумала Алла, вслух занялась переключением внимания.

– Ребята, займите свои места. Скоро звонок.

Хихикая, побрели за парты. Эдик потянул Олю, та медлила:

– Тихон, можно я скетчбук после урока отдам?

За новенького ответил Эдик:

– Оль, верни Гарри Поттеру его рисульки.

– Я посмотреть хочу.

– Не на что там смотреть!

– У нас ещё будет время хорошо узнать друг друга, – Алла Львовна взяла альбом, чтобы ничего не отвлекало от занятий.

Приводя в порядок стол в конце рабочего дня, Алла заметила альбом.

Вот ведь, забыла вернуть. И сам не забрал, тоже забыл или постеснялся. Тихон – Тихон и есть. Интересно, что там.

Алла хотела быстро пролистать страницы, но, как говорят «её» дети, «залипла» надолго. Рисунки читались, как книга. Каждый – история на границе реальности и сказки… Алла словно видела чьи-то сны.

Стайка ласточек кружит над крышами стареньких двухэтажных домов. Среди птиц, раскинув руки подобно крыльям, парит девочка-подросток. Что-то странное на ноге… Какой-то ортопедический аппарат. Рисунок был полон воздуха. Ей даже показалось, что порыв ветра вырвался за пределы и перелистнул страницу.

На следующей в хрупкой девичьей ладони плещется море. На гребне волны – корабль. Паруса, разумеется, алые.

Какими им быть, когда художнику четырнадцать.

Забыв о времени, Алла неотрывно глядела в морскую даль, слушала шум прибоя, пока брызги…

Что за наваждение?!

Она сняла очки, стекла покрыты мелкими каплями. Протирая линзы, пыталась найти логическое объяснение, но ничего, кроме «разыгралось воображение», на ум не приходило.

Надела очки, перелистнула страницу и чуть не захлопнула альбом: резко потянуло могильным холодом.

Из темноты ямы в поисках спасения тянутся непомерно огромные руки. Крохотный мальчик, похожий на Тихона, стоя на краю обрыва, бросает им конец верёвки.

Не такой уж и тихоня.

А это… Оля?!

На портрете первая красавица класса, зажмурившись от нежности, прижимала к щеке пушистого щенка. Ничего необычного в рисунке не было, кроме того, что и у Оли не было никакой собаки. Это Алла знала точно: Оленька часто с грустью говорила о своей мечте.

Но когда он успел это нарисовать? Альбом весь день пролежал у неё на столе, а познакомились они только сегодня.

– Алла Львовна…

Алла вздрогнула от неожиданности. Точно Тихон! Она не услышала, как он вошёл.

– Извините, можно забрать?..

– Да, конечно. Я посмотрела без спросу, ничего?

– Смотрите, пожалуйста! Рисунки для того, чтобы смотреть. И как вам?

– Волшебно, – улыбнулась Алла.

Глаза мальчишки засияли.

– Я вас нарисую, можно?

– Буду рада! Олин портрет мне очень понравился.

Сказала она это, конечно, не только ради одобрения, а с намёком на разговор, но художник намёк не понял, поблагодарил и собрался уходить. Алла задержала вопросом:

– Кстати, как ты это сделал?

– Что?

– Портрет. Вы с Олей были знакомы?

– Нет. Мне на прошлой неделе так… увиделось: «Портрет Оли». Я ещё думал, что за Оля такая? А сегодня смотрю, а она вот. Даже угадал, как зовут.

– Волшебство, – подытожила Алла с улыбкой.

– Ага, – кивнул как ни в чём не бывало.

Ощущение чудесного не покидало Аллу до самого вечера, пока не села за проверку тетрадей.

* * *

– Поз-драв-ля-ем! Поз-драв-ля-ем!

Оленька сияла. Класс шуршал обёртками Choco Pie, девочки подбегали, дарили безделушки, получали приглашения. Из мальчиков первым подошёл Тихон.

– Это тебе.

На парту лег «Портрет Оли».

– Ты… Издеваешься?! – в голосе именинницы зазвенели слёзы. – Я… Я так просила, желание загадывала, а мне… Телефон подарили! А ты… Дразнишь, да?

Слёзы отразились и в глазах Тихона, он закрыл их.

Алла поспешила подойти, положила руку на вздрагивающее плечо мальчика, не стала останавливать прорывающуюся к выходу девочку.

Всем нужно время.

Покинуть класс Оле не удалось, в дверях столкнулась с опоздавшим Эдиком.

– Ты куда?

– Пусти!

– Плачешь от счастья? Рановато. На вот! Теперь можешь рыдать.

Эдик достал из-за полы пиджака пушистый комочек, точь-в-точь как на рисунке, и передал в руки подруге. Щенок тут же принялся слизывать слёзы с мокрых щек девочки. Оля зажмурилась, её счастливое «о-ой!» подхватили в классе.

– Волшебство?! – не сдерживая восторга, Алла Львовна уже двумя руками встряхивала плечи Тихона. Тот наскоро вытер слёзы и подмигнул.

* * *

– Друзья! Нам сегодня радостно и немного грустно. Радостно, потому что наш Тихон получил приглашение в Центр искусств для одарённых детей, а грустно… потому что покидает наш класс.

– Мне тоже грустно, только всех по именам запомнил и…

«У-у-у!» – загудели в классе.

Прощались тепло, желали удачи, записывали номер телефона.

Оля шепнула:

– Извини, что тогда накричала.

– Пока, Поттер! – Эдик пожал руку.

Под журналом Алла нашла большой конверт:

«Алле Львовне. Открыть через год. Только чесно!»

«Эх, волшебник, – усмехнулась Алла. – «Т» потерял». Руки чесались распечатать, но уговор есть уговор.

* * *

Обычно он не отвечал на незнакомые номера. Реклама напрягала, ему тяжело давались отказы. Даже простое «нет, спасибо!» выговаривалось с трудом.

Цифры номера на экране смартфона вдруг выстроились ступенями. Понурая единица выпала из общего строя, тут же стала карабкаться по этой лестнице наверх. Он слушал рингтон Nokia и наблюдал: вальсовая мажорность диссонировала с трудным подъёмом. Нестерпимо захотелось прекратить «единичные» мучения.

– Слушаю.

– Тихон, ты?

– Да… А кто спрашивает?

– Эдуард. Эдик. Помнишь такого?

– Эм-м…

– Восьмой «б».

– Ты называл меня Гарри.

Эдик рассмеялся, Тихон улыбнулся.

– Вспомнил, значит? Ты рисовать не бросил?

– Нет, конечно, вот выставку готовлю.

– Ну круто, чё! Можешь на заказ портрет нарисовать?

«Уж лучше б реклама», – вздохнул про себя. Но такие предложения поступали часто, и Тихон на автомате выдал заготовленное:

– Извини, я на заказ не пишу.

– Да я ж не бесплатно. Заплачу, сколько скажешь.

– Прости, но…

– Это не только для меня. Это для Оли. Свадебный подарок.

Единица раскачивалась на последней ступени, рискуя упасть в бездну.

Тихону показалось, что он вполне успешно изобразил радость, пусть притворную, но вполне естественно, и даже более-менее внятно поздравил будущих новобрачных, но тут Эдик нетерпеливо буркнул:

– Ну?! Ты там? Ответь уже что-нибудь!

– Хорошо, давай встретимся, обсудим.

Он не выделывался, не набивал цену. Он знал, что не получится. И не получалось.

Выходило похоже, разумеется. Ещё б оно не вышло по фотографии! Делов-то!

Что за мода – фотосессия за месяц до свадьбы? Мало ли, что ещё произойдёт.

Хотя зачем он вообще про это думает?

Да потому что жених сияет во все тридцать два, а невеста… Улыбается, конечно, но глаза…

А глаза и велено перерисовать.

Это что ж получается, Эдик дразнил, смеялся, а сам ещё тогда смекнул? И объяснять не пришлось, что мечты мечтами, а чтобы сбывались – это уже искусство. Или волшебство, как он в детстве думал. А может, и то, и другое.

Да только не идёт оно. Гиперреализм и всё тут. Вплоть до пор на коже. Каждый волосок, ресничка, все переливы оттенков в хрусталике… По итогу тот же диджитал, только маслом. Ловкость рук и никаких чудес.

Высветился входящий от «Единицы».

– Привет, Гудвин!

– Привет, почему Гудвин?

Карандашом черкнул крест на листе бумаги.

– Ну, для Гарри ты староват, не находишь? Как там волшебство?

– Работаю.

Штриховкой передал объём крестовины.

– Всё ещё?! Слушай, свадьба на носу! Ты мне нервы делаешь. Мне Ольгиных закидонов хватает. Договорились же!

– Да, но…

От каждого конца крестовины вниз потянулись нити.

– Давай без «но». Не хочешь, чтобы она была счастливой?

Тряпичный человечек повязан нитями по рукам и ногам.

– Не слышу!

– Хочу…

Смял лист с наброском.

– Её счастье в твоих руках. Просто сделай!

Звонок прервался.

Тихон перезвонил, стал объяснять, что он не знает, в чём причина, в фото или в заказе, что не идёт у него, предупреждал же… Всё это время доброжелательный голос сообщал: «Аппарат абонента выключен или…»

«Её счастье в твоих руках» – пульсировало в висках сначала Эдиковым напором, потом собственным шёпотом. Когда губы пересохли, он понял, что повторяет это вслух.

Закусил губы. Закрыл глаза.

Оля была рядом. С ним. Не с Эдиком. Глаза полны счастья, можно утонуть.

Рука обрела уверенность, кисть – послушание.

Глаза открыл, когда закончил работу.

Сделал. Счастливой.

Копию завершал месяц спустя.

Оля улыбалась с картины. Глазами. Ему. Нужно было только оказаться рядом. На холсте. Нужно…

До выставки оставалось меньше недели, а он всё ещё не мог решиться.

Он никогда не рисовал себя. Но может же он хоть раз? Имеет право? В памяти всплывали строки из «Пикника…»: «Ведь не может же быть, чтобы он хотел плохого!.. Счастье для всех? Даром? И пусть…»

Пусть!

Смотрел в зеркало, долго, неотрывно, пока черты не стали расплываться и деформироваться в геометрические фигуры. Уткнулся лицом в ладони.

Какое-то время водил кончиками пальцев, ощупывая, как слепец, свои ранние морщины на лбу, горбинку носа, острые скулы. Будь у него глина, он бы вылепил себя нового. С волевым подбородком.

Растянул кожу по диагонали, искажая лицо на манер портретов Пикассо. Затем провёл ладонью сверху вниз, словно стирая все черты, зажал их в кулаке у подбородка.

Увидеть себя в зеркале теперь было почему-то страшно, и он завесил его драпировкой.

Подошёл к работе, хотел убедиться, что всё получилось, в очередной раз поглядеть Ей в глаза. Не фальшиво ли счастье? Это было невероятно, даже для него, привыкшего к чудесам: в них он увидел себя, отражался, как в зеркале.

Кисть сама водила рукой, последовательно уничтожала с холста черты Эдуарда, пока от него не осталось и следа, а поверх…

Это был его первый автопортрет. Может, вышло не слишком похоже – чересчур счастливый.

Ночью позвонила Оля. Говорила много, но всё об одном: как хочет быть вместе. С ним. Плакала.

Он только и делает, что рисует её счастье, а она плачет и плачет!

Он молчал. Набирал на кисть газовой сажи, делал неторопливые мазки по холсту поверх своих нарисованных глаз, полных Олиного счастья.

На выставке Оля и Эдик встретились с Аллой Львовной. Время провели в разговорах. Рассказали о свадебном подарке.

– И какие вы там?

– Вот такие, – рассмеялась Оля, положила голову на плечо мужа, Эдик нежно обнял её.

– Счастливые, – заключила Алла Львовна. – Значит, так тому и быть. Мне Тихон тоже счастье нарисовал.

Она кивнула в сторону кудрявого паренька лет семи, с интересом рассматривающего картину: мимо витрин магазинов на велосипеде лихо мчит мальчик в рыцарских доспехах.

Появился Тихон. Поприветствовал гостей, поцеловал руку Алле Львовне, крепко пожал Эдуарду, улыбнулся Оле, стараясь не встречаться взглядом. Затем пригласил всех в главный зал галереи на премьерный показ.

Проходили мимо сказочных пейзажей, манящих остаться в них навсегда, мимо людей, уносящихся к облакам на пушинках одуванчика, танцующих среди гигантских снежных хлопьев, собирающих звёзды в корзины… Картины были поразительно реалистичны, словно все эти чудеса писались с натуры.

Перед входом, закрытым плотным занавесом, шептались, строя предположения по поводу сюжета главной картины.

За шорохом открывающегося занавеса последовал общий вздох недоумения.

Это не было похоже ни на одну из представленных ранее работ: по чёрному фону рассыпались яркие точки. В центре собрались красным свечением, выстреливая поверх золотыми лучами, лазурные соединялись в симметричные круги, распадались на дуги и вплоть до отдельных элементов. В этом невероятном хаосе ощущался божественный порядок.

– Алла Львовна, Новость видели?! Здравствуйте!

Алла едва узнала Эдика, столько восторга в его голосе никогда не слышала. На всякий случай ещё раз взглянула на экран телефона, убедиться, что звонит именно он.

– Это же Тихон нарисовал! Посмотрите! Я вам сейчас ссылку перешлю.

Алла тут же перешла по ссылке из смс:

«В результате исследований обнаружена новая частица, позволяющая пополнить знания об устройстве вселенной. Имеются основания считать, что она является так называемой «частицей Бога».

На изображении в черноте рассыпались знакомые яркие точки.

Во сне и наяву
Евгения Кинер

Синее существо лениво прогуливалось по столу взад и вперёд, поддевало когтями блокноты с заметками, помахивало хвостом. А потом принялось облизывать языком лапу, косясь на Антона тремя хитрыми жёлтыми глазами.

Рано утром в редакцию позвонил мужчина, представившийся хозяином рыбного магазина, уговаривая о встрече и обещая сенсацию. Антон пытался отказаться, но тот настаивал, и журналист нехотя согласился.

– И что это? – пробормотал он, пытаясь отодвинуть подальше от зверя ноутбук и чашку с кофе.

– Хотел бы я знать. Но вы же специалист в вопросах необъяснимого? Хотя вы гораздо моложе, чем я думал, – он скептически оглядел майку Антона с рок-фестиваля и небрежно растрёпанные, давно не стриженые волосы.

Антон, пропустив претензии, осторожно коснулся синей шерсти кота, тот тихо зашипел, но тут же замурлыкал.

– Утром, когда с пристани привозят рыбу, вокруг всегда собирается много кошек. А сегодня пришли они. Обычные коты сразу разбежались, и мне, признаться, тоже не по себе.

– Так их много? – удивился Антон.

– Да, и все разные! Был красный, с шестью ногами, пятнистый с рожками, серый с тремя хвостами и много других. Пришлось поймать одного, иначе бы вы мне не поверили!

«Он прав, – подумал Антон, – точно бы не поверил».

– И… Они не опасны?

– Кто бы знал? Никогда таких не видел. Ваш канал смотрю постоянно, так захотелось со всеми поделиться. Интересно же?

– Ещё как, – кивнул Антон. – Из этого может получиться хороший сюжет.

Мужчина удовлетворённо кивнул, сгрёб со стола кепку и направился к выходу.

– Эй, а его куда?

– Оставьте себе или выпустите. Он мне не нужен. Там, возле магазина, их теперь целая стая!

Антон пожал плечами и, осторожно взяв зверя на руки, принялся машинально чесать его ухо. Быстрый просмотр поисковиков по запросу «странные кошки» показал, что рыбный магазин – не единственное место, где их видели. Первые фото появились неделю назад. Некоторые выглядели совсем страшно, был там, например, кот с птичьими лапами и длинными зубами. Но большинство можно было бы даже назвать красивыми, если бы не глаза. Они словно смотрели насквозь. От этого взгляда хотелось спрятаться.

Антон приподнял кота. Оглядел со всех сторон. Не так и ужасно. Цвет как раз его любимый. Ведёт себя как нормальный кот. Но кто с ним такое сделал? Что это за магия? Зачем?

Он отправил оператора поснимать у рыбного магазина, а сам, посадив кота в рюкзак, направился к знакомой. Уж если кто-то знает о странных животных, так это она.

* * *

В городе было всего одно место, где ему могли помочь – магазин магических животных. Он размещался в маленьком домике на окраине, но гордо звался «Бестиарий», а с хозяйкой, Никой, Антон был хорошо знаком. Она много раз помогала с передачами, если дело касалось сверхъестественных животных, да и не только.

Вместо колокольчика над входом тонко запела птичка в серебряной клетке. Пристёгнутые цепочками за лапу, вверх взлетели вороны, шесть чёрных и белый. Трёхголовая крыса высунулась из домика на полу. Саламандра в круглом аквариуме вспыхнула и забегала по стеклу.

За прилавком, словно из ниоткуда, возникла хозяйка. Из-за круглых тёмных глаз и коротких торчащих иголками волос она сама походила на мелкого волшебного зверька. Щёки и руки поцарапаны, на шее пластырь. Не все животные бывали дружелюбны.

– Антооон, – протянула она, приветственно махнув рукой. Но, увидев кота, сразу потянулась к нему.

– О, и у тебя такой. Хорошенький. Всю неделю их приносят, спрашивают, как кормить. У меня в подсобке ещё парочка.

– Отлично, – журналист вытащил диктофон, – тогда рассказывай.

– Не-а, – Ника с довольным видом прижала кота к себе, тот не противился. – Ничего я тебе не скажу.

– Это ещё почему? – возмутился Антон.

– Потому. Я специалист по животным. А это вовсе не зверь.

Антон недоумённо уставился на неё.

– Лаадно, пошли покажу. Твоего синего не будем трогать.

Она повела его в подсобку. Здесь животных было ещё больше, чем в торговом зале. Но этих предлагали не каждому. Маленькие птички-оборотни превращались в цветы, на стрекозиных крыльях поднимались вверх летучие жабы, мерцали в банках дрессированные светлячки. Перья, яйца, чешуйки… Всё вокруг пищало, шелестело и двигалось.

Ника достала из угла ящик. Внутри сидели два совершенно одинаковых белых существа с кошачьими мордами и ушами, но почти круглых, без ног и хвоста. Ничего не говоря, она вытащила одного за загривок, сунула в стеклянную банку, закрыла и принялась трясти.

– Эй, ты чего? – Антон попытался остановить её, но Ника помотала головой.

Коту явно не нравилось, он мяукал, ударяясь головой о крышку, потом отчаянно завыл. А после… исчез.

На месте белого клубка в банке крутился крохотный чёрный смерч, пытавшийся выкрутить крышку и выбраться наружу. Ника помогла ему, чёрная воронка поднялась из банки и принялась раскручиваться, становясь всё выше. В комнате похолодало. На миг Антон испугался, что сейчас темнота заполнит всё. Но смерч добрался до окна, и на подоконник опять плюхнулся котик.

Антон вопросительно поглядел на Нику.

– Если ты считаешь, что мне стало понятно, то нет. Теперь и непонятно, и страшно.

– Должно быть страшно. Это не котик, а ночной кошмар. Маленький и не твой, потому ты не так уж и испуган. А вот кто их превратил в котов? – она пожала плечами. – Мне почему-то это совсем не нравится.

Они с Никой посмотрели друг на друга.

– Хочешь, оставь его тут, – она кивнула на Синего. – Кто знает, чего хотели? Избавиться от своих кошмаров или подсунуть другим?

Антон усмехнулся.

– Неё, – он запихнул кота в сумку, – тебе оставь, ты его растрясешь в банке. Постараюсь не очень испугаться.

* * *

Шли недели безуспешных поисков, а откуда появились коты, он так и не нашёл. В городе не так много магов, разбирающихся в снах. Антон всех их знал, а если они не причём, значит коты— дело рук самоучки. Что опасно вдвойне. Слишком тонко сны связаны с реальностью, слишком близко этот мир, где уже не раз терялись маги. А раз звери, созданные из снов, бегают по всему городу – кто-то опять перешёл эту грань.

Антон собирал фотографии, наносил на карту места появления кошек. Но никакой системы не было, к тому же их стало слишком много. Одни держали таких зверей дома, другие высказывали опасения. Но кошки оставались настолько безобидными и вели себя так обыденно, что мало кто воспринимал всерьёз мрачные пророчества.

Синий кот любил лежать на окне, из еды предпочитал рыбу, а если и засыпал ночью на подушке Антона, не приносил в сны хозяина ничего страшного.

И всё-таки Антон ждал, что рано или поздно это закончится. Коты не переставали тревожить его в первую очередь потому, что он не понимал – зачем? Просто так ничего не бывает. А если происходит что-то настолько масштабное и непонятное, рано или поздно оно выльется в нечто очень плохое. Бывает, что и в хорошее, но гораздо реже.

Под каждым новым видео он просил выйти на связь создателя кошек. Объяснить, перестать скрываться. Обещал защитить, помочь, если появятся проблемы. Ему отвечали, но он быстро распознавал обманщиков. Никто из написавших ему не был тем самым магом.

Но когда он уже почти привык и перестал спрашивать, вот тогда она и пришла.

* * *

Её звали Лиза. Светлые волосы, прозрачные глаза, бело-розовая кожа. Она казалась почти альбиносом, фарфоровой куклой, краска с которой смылась и осталась лишь в трещинах. Антону казалось – прикоснись к такой девушке, и она сломается. А теперь она ещё и готовилась заплакать.

– Я читала каждый ваш вопрос, слышала каждый призыв открыться. Но была уверена, что всё делаю правильно! Да всё и правда получалось. Но потом случилось кое-что страшное, и теперь я не знаю, что делать.

Антон протянул ей стакан воды, и она, отхлебнув, продолжила.

– Не знаю, как объяснить. Я всегда это умела – видеть чужие страхи и плохие сны. Говорят, у меня сверхразвитая эмпатия. Сначала это пугало, но постепенно я научилась не замечать. Когда видишь, что страхи есть у всех, это кажется нормальным. Но потом я пришла работать медсестрой в детское отделение. Детские кошмары совсем не страшные, бывает, даже смешные. Но они их так мучают. Однажды я не выдержала – вытащила один из страхов прямо во время сна. Девочке стало лучше, она не перестала болеть, но стала спокойней и пошла на поправку.

– А причём тут коты?

– Вы представляете, как выглядит извлечённый наружу кошмар? Может, хотите попробовать?

Холодок пробежал по спине Антона.

– Я не помню свои сны… Но давайте.

– Это быстро. Я уже вижу один, детский, маленький.

Она положила руки ему на голову, Антон почувствовал, будто на него надели шапку. Стало тепло и мягко. Вдруг он будто провалился в черноту, перед глазами что-то вспыхнуло, он успел испугаться, но не понял, чего. А когда открыл глаза, на полу лежало бесформенное нечто, отвратительная амеба. Она бурлила и клокотала, из глубины наружу что-то выплывало и перемешивалось, растекаясь вновь.

Антон отступил. Его замутило, лоб покрылся испариной.

Лиза наклонилась и принялась гладить мерзкое создание, что-то приговаривая. Через минуту там лежал кот, но с рыбьим хвостом и чешуйками. Антону он не понравился, но ужас отступил.

– Все любят котиков. И хоть эти не похожи на настоящих, уже не так страшно, правда? Детям становилось лучше, коты всем нравились, я так радовалась…

– Но? Вы ведь пришли сказать «но».

– Но я ошиблась. Выпустила наружу нечто ужасное – кошмар умирающего. Взрослого мужчины. Он так стонал, бредил, что мне стало жаль. Думала, уйдёт спокойно. Но тот сон, он не стал котом. Он превратился в чудовище. И я боюсь его. Все боятся.

Антон привычно потянулся к клавиатуре, собираясь найти информацию о коте-чудовище.

– Нет, – остановила его Лиза. – Там пусто. Все, кто успел встретить этот кошмар, заснули. И мы не можем их разбудить. Не сплю только я. Значит – могу его победить. Только не знаю, как. Мне нужна помощь.

Антон похолодел. Вот оно. Настоящий жуткий кошмар, вырвавшийся наружу. Сон, от которого нельзя проснуться. Он будет преследовать наяву каждого. Пока те не заснут. Сон и явь всё-таки перемешались. Глупая дилетантская магия. И куда она полезла?

Он выдохнул, пытаясь сдержаться и ничего не сказать вслух. Но забыл, что Лиза эмпат. Она почувствовала его раздражение. Заморгала и всё-таки расплакалась.

– Тихо, тихо, – Антон успокаивающе поднял руки. – Сейчас чего-нибудь придумаем.

Он набрал номер Ники и отошёл поговорить к окну.

– Помнишь, ты превратила кота в смерч? – спросил он, пропуская приветствия. – Как ты это сделала?

– Ничего я не превращала. Внешность кота – видимость. Создай некомфортные условия, и он станет тем, чем был. Но потом вернется к образу кота.

– А как его уничтожить?

– Просто прогони. Они пугливые.

– И всё-таки?

В трубке послышался вздох.

– Не трогай их. Кот – это же воплощение кошмара. Выходит, чтобы его нейтрализовать, ты должен отдать что-то хорошее. Счастье? Радость? Как много? Может, всю? Для человека это опасно, ведь её уже не вернёшь. Люди, знаешь ли, от такого умирают.

Сзади хлопнула дверь.

– Лиза, стой!

Антон выбежал за ней, пытаясь догнать, но не знал, куда она свернула. Её фамилия? Адрес? Она ничего не оставила. Стоп, работает в больнице. В какой? Она ведь обязательно пойдёт искать тот кошмар. Попросила о помощи, а он…

От бессилья Антон опустился на скамейку и закрыл глаза.

* * *

Он так и не нашёл девушку. А вот кошмар то и дело давал о себе знать. Впервые Антон увидел его в видео, снятом на телефон, на одном из каналов – чудовище, чуть ниже человека, покрытое чёрной шевелящейся, словно живой, шерстью. Неприятно резануло то, что у него, как у Синего, тоже было три глаза. Но огромная оскаленная пасть, резкие движения, множество тонких паучьих ног… Видео длилось меньше минуты, а потом телефон упал на асфальт.

Заснувших людей находили повсюду. По одному и группами. Не зная, что делать, их просто свозили в ближайший госпиталь, который полностью отдали под «спящих».

«Делом котов» теперь занимались серьёзные маги, новости обещали, что скоро со всем разберутся. Но на улицах почти не стало прохожих. От маленьких котов тоже старались избавиться, теперь опасались даже их.

Под каждым своим видео и постом Антон писал Лизе, надеясь, что она не станет ничего предпринимать сама. Просил прощения. Уговаривал встретиться.

Она откликнулась. В тот вечер он опубликовал третью часть длинной статьи, а в комментариях под ней добавил: «Лиза, с тобой всё в порядке?».

«Всё хорошо, – вдруг появился ответный комментарий. – Сегодня всё закончится».

Он подскочил, набрал знакомому айтишнику, судорожно объясняя, какой IP нужно срочно отследить.

Полузаброшенный частный сектор. Таким он стал недавно, за последние недели. Пустые улицы, потухшие окна. Где-то тут сигнал GPS с телефона Лизы.

Он увидел её в конце улицы. Такие светлые волосы не перепутаешь. А рядом с ней уже был кот. Сгусток шевелящейся тьмы расплывался в вечернем воздухе клочьями чёрного тумана. Он возвышался над тонкой фигуркой Лизы, но Антон заметил, что кот отступает.

Как она собирается нейтрализовать его? Отдать всё хорошее, что в ней есть? Она не показалась такой уж счастливой.

Антон стоял и боялся окликнуть её. Кот медленно перебирал паучьими лапками, то отступая, то приближаясь вновь.

Всё произошло за секунды.

Лиза вдруг резко кинулась вперёд и притянула голову кота к себе. Тот упирался и крутил шеей, шипел, выпускал когти, но, очевидно, не мог причинить ей вреда. Она прижимала его голову к груди, не давая ему вырваться, гладила и что-то успокаивающе бормотала. Антон кинулся к ней. Но кот мягкой мглой уже опутал девушку. А потом исчез.

Нет, в ней не было столько счастья, чтобы справиться с кошмаром. Она забрала кошмар себе. Точно так же, как доставала их наружу, пустила его внутрь. Теперь он уже не мог выбраться, но поглотил девушку изнутри. Перед Антоном сидела кукла с пустым взглядом, которая, кажется, ничего не осознавала.

– Пойдём, пойдём, – Антон аккуратно поднял её на ноги и, придерживая за плечи, повёл подальше отсюда.

* * *

Всё плохое забывается быстро. Все уснувшие проснулись. Новых котов больше не было. Старые не размножались и не старели, но в целом вели себя, как обычные звери.

– Смотри, – на экране ноутбука мелькали фото котов-кошмаров и их владельцы. Антон вёл им счёт, составил каталог и общался с хозяевами.

Лиза безучастно смотрела в монитор. На руках у неё сидел Синий. Тяжёлый случай кататонии, разводили руками врачи, она не очнётся.

Но Антон продолжал приезжать. Пускай молчит. Ведь сегодня она, как и каждую ночь, придёт к нему во сне. И вот тогда они наговорятся.

Зеркало
Юлия Воинкова

Витрины, даже заплаканные дождём, видят всё. Ночной проспект в свете фонарей, блики фар, силуэты домов, фигуры прохожих. Капли, стекая по стеклу, искажают увиденное – мир кажется неправильным и небезопасным. Особенно, если витрины отражают что угодно, кроме тебя самого.

Но, вероятно, я начал не с того. Ещё совсем недавно я не обращал внимания на витрины. Зато постоянно натыкался на зеркала. Выброшенные в мусор, разбитые зеркала. «Такие же, как моя жизнь», – каждый раз повторял я, словно мантру.

Мутные и блестящие; в простых рамах или окружённые лепниной; маленькие и в полный рост. Но все – неизменно – с веером трещин на стекле. Они попадались мне там и тут: выглядывали уголком из-под тающего сугроба; неловко прислонялись к мусорному баку; лежали, распластавшись в тёмной подворотне. Я даже стал фотографировать их на смарт – своеобразная коллекция, запечатлевшая меня в каждом осколке каждого нового зеркала. Высокий, худой, сгорбленный, с усталым взглядом и нарисованной на мгновение улыбкой.

Как-то в обеденный перерыв я рассказал об этом Лизе – моей коллеге, странноватого вида дамочке с худыми ключицами, мелкими чёрными кудряшками и тяжёлым взглядом ведьмы. Лиза помолчала, раздумывая, поставила чашку в кофемашину и сказала, что город наводнили доппельгангеры. Тёмные двойники. Люди без отражений.

Я скептически поднял брови, наблюдая, как её тонкие пальцы с багровым маникюром отбивают дробь по спинке стула.

– Готова поспорить: каждое зеркало разбито и у каждого не хватает одного осколка.

Кофемашина перестала булькать и хлюпать, Лиза вынула чашку, не дожидаясь, когда кофе перестанет капать.

Я вынул из кармана смарт и стал «перелистывать» фото, приглядываясь к каждому. Лиза подошла ближе, чуть навалилась на меня плечом и тыкала «кровавым» ноготком:

– Вот. И вот. И вот здесь – видишь, совсем крошечного нет?

– Действительно. Но откуда ты знаешь?

– Странно, что ты не знаешь. Они же всегда рядом. Наблюдают, ждут.

– Да кто они-то?

– Говорю же – двойники.

В общем, я тогда покрутил пальцем у виска:

– Переутомилась ты, Лиза…несёшь чушь.

Она засмеялась, отпила кофе и предупредила:

– Поосторожнее с зеркалом, разобьётся – ни осколка не потеряй…

Конечно, я во всю эту муть не поверил. Пошарился, правда, в гугле на тему доппельгангеров. Ничего серьёзного не нашёл – одни сказочки для впечатлительных. И про осколки – тоже ничего.

А через пару дней я его увидел. Своего. В своем зеркале.

Он был абсолютной моей копией. Только я не улыбался, а он – да. Жуткое, надо сказать, зрелище. Я зажмурился, тряхнул головой, открыл глаза – он по-прежнему улыбался. Я схватил с полки флакон одеколона – первое, что под руку попало – и запустил прямиком в двойника. По стеклу поползли трещины, несколько осколков упало на пол, а двойник исчез. Совсем. Солнце светило в окно, бликовало на зеркальной мозаике, оставшейся после удара. В каждом кусочке отражалась комната. Я – нет. На душе стало холодно и мерзко. Я вышел из комнаты и включил свет в ванной. В маленьком зеркале над раковиной моего отражения тоже не было. Наверное, так и сходят с ума, решил я. К кому теперь? К психологу? Психиатру?

Стоп-стоп. Что там Лиза говорила про двойников?

Этим утром я впервые за несколько лет торопился на работу.

Войдя в офис, не снимая куртки, влетел в Лизин кабинет. На заваленном бумагами столе стояла чашка кофе, надкушенная конфета лежала рядом на какой-то квитанции. Лиза стояла у маленького овального зеркала за дверью и поправляла пружинки волос.

– Похожа на Горгону, – улыбнулась она, увидев меня.

Я встал у неё за спиной в надежде, что утренняя история мне просто привиделась.

– Твою мать! – глядя в зеркало, прошипела Лиза и оглянулась на меня, – предупреждала же!

– Значит, не привиделось… – сдавленно произнес я и осел на стул у стены.

Лиза вернулась на рабочее место, отодвинула конфету и кофе в сторону и пристально посмотрела:

– Разбил зеркало?

Я кивнул.

– Так. Осколки собрал?

– Нет… Лиза, что происходит?

– Говорила же – осколки не теряй. Ладно, домой придёшь – первым делом собери.

– Что происходит, – повторил я с нажимом.

– Ты вызвал доппельгангера. Если зеркало по кусочку не соберёшь – он тебя со временем заменит.

– Это же фэнтезятина какая-то, Лиза. Не бывает такого. Я никогда не слышал…

– Ты не слышал, потому что не интересовался. А выражение «его будто подменили» слышал? А фразу «он сам не свой»? Двойник приходит и поглощает тебя – по каплям, по минутам, по крупицам эмоций. Он стирает лучшее, что есть в тебе, оставляя самое тёмное и неприглядное.

Я совсем растерялся, в голове было пусто, да и тело словно опустело:

– Но… Но почему? Как?

Она вздохнула.

– Хочешь, напомню, когда я тебя последний раз видела счастливым? Пять лет назад – на корпоративе, мы отжигали с тобой «как бы танго» и ты оттоптал мне ноги.

– Ого. Я и забыл. Да, отлично повеселились.

– А потом…

– А потом появилась Катя… – я усмехнулся, – и мне стало не до веселья…

Катя была – супер. Суперпривлекательной, суперсексуальной, супермолодой. Суперизбалованной. Катя была папиной дочкой в периоде бунта против папы. А я стал лучшим манифестом её противостояния. А потом бунт утих, а я остался. Я лез из кожи вон, влезал в долги и кредиты, чтобы хоть немного приблизиться к Катиному идеалу мужчины и приблизить её саму к привычной дорогой жизни. Наконец я устал, плюнул на всё, и суперженщина подала на развод.

– Не до веселья, не до работы. Вообще, не до чего… – грустная улыбка Лизы вернула меня в реальность. – Вот. А они это любят. Любят тех, кому жить неинтересно. Таких проще всего подменить.

Лиза опять вздохнула, протяжно и как-то обречённо. Но потом собралась, сверкнула тёмными глазами, наклонилась через стол и взяла меня за руку:

– Вот. Поэтому надо осколки собрать – все до единого. Если зеркало склеим, от двойника избавимся – уйти он может только туда, откуда пришёл.

Вечером по дороге домой я заглядывал в каждую витрину, в каждую лужу – ничего. Мир будто бы вырезал меня, стёр ластиком в фотошопе. Вот я – иду по тротуару, ботинки шаркают по асфальту, меня обходят встречные прохожие, объезжают подростки на роликах; но для себя самого там – в отражениях – я не существую.

Придя домой, с порога я бросился в комнату – собирать осколки.

Один, два, три, четыре. Четыре штуки выпали из зеркальной паутины трещин. Один, два, три. Чёрт, где же четвёртый?! Я обшарил всё вокруг, но не нашёл самого мелкого – с Лизин ноготок. Чёрт! Ещё и палец порезал.

Струйка крови текла по пальцу прямо под обручальное кольцо, которое я будто бы забывал снять после развода. Я со злостью скрутил с пальца обручалку и швырнул на стол. Потом долго рылся в шкафу в поисках пластыря, заклеил порез и решил пойти напиться.

Музыка в ночном клубе играла достаточно громко, чтобы заглушить воспоминания, но недостаточно, чтобы притупить страх от отсутствия моего отражения в зеркале за спиной бармена. Я старался не смотреть в ту сторону и сосредоточиться на круглых коленках сидящей напротив девицы. Девица время от времени наклонялась ближе, обдавала волной приятно-цитрусового парфюма, щекотала мою щёку светлыми локонами и что-то кричала в ухо. Я не разбирал – что. Просто кивал в ответ. И угощал нас обоих очередной порцией текилы. Когда мексиканский анестетик наконец подействовал, притупляя страх, я вновь поднял глаза на зеркало, но не увидел там не только себя. Блондинистых локонов там тоже не оказалось.

– Наводнили, – повторил я Лизины слова.

– Что? – переспросила блондинка.

– Да так… – отмахнулся я и наклонился ближе. – На чём мы остановились?

– Может, ко мне? – она игриво улыбнулась.

Я тоже натянул улыбку и вызвал такси.

Воздух на улице был сырым и прохладным, под ногами – маленькие полыньи лужиц, со сверкающими в них огнями клубной вывески. Такси подъехало быстро – не успев сделать и пары затяжек, я бросил сигарету в урну. Нетрезво покачиваясь, подошёл к задней дверце. В автомобильном окне себя тоже не нашёл. Усмехнулся. Ждал, что где-то сохранился?

Усевшись в тёплом салоне, я закрыл глаза и задремал, прислушиваясь к шороху колес по мокрому асфальту.

В подъезде было светло, как днём, чисто и как будто уютно. Словно из дождливой осенней ночи я вошёл в погожий летний день. Я поднялся на нужный этаж, нажал кнопку звонка у двери с чуть покосившимся номером. Послушав тишину внутри, нажал ещё раз и не отпускал несколько секунд. Послышались шорохи, приглушённое ворчание, в дверном глазке мелькнула тень, и дверь открылась.

Лиза, округлив глаза и запахивая поглубже короткий халат, сонно и недовольно спросила:

– Ты очумел? Третий час ночи.

– Знаю, – пьяно согласился я, – потанцуем «как бы танго»?

– Иди домой…

Она потянула дверь на себя, но я втиснулся в открытый проём:

– Я не могу, Лиз. Страшно мне там… и зеркало не склеить…

Она повернулась спиной, пошла по тёмному коридору и бросила из-за плеча:

– Закрой дверь. Пошли – напою чаем.

Я покорно поплёлся за ней в кухню.

Лиза заваривала какой-то странный чай. В прозрачном чайнике танцевали маленькие оранжевые ягоды. Я молча следил за их медленным кружением.

– Облепиха, – пояснила Лиза, добавив ещё немного.

Я перевёл взгляд на неё, стоящую ко мне вполоборота, и стал нести чушь:

– Ты знаешь, Лиза, что у тебя интересный профиль… Такой птичий. Ты птица, Лиза?

– Я предпочитаю эпитет «ахматовский», – улыбнулась она и повернулась, воткнув в меня тёмный взгляд.

Отчего мне казалось, что у неё тяжёлый взгляд? Глубокий, пронизывающий. Тёплый. Не тяжёлый.

Она наклонилась ближе, и тут я увидел то, что позволяет мне до сих пор не потерять себя в пустых зеркалах.

… Витрины, даже заплаканные дождём, видят всё. Ночной проспект в свете фонарей, блики фар, силуэты домов, фигуры прохожих. Капли, стекая по стеклу, искажают увиденное – мир кажется неправильным и небезопасным. Особенно, если витрины отражают что угодно, кроме тебя самого. Это так легко – потерять жизнь, когда ты лишён возможности видеть себя со стороны. Это так легко – отдать её двойнику, пришедшему на зов твоей мрачной жизненной скуки…

– Как насчёт танго под дождём?..

На мои плечи ложатся тонкие ладони.

Я отворачиваюсь от мокрых витрин и смотрю в тёмные Лизины глаза, в который раз удивляясь своему отражению в них.

Дон ю край
marrtin

Ночью пошёл дождь. Илья сидел у окна и глядел, как проступают из тьмы контуры холмов, как становятся видны дорожки, далёкие линии электропередач, серые камни. Оттуда, с холмов, текла мутная глинистая вода, тащившая с собой грязь, листья, обрывки вялых цветов. Знакомыми тропинками, асфальтовыми реками меж бордюров вода проходила сквозь город, смывая в море пустое и суетное – мусор, мечты, желания… Городок тянулся вдоль побережья – пляж, автостанция и цепочка бетонных домов, плавно переходившая в частный сектор. Давно, ещё при Союзе, здесь почти построили атомную станцию, но Союз кончился, и город будущего стал городом прошлого, незаметно потерявшись в зыбком своём настоящем.

Окна съёмной квартиры выходили на холмы. Где-то там, в размытой акварели дождя, ветер трепал узкие листочки олив, жёлтые шарики алычи, сыпал горстями тёмные ягоды тутовника. Дождь затихал и медленно начинался снова. Делать ничего не хотелось. В соседней комнате храпела Маринка. Илья никогда не думал, что женщина может так храпеть. Женщина, тонкая, воздушная, венец творения и предмет мечтаний. Глупая вышла поездка. Матери хотелось «вывезти мальчика на море в Крым», а мальчику было всё равно. В пятнадцать лет многое всё равно, потому что разрыв между желаниями, возможностями и реальностью бесконечен и тёмен, как Марианская впадина. А потом мать не отпустили с работы, и выскочила, как прыщ на попе, Марианская Маринка – дальняя родственница, которая и присмотрит, и накормит, и вообще на море давно не была. Мать подёргалась и сдалась – потому что либо мальчик на море со взбалмошной тридцатипятилетней тёткой, либо вообще никак. Да оно и получилось никак. Идиллия продержалась полтора дня, а потом курортная жизнь накрыла отдыхайку с головой. В комнате поселились окурки и бутылки, Маринка приходила под утро и падала поперёк кровати, как есть – в кожаной куртёшке, мини-юбке и майке с надписью «HardRockCafе». Илья смотрел на это бесчувственное тело с грязными пятками, смятенно борясь с желанием и брезгливостью. Брезгливость побеждала.

Он ходил на рынок и готовил какую-то еду, читал книжки и смотрел в окно. Книжек в квартире оказалось аж два шкафа, а что ещё делать, он не знал. Плавал он плохо, а ходить обгорать на пляж – та ещё глупость. Да ещё Маринка.

Вчера потащила его в кафе на берегу. Шашлыки, чебуреки, домашнее вино. Нет, мальчику нельзя. И я не буду. Дайте кофе. Игра в «Сын? Племянник!» надоела им обоим, но в трезвом виде «мамаша» ещё держалась. Илья смотрел по сторонам, на мужчин и женщин за столиками – о чём они говорят? Зачем нужны друг другу? Почему они здесь, а не… ну, я не знаю, не в Сыктывкаре своём? Могли бы и там поговорить. Откуда вообще появляются эти мужчины и женщины? Ему всё казалось, что есть какой-то квантовый скачок, барьер, когда дети, подростки – чпок! – становятся взрослыми, совсем непохожими на себя прежних.

Принесли кофе в белых чашечках и большой изнемогающий от жара чебурек с сыром и помидорами. Илья глядел на него, свесившегося с краёв тарелки, и не знал, с какого бока взяться за этого распластанного зверя. В динамиках под потолком играл старый рок; Маринка пила свой кофе и тоскливо смотрела в тёмные шумные волны. Всё было нелепо и бессмысленно. А потом… Он сначала и не понял, не разобрал вступления следующей песни, уж больно хорошо лёг пронзительный гитарный перебор на шум прибоя. Только заметил, как Маринка окаменела лицом, как отставила рука задрожавшую чашку. «Саммертайм… – протянул надтреснутый женский голос, – тайм, тайм…» Его пробило. Это случалось редко, но случалось. Один миг – и пространство меняется, как по щелчку. Словно попадаешь в капсулу, а всё остальное – люди, дома, предметы – всё оказывается там, во вне, не с тобой, а как бы само по себе… и тебя нет. Нет совсем. Изнутри подкатила знакомая волна, и он поплыл, не зная, где он сейчас и кто он – мокрая галька на берегу, мошка, толкающаяся в разбитый фонарь, размытая капля кофе на столе, чей-то взгляд, дыхание, тень… Гитара звенела и голос поверх неё растекался, плакал, кричал, упрашивал «бейби, бейби, бейби… но край… но но но но но но но но но дон ю край…» Наваждение задрожало и распалось, порванное надрывной тоской. Только сердце ещё стучало в ритме ударных. Маринка плакала. Он сидел, не зная, что с этим делать. Музыка стихла, снова потянулись негромкие разговоры, смех, звяканье посуды на кухне. Маринка подобрала салфетку, неловко высморкалась, и он выдохнул.

– Кто это был? Чья песня, в смысле?

– Дженис Джоплин. – Маринка прикрыла глаза. – Слушай, уйди, а? Прямщас. Как человека тебя прошу, уйди.

Он встал.

– Хорошо. Так я домой?

– Спасибо. – Она подняла взгляд и нервно улыбнулась. – Давай. Не волнуйся, всё будет тип-топ.

И он ушёл знакомой дорогой между спящих домов. Музыка ещё вилась в голове, ветер в деревьях шептал бейби, бейби, бейби, и басы отдавались в шагах, и фонари качались но но но но но… Подъездная дверь жалобно скрипнула её голосом, он поднялся на этаж и нырнул в гулкую пустоту квартиры – словно плыл в потоке, в ритме ставил чашку, чистил зубы, выключал свет. И во сне плыл, плыл, как оторвавшийся мятый листок, словно тянула его куда-то грязная река вместе с другими листьями, камешками, цветами и прочим, прочим, прочим… Утро пришло в сон шорохом дождя, звоном капель-тарелочек по карнизу, басами проехавшей за окном машины, вздохом-шуршанием ветра. Песня всплыла и закружилась внутри – и снова, и снова, и снова…

Ближе к вечеру проснулась Маринка. Не глядя на него, прошмыгнула в ванную. Илья ставил чайник, когда в дверь позвонили. Он открыл дверь – на пороге стоял высокий мужик в чёрной майке и драных джинсах. На тёмных с проседью волосах, собранных в хвост, блестели капли дождя. Мужик радостно улыбнулся.

– Здорово, я Паша! А ты Илюха, да?

Он машинально кивнул.

– Маринка дома?

– Д-да. Вы проходите.

Гость незамедлительно прошёл, с интересом оглядел прихожую и подмигнул.

– Ну чё, как сам?

Илья пожал плечами.

– Тётя у тебя мировая. Такая зажигалочка! Особенно, когда заправится под крышечку. Но это между нами, да? – Он дружески пихнул Илью в бок и протянул тяжёлый пакет. – Держи, ставь на стол.

Илья отнёс на кухню и выставил на стол бутылку вина, пару пива, какую-то нарезку и банку маринованных огурцов. Странно всё это смотрелось на его тихой кухне, под пузатым оранжевым абажуром, дававшим мягкий тёплый свет. Вода в ванной затихла, и через минуту в прихожей уже рокотал басистый мужской голос, и истерически взвизгивал заливистый Маринкин смех. Илья, стараясь не вслушиваться, сидел, уставившись в книжку. Под женский шёпот и жаркое бормотание гостя космический корабль спускался на чужую планету.

– Чего читаешь?

Илья молча показал.

– Фантастику любишь?

– Ну, так…

– Не куришь? Нет? А я подымлю.

Гость чиркнул зажигалкой и встал у форточки. Сигаретный дым тянулся вверх и уходил в сырые серые сумерки.

– Я тоже читал. Желязны там, ещё кто-то. Сегодня редкая ночь, кстати.

Илья поднял взгляд.

– Почему?

– О! – Гость выпустил струйку дыма. – Про фейри слышал?

Он кивнул.

– Они здесь есть, на Казантипе и там, в холмах. И раз в двенадцать лет наступает такая ночь, когда фейри могут выполнить любое твоё желание. Ну как попросишь, конечно… но были такие случаи. Волшебная ночь…

Илья посмотрел за окно. Любое желание…

– А сам-то чего?

– Я? – Паша рассеянно пыхнул дымом. – Да стар я уже. Суперстар, чувак. Чтобы эти девчонки выполнили твоё желание, нужно быть нецелованным, чистеньким, аки агнец. А я, как понимаешь, маленько того уже. Нагрешил по горло. А у тебя как, есть шанс?

Илья покраснел.

– Так давай вперёд, юный падаван. Ночь только начинается. Всё в твоих руках.

В прихожей скрипнул паркет. Паша стряхнул пепел и оглянулся.

– Марин, ну ты чего там? У нас тут стол ломится, а бокалов нет! Непорррядок!

Раскрасневшаяся, сияющая Маринка переступила порог; плеснулись голоса, захлопали дверцы шкафчиков, двинулись табуретки. Илья тихо прошёл в прихожую, надел сандалии и вышел на лестницу, привалился к стене. Сквозь тонкую деревянную дверь волновался Маринкин голос.

– Ты что, сдурел? Куда он пошёл, ночь на дворе! А заблудится, мне мать мозги выест!

– Не заблудится, – примирительно бормотал Паша. – Там море в двух километрах, чего там блуждать-то? Ночь тёплая, здоровый лоб, погуляет и придёт. Ему полезно, а то усохнет за своими книжками.

– Я волнуюсь, ты чего…

– Забей, всё нормально будет. Иди ко мне. Помню, мы пацанами бегали по ночам купаться на Татарку. Луна полная, идёшь, травы колышутся – аж жуть.

– Что, и фейри видели?

– Да ну, какие фейри. Хиппари только обкурившиеся, дети цветов. Пойдём выпьем уже, что мы тут стоим, как бедные родственники…

Илью передёрнуло. Он почему-то верил, на чуточку верил в эту легенду о фейри. Одно другому не мешает. Возвращаться в квартиру было противно. Пусть себе трахаются. Фейри есть, и он обязательно их встретит. Именно сегодня.

Дождь затихал. Во дворе пахло мокрой листвой; под ногами струилась вода и чавкала нанесённая глина. Он повернул за угол – там, в лунном блеске, стояли холмы. Он постоял немного и упрямо пошёл вперёд.

Дорогу основательно размыло. Он пробирался по тропке вверх и вниз; дышалось легко и свободно. Где же искать этих фейри? Или сами тебя найдут? Однажды он оглянулся – городок редкими огнями светился во тьме. Вдали вспыхивали зарницы, и что-то там, в черноте, дрожало размытым серебристым пятном. Ветер лениво шевелил траву, пахло полынью и ещё чем-то сладким, тянущим, медовым. Он прошёл один курган, другой, спустился в лощину и снова поднялся вверх… Глаза постепенно привыкли к темноте. Ветер вдруг толкнул его в спину, и он очнулся, выпав из забытья. Кругами лежали серые старые камни, дорожка терялась в траве, скрадывалась тенями. Он сделал шаг, другой. Было так странно. Каждый шаг кружил его, или камни вокруг него, или небо над ним. Он замер, пошатываясь.

– Эй, здесь есть кто-нибудь?

Ветер швырнул в него листьями, каплями, пылью. Кто-то засмеялся – тоненько, нежно. Он обернулся – на камне сидела девушка. Небольшого роста, едва ли ему по грудь, но красивая, ладная. Глаза, как маленькие звёздочки. Фейри насмешливо улыбалась.

– Ты же фейри, верно? Ты правда исполнишь моё желание?

Она только засмеялась.

– Самое заветное, я понимаю.

Меж ними упали капли дождя. Илью била дрожь.

– Послушай, я устал быть один. Я словно попал между двух колей, понимаешь? Я везде чужой, везде другой. Слишком умный для одной компании, слишком глупый для другой. В результате я никто, лишний. Я не хочу быть всё время лишним, я хочу иметь настоящих друзей, вместе что-то делать, быть с девушками… Если не можешь сделать меня умным, сделай глупым, потому что мне не нужна такая жизнь!

Небо за его спиной грохнуло, и сверху полились струи дождя. Он мгновенно вымок, оглох, ослеп. Фейри сидела как ни в чём не бывало.

– Если я с кем-то, я всё равно бегу от него, отгораживаюсь. Пожалуйста…

– Глупый…

Голос её прекрасен.

– Какой смешной дурачок.

Он судорожно глотает воздух, дождь, небо.

– Кто сказал, что тебе не хватает ума? И с чего ты вдруг решил, что, поглупев, станешь счастливым?

Дождь бьёт его по лицу. Луна расплывается.

– Мне нечего тебе дать.

Что-то швыряет его в грязь, и слова сами вылетают из горла.

– Сделай! Пож-жалуйста! Я заплачу, всё, что хочешь! Я молод, здоров, я никому не нужен!

Молния разрывается прямо над ним, и он падает, катится, катится. Луна мечется в обрывках туч. Только луна, трава, камни, серые камни в серебристых струях дождя. Вода подхватывает его и несёт, плавно покачивая, утешая, баюкая. Дон ю край, бейби… но но но но но но… край…

Где-то шумит море. Он словно корабль, приставший к берегу после шторма. Чьи-то руки вытаскивают его на берег, и нежные пальцы прикасаются к лицу.

– Эй, ты откуда такой грязный?

Женский голос, ласковый, хороший.

– Погоди, сейчас…

Шорох шагов по гальке. Плеск волн. Шаги возвращаются, и вода смягчает разгорячённую кожу, смывая грязь, пену, кровь…

– А ты красавец. Гляди-ка, дышит и молчит. Чего молчишь, спящая царевна? Али расколдовать тебя надо?

Мир поворачивается и падает, падает, падает. Что-то нежное и тёплое прикасается к его губам, и слёзы сами льются потоком.

Море шумит.

Кто-то обнимает его и покачивает, прижимая к себе.

Дон ю край, бейби… край.

Люди Повозок
Наталия Самойлова

Они приходили в начале каждого лета и жили по два месяца, по три. Разбивали лагерь на пустыре за старым мельничным заводом. Спали прямо в своих фургонах, в любой момент готовые снова тронуться в путь. Они себя так и называли – дромлуме, «люди повозок», а про горожан говорили – кхэрлуме, «люди домов».

Это ему Аделя объяснила. Она говорила по-русски хорошо, но незнакомые слова то и дело проскакивали.

Аделю он увидел в то лето первый раз. Когда он спрашивал её, бывала ли она в городе раньше, она иногда говорила «Да», а иногда говорила «Нет».

Сначала Марк думал, что это она его дразнит. Потом понял, что нет. Аделя совсем не понимала про время. Например, с ней невозможно было договориться встретиться завтра утром. Она могла ответить, что такое завтра, и даже, что такое утро, но это были для неё скорее понятия отвлечённые. Как дружба или как море. Как это связано с тем, что ей, Аделе, надо проснуться и куда-то пойти, она не понимала.

Поэтому Марк приходил к Аделе всегда с самого раннего утра. Ждал чуть поодаль от лагеря, под тополем. Его видели, конечно, но не гнали. Аделя иногда выходила к нему утром, иногда попозже. Это было нестрашно, ждать ему тоже нравилось. Когда она была рядом, в голове теснилось слишком много мыслей, было сложно выдержать. В эти одинокие часы приходило спокойствие. Иногда он вспоминал Аделю, иногда просто сидел. Иногда забирался на тополь, смотрел на фургоны.

Если Аделя не приходила к нему утром, обычно она училась. Вместе с другими детьми сидела на земле и здесь же на земле раскладывала деревянные палочки в какие-то мудрёные узоры. Командовала ими высокая полная женщина, ещё нестарая, в переливчатом зелёном платье. Для Марка все узоры были одинаковые, но в раскладывании точно был какой-то смысл, потому что женщина эта кого-то хвалила, а кому-то могла и по лбу дать.

Кроме этого ученья в лагере почти ничего не происходило. Женщины сидели вокруг костров, готовили еду, нянчили детей. Те, что помоложе, по много часов плели друг другу косы. А вот мужчины в основном не были заняты ничем. Чаще всего они лежали в гамаках, натянутых между повозками, и курили трубки с самодельным табаком. Над лагерем всё время стоял запах этого табака – горьковатый, травяной. От Адели тоже так пахло, но гораздо слабее, скорее как тень запаха. Марку даже нравилось.

Многие взрослые и ребята постарше были с повязками. У кого-то глаза были завязаны, у кого-то висела рука или волочилась нога. Аделя объяснила ему, что это анилумэ – откупные. Что они взяли на себя чью-то болезнь.

Самая большая проблема была – Аделя не знала, когда они снимутся со стоянки и уедут. То есть, может, она и знала, но объяснить Марку не могла. Он спрашивал её: через неделю вы ещё будете здесь? А через месяц? Она послушно кивала. А через год, спрашивал он? Она кивала. Поэтому каждое утро Марк просыпался в страхе, и только, когда подходил к своему тополю и видел повозки, успокаивался.

В то лето, когда они подружились, Марку было двенадцать лет, а сколько лет Аделе, она не знала.

* * *

Больше всего они любили ходить на реку. Чаще всего ходили на старый городской пляж, туда, где река делала большой поворот. Аделя говорила «пойдём туда, где река наклоняется». Аделя купалась у берега прямо в платье, ей нравилось просто быть в воде. Марк старался заплыть подальше, чтобы её впечатлить. Там, на глубине, течение было сильнее, но Марк не боялся его, совсем не то, что год назад. Он видел на берегу тёмную голову Адели, и это придавало ему сил. После купания он учил Аделю читать: писал на глине буквы, а потом целые слова и предложения, читал ей вслух, потом заставлял читать её. У неё получалось неплохо.

Если погода была плохая, они ходили в парк аттракционов. Три года назад, когда Марк ещё учился в старой школе, они с классом часто сюда приходили. Сейчас аттракционы почти все были закрыты, но автоматы и павильон с тиром работали. Больше всего Аделя любила настольный футбол. Он стоил дороже всего, потому что в конце игры победитель получал ещё и жвачку. Сам Марк жвачку не очень любил, но Аделя любила, и каждый раз звонко смеялась, когда загоралась лампочка, и жвачка выезжала из автомата со стороны победителя. Марк старался проигрывать почти каждый раз.

* * *

А потом в один день всё закончилось. Он, как всегда, ждал её утром под тополем, было дождливо. Она пришла заплаканная.

– Мы скоро уедем, – сказала она.

Куран – «скоро».

– Мы поедем в другой город. Там наш саман будет лечить слепого мальчика. Он отдаст его слепоту мне. Я не хочу быть слепой. Я просила отца, чтобы мне не отдавали слепоту. Пусть лучше я буду хромой. Горбатой, пусть. Но он сказал, что уже нельзя. Уже залог за меня заплатили.

Прет – «залог».

Аделя вытерла слёзы.

– Ну что, пойдём в парк, – сказала она.

И они пошли в парк.

На следующий день у Марка появился план. Он повёл Аделю к себе домой. Представил маме – шокированной, конечно, но внешне спокойной. Они поиграли с серым котом Плутоном, Марк развинтил для Адели глобус. Потом мама позвала их ужинать.

Аделя сидела за столом с ним рядом, напуганная и бледная до зелени. Гуляш есть не стала, и вермишель тоже (наверное, не знала, как есть вилкой и ножом. Он, дурак, не подумал об этом). Зато мороженое съела до конца. И его порцию тоже.

Мама спрашивала Аделю, нравится ли ей их город, и какой предмет в школе она любит больше всего. Аделя отвечала односложно, комкая салфетку и всё ниже съезжая под стол.

Плутон весь вечер просидел под её стулом, влюблённо мурлыкая.

Потом вернулся с работы отец.

– Здравствуй, Аделя, – сказал он. – Марк, уже поздно, твоя гостья, наверное, торопится. Давай довезём её домой.

Ещё совсем не было поздно, но спорить с отцом Марк не умел. Мама тоже промолчала.

Они спустились вниз, сели в отцову машину. Раньше на этой чёрной блестящей машине водитель возил отца в институт. Сейчас отец сам возил на ней людей, за деньги.

Пока ехали, отец расспрашивал Аделю, нравится ли ей их город, и какой предмет в школе она любит больше всего. Она отвечала ещё тише, чем дома, жалась в угол. В замкнутом пространстве салона травяной дымный запах от неё чувствовался сильнее. К концу поездки она совсем измучилась.

Они высадили её у старой проходной завода, оттуда хорошо был виден тополь. Развернулись и поехали к дому. Только когда они уже подъезжали, Марк нашёл в себе силы заговорить.

– Папа, – сказал Марк. – Я хочу, чтобы Аделя жила с нами.

– Ты что, с ума сошёл.

– Она мне нравится. И она в беде.

– Она из блуждающих. Это такой народ, – сказал отец. – Плохой народ. Им дана большая магическая сила, но они её тратят впустую. Торгуют здоровьем своих детей – впустую. Не хотят ничему учиться, не хотят ничего делать полезного. Ездят из города в город, тратят деньги от этих чёрных сделок. Это позор – так жить.

– Ну и что?

– Твоя Аделя не сможет жить с нами. Нам будет всё время стыдно за неё. А ей будет плохо.

– Нет, не будет! Аделя не такая! Она умная. Ласковая.

Отец молчал, усмехаясь.

– Я научил её читать, – вдруг выпалил Марк. – Она умеет читать. Значит, она и всему остальному научится.

– Это она твои мысли читает, глупый. Мысли. Из головы. Всё, достаточно глупостей на сегодня. Иди спать.

Но Марк не пошёл спать. Он отогнул ковер, приставил чашку и слушал, как в большой комнате спорят родители.

Отец говорил глухо, устало. Мамин голос гудел и кружил вокруг его отрывистых слов, как вода в реке вокруг крупных валунов.

– Мне кажется, мы должны попробовать. У него совсем нет друзей в новой школе, – говорила мама. – Мне кажется, его там травят. А с этой девочкой он немного отогрелся. Ты заметил, он стал меньше дёргать плечом?

– Ты же знаешь, что ничего не выйдет.

– Это из-за денег? – спрашивала мама. – Но деньги ведь есть. Можно мои серьги продать. А осенью я устроюсь в музыкальную школу, меня звали.

Давай попробуем, – повторяла она всё ласковее. – У портнихи моей тёти была ученица-полукровка. И она хорошо справляется. Говорят, они способные к рукоделию.

– Ну хорошо, – сказал отец в конце концов. – Давай попробуем.

* * *

На следующий день Марк опять пришёл к Аделе рано утром. Фургоны были на месте, и Аделя вышла к нему через два часа. Лицо у неё было совсем спокойное.

– Если хочешь, ты можешь жить с нами. Мой отец поговорит с твоим отцом.

– Я не хочу, – сказала Аделя. – Пойдём в парк?

– Подожди! Это из-за денег? Не бойся, мы всё уладим. Мы отдадим твоему отцу залог, и остальную часть тоже отдадим. Следующим летом.

– Нет. Не из-за денег.

– А из-за чего? Ты боишься отца? Не бойся, он не всегда такой сердитый. Он просто не любит твоих родственников. Но я ему объяснил, что ты не такая.

Аделя засмеялась.

– Ты знаешь, что твой отец в детстве был хромой? Его хромоту саман отдал моему дяде Сирабжи, – сказала она. – Брату моей мамы.

В ушах у Марка зазвенело.

– Ты всё врёшь, – сказал он очень тихо.

– Нет. Не вру.

– И где же твой дядя. Где? Покажи мне его.

– Ты что, дурак, – спросила Аделя. – Он умер, когда я ещё совсем маленькая была. С такой болезнью долго не живут.

Марк опустил глаза.

– И не приходи ко мне больше, – почти кричала Аделя. – От тебя воняет мясом! А у вас в доме нечем дышать.

Аделя развернулась и пошла назад в лагерь. Марк так и стоял, оглушённый. Не остановил её, не крикнул вслед.

* * *

Он пошёл на берег, скинул одежду, заплыл далеко. Вода была холодная, течение несло его к мосту, где родники и водовороты. Марк подумал, что, если он сейчас утонет, то Аделя горько пожалеет о своих словах. Потом начался дождь, и показалось, что снаружи ещё холоднее, чем в реке. Марк развернулся и поплыл назад.

Домой он дошёл только в сумерках. Голова была уже тяжёлая, а горло – как наждаком ободрало. Мать сразу же уложила его в постель и достала горчичники. Плутон нюхал его одежду и тревожно мяукал. Уже ночью Марк проснулся от озноба. У него началась ангина.

Четыре дня Марк плавал по волнам жара и видел во сне Аделю. Иногда она была ласковая, как в парке, иногда – с чёрной повязкой на глазах. Он просыпался, послушно глотал большие горькие таблетки и проваливался назад в сон, чтобы снова увидеть её.

Когда он поправился и пришёл к тополю, до конца лета оставалось два дня. Шёл мелкий дождь, с реки тянуло холодом. Фургонов не было, только по цвету травы можно было понять, где они стояли.

* * *

Наступил сентябрь, и Марк снова пошёл в школу. Теперь он дёргал плечом даже сильнее, и одноклассники придумали ему прозвище Высоковольтная Будка. В конце концов мама повела его к врачу.

Врач бил Марка блестящим молотком по ногам и по всему телу. Потом, пока Марк одевался, врач спросил у мамы, была ли у Марка какая-то психическая травма. Мама сказала, что нет.

Они никогда не вспоминали про Аделю, ни вдвоем с мамой, ни с отцом. Иногда Марк даже думал, что её не было, что он её придумал.

В октябре прошли осенние мелкие дожди, стало холодно. Машина отца сломалась раз, потом ещё раз. Мама работала в музыкальной школе, но платили ей совсем мало. В один из вечеров родители ссорились, а Марк опять слушал их через стенку. Мамин голос всё так же ровно гудел и огибал отцовы слова, но потом вдруг взвился, задрожал, захлебнулся. В стену, через которую Марк слушал, что-то ударилось.

После этого отец два дня не приходил домой.

В те холодные дни казалось, что весны никогда не будет. Но она всё-таки пришла. В начале марта отец принёс матери цветы, потом в воздухе запахло свежими огурцами, по реке пошёл лёд. Когда зацвели сады, отца позвали назад в институт, правда не завкафедрой, а простым преподавателем на полставки. В мае Марк закончил седьмой класс, и все оценки у него были хорошие, даже физкультура.

* * *

И вот в начале лета дромлуме снова показались на пустыре. Только на третий день Марк решился прийти туда. С тревогой он высматривал среди людей Аделю с чёрной повязкой на глазах.

Но её в лагере вообще не было.

Получка
Никита Дубровин

Автобус опаздывал уже на восемь минут, и это было плохо. Фактически это означало, что он уже не придёт, и скопившиеся на остановке пассажиры будут вынуждены ждать следующего, а потом пытаться упихнуться, как кильки в банку, в его прогретое летним солнцем и несколькими десятками тел нутро.

Аксель потрогал щёку пальцами левой руки и втиснулся поглубже в прохладу тени. Кирпичная ограда завода была высокой, но солнце неумолимо ползло по бледному городскому небу, и пятачок спасительной тьмы становился всё уже и уже.

Было бы не так жарко, можно было бы дойти и пешком, подумал Аксель. Каких-то три километра, не такое уж большое расстояние. Зимой, когда удалось устроиться на фабрику по производству роялей, он каждый день ходил на работу и обратно пешком – а расстояние было почти в два раза больше. Большинство людей, конечно же, сказали бы – и были правы – что им жаль тратить время на такие ежедневные прогулки. Но не для Акселя. Он против прогулок ничего не имел, и времени ему было не жалко. Если бы только не жара…

Аксель с тоской вспомнил работу на фабрике роялей. Платили там неплохо и относились, в общем-то, тоже сравнительно по-человечески, если только можно так сказать. Таких, как он, частенько нанимали в лакокрасочные цеха – можно было изрядно сэкономить на системе вентиляции. Зачем вентилировать воздух для тех, кто вообще не дышит? Увы, весной на фабрике сменилось руководство, которое немедленно принялось наводить новые порядки. Вместо обещанной комнаты в спецобщежитии Акселю указали на дверь.

Подошёл автобус, и пассажиры бросились на штурм. Замельтешили локти, кого-то пихнули, кому-то наступили на ногу, кто-то заверещал истерично-высокой матерщиной. В итоге в автобус влезли не все, часть штурмовавших осталась на остановке, отчаянно ругая городские власти и автобусный парк. В последнее время транспорт в городе ходил через пятую точку, и такие сцены повторялись с завидной регулярностью. Что самое удивительное – винили в этом почему-то таких, как Аксель, хотя очень редко кто из его собратьев по несчастью рисковал пользоваться общественным транспортом.

Аксель хотел ещё раз потрогать лицо, но на этот раз по забывчивости поднес к лицу правую руку, и полностью утратившие чувствительность пальцы едва не проткнули щёку. Чёрт! Аксель быстро отвернулся, надеясь, что занятые перепалкой люди ничего не заметят. Так и вышло – утомлённые долгим ожиданием и схваткой за места в автобусе люди продолжали вяло переругиваться, не обращая внимания на одинокую скособоченную фигуру, вжавшуюся в куцый обрывок тени в нескольких метрах от жестяного гриба автобусной остановки.

Аксель украдкой достал из кармана штанов маленькое зеркальце и посмотрелся в него, оценивая нанесённый ущерб. Мда, проткнуть не проткнул, но повредил изрядно. Псевдоплоть растянулась, обвисла неестественной складкой, словно брыли у шарпея. К тому же на кожзаменителе у крыльев носа появились маленькие трещинки – явный признак того, что он вот-вот лопнет и сползёт вниз, обнажая то неприглядное, что призван был скрывать. Стало ясно, что в таком виде в тесный душный автобус соваться нельзя – сомнут, затопчут, сорвут всё, что можно сорвать…

Аксель с тоской посмотрел вдоль улицы. Ладно, часть пути можно пройти через парк – там тень от деревьев. Прохладно, народу немного, да и в глаза медленно бредущая фигура бросаться не будет – прогуливается кто-то по парку, обычное дело. Но потом придётся почти километр идти по открытой местности – до самого старого порта. От ворот до полузатопленного парома, где жил Аксель и его соплеменники, шёл деревянный навес, сооружённый усилиями общины. Навес регулярно поджигали агрессивно настроенные жители припортового района, и так же регулярно восстанавливали.

Но до навеса ещё надо дойти. Автобусная остановка прямо напротив ворот, но в автобус Акселю нельзя.

Аксель повернулся и, стараясь держаться в безнадёжно усыхающей тени, заковылял вдоль забора к входу в парк.

* * *

Для Танечки сегодня был настоящий день открытий. Точнее, одного, но большого и очень важного открытия – сегодня она точно выяснила, что из сухого рассыпчатого песка хороший «куличик» не вылепить. Для качественных «куличиков» надо отгрести в сторону верхний тёплый песок и зачерпнуть формочкой влажный, прохладный и тёмный из глубины, а потом, чтобы они не рассыпались через минуту, выложить их не на самый солнцепёк, а на тот бортик песочницы, что укрыт тенью большого каштана, частично нависавшего над детской площадкой. Это было так здорово и интересно, что производство «куличиков» вышло у неё почти на конвейерный уровень, и только неожиданно упавший рядом с ней кусок чего-то непонятного отвлёк её от сосредоточенной выпечки.

Танечка задумчиво протянуло ручку к упавшему предмету, более всего напоминавшему кусок от любимой маминой кожаной сумки, только другого цвета. Мамина была белая, а эта – розовая, словно Танечкина же ладошка. Тут на Танечку упала чья-то тень, и девочка подняла взгляд.

– Мама, мама!

Молодая светловолосая женщина, в лице которой отчётливо угадывались те же черты, что и у четырёхлетней Танечки, оторвалась от книжки и посмотрела на бегущую к ней девочку.

– Что, солнце мое? Наигралась?

Танечка подбежала к ней и забралась на скамейку рядом с мамой.

– Мама, секрет!

Женщина улыбнулась и нагнула голову к дочери.

– Ну, давай, рассказывай, только тихо!

Девочка обхватила мамину голову обеими руками, притянула к себе и прошептала прямо в ухо:

– Мама, там один дядя лицо потерял! Совсем! – Она радостно рассмеялась и побежала обратно к песочнице, от которой немного шаркающим шагом удалялась по тенистой аллее тощая фигура.

Женщина покачала головой, улыбаясь. Вчера они с мужем обсуждали особенности японского этикета. Кто бы мог подумать, что у девочки такая прекрасная память на слова! Пора, пожалуй, всерьёз заняться чтением.

Аксель стоял у ограды парка, прячась за бетонной тумбой для объявлений, и в отчаянии смотрел на порт. Для того, чтобы попасть домой, ему надо было спуститься по склону холма, пройти вдоль портовой ограды, и только тогда он доберётся до относительной безопасности портовой территории. И всё это по открытой местности, мимо оживлённой проезжей части, по дорожке, где ездят велосипедисты, бегают физкультурники и гуляют мамы с детьми.

Он вспомнил, как встретился глазами с девочкой, когда нагнулся за всё-таки оторвавшимся куском искусственной псевдоплоти, прикрывавшей его лицо. Милый, невинный ребёнок. Он ожидал, что девочка закричит, испугается, но она ещё не знала, что такое смерть, что такое распад и гниение, и потому вид истлевшей плоти, сквозь прорехи которой местами проглядывали зубы и кости черепа, привёл её не в ужас, а в восторг и удивление. У странного дяди лицо оторвалось!

Почему, ну почему смерть отобрала у него не всё? Он лишён дыхания, лишён голоса, лишён тепла и крови, но всё ещё движется, ему всё ещё надо питаться, чтобы задержать распад. Никаких мозгов из ужастиков – обычная еда. Конечно, в магазин бы его не пустили, не говоря уже о кафе – охранников и продавцов никакой псевдоплотью не проведёшь, даже самой дорогой. Но за едой иногда ходили люди-волонтёры – те, кто ещё заходили изредка в гетто на старом пароме.

Но самое страшное было то, что Аксель, как и все его соплеменники, сохранил и разум, и память, и эмоции. Многие, конечно, не вынесли. Про живого мертвеца нельзя сказать «покончил с собой» – скорее «самоуничтожился». Но Аксель остался существовать. Потому что на пароме были и дети. Их надо было кормить…

Формально запрета на наём живых мертвецов не было. Просто большинство людей избегали их, хотя давно уже все знали, что это не заразно – просто какой-то сбой реальности, иногда подымающий мёртвых людей из могил навстречу страшному псевдобытию. Но и личностями они не считались. С ними можно было сделать что угодно – обмануть, сбить автомобилем, облить бензином и поджечь, благо то, что не дышит, не может кричать. Изредка сердобольные люди давали жителям гетто заработать, но таких было всё меньше и меньше, как всё меньше и меньше становилось тех, кто отваживался сойти с парома на берег и выйти за ворота.

Аксель вышел из-за тумбы и заковылял вниз по склону, надвинув козырек бейсболки на самые глаза и стараясь смотреть исключительно под ноги. С каждым шагом он чувствовал, как солнце – самый страшный враг живых мертвецов – иссушает его хрупкое тело, давно уже не орошаемое тёплой кровью, проникая сквозь одежду, превращает остатки мышц и связок в ломкие нити. Он не мог чувствовать боли, но его душу выворачивало наизнанку отчаяние. Он должен дойти. Он должен принести деньги домой, ради детей и общины.

* * *

– Паш, лови!

Ярко-оранжевая «тарелка» фрисби, стремительно вращаясь, пролетела вверх по склону, мелькнула над пешеходной дорожкой, чуть не задев по плечу ничего не подозревающего случайного прохожего – какого-то «хипстера» с причудливо уложенной бородой, увлечённо ковырявшегося на ходу в смартфоне. Молодой парень лет восемнадцати, одетый в шорты и ядовито-зелёную майку, подпрыгнул, вытянув руку, но всё-таки не смог перехватить вдруг заложивший крутой вираж диск. «Тарелка» упала в траву в нескольких метрах от него и покатилась, подпрыгивая, пока её движение не остановила какая-то беспорядочная куча тряпья.

– Если будешь так пасовать, мы и следующую игру сольём нафиг, – сказал Паша, направляясь к оранжевому диску. – Мы сюда, между прочим, тренироваться пришли, а не шапки с прохожих сшибать.

– Шустрее реагировать надо, – сказал его приятель, подходя. Одет он был так же, разве что майка была синяя. – Между прочим, в игре тебя про пас никто предупреждать не будет, сам башкой верти… Эээ, это ещё что такое?

Паша только поднял оранжевый диск с земли и удивлённо смотрел на уставившийся из-под него оскаленный череп, с которого тихонько осыпалась серая пыль. Череп венчал целый скелет, одетый в заношенные джинсы и ветхую толстовку. Жёлтая бейсболка с эмблемой «Лейкерс» свалилась с черепа, обнажив осыпающиеся тёмные волосы.

– Колян, по ходу это зомбарь, – сказал Паша. – То-то мне снизу показалось, что эта срань тут ковыляет. Наверное, иссох, вонючка, не дошёл до своей помойки. – Он кивнул в сторону старого порта. – Быстро его, однако. – Он пнул скелет ногой. От пинка кости под одеждой сухо треснули, а толстовка встопорщилась, и из её кармана выкатился смятый комок купюр.

– Ни хрена себе, – сказал Колян, подымая деньги. – А зомбарь-то при деньгах был, прикинь! Слушай, а тут, между прочим, без малого восемь тысяч. Я как раз хотел кроссачи новые.

– Фигу тебе, – сказал Паша. – Он что, твой личный? Давай пополам.

Колян пожал плечами.

– Ну, пополам так пополам, – легко согласился он. – Интересно, а нахрена ему были бабки нужны? И где он их взял вообще?

– Да какая разница, – сказал Паша. – Украл где-нибудь. Кто его знает, он же труп. Не жрать же они купят, нафиг зомбарям жрачка. А вот мне не помешало бы перекусить. Слушай, а пошли в шашлычку, раз уж бабки есть? Знаешь, ту, слева от пляжа?

– О, точно, – сказал Колян. – Я только «за». – Он тоже пнул скелет. – Давай, приятель, спасибо за подгон.

И они зашагали вниз по склону, провожаемые взглядом пустых глазниц, сквозь которые лёгкий ветерок тихонько просеивал не то сухие слёзы, не то серую пыль.

Из пустыни
Александра Захарова

Город этот – странный, чужой, столь далёкий от мест, где она родилась и выросла – был непохож на всё, что Ядвига видела прежде. Только сверху, если не знать, если притвориться, что не знаешь, не помнишь, не ведаешь, он напоминал те песчаные замки, что строили они с отцом на берегу Камы – и даже один раз выиграли приз. Почётное третье место.

О чём она думает? Кама далеко, отец – далеко бесконечно.

Рядом, вокруг, под ногами – этот загадочный город: глина и белый камень, песочный кирпич, и на улицах – пыль. Город был бесконечно стар, и во снах его, мирных-немирных, шелестела листва здесь стоявшего некогда леса, опадала, мертвела, тонула в песке. Слышалась византийская речь, и блестели ханджары в ночи, и – кто знает – возможно, он помнил, бессмертный город, тяжела ли, легка ль была поступь королевы берберов Кахины, когда здесь, на защиту народа, вставали её войска.

Песочный замок, древний гарнизон. Это если забраться выше, взглянуть и не помнить, не ведать, что на дворе – двадцать первый век. Так Ядвига и делала – отводила глаза от покрытых пылью и, кажется, ржой спутниковых тарелок. Игнорировала современные вывески, не поднимала глаз к небу, оплетённому проводами. Ей нужно было достучаться, дойти, дотянуться до того, спящего, уставшего от машинных гудков и гудения кондиционеров города, чьи корни – корни песчаной акации, длинные и толстые – уходят вниз глубоко, глубоко, и проходят сквозь дно мироздания, и свисают над чешуёй гигантской рыбы Балхут.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.