Низами Гянджеви / Искендер-наме

Баку, Издательство Ганун, 2021, 800 стр.

Формат: 130х200 мм

Обложка: мягкая

Подписано к печати: 19.08.2021

Перевод с фарси: К.Липскерова

Корректор: Бэла Закирова

Компьютерная верстка: Гюнай Сеидова

Книга отпечатана в издательстве Ганун

Баку, AZ 1102, пр. Тбилиси, 76

Тел: (+994 12) 431-16-62; 431-38-18

Моб: (+994 55) 212-42-37

e-mail: info@qanun.az

www.qanun.az

www.fb.com/Qanunpublishing

www.instagram.com/Qanunpublishing

ISBN 978-9952-36-955-7

© Издательство Ганун, 2021

© Азернешр, 1991

Аннотация

Низами считал поэму “Искендер-намеˮ итогом своего творчества, по сравнению с другими поэмами “Хамсеˮ она отличается некоторой философской усложнённостью. Поэма является творческой переработкой Низами различных сюжетов и легенд об Искендере – Александре Македонском, образ которого Низами расположил в центре поэмы. С самого начала Александр Македонский выступает как идеальный государь, воюющий только во имя защиты справедливости.

ШАРАФ-НАМЕ

Книга о славе

О ПРИЧИНАХ СОЧИНЕНИЯ ЭТОЙ КНИГИ

В ночь, светившую мне, как нам светит рассвет,

Словно данную утренним просьбам в ответ1,

Ясный месяц сиял светом тихим и томным

Над землею, покрывшейся мускусом темным.

Смолк житейский базар. Шум вседневный потух.

Колокольчик верблюда не мучил мой слух2.

Страж ночной задремал. Подчинясь небосводу,

Утро светлую голову спрятало в воду.

Отряхнув свои руки от суетных дел,

На себя я оковы раздумий надел.

Свое сердце раскрыв и закрыв свои очи,

Думал я, как бы мне в свете сладостной ночи

Поудачней расставить потайную сеть,

Наилучший улов мне хотелось иметь3.

Бросив тело свое, этой ночью бессонной

Я пошел по долинам души вознесенной.

То мне, полная тайны, мерцала скрижаль4,

То к страницам былым уносился я вдаль.

И огонь снизошел и потек моим садом,

И подвластен я стал его жарким оградам.

И полны опасений, взыскуя пути,

Мысли долго не знали, куда им идти.

И кружились они в неустанном раденье,

И узрел новый сад я в своем сновиденье.

В том саду, не похожем на наши сады,

Собирая плоды, раздавал я плоды.

Но проснулся плоды раздававший всем встречным

И пылал еще мозг его сном скоротечным.

Возгласить муэдзину пришла череда:

“Он велик, сей живой, сей, живущий всегда!ˮ

И раздался мой стон в час вседневного бденья:

Я был полон пыланья ночного виденья.

Но лишь утро благое одело восток,

Ожил я, как рассветный живой ветерок.

И зажег я над сумраком реющий светоч.

Весь рассудок мой был пламенеющий светоч.

Волхвовали, предавшись словесной игре,

Мой язык и душа, как Марут и Зухре.

Я промолвил себе: “Ты забыл свое дело,

А давно уже сердце творить захотелоˮ.

Новозданным и давним напевом согрет,

Летописцам ушедшим пошлю я привет.

Я смогу светлячка сделать светочем новым,

Взяв зерно, – всех возрадовать древом плодовым.

Тот, кто вкусит мой плод, громко вымолвит: “Маг,

Это древо взрастивший, воистину благˮ, –

Если он не из тех, кто, так вымолвив, следом

Ловко выкрадет скарб, припасенный соседом.

Ну так что же! Весь блеск в моих замкнут словах.

Всех торгующих жемчугом я шахиншах.

Я взрастил сладкий плод, для другого он – пища

Он – крадущийся в дом, я – хозяин жилища.

Как поставить мне лавку на этом углу?

Каждый уличный вор что-то спрячет в полу.

Тут не сыщется лавки, к которой бы воры,

Чтоб ее обокрасть, не направили взоры.

Нет! Я – море. Не жаль мне сто капель отдать.

Сколько туч мне пошлют их опять и опять!

Хоть бы тысячу лун твоя длань засветила,

Быть им все же с печатью дневного светила5.

ПРИТЧА

Некий праздный гуляка, пьянчуга пустой

Подобрал на дороге динар золотой.

“К злату тянется златоˮ, – промолвил меняла.

И бездельника жадность внезапно объяла.

И, предвидя улов, он спешит на базар:

Там к динару притянет он звонкий динар.

Вот он в лавку заходит: блистают каменья, –

И глупец полон радости и вожделенья.

Денег целые груды и счета им нет.

Сколько мелких и средних и крупных монет!

И прекрасной поживе душа его рада.

И метнул он динар в пламень этого клада.

На глазах у глупца в груде самой густой

В тот же миг затерялся его золотой.

Возмечтал он богатство умножить раз во сто.

Да мечта не сбылась. Так все кончилось просто!

Ускользнула монета; простак, что есть сил,

Пред торговцем каменьями заголосил:

“Из всего, что даровано божьему свету,

Довелось получить мне одну лишь монету.

К злату тянется злато! – сказал это лжец!ˮ, –

Так вопил на базаре взбешенный глупец.

“К этой лавке сокровищ бежал я с динаром.

На добычу надеясь, бежал я недаром:

Притянуть я к себе понадеялся клад.

Я пропал! Одурачен! Я жизни не рад!ˮ

Рассмеялся тогда благородный меняла,

И сказал он глупцу, что с деньгой его стало:

“Единицу к себе тянет сотня всегда.

К одному не потянется сто никогда!ˮ

* * *

Тем, кто в склад мой проникнуть пытается, – скажем:

Эту притчу надежным поставил я стражем.

Много мельниц шумит, но когда ни взгляну, –

Нет нам пользы от них, все идет на казну.

Пусть воруют! Я рад, что хоть мне нет укора,

Что меня посчитать не посмеют за вора.

Неуемных грабителей бойся в пути,

Осторожно меж ними старайся пройти.

Темнолицых бродяг по ложбинам укромным

Вдосталь скрыто. Весь мир они сделали темным.

Разжигать светлым днем им свой стыдно костер.

Друг на друга поднять им свой совестно взор.

А писцы даже днем – да покроются срамом! –

Все скрипят и скрипят своим черным каламом6.

Все, что сделал в Гяндже я, не знающий лжи,

Воры шлют в Бухару. Их товар из Гянджи.

Но дешевый товар покупают с опаской.

Скупка тайного кончиться может оглаской, –

А когда обнаружится тайна твоя,

На тебя ополчатся твои же друзья.

Коль не крикнет хозяин про дерзкие кражи, –

Сбережет ли свой склад он от собственной стражи?

Но довольно! Напрасен и крик мой и вздох.

Время все разберет, кто хорош, а кто плох.

Не прервут небеса неуклонного хода.

Будет взвешено все на весах небосвода.

О СВОЕМ ПОЛОЖЕНИИ

Подойди ко мне, кравчий, налей мне вина,

Чтоб душа моя стала блаженно хмельна.

Нужен горький напиток! Не жду я веселья.

Чтоб забыл я себя, дай мне горького зелья!

* * *

Низами! Не пора ль свою славу забыть?

Ветхий днями! Нельзя вечно юношей быть!

Свое сходство с бесстрашными львами умножим.

Тот, кто мыслит, – не будет с лисицею схожим.

Говорят, что лиса на далекой Руси

Очень холит свой мех, но у ловчих спроси, –

“Из-за меха и гибнет, – ответят со смехом.–

Мы лису обдерем и уйдем с ее мехомˮ.

Все свою украшают циновку, а глядь,

Срок истек, и с циновки приходится встать.

Если б тварь не стремилась к заботливой холе,

Не пришла бы она к своей горестной доле.

Не надежен шатер семикрасочный твой.

Даже зеркало мрачно, коль съедено ржой7.

Ты не красная сера. Рубин ли ты серый?

Чтоб тебя отыскать, будут найдены меры.

Чародействовать брось! Разве ты чародей?

Лишь одни чародеи бегут от людей!

Ты, как все, – человек; человек же от века

Ищет связи с родною душой человека.

Если ты – ценный клад, но быть с нами не рад

Знай: в земле не один укрывается клад.

Что нам в том, если запертый сад перед нами,

Чем он полон, – колючками или плодами?!

Юность канула, к жизни участье ушло;

Мир, уйди, если юности счастье ушло!

Юность – это прекрасное! В чем же отрада,

Если нам позабыть все прекрасное надо?

Если кости гниют, если слабость в ногах,

Не веди свой рассказ о беспутных делах.

Если юности дерзкой прошло ослепленье,

На дерзанье себе не давай изволенье.

Сад красив до поры, пока свежестью пьян,

Пред веселым самшитом смеется тюльпан.

Если ж ветер ворвется с холодной лавиной,

Если ворон влетит в этот сад соловьиный,

Обнажится ветвей обездоленных сеть, –

И узнает садовник, что значит скорбеть.

И погибнет рейхан, цветший здесь в преизбытке,

И забудут про ключ от садовой калитки.

Соловей! Смена дней всех страшнее угроз.

Пожелтели ланиты пылающих роз.

Был красив кипарис, да согнулся он вдвое,

И садовник ушел, замечтав о покое.

Шесть десятков годов миновало, и вот

Ты, который спешил, ты уж ныне не тот.

Низко лоб ты под ношей склонил невеселой.

Утомился верблюд на дороге тяжелой.

Утомилась рука, что тянулась к вину,

Ноги стынут, – едва ли я их разогну.

Синеватым становится старое тело.

Нет уж розовой розы. Лицо пожелтело.

Быстроходный скакун, – он плетется едва.

И о ложе мечтает моя голова.

Утомился мой конь, столь привычный к човгану;

Понукать его к скачке я больше не стану.

Не прельщает усталого винный подвал,

И меня уж раскаянья голос призвал.

Дождь седой камфары пробежал над горою,

И в бессилье земля облеклась камфарою8.

Вот из мира душа моя просится вон,

Вот моя голова славит сладостный сон.

Не доходят до слуха красавиц упреки.

Скрылся кравчий, и пуст мой кувшин одинокий.

Ум от шуток бежит, слух – от песенных слов.

Нужно молвить: “Простиˮ. Я в дорогу готов.

Не в чертог, – в скромный угол укрыть бы мне темя!

Тянет руку ко мне ненасытное время.

Взор свой радовать бабочкой люди не прочь,

Если светит свеча, озарившая ночь,

Но лишь только свечу уберешь ты из дома,

Страсть ночных мотыльков к ней не будет влекома.

В юных днях, когда ведал я пламенный жар,

Похвалялся я тем, что устал я и стар.

Засмеюсь ли теперь, если в сердце – печали,

Притворюсь ли юнцом, если веки устали?

Ведь блистает гнилушка, как светоч, светла,

Потому что в саду беспросветная мгла.

Ведь блистает светляк и летает кичливо

Потому, что во тьме быть блестящим не диво,

Если я уставал, если был я без сил,

У судьбы я спокойного крова просил.

И покой возвращал меня к жизни, – и снова

Я весельем сменял тишь спокойного крова.

Да, теперь, когда юности более нет

И не мне на востоке мерцает рассвет, –

Преклонить бы мне голову! Бедное тело

Дело жизни оставить уже захотело.

Коль в венце щеголять хочет радостный гость,

Нужен мускус ему, не слоновая кость9.

До поры, пока звезды, ведущие сроки,

Не сотрут моих дней неприметные строки,

Я в заботе, что стала мне так нелегка,

Сохранить свое имя хочу на века.

Я без устали в кости играю в помогу

Утомленному телу. Ведь скоро в дорогу.

Я умчусь через мост на гилянском коне,

И вернуться в Гилян не захочется мне10.

Много смертных помчалось по той же дороге!

Кто припомнит сидевших на этом пороге?

Полный свежести! Вспомни об этих словах.

Если ты посетить пожелал бы мой прах,

Всю непрочность гробниц ты б увидел, прохожий;

Рассыпается насыпь их тленных подножий.

Ветер прах мой развеет, по свету гоня,

И никто уж на свете не вспомнит меня.

Но, ладонь положив на могильный мой камень,

Ты души моей вспомни сияющий пламень.

Если слезы прольешь ты на прах мой, – в ответ

На тебя я пролью свой немеркнущий свет.

Ты пошлешь мне привет, – я приветом отвечу.

Ты придешь, – и с Высот опущусь я навстречу.

И о чем ни была бы молитва твоя, –

Будет принята. Верь. Это ведаю я.

Ты живешь. Связи с жизнью и я не нарушу.

Ты мой прах посетишь – посещу твою душу.

Не считай, что я сир, что безлюдьем томим.

Я ведь вижу тебя, хоть тобою незрим.

За беседою помни ушедших навеки.

Не забудь о друзьях, чьи не вскинутся веки.

Если будешь ты здесь, чашу в руки возьми

И приди к тому месту, где спит Низами.

Хызр! Иль думаешь ты, – светоч нашего края, –

Что прошу я вина, жаждой пьющих сгорая?

От вина я благого сгоранья желал.

Украшать я сгораньем собранья желал.

Кравчий – божий гонец, чаша – чаша забвенья,

А вино огневое – вино вдохновенья.

Знай: другого вина не пригубил я, – нет!

Я всегда выполнял этот божий завет.

Коль забыл я хоть раз о велении строгом,

Будь запретно мне то, что дозволено богом.

О ПРЕИМУЩЕСТВАХ ЭТОЙ КНИГИ ПЕРЕД ДРУГИМИ КНИГАМИ

Виночерпий, приди! Отгоняя мой сон,

С чашей пьяной приди! Я безмерно влюблен!

То вино, что исполнено чистого света,

В четырех толкованьях не знает запрета11.

* * *

До поры, пока в сердце величия нет,

На возвышенный трон сердцу будет запрет.

Для величья из всех своих слов многоликих

Отбери только те, что твердят о великих.

Сжатых уст не раскрой, коль не спросят о том.

По жемчужине слова не бей топором.

Если станет неспрошенный стлать свои речи,

Может статься, ни с кем не дождется он встречи.

Почему свет незрячим несешь ты, спеша?

Только видящих свет ищет наша душа.

Только так надлежит снять безмолвья затворы,

Чтоб речей твоих гул уносился за горы.

Недостойный на слово заслышав ответ,

Загрустишь, что нарушил молчанья завет.

Рот гвоздями забей! Это лучше, чем речи

Составлять, чтобы вскоре сжигали их свечи.

Для чего пред тобою мне словом звенеть?

Ты ведь слушаешь только про сон да про снедь.

Тайна знаний моих для тебя незнакома.

Бью я в свой барабан, бью, не выйдя из дома.

Драгоценностей много, но только одну

Из хранимых к просящему я протяну.

Покупатель жемчужин закрыл свои веки.

Смолк базар. Ничего не продашь ты вовеки!12

Если я приношу вам жемчужную нить,

Нужен тот, кто сумеет ее оценить.

Дай внимающих мне, воли выси бескрайной,

Чтоб возрадовал их я Учителя тайной.

Эта тайна Учителя станет моей.

Я свяжу его душу с душою своей.

Что ж! Порядок подобный с обычаем дружен.

Этот – принял, тот – отдал пригоршню жемчужин.

Если б финик пониже висел, то шутя

Финик сбило бы с пальмы любое дитя.

Есть охрана, – и путник не ведает страха.

Мы огонь сохраняем при помощи праха13.

Небеса кроткий нрав пожелали мне дать,

Вот и вздумали многие взять мою кладь.

Многих путников, шедших вдоль той же дороги,

Дерзкий нрав избавлял от всечасной тревоги.

Но неужто, чтоб дети бежали с пути,

Надо, сажей намазавшись, черным идти?

Почитаю себя я в пути своем правым,

И своим я доволен покладистым нравом.

С этим нравом пройду я земную гряду.

С ним пришел в этот мир, с ним отсюда уйду.

Если жемчуг мы нижем для всех, неужели

Для себя мы бы спеть ничего не сумели?

Нам о многих певцах повествует молва,

Я вам сам про свои разглашаю слова.

Слову песен я прочную создал основу,

И до Судного дня суждена она слову.

Вечно по саду слов я брожу, садовод.

Мне цветы мои холить велел небосвод.

Я пою и в шипах, не боюсь их, как роза;

Пусть терзают – пою. Мне шипы не угроза14.

Это сердце – костер: угасал его жар,

Но подбросили терний, и вспыхнул пожар.

Я – как море: с души я стираю пороки.

Я не зеркало, нет! Не вбираю пороки.

Раздаю вам ларцы драгоценных камней,

Но хоть все вам раздам, я не стану бедней.

Вам ячмень показав, дам на тесто пшеницы,

Я не тот, кто ячмень сыплет вместо пшеницы.

Я – как солнце. Для всех я исполнен огня.

Нет обмана во мне. Только свет у меня.

За двуличье вовек не испытывал срама.

То скажу за глаза, что скажу тебе прямо.

Я злоречья не шлю злоречивым в ответ.

Благом злому ответить – мой вечный завет.

И не шлю я зломыслящим злобного слова,

Чтоб не сделался сам я похожим на злого.

И чинят мне за это добро, и несут

Мне приветы все люди, чей праведен суд.

А когда я уйду к своей новой деннице,

Добрый странник придет к моей тихой гробнице.

Я за горстку дирхемов даю жемчуга,

Но лишь гордых мне, гордому, длань дорога.

Взвихрен мир. Я с оружьем и все же я дома:

Апельсину погибель от вихрей знакома.

У кого из царей меж теснин бытия

Спутник был и верней и славнее, чем я?

Из нарядных цветов никогда ни единый

Не слыхал столь пленительный звон соловьиный.

Все слова изречений сплетал я хитро,

При находке любой брался я за перо.

Ясность мысли моей – от источников знанья.

Все науки познав, я добился признанья.

Сахар смеха из уст я исторгну; из глаз

Я исторгну печали текучий алмаз.

Лик внимающих мне я слезами омою

И опять озарю, словно солнце, весною.

Есть в саду у меня – мой Садовник велик! –

И печальная ива и сладкий тростник.

Думал: тишь позабыв, взяв застольную чашу,

Я беседою пиршество ваше украшу15.

Но мое деревцо не забудет свой дом,

Корни могут ослабнуть в саду неродном.

Сколько дней и молитв и постов миновало!

И пиры посещать мне теперь не пристало.

В дни разлития рек (для примера беру)

Не годится из Рея скакать в Бухару16.

Помни, в ветреный день не раскроются даже

Розы. Дома сиди. Позабудь о поклаже.

Быть вожатым не мыслю. Ведь птица Хума

Тем славна, что приют ее тайна и тьма.

Я не в силах лежать, подыматься не в силах.

Я могу только, вспомнив о звуках мне милых,

Розу слова создать и стонать меж ветвей –

Так над розою стонет ее соловей.

Если б знал я чужую, прекрасную розу,

Эту желтую взял бы иль красную розу17.

Но к чему мне просить всякой милости? Ведь

У меня для жаркого имеется снедь.

Я питаю свой слух своей собственной песней,

И Симурга гнезда скромный дом мой безвестней.

Я забыт. Время катится дальней рекой,

И в тиши я нашел долгожданный покой.

Свод жилья моего, словно свод небосвода,

И для мира в мой дом нет открытого хода.

Я не знаю, житейскую бросив игру,

Что дурного, что доброго ныне в миру.

Я – мертвец, но идти я вперед не устану

С караваном, хоть чужд я тому каравану.

Стоят сотен усилий мой вздох и мой стон.

Длю, чтоб глаз не сомкнуть, колокольчика звон.

Кто так любит меня и душою и телом,

Как люблю я себя с моим горьким уделом?

Отвернул я лицо от приязни родни,

Полагая, что только себе я сродни.

Если злым меня видят влюбленные, что же! –

Лишь себя полюблю я на горестном ложе.

Если нынче ничьей не дано мне любви,

Молвлю сердцу: “Есть небо! Его призови!ˮ

Дверь жилища запри. Хоть бы ты в полной мере

Был в нужде, – не стучись в неприветные двери.

Если б только я мог на все просьбы в ответ

Говорить всем просящим спокойное “нетˮ!

Начертал я свой круг. Я, исполнен испуга,

Не взираю на мир за пределами круга.

Много горестней тем, что в кровавом кругу.

С чем их плен безысходный сравнить я смогу?

От людей свои двери замазал я глиной.

Отрешенье предстало мне целью единой.

Сорок дней я смирял свою плоть. Говорят –

Сорок дней наилучшую кожу дубят.

Прах – четыре подушки на царском престоле.

Я в стенах четырех верен избранной доле18.

Мной за каждое данное в мелку зерно

По жемчужине было в уплату дано.

Слава мастеру слов! И умен и упорен,

Он алмазы творит из чуть видимых зерен.

Взял я глину для стен. Влаги требовал прах.

Весь мой дом на моих же замешан слезах.

Здесь простым ячменем я поддерживал тело,

Чтоб творенье мое во дворцах заблестело.

Не беспечно я жил. Вспомнят все обо мне,

Я ведь думал не только о пище и сне.

Я спокойно не спал ни единою ночью,

Если днем сад познанья не видел воочью.

Моя дума – не женщина. Это кремень,

Это девы Марии подобье и тень19.

Для чего ей супруг? Чтоб родился в ней пламень.

Ей одно только нужно: железо и камень20.

Но не легкое бремя благие слова, –

Те, чья прелесть ясна, и звучна, и нова.

Ты себя истерзаешь, коль девственным словом

Всех захочешь пленить. Будь на это готовым.

Иль забудь жемчуга, а сверли кувшины,

Пой лишь в бане: слова твои будут слышны.

Но где мощно пространство себя распростерло.

Ты не пой: ты напрасно измучаешь горло.

Если царским клеймом ты владеешь, – тебе

Я советую: им лишь по золоту бей.

Ведь бывает и так: скроют медь позолотой,

И ее простаки принимают с охотой.

“Плод не каждый – инжирˮ. Поговорка права.

И несхожа с Зубейдой любая вдова.

Если б все воробьи захотели инжира,

Мы с тобой никогда бы не ели инжира.

Индостан всех индийцев рождает, но все ж

Этот – сторож, а тот – спрятал за пояс нож.

Серебром своих вод мглу прорезав густую,

С ваших сумрачных душ грязь я смою земную.

Но картина моя станет людям видна

Лишь тогда, когда пальмою встанет она.

Не тряси эту грушу, спеша: не созрела,

А трясешь, ну так значит душа не созрела.

Дозревать носит яблоки в дом свой торгаш,

Но они ведь язык не порадуют наш.

Недозревший инжир размягчишь не на радость,

Изодрав свое небо, забудешь про сладость.

Те цветы, что собой не украсят сады

Раньше срока, дают золотые плоды.

На зыбучих песках – нет разумнее слова –

Непрочна, ненадежна любая основа.

Все свершить я в сверканье своем захотел:

Не сверкая, не делают блещущих дел.

При посеве рука земледельца проворна,

Потому что доход принесут ему зерна.

Но когда на базаре зерно не в цене,

Он бездельем насытиться может вполне.

От напевов певца – столь грустны мои пени –

Отвратили свой слух знатоки песнопений.

Вот и надо теперь всем, что в думах таю,

Засверкать? завершить надо книгу мою.

Если все переписчик узнать им поможет,

Их душа без нее обходиться не сможет.

Победить пересказом прославленных дел

Всех других мне назначено было в удел.

И о том, что мой сказ развернул я на диво,

Должен молвить любой, говорящий правдиво.

Хоть немало письмен смертный ведает род,

Не считает их верными зоркий народ.

Прозорливой назвать эту книгу я смею:

Сколько острых каламов трудилось над нею!

Преимущество книги я в том усмотрел,

Что каламы мои много бросили стрел.

Чашу с царским вином, всю в узорах оправы,

Ведь назвал, чтя Хосровов, я “Книгою славыˮ.

Славный русский сказитель21, сумевший облечь,

Как невесту в парчу, свою дивную речь,

Не явил в своей книге, столь полной жемчужин,

Сказов тех, чей узор стал внимающим нужен.

Если б древние все изложил он дела,

Его книга тогда бы безмерной была.

Эта быль, – он подумал, – должна отстраниться.

Только речь неизбежную примет страница.

Для друзей он оставил гостинцы. К чему, –

Он подумал, – все сладости съесть одному?

Низами, прибегавший к источникам самым

Достоверным, – всю ложь уничтожил каламом.

Не проколотый жемчуг им найденных слов

Он слагал осторожно на чашу весов.

Наделил “Книгу славыˮ он пламенным словом.

Он явил древний сказ громозвучным и новым.

РАССКАЗ О ПОУЧЕНИИ ХЫЗРА

Виночерпий, подай огневое вино!

Пусть меня в опьяненье повергнет оно!

В опьянении песни, – всех песней чудесней!

Созову я гуляк, всех обрадую песней!

* * *

Я от Хызра вчера слышал тайну; она

Никогда не была еще людям слышна:

“Ты, реченья мои, преклоняясь, берущий

Как подарок. О ты, чашу слов моих пьющий!

Ты подобен цветку, что, исполнен красы,

Из ключа вечных сил принял каплю росы.

Я слыхал, что к стихам приступающий снова,

О царях ты желаешь сказать свое слово.

На недоблестный путь не направь своих глаз,

На неправильный лад не настраивай саз.

Славный путь совершая, ты станешь достойным.

Перед каждым достойным предстанешь достойным.

Пусть твоя, вслед былым, не стремится стезя:

Ведь вторично сверлить жемчуг тот же нельзя.

Все ж, повторов страшась, не нарушь всего лада, –

Все включи в свой рассказ, что включить в него надо.

Ты не плачь, упустив много ценных добыч, –

Служит нам про запас несраженная дичь.

В скалах трудно родятся блестящие камни.

Взяв свой заступ, кто скажет: “Работа легка мнеˮ.

Ко всему, что взыскуешь, что вздумал найти, –

И круты, и потайны, и тяжки пути.

Жемчуг дремлет на дне в обиталище мглистом,

Серебро при очистке становится чистым.

Те, кто в водах и скалах изведали труд, –

От Быка и от Рыбы подарки берут22.

Чтоб кувшин твой сверкал серебром или златом,

Расставаться не должен с Ираком богатым.

Что Хорезм или Дженд, Дихистан или Рей!23

Кто промолвит гонцу: “Мчись туда поскорей!ˮ

Курд, гилянец, хазар и бухарец – потреба

Хоть и есть у них в жире – не сыщут и хлеба.

Только дивов родит страшный Мазендеран24

Да людей, – тех, которым лик дьявольский дан.

Там, взглянув на травинки, увидишь: близ каждой

Сотни копий горят нападения жаждой.

Благодатный Ирак да вовеки цветет!

Чарованьям Ирака утратился счет.

Только в нем лучших роз ароматные купы

На масла драгоценные вовсе не скупы.

Славный путник, ответь: для чего, не пойму,

Все велишь ты скитаться коню своему?

Взяв кирку, добывай драгоценности снова.

Пусть являет всю сладость творимое слово.

Искендеровы копи опять и опять

Взрой, – и сам Искендер будет камни скупать25.

Покоривший миры покупателем станет, –

И твой труд многославный до неба достанет.

Если даст покупатель хороший доход,

Продолжать нужно дело, что пущено в ход.

Если мощный, как море, придет за рубином,

Клад жемчужный добудешь рубином единым.

Кто б от моря укрыть свои лалы желал?

Принимай жемчуга, отдавая свой лал.

Будь посредником ловким, все делай умело,

Чтоб и вертел был цел и жаркое поспелоˮ.

Слово Хызра усладой проникло в мой слух, –

И мой разум окреп и утешился дух.

Если нас поучает прекрасное сердце,

Принимает советы подвластное сердце.

Навсегда его речь стала мне дорога,

И уста я раскрыл и явил жемчуга.

Подобрал я рубины, сапфиры, алмазы;

Может быть, поведу я по-новому сказы.

И метать стал я жребий, из канувших дней

Вызывая чредою великих мужей.

Много раз направлял я в былое зерцало,

Но лицо Искендера в нем снова мерцало.

Ты поглубже проникни в чреду его дел:

Он мечом, а не только лишь троном владел.

Для одних он, как царь, вечной славы достоин,

Покоритель земель, многоопытный воин.

Для других, предстоявших пред царским венцом,

Он являлся – вещают они – мудрецом.

А иные владыку, в смиренье глубоком,

Почитают за праведность божьим пророком.

Взяв три эти зерна – вот задача моя, –

Плодоносное дерево выращу я.

Я сперва расскажу про венец искендеров,

Расскажу о захвате различных кишверов,

А потом о премудрости речь поведу,

По следам летописцев отдамся труду.

Вслед затем у великого встану порога:

Сан пророка царю был ниспослан от бога.

Я три части явил; в каждой – ценный рудник.

Я к сокровищам каждой чредою проник.

Мир подставит полу. Если клад ему нужен,

Я в нее с трех морей набросаю жемчужин.

И рисунок мой новый всем будет мной дан.

За него жду подарков от множества стран.

Не пристало, чтоб ткани, сравнимые с чудом,

Все покрытые пылью, лежали под спудом.

Где достойный владетель прославленных врат, –

Тех, которые буду расписывать рад?

Я такой их парчой облачу без усилья,

Что из праха земного поднимет он крылья.

Этой книгой, которая будет славна,

Он прославится также на все времена.

Для него она станет надежным престолом,

Вознесенным над бурным, над горестным долом.

Закреплю его имя я словом таким,

Что мирская превратность не справится с ним,

Несмываемым словом, – таким, над которым

Не вольны времена в их струении скором.

Но когда вознесу я в своей мастерской

Прямо к солнцу венец его этой рукой,

Пусть на голову мне благосклонным владыкой

Ниспошлется венец от щедроты великой.

Для прекрасных стихов между всеми людьми

На усладу их душам возник Низами.

И вещает он: “В сказе живительном этом

Скрыт огонь, все умы озаряющий светомˮ.

Пусть друзьям моим светят страницы мои!

От врагов, моя книга, страницы таи!

Наши песни – друзьям. Лютых стрел остриями

Назовем вражий голос, поющий над нами.

Чтобы стали слова мои полными сил,

Я хранителя душ о помоге просил.

Да велит он быть славе над книгой моею!

Да прославит того, кто склонится над нею!

Да восставит над ней он благую звезду,

Чтоб гадающий молвил: “В ней радость найдуˮ.

Да подаст он читающим счастья избыток,

Да подаст постигающим сладкий напиток!

Да целит она грудь, что тоской стеснена,

Да отринет печаль от печальных она!

Да излечит больных, да поможет умело

Развязать все узлы многотрудного дела!

Если станет читать ее немощный, – пусть

Станет мощным, читая ее наизусть.

Если взглянет в нее потерявший надежды,

Пусть в надежде опять поднимает он вежды.

И услышал господь эту просьбу мою,

И за это хвалу я ему воздаю.

Все ж мне слаще всего, что в чертоге для пира

Я за трапезой видел властителя мира.

ВОСХВАЛЕНИЕ ПАДИШАХА НУСРАТ АД-ДИНА

Дай мне, кравчий, в рубиновых искрах вина!

С чашей глиняной жду. Вся в рубинах она,

Но основа ее не достойна ли славы?

Ведь из глины растут благовонные травы.

* * *

Подними свое знамя, о солнце! Иди,

Горделивая туча, взрастая в пути,

И, гремя величаво литаврами грома,

Дай мелькнуть красоте огневого излома!

Воздух, чистые капли создай и пролей,

Чтоб им стать жемчугами во мраке морей!

Появись, о жемчужина, бросив пучину!

Ты пойдешь на венец моему господину!

Послужи, о жемчужина счастья, тому,

Кто тебя ожидает, кого я приму

В это сердце, как новый приход Искендера,

Кто достиг в своей мощи высот Искендера.

Он – хранитель небес, он – блюститель земли.

Всюду, всюду пред ним все враги полегли.

Он по мудрости – запада мощный властитель.

Он полуденных стран многомудрый водитель.

Всех бесстрашнее в мире Нусрат ад-дин! Он

Всех врагов ниспровергнул и взял их в полон.

Ворог медлит, а он быстролетен и зорок.

В шахском имени – гнев. Это ведает ворог.

Он хранит свой венец и свой меч, и свой щит.

Он три раза ударит – пять раз защитит.

На коне он – Рустам. Он к победам идущий,

Обладатель престолов, венцы раздающий.

У иных, кому служит большая страна,

Ключ – железный, в ларцах – золотая казна,

А в его тайниках, как златое железо,

Под ключом золотым боевое железо.

Явно – всех он ласкает, как сладкий Евфрат,

Тайно – зыблет, как Нил, башни вражеских врат.

Если тень его ляжет на солнце, – не станет

В небе солнце блистать и светить перестанет.

Если б месяцу дал он охранный указ,

Тот ущербом людских не печалил бы глаз.

Как исчислить нам все, что дано нам владыкой?

Как на все мы ответим хвалою великой?

Как ни взвесим хвалу – полновесней дары!

Мы не ведали щедрых до этой поры!

В нем – судьбина врагов: приступающим к бою

Повелел он щиты опустить пред собою.

Словно туча, летит он в чужие края

И свергает он скалы ударом копья.

Так в минуты сраженья душа его яра,

Как Рустама душа или Исфендиара.

В мире смертных возник мирной радости свет

В день, когда засиял его жизни рассвет.

Там, где конь его верный ударит копытом,

Утро свежее встанет над горем забытым.

Вдоль какой бы страны ни промчался он, – в ней

Все найдет распорядок, все станет ясней.

Та земля, на которую ступит он, – щедро

Явит клады Каруна, раскрыв свои недра.

В той твердыне, к которой придет он, – едва ль

Бережет свою голову вражий кутваль.

Если сына Адама зовем человеком,

Он – сама человечность. По суше, по рекам

Реет слава о нем. Мне никто не был зрим,

Кто б, хваля его нрав, не склонился пред ним.

Мир был взрытый рудник. Царь прошел этим долом, –

И он снова предстал многолюдным, веселым.

Всюду нивы иссохли, был адом весь край,

Но пришла эта туча, и снова он – рай.

Царь от полной казны разбросал по долинам

Желтым розам – динары, дирхемы – жасминам.

Хоть пройди ты весь мир от конца до конца,

Всюду сыщешь динар из царева ларца.

Царской славы венец небу светлому ведом,

В этом славном венце он стремится к победам.

Ты, что Хызру сродни, как Двурогий, могуч26,

У тебя – царский меч и бессмертия ключ.

Ты весь мир покоряешь, как дивный Двурогий.

Схожий с Хызром, заблудшим ты кажешь дороги.

Все на свете ты взял, весь наш свет у тебя,

Лишь с тобою сравнимого нет у тебя.

На охоте, двух львов увидав пред собою,

Ты пронзаешь обоих стрелою одною.

Заарканив слонов, жаром битвы горя,

Как слона, ты индийского стиснул царя.

Ты прощаешь врагов, попросивших пощады,

И пред мудрым царем все повергнуться рады.

Шесть царей было в мире, не скрыла их мгла:

Шесть предметов нам память о них сберегла.

С Гайомарта венцом, с Феридуна престолом,

Меч Джемшида сияет над призрачным долом.

Кей-Хосрова премудрого чашу мы зрим;

Чаша волю светил открывала пред ним.

Искендера великого помним зерцало;

В нем величье времен миновавших мерцало.

Мне о перстне рубиновом не умолчать,

Потому что на нем Сулеймана печать27.

Все, о чем я сказал, в твоем имени сжато;

В нем великое “шестьˮ зазвучало богато28.

И шесть качеств в тебе есть достойных, – они

Да взрастают в душе твоей многие дни!

Я о первом скажу: постигая желанья,

Непросящим даешь ты свои подаянья.

О втором: благородство являя, – в ответ

Ты не ждешь благородства такого же, нет!

Третье: сердцем, благим состраданьем палимым,

Благосклонно нисходишь ты к людям гонимым.

Вот четвертое: к звездам вознесся твой стяг,

Лишь взмахнешь своей дланью – повергнется враг.

Свойство пятое: слыша преступника пени,

Ты прощаешь ему грех его преступлений.

Вот шестое: блюдя договоры, всегда

Помнишь то, что сказал ты в былые года.

Этим свойствам шести новый блеск придавая,

Славься ими вовеки от края до края!

Царь! Два сокола счастья тебе вручены:

Этот – сокол сокровищ, тот – сокол войны.

И ведут две змеи счет сокровищ по грудам.

Эта – страж, та – целебным горит изумрудом.

ОБРАЩЕНИЕ С ЦЕЛОВАНИЕМ ПРАХА

Семь блистательных сводов царят в небесах.

Было четверо славных, ты – пятый, о шах!29

В твой предел все владыки направили взоры,

Видя столп твоих врат верной точкой опоры.

Чтоб в светильник твой масло добавить в ночи

Месяц с неба к тебе направляет лучи.

А венец выплывает дневного светила,

Чтоб держава царя всем на свете светила.

Тот, кто силу тебе для престола вручил, –

Все желанья подлунного дола вручил,

Чтоб ты праведно правил, чтоб скорой расправы

Не изведали те, что пред господом правы,

Чтоб не мчалась от сокола мошек семья,

Чтобы слон не посмел раздавить муравья.

Сколько благ у творца, – стража смертного праха!

Не исчислить всех милостей нашего шаха!

Но одно вожделенье я в сердце таю:

Чтоб взглянул ненароком он в книгу мою.

Если должного в ней не найдет он ответа, –

На нее да не кинет ни тени, ни света!

Если ж он разглядит, что в нее без конца

Я бросал жемчуга, – да прославит певца!

В этом списке сокровищ всей были бескрайной

Скрыл я ключ от ларца с благотворною тайной.

Взявший ключ мой, зажмет в свою длань талисман, –

И тогда будет клад ему книгою дан,

Если ж, клада ища, путь пройдет по-пустому,

Что же! Будет он рад и ключу золотому.

Проколол половину жемчужины я,

И сияет она, много тайн затая.

Мне отрадно прокалывать зерна жемчужин

Для того, кто с величьем и доблестью дружен.

Тот, кто небо низвел в мир, стремившийся к злу,

Озарит похвалою мою похвалу.

Услыхав повеленье: “Ты живопись эту,

Осенив моим именем, пустишь по светуˮ,

Я связал свой рисунок словами царя,

Просьбам прочих вниманье свое не даря.

Я на пиршество царское, к царскому месту,

Озаряя чертог, направляю невесту30,

Чтоб в восторге владыка узрел пред собой

Эту радость очей новой царской рабой.

До поры, пока всюду дневного светила

Будет властно сиять животворная сила,

Пусть горит его роза багрянцем огня!

Пусть ночник его станет светильником дня!

Пусть покроет клеймо злые лица двуличных!

Пусть подрежет палач языки злоязычных!

Пусть, благую свою прославляя звезду,

Запоет Низами во дворцовом саду!

Тот спасется от сглаза, от ярости лютой,

Кто наполнит кадило курящейся рутой.

Чародеи туда злой беды не внесут,

Где есть глиняный, рутою полный сосуд.

В час молитвы, о шах, от печали, от смуты

Низами славословье надежнее руты.

КРАТКОЕ ИЗЛОЖЕНИЕ ВСЕГО РАССКАЗА

Дай мне, кравчий, вина! Эту чару беру,

Чтоб найти в ней покой я сумел поутру.

Незапретное пью: подойдя к Каусару,

Хоть до Судного дня пей за чарою чару!

* * *

Много скрыто на свете и блага и зла,

Знает мир и благие и злые дела.

Прихотливых забав он являет немало,

Приоткрыв голубое свое покрывало.

Если с новой игрой встану я пред тобой,

Знай: послал мне игру тот же свод голубой.

Чародейства небес надо мною нависли,

И пустились в игру мои властные мысли.

И хочу все я взять из небесных палат

И настроить волшбой на пленительный лад.

Чтоб, картину создав, о прекрасном радея,

Чародейством любого затмить чародея.

Так вначале повел я свой мерный рассказ,

Что все души в раздумье повергнет мой саз.

О диковинном столько сказал я правдиво,

Что обилье всего почитают за диво.

Все ж ходами безумными, к замыслу строг,

Мерным бейтам своим я не связывал ног.

Для кумирни своей понабрал отовсюду

Я пригоршнями жемчуга целую груду.

Закрепил я основу и каждый устой,

Чтоб строенью промолвить: “Незыблемо стой!ˮ

Не кори, что спешу или медлю порою:

Все рассказчики тешат подобной игрою.

На китайский Эрженг мой любовно взгляни:

Посрамил я рисунками даже Мани.

Сказ я начал. Вперед все влекло меня слово,

Но крутились пути мои снова и снова.

В мире не было книги одной обо всем,

Что свершил этот мудрый, владевший мечом.

Много слов золотых в разных списках сверкало,

А тех списков, мной найденных, было немало.

В каждом списке сыскал ценных множество слов,

И в убранство стиха я облек свой улов.

В письменах пехлевийских читал я указы,

За еврейскими взял христианские сказы.

В книгах лучшее брал, мне давалось оно.

Я ломал скорлупу, вынимая зерно.

В каждый вникнув язык, я каламом умелым

Все раздельное сделал единым и целым.

Ты, что все языки мог себе уяснить,

Повернется ль язык твой, чтоб труд мой бранить!

Если лад находил я, чтоб образ облек он,

Я у слов завивал поэтический локон.

Если хочешь лишь правды и просишь о том, –

Не проси, чтобы речь украшали стихом.

Если б я отвергал украшений алмазы, –

Я б немногие бейты потратил на сказы.

Знаю подвигов много, и подвиги те

Я сейчас изложу вот на этом листе.

Искендер многомощный, сей дивный Двурогий,

Сей скиталец запасы припас для дороги.

И по миру прошла Искендера стезя,

И постиг он: взойти только к звездам нельзя.

Чье б он царство ни брал, благостынею вея.

Соблюдал он обычаи древнего Кея.

Но весь навык врагов брал он также в пример,

Только гебра Зердушта презрел Искендер.

О деньгах золотых предавался он думе,

И впервые чеканить их начали в Руме.

И при нем украшенья для жен мастера

Стали делать из золота и серебра.

Книги староперсидские в слог ему близкий

Он велел облачить, – в звучный слог ионийский31.

Распорядок вечерних и утренних смен

Им введен, и доныне в нем нет перемен.

Дав нам зеркала верного ясность и пламень,

Словно вырвал из мрака он блещущий камень.

Смуту зинджей он стер, положил ей конец,

И у Дария взял его царский венец.

В двадцать лет он ударил, возжаждавши славы,

В барабан громогласный всемирной державы.

В двадцать семь, как пророк, покидая наш дол,

Он пожитки скитанья сложил и ушел32.

С той поры, как пророком взнесла его вера,

Назван срок его дней: “Времена Искендераˮ33.

Как пророк, всех людей светом веры поя,

Он победно прошел все земные края.

К чистой вере он звал. Есть немало преданий,

Что полезных без счета построил он зданий.

Циркуль дней закружился. Росла череда

Его дел. Возникали его города.

От границ Индостана до Рума повсюду

Возникали они. Все подобилось чуду.

Самарканд он украсил, и людям был зрим

Ряд иных городов, разукрашенных им.

Положил многославный основу Герата, –

Это дело ценней многоценного злата!

Даровала Дербенту затвор и врата

Только царственной мысли его высота.

А Булгар! Даже он – дело рук Искендера,

Город встал там, где раньше зияла пещера.

Им построен Яджуджа чудовищный вал.

Кто бы гору с горою так властно сковал?

Городов, им воздвигнутых, счел бы я много,

Но вмещу ль их в рассказ мой, размеренный строго?

В час, как этот прекрасный лицом пожелал

Подарить нам познанья пылающий лал,

Он крестом расчертил всю подлунную прежде,

Чем на крест христиане взглянули в надежде.

Геометрию чтущий, всей точностью мер

Все четыре угла рассчитал Искендер.

Из шатра, где четыре угла начертали,

Девять сфер пять раз в день слушать музыку стали.

Там, где северный полюс, – шатра разворот

Начинался и был он до южных широт.

Да заката канат протянул он; далёко

Протянул он другой, – протянул до востока.

С дивной ширью такой из конца и в конец

Был ли кем-нибудь в мире построен дворец?

Царь, готовый в свой путь, жаждой странствий объятый,

Чтоб измерить весь мир, наготовил канаты.

Переход и фарсанг был им каждый учтен.

Все стоянки, все мили учитывал он.

К землемерам своим сто писцов он приставил,

Разъяснив всю премудрость им созданных правил.

И, канатом растянутым смерив пути,

Меру всех переходов сумел он найти.

Протяженность песков от ночного привала

До ночного привала всем ведомой стала.

Если ж по морю царь плыл и плыл без дорог,

И тогда расстоянья измерить он мог.

Два больших корабля, что связал он друг с другом,

Измеряли пути. На канате упругом

То один шел вперед, а другой, недвижим,

Бросив якорь, стоял в ожиданье за ним.

То второй шел вперед, гладь безмерную роя,

А отплывший сперва ждал, на якоре стоя.

Так измерить канатом всю синюю гладь!

Кто еще мог канатом так властно играть!

Все царем для того были приняты меры,

Чтоб учесть расстоянья смогли землемеры.

Он своей геометрией смерил весь свет, –

Свет, который в те годы был счастьем согрет.

Вся земля, все дороги, весь мир наш непрочный

На весах его разума взвешен был точно.

Населенную четверть земли – вознесен

Выше всех на земле – сделал ведомой он.

И в какой бы он край скакуна ни направил,

Там народ распорядок им созданный славил.

Он справлялся с морями, с громадами скал,

Но пришла к нему смерть, и бессильным он стал.

Из письмен о великом я выбрал лишь это,

Чтоб вести свой рассказ для подлунного света.

Если б речь по-иному повел мой калам,

Я бы вел вас не прямо к минувшим делам.

Зачиная стихи, в ловле звучных созвучий

Можно сбиться с пути, оказаться под кручей.

К изощренному стих свой я смело веду,

И к ошибкам порой свое дело веду.

Все же в поисках истины был я радивым,

Не писал я о том, что я счел неправдивым.

Так о дивных деяньях скажу я не раз,

Что читатель мой с верою примет рассказ.

Холить острый свой стих с неоглядной любовью, –

Значит: слов повода повернуть к пустословью.

Все ж изысканность речи порою нужна:

Старым былям нужна тонких слов новизна.

Меру в книге блюди, чтоб мирское мерило

С книгой канувших дней твой рассказ примирило.

Блеска найденных слов баснословно не множь.

Блеск жемчужин твоих люди примут за ложь.

Не скверна твоя ложь, если с правдою схожа,

Хуже – правда, когда на неправду похожа.

Низами, торопись! Все собратья ушли!

Те, кого бы ты принял в объятья, ушли.

Царь семи областей не вернется с дороги.

Кто ж останется здесь, если скрылся Двурогий?

У ручья этих дней одиноко не пей,

Отыскать постарайся ушедших друзей.

Сладко с мертвыми пить скорбной нежности чашу,

В одиночестве пьем безнадежности чашу.

ОБРАЩЕНИЕ К СЛУШАТЕЛЯМ С ПРИЗЫВОМ ОБРАТИТЬ ВНИМАНИЕ НА РАССКАЗ

Дай мне, кравчий, кувшин этот сельский! Вино

Словно мед с молоком, – так усладно оно.

Не давай мне вина, что под божьим запретом;

Дай вина, что поит нас божественным светом.

* * *

Эй, садовник, ты в сад мне калитку открой!

Уж раскинули розы свой розовый рой.

Низами бросил келью. Цветами блистая,

Сделай сад свой приветный парчою Китая34.

Кудри нежных фиалок любовно завей,

Всех нарциссов своих пробуди поживей.

Подступая к бутонам сокрытым и сжатым,

Разомкни их, расправь, напои ароматом.

Кипарисовым сумраком сад осени,

Дай для горлиц приют в благовонной тени.

Прошепчи соловьям, чтоб они зазвенели:

“Пробуждается роза в своей колыбелиˮ.

Пыль с листочков ты смой. Всем ведь было бы жаль,

Если б их изумрудная скрылась эмаль.

Златоцветов рожденье назначив указом,

Сладкий сок поднеси возрождаемым вязам.

Дай вдыхать аргавану душистый жасмин,

Мчи к рейхану ручьи из окрестных долин.

Осмотри все ростки пробужденного луга,

Всю окрестность окинь взором доброго друга.

Ты цветам о любви всех поющих, как я,

Расскажи; расскажи, что мы с ними друзья.

Веет воздух прохладный, врачующий сердце, –

Всем друзьям приглашенным чарующий сердце.

Застилают ограду деревья в цвету,

Розы блещут огнем на горячем свету.

Кликни птицу умолкшую, вымолви: “Снова

Ты порхать, щебеча, будь по саду готова!ˮ

Звонам чанга вели раздаваться опять.

Всем горячим сердцам повели заплясать.

Сделай властным кольцом ты красавицы локон,

Чтобы шею влюбленного властно облек он.

Благовонные травы пучками связав,

Забросай кипарис нежной зеленью трав.

Серебром белых роз в час рассветный весною

Новобрачный ручей осыпай предо мною.

Возле полного пруда, всем радуя взор,

Постели свежих лилий веселый ковер.

Сядь на царственный пир. Чтоб он сделался краше, –

Дай царева вина каждой поднятой чаше.

Научился я пить! Не поставь мне в вину,

Что, от жажды горя, прибегаю к вину.

Стану пить за друзей, отошедших далече!

Уж не свидеться с ними мне в дружеской встрече!

Но и наши недолго протянутся дни.

И о нас вспомнят люди и выпьют они.

В день весенний, прельщенный зеленою сенью,

Подойдя к кипарису, прикрылся я тенью.

И прохлада и роз благовонных струя

Говорливым восторгом зажгли соловья.

И увидел я: девушка бродит по саду

И цветы собирает себе на усладу.

Струи мускусных кос достигали земли,

Даже с розами щеки поспорить могли.

Эта роза, чтоб встречу приветствовать нашу,

С молоком и с вином протянула мне чашу:

“Повелителя мира восславь и испей.

Позабудь все, что было в чреде твоих днейˮ.

Я сидел меж друзей, преисполненных знанья;

Я свой сказ вел о тех, кто достоин сказанья.

После стольких и метких и страстных речей,

Весь мой разум вместивших прекрасных речей,

Все же не был я сыт их великою данью.

“Не страшится меча обладающий дланьюˮ.

Много кладов старинных открыл я, – и нов

Был мой каждый рассказ новой прелестью слов.

Я к таимым сокровищам влекся, к которым

Я приник в ранних днях испытующим взором35.

А затем я любовь слил со страстью земной, –

И Хосров и Ширин были созданы мной.

И от них в путь любви поспешил я не втуне.

Путь прошел, все узнал о Лейли и Меджнуне.

С грустным сказом покончив, погнал я коня, –

Семь красавиц, как ведомо, ждали меня.

На циновке словес, чья размерена мера,

Я в литавры забью, воспою Искендера.

Я премудрость, что славной нашел, воспою,

Диадему его и престол воспою.

Сколько давних веков, что прошли чередою,

Оживлю я своею живою водою!

По дороге познанья пошел Искендер,

С животворным ключом встретил дол Искендер.

Он к бессмертью стремился, он вымолвил: “Брызни

На чело мое, ключ нескончаемой жизни!ˮ

Он, к источнику жизни искавший пути,

Лишь теперь сей источник сумеет найти36.

Вспомним книгу царя всех глаголющих снова:

“Тот, кто ищет, – находит!ˮ – звучало нам слово.

Но коль пьешь с Искендером, – блюди, Низами,

Чин, который блюдут пред такими людьми.

А чтоб с Хызром испить – это жребий высокий! –

Семь и семьдесят раз рот омой ты в потоке.

НАЧАЛО РАССКАЗА И ИЗЛОЖЕНИЕ ИСТИНЫ О РОЖДЕНИИ ИСКЕНДЕРА

Воду жизни, о кравчий, лей в чашу мою!

Искендера благого я счастье пою.

Пусть в душе моей крепнет великая вера

В то, что дам сей напиток сынам Искендера!

* * *

Тот, кто царственной книгой порадует вас,

Так, свой стих воскрешая, свой начал рассказ:

Был властитель румийский. Вседневное счастье

К венценосцу свое проявляло участье.

Это был всеми славимый царь Филикус.

Услужал ему Рум и покорствовал Рус.

Ионийских земель неустанный хранитель,

В Македонии жил этот славный властитель.

Он был правнук Исхака, который рожден

Был Якубом. Края завоевывал он.

Чтил все новое, думал о всем справедливом, –

И с овцой дружный волк был в те годы не дивом.

Так он злых притеснял, что их рот был закрыт,

Что повергнул он Дария в зависть и в стыд.

Дарий первенства жаждал, и много преданий

Есть о том, как с царя он потребовал дани,

Но румиец, правленья державший бразды,

Предпочел примиренье невзгодам вражды:

С тем, которому счастье прислуживать радо,

В пререканья вступать не разумно, не надо.

Он послал ему дань, чтоб от гнева отвлечь, –

И отвел от себя злоумышленный меч.

Дарий – был ублажен изобилием дара.

Царь – укрыл нежный воск от палящего жара37.

Но когда Искендера година пришла,

По-иному судьба повернула дела.

Он ударил копьем, – и, не ждавший напасти,

Дарий тотчас утратил всю мощь своей власти.

Старцы Рума составили книгу свою

Про отшельницу, жившую в этом краю.

В день, когда материнства был час ей назначен,

Муж был ею потерян и город утрачен38.

Подошел разрешиться от бремени срок,

И мученьям ужасным обрек ее рок.

И дитя родилось. И, в глуши умирая,

Мать стонала. Тоски ее не было края:

“Как с тобой свое горе измерим, о сын?

И каким будешь съеден ты зверем, о сын?ˮ

Но забыла б она о слезах и о стоне,

Если б знала, что сын в божьем вскормится лоне

И что сможет он власти безмерной достичь

И, царя, обрести тьму бесценных добыч.

И ушла она в мир, непричастный заботам,

А дитяти помог нисходящий к сиротам.

Тот ребенок, что был и бессилен и сир,

Победил силой мысли все страны, весь мир.

Румский царь на охоте был вмиг опечален,

Увидав бедный прах возле пыльных развалин.

О беспомощность! К женщине мертвой припав,

Тихий никнет младенец меж высохших трав,

Молока не нашедший, сосал он свой палец,

Иль, в тоске по ушедшей, кусал он свой палец.

И рабами царя – как о том говорят –

Был свершен над усопшей печальный обряд.

А ребенка взял на руки царь, – и высоко

Приподняв, удивлялся жестокости рока.

Взял его он с собой, полюбил, воспитал, –

И наследником трона сей найденный стал.

Все же в древнем дихкане была еще вера

В то, – писал он, – что Дарий – отец Искендера39.

Но сличил эту запись дихкана я с той,

Что составил приверженец веры святой, –

И открыл, к должной правде пылая любовью,

Что к пустому склонялись они баснословью.

И постиг я, собрав все известное встарь:

Искендера отец – Рума праведный царь.

Все напрасное снова отвергнув и снова,

Выбирал я меж слов полновесное слово.

Повествует проживший столь множество дней,

Излагая деянья древнейших царей:

Во дворце Филикуса, на царственном пире

Появилась невеста всех сладостней в мире.

Был красив ее шаг и пленителен стан,

Бровь – натянутый лук, косы – черный аркан.

Словно встал кипарис посреди луговины.

Кудри девы – фиалки, ланиты – жасмины.

Жарких полдней пылала она горячей...

Под покровом ресниц прело пламя очей.

Ароматом кудрей, с их приманкою властной,

Переполнился пир, словно амброю страстной.

Царь свой взор от нее был не в силах отвлечь,

Об одной только дивной была его речь.

И в одну из ночей взял ее он в объятья,

И настал в жаркой мгле миг благого зачатья.

Словно тучей весенней повеяла мгла

И жемчужину в глуби морской зачала.

Девять лун протекло по стезям небосклона,

Плод оставил в свой час материнское лоно.

В ночь родин царь велел, чтоб созвал звездочет

Звездочетов, – узнать, как судьба потечет,

Чтоб открыл ему тайну, чтоб в звездном теченье

Распознал звездных знаков любое значенье.

И пришел предсказателей опытных ряд,

Чтоб вглядеться в тот мир, где созвездья горят.

И, держа пред собой чертежи и приборы,

На движенья светил старцы подняли взоры.

В высшей точке горело созвездие Льва,

На предельный свой блеск обретая права.

Многозвездный Овен, вечно мчащийся к знанью,

Запылав, устремился от знанья к деянью.

Близнецы и Меркурий сошлись, и, ясна,

Близ Тельца и Венеры катилась луна.

Плыл Юпитер к Стрельцу. Высь была не безбурна.

Колебало Весы приближенье Сатурна.

Но воинственный Марс шел и шел на подъем

И вступил в свой шестой, полный славою, дом.

Что ж мы скажем на то, что явили созвездья?

Небу – “Слава!ˮ Завистникам – “Ждите возмездья!ˮ

Не дивись же, что звездным велениям в лад

Из ростка распустился невиданный сад.

Звездный ход был разгадан по древним примерам, –

И пришедшего в мир царь назвал Искендером.

Ясно старцам седым семь вещали планет,

Что возьмет он весь мир, что преград ему нет.

Все сказал звездочет обладателю Рума,

Чтоб ушла от владыки тревожная дума.

В предвкушении благ, славой сына прельщен –

Казначея призвав, сел владыка на трон.

В светлом сердце царевом тревоги не стало,

И просящим он роздал сокровищ немало.

Славя Месяц душистый, надежд не тая40,

Пил он сладкие вина в саду у ручья.

И подрос кипарис, и негаданно рано

Встал на ножки, ступая красивей фазана.

Он из люлечки к луку тянулся; к коню

Он с постельки бросался подобный огню.

У кормилицы стрел он просил, и в бумагу

Или в шелк он стрелял. Проявляя отвагу,

Вырос крепким, и отроком ставши едва,

Выходил он с мечом на огромного льва.

И в седле властно правил он, будто заране

Он бразды всего мира сжимал в своей длани.

ОБУЧЕНИЕ ИСКЕНДЕРА

Дай мне, кравчий, с вином сок целительных трав:

Хоть стремился я в рай, пил я горечь отрав!

Иль всплывет мой челнок, верный путь выбирая,

Иль пойду я на дно и достигну я рая.

* * *

Отвергающий алчности шумный базар,

Принимает весь мир, как живительный дар.

Он достаток найдет, – нет блаженней удела,

Чем нести мерный труд ежедневного дела.

Будет радость ему долгим веком дана,

Если сдержит он ход своего скакуна.

Он добро расточать не желает без счета

И не ведает скупости вечного гнета.

Все жалеть – это жить в тесноте и с трудом.

Ничего не жалеть – бросить в печку весь дом.

Делай благо себе и родимому дому

Только так, чтоб не делать плохого другому.

Летописец дихканов из книги о них

Взял рассказ, – и его я влагаю в свой стих.

Филикус, осененный судьбою удачной,

Разодевший все царство в наряд новобрачной,

Мудрым сыном был горд; был обрадован он

Тем, что честью владык Искендер наделен,

Что в очах Искендера сиянье блистало

То, которым блистать его сану пристало.

Всех достойных отцов тем гордятся сердца,

Что достоинства сына достойны отца.

За науки, мой сын! Высшей ценности камень

Только после граненья проявит свой пламень.

Никумаджис премудрый – а был он отцом

Аристотеля – начал занятья с юнцом.

Сердце отрока речи премудрой внимало,

И наук изучаемых было немало.

Строй всех царственных дел, изощренность искусств

Все для силы ума, для подвижности чувств.

Царский сын привыкал к тем наукам служенью,

Размышленье над коими – путь к постиженью.

Мудрый старец жемчужину мира повел

В полный славы всезвездной, возвышенный дол.

Он открыл ему высшее. Много ли встретим

Тех, кому довелось открывать это детям?

Целый год достославный царевич свой слух

Лишь к наукам склонял; был он к прочему глух.

Острым разумом в глуби наук проникая,

Он блистал, острословьем людей увлекая.

Аристотель, с царевичем вместе учась,

Помогал ему; крепла их братская связь.

Были знанья отца не к его ли услугам?

И делился он ими с внимательным другом.

Никумаджис-наставник увидеть был рад,

Что рассудок царевича – блещущий клад.

И усилил старанье он в деле науки, –

Ведь сокровища клада дались ему в руки!

Видя небом царевичу данный указ,

Он проник в него зоркостью пристальных глаз.

Пожелав, чтоб и сын упомянут был тоже

В том указе, который всех кладов дороже, –

Вместе с сыном вступил он под царственный кров

С речью важной и полной пророческих слов:

“Ты взрастешь до небес, и тебе станет ведом

Путь на быстром коне от ученья к победам.

Всех неправых мечом ты заставишь молчать,

Ты свою в целый мир скоро вдавишь печать.

О державе твоей будут сонмы преданий,

Семь кишверов тебе вышлют пышные дани.

Все державы земли сделав царством одним,

Примешь в руки весь мир, вечным счастьем храним.

Вот тогда-то припомни былые уроки,

Жадность брось – от нее все иные пороки.

Почитая меня, с моим сыном дружи,

Ты почтенье свое и ему окажи.

Согласуй с его мненьем дела своей славы,

Ибо мудрый советник дороже державы.

Ты – счастливый, а в нем – верных знаний полет.

Для счастливого знающий – лучший оплот.

Там, где ценится знанье, – недремное счастье

Тотчас в звездах правителя примет участье.

И удача, сверкая, умножит свой свет,

Если примет от мудрости должный совет.

Чтоб достигнуть луны многославным престолом.

По ступеням науки всходи ты над доломˮ.

И царевич дал руку учителю в знак,

Что он выполнит все. И он вымолвил так:

“Верь, лишь только свой трон я воздвигну над миром,

Сын твой будет моим неизменным везиром.

Я советов его не отвергну, о нет!

Размышляя, приму его каждый советˮ.

Да! Когда для него стало царство готово,

Искендер, воцарившись, сдержал свое слово.

Разгадал Никумаджис – глава мудрецов, –

Что дитя это сломит любых гордецов,

И чертеж ему дал, – тот, в котором для взора

Были явственны знаки побед и позора41.

“Всё, – сказал он, – исчисля, вот в эти лучи

Имя вражье и также свое заключи.

В дни войны ты все линии строго исследуй,

Узнавая, чей круг обозначен победой.

Увидав, что врагу служат эти черты, –

Устрашайся того, кто сильнее, чем тыˮ.

Мудрый труд почитая услугой большою,

Взял чертеж Искендер с благодарной душою.

И в грядущем, средь бурных и радостных дней,

Он заранее знал о победе своей.

Так он жил, преисполнен огня и терпенья,

И котлы всех наук доводил до кипенья.

И затем, что он к мудрости был устремлен,

О всех старцах премудрых заботился он.

В деле каждом считался он с мастером дела, –

Потому-то удач и достиг он предела.

А царевича сверстник, наперсник и друг

Изучал всех искусств обольстительный круг.

Очень ласковым был он всегда с Искендером,

В дружелюбье служа ему должным примером.

И не мог без него Искендер повелеть

Даже слугам на вертел насаживать снедь.

К Аристотелю шел он всегда за советом,

Все дела озарял его разума светом,

И над высями гор продолжал небосвод

Свой извечный, крутящийся, медленный ход, –

И ушел Филикус из пристанища праха,

И наследного свет заблистал шахиншаха.

Что есть мир? Ты не чти его смертных путей.

Уходи от его кровожадных когтей.

Это древо с шестью сторонами четыре

Держат корня42. Мы, пленники, распяты в мире.

Веют вихри, и листья на дереве том

Увядают, – и падают лист за листом.

Любование садом земным скоротечно.

Нет людей, что в саду оставались бы вечно.

И взрастают посевы своею чредой.

Всходит к небу один, смотрит в землю другой.

Ты желаешь иль нет, – здесь не будешь ты доле,

Чем другие. Не думай о собственной воле!

У людей своевольных – так было досель –

На базаре воры вырезают кошель.

Ты у мира в долгу – всех гнетет он сурово.

Что ж! Отдай ему долг и уйди от скупого.

* * *

Шорник шел с кузнецом. Их задача была

Получить старый долг от больного осла.

Сбросил серый седло со спины своей хилой,

С ног подковы стряхнул с неожиданной силой.

И, свободно дыша, все отдавши долги,

Отдохнул. Смертный! Так же себе помоги!

Пылен путь бытия. Без печали и страха

Кинь свой долг и уйди от пылящего праха.

ИСКЕНДЕР ВОСХОДИТ НА ТРОН ОТЦА

Вновь забвенья хочу! Дай мне, кравчий, вина,

Чтоб сверканьем была эта чаша полна!

Дай вина, что играет, с невзгодами споря,

Что врачует сердца изнуренных от горя!

* * *

Тот, кто смел на слова налагать свой запрет,

Разломил на базаре немало монет.

Подбирать их, поверь, мне была неохота.

Я ведь знал: это – медь, хоть на ней позолота.

Если б вел я свой перст по ошибкам других,

Все бы знали, что им не покорствует стих.

Но моя так прочна и надежна опора,

Что не хочет мой перст ни укоров, ни спора.

Хоть моих зложелателей знаю дела,

Никому не желаю ни горя, ни зла.

Чашу с ядом я пью и в томленье глубоком

Я ищу добродетели, спорю с пороком.

По пути своему, что был труден и благ,

Я ступал, и всегда был уверен мой шаг.

Я дубил эту кожу, трудясь без обмана,

Чтоб на ней ни следа не осталось изъяна.

И всечасно молюсь я на этом пути,

Чтоб господь не позволил с него мне сойти.

Тот, кто чертит рисунок, достойный черченья

(Только точный рисунок исполнен значенья),

Так намерен свой новый рисунок начать:

На весь мир налегла Искендера печать,

Вновь румийский венец засверкал, – и повсюду

Правосудье царя стало ведомо люду.

Все, что было отцом установлено, он,

Обсуждая, вводил в обновленный закон.

Соблюдая незыблемо все договоры,

Не расширил границ и не вызвал он ссоры.

Все цари, Филикусу подвластные, с ним

Не хотели войны; мир был всюду храним.

То же золото Дарию слал он, что встаре

Получал от отца его сумрачный Дарий.

И быстрей, чем отец, привлекал он сердца,

И бросал всех он в трепет быстрее отца.

И хоть в силе достиг наивысшей он грани,

Не с кем было помериться силою длани.

Мощь руки Искендера была такова,

Что вязал он узлом ухо мощного льва.

Веселясь, вскинув лук, предназначенный к бою,

Сотни стрел он метал с быстротою любою.

Лишь охоту на львов себе ставил он в честь,

Хоть им сбитых онагров нельзя было счесть.

Он храбрейших дивил и, – вещают сказанья, –

Что мудрейших сражал он обилием знанья.

И чертой своей черною первый пушок,

Словно мускусом, щеки его обволок.

И сей мускус, владыку чертой своей теша,

Зачеркнул все черты очертаний Хабеша.

Да! Когда всех границ рассечет он черты,

Чертежей всего мира порвутся листы.

Был могуч его стан, сердце знаньем блистало.

Лишь подобным ему быть на троне пристало!

Все, чего он искал, все, чего он хотел,

Дивной помощью звезд получал он в удел.

Стал курильницей Рум, полный блеска и славы,

Будто бросили в Рум ароматные травы.

В каждом доме изваянный был Искендер.

О румийском царе ведал каждый кишвер.

То свои он являл для собрания тайны,

То один проникал в мироздания тайны.

На пирах пил вино меж веселых юнцов,

В одиночестве помнил слова мудрецов.

Столько дел милосердья свершил он, что людям

Вспомнить все не дано; исчислять их не будем.

Он решал только то, что другим не во вред.

Он в решениях шел правосудию вслед.

Снял он подать с купцов; в довершенье помоги

С горожан приказал снять повсюду налоги.

Все поборы с дихканов сложил, и дары

Нес он бедным, не знавшим счастливой поры.

Тратя денег на зданья за грудою груду,

Он все терны подсек, – розы были повсюду.

Стал он славен везде. Им посаженный сад

Внес в Хабеш и Египет благой аромат.

Были руки его, словно молнии в туче.

Та – с венцом, эта – меч поднимает летучий.

Руки – чаши весов, та и эта нужна:

Эта – золотом, та – вся железом полна.

На престоле своем он, внимающий многим,

То как злато сиял, то железом был строгим.

Он был столь справедлив, столь сиял его ум,

Что весь мир восклицал: “Как блаженствует Рум!ˮ

Аристотель, придворный советник, о друге

Ведал все: о делах его знал, о досуге.

Искендер слушал мудрого каждый совет,

Потому-то так скоро прошел он весь свет.

Если властный велик и советник на славу, –

Весь последует мир их благому уставу.

Все дела властелина, скрутившего мир,

В строй разумный приводит разумный везир.

Царь Махмуд и другой, что звался Справедливым43,

Побеждали хосроев затем, что счастливым

Обладали рассудком: в военные дни

Все советы в расчет принимали они.

Наш властитель, советам везиров внимая,

Покорил царства мира от края до края.

Пусть болят все суставы больных наших ног,

Горше было бы, если бы шах занемог.

Поскользнется нога властелина, и разом

Помутится страны пошатнувшийся разум.

Если встанет злокозненный, всех победив,

То сообщником смуты окажется див.

Ты несешь справедливость великой отчизне.

Служит нам справедливость источником жизни.

Миродержец! Дай миру свой мирный указ!

Да не меркнет наш мир от злокозненных глаз!

ЕГИПТЯНЕ ПРИНОСЯТ ИСКЕНДЕРУ ЖАЛОБУ НА НАСИЛИЯ ЗИНДЖЕЙ

Виночерпий! Утешного жажду вина!

Вся душа моя сумраком скорбным полна.

Скорбный путь позабыв, совершив остановку,

Может статься, что горя сверну я циновку.

* * *

Чуть заметно древес осветились верха,

И сомкнулись глаза у собак пастуха.

Но вот петел поет... Небо рдеет огнями...

Барабанщики бьют в барабаны ремнями.

Я, проснувшись и птичий приветствуя гам,

Возвратился с иглою к своим жемчугам.

Возалкавший сокровищ и роющий клады,

Свою душу терзает, взыскуя услады.

Чтоб добыть, полный пламени, пурпурный лал,

Он в суровом боренье с упорностью скал.

Ты, свой нежащий слух! Труд усиленный нужен,

Чтоб для слуха собрать столько звучных жемчужин.

Если б ели инжир сотни птиц, то наш мир

И не знал бы о том, что такое инжир.

Тот, кто вышил узоры земного покрова,

Дал вот этот рисунок художнику слова:

Когда утренний свет, озаривший росу,

Повелел, чтоб земля всю явила красу,

И заря, все своей покорившая воле,

Как невеста, воссела на ярком престоле, –

Искендер, по обычаю древних царей,

Для гостей распахнул створы царских дверей.

И ловцы всех сердец, чьи так розовы лики,

Пояс к поясу встали за троном владыки.

Пил вино Искендер, поминая отца,

И дары раздавал, восторгая сердца.

Он пьянел... но внезапные вопли с дороги

К правосудью воззвали, моля о помоге.

И опомнился царь и узнал от гонца,

Что толпа египтян вопиет у дворца,

И лишь в том вся причина великого шума,

Что взывают они к повелителю Рума:

“Чернокожие зинджи все наши пути

Заполняют! В пустыне и то не пройти!

Плодородные земли захвачены! Горы

От сей немочи черной потупили взоры.

Это – черные жители желтых песков,

Но их больше, чем трав и речных тростников!

Низкорослы. А старцы у них – безбороды.

Им красавцами кажутся все их уроды.

Нет и чести у них, нет у них и стыда!

Нет в них сердца! В них жалости нет и следа!

Пожирают врагов! Яд мучительный выпит

Будет нами! Беспомощен скорбный Египет!

Если Рум не придет к нам на помощь, – беда!

Эта черная буря пожрет города!

И ни франкской страны и ни Рума, быть может,

Не останется в мире!44 Все пламень погложет!

Мы в слезах! Мы пред натиском черным слабы!

Но решать будешь ты: мы ведь только рабы!ˮ

Услыхал румский царь, мудрый ставленник веры,

Что войскам чернокожих ни края, ни меры, –

И пред сонмами зинджей объял его страх,

Страх, таящийся даже в премудрых сердцах.

Аристотелю царь тотчас молвил об этом,

Обратясь к его сердцу за добрым советом.

И мудрец, устранитель негаданных бед,

Указал Искендеру дорогу побед.

“Выступай! Твое счастье – твоя оборона.

Раздави своей мощью такого дракона.

Дело славы свершая в бесстрашном бою,

Укрепишь царской дланью опору свою.

Не один только Нил, черных зинджей карая,

Покоришь: прогремишь ты от края до края.

Ты врагов опрокинешь, низвергнешь их в прах.

И друзей обретешь ты в окрестных краяхˮ.

Царь внимал этой речи, как слову закона,

И своей Македонии поднял знамена.

От мечей и от шлемов, лучист и летуч,

Прыскал пламень, как молнии в прорезях туч.

Царь по морю направился к суше, – заране

Должный путь разъяснили ему египтяне.

В их стране горожане и войско пред ним

Преклонились: румиец всевышним храним!

Он велел, чтоб войска устремились от Нила

К той пустыне, которая зинджей хранила.

Каждый всадник румийский зажегся огнем

И в пустыню стремился со сменным конем.

Витязь каждый свой стан препоясал – и к бою

Поспешал, чтобы встретиться с бурей любою.

Черным зинджам, узнавшим про эту напасть,

Показалось: весь мир – это черная пасть.

Оба войска сошлись и в часы ожиданья

Знали: в битве не будет у них состраданья.

От булатных подков боевых скакунов

Вся земля сотрясалась до самых основ.

Многих возгласов гул, словно бурные воды,

Так взрастал, что качались небесные своды.

Так была многих мощных тяжка булава,

Что Быку стало тяжко, дышал он едва.

И от криков, звучавших как вопли в день Судный,

Заметались все звери в пустыне безлюдной.

В бой сбирались войска, гром такой породив,

Что бежал, этим громом испуганный, див.

В этой страшной пустыне, бездушна и яра,

Всех душила жара, все стонали от жара.

Словно серой безводной, лежала земля.

Словно пламень дышал, всю окрестность паля.

Тут не влага была, – только яд смертоносный,

И не дружбы глаза, – солнца взгляд смертоносный.

И в пещерах глубоких, как логово змей,

Жались тесные толпы смятенных людей.

И в урочищах гулей, как будто бы гули,

Все сновали в глухом и немолкнувшем гуле.

...Но тельца огневого, схватив, одолев,

Мрак поднялся на небо, как царственный лев.

Звездный вышел Телец, и полуночь явила,

Словно львиные зубы, ночные светила.

Расточать стала мгла черный мускус – и в свет

Больше не был наш мир, словно в розы, одет.

И разведчик пошел стан высматривать вражий,

И стояли с мечами дозорные стражи.

Небосвод, полный звезд, был красив и не строг...

Отдыхали бойцы от жары и тревог.

Занзибар – возле Рума! О нет, не угрюма

Ночь в созвездьях!.. Спят зинджи... Спят воины Рума.

ПОХОД ПРОТИВ ЗИНДЖЕЙ. ГИБЕЛЬ ТУТИАНУША

Дай мне, кравчий, вина, что, как румцы, светло!

Буду весел, как зиндж, хоть и ведал я зло.

Но судьбе дай быть светлой: окраска угрюма

Занзибарцев и радостна – жителей Рума.

* * *

Долгий путь наш обманчив! Нам видится свет

Там, на небе седьмом, а вблизи его нет45.

Тут и ангел собьется, и нету в том дива,

Что придет к тебе див, а уходят три дива.

Два зерна на базаре ты взвесь, – и одно

С быстротою украдено будет зерно.

Вор за медной монетой крадется впустую:

У него в это время берут золотую.

У дихкана он тащит по зернам. О тлен!

Ведь эмиру отдаст он за менами мен.

Что мне спутники эти, не жду с ними встречи.

Но с укором внемли этой горестной речи.

Мне известны они46: в них добра не найдешь,

Сердца верного ждешь, но в их возгласах – ложь.

Это лисы. Смиренность у них для показа,

К сладострастью и к алчности два у них глаза,

Но когда они в страсти, то тут вот как раз

У таких скорпионов – ни слуха, ни глаз.

Постигающий тайны и чуждый обмана

Вот что людям открыл, взяв сказанье дехкана:

Царь китайский, рассвет, был на белом коне47,

А подкова ночная исчезла в огне.

И сей гордый фагфур к небу выехал в гости.

И убрали все звезды игральные кости.

И дорогой владык, – тех, чья властна рука,

Словно яркие звезды, тянулись войска.

На броне у слонов забряцали зерцала,

Бубенцами вся сбруя верблюдов бряцала.

И была поступь войска так страшно тяжка,

Что хрустели все кости земного Быка.

Румский царь, будто с Кеем желал он быть рядом,

Гром войны возрождал по всем древним обрядам.

Но по-румски порядок он вел войсковой,

Как узор на печати своей восковой.

У царя был один приближенный; счастливым

Был он юношей, знающим, красноречивым.

Все он ведать хотел, говорлив был и смел,

И мечом и стрелою владеть он умел.

Друг всеобщий, он жил, этой дружбы не руша,

И все знали веселого Тутиануша.

Иногда, отыскав подходящий предлог,

Он лукавою речью все выведать мог.

С Искендером за трапезой, без промедленья,

Он планетные высчитать мог повеленья.

Он с почетом был вызван владыкою в стан,

И гонца важный сан был придворному дан,

И велел ему царь, чтоб он, всем на помогу,

К предводителю зинджей пустился в дорогу.

“Лютый страх в сердце черного надо внести,

Чтоб забыл он войну, чтоб свернул он с пути.

Ты по-зинджски скажи ему: “Ты ведь не камень,

Ты – железо. Тебя переплавит наш пламеньˮ.

Кипарис милоликий вскочил на седло, –

И такое вот слово в слух зинджей вошло:

“Тот, чей пламенен меч, тот, кто всем оборона,

В блеске счастья и мужества поднял знамена.

Юный горд и горяч; враг его и не тронь!

Мигом вспыхнув, палит он, как лютый огонь.

Если схватит он лук со стрелой своей злою,

Даже в глаз муравья попадет он стрелою.

Вы мириться должны. Надо, скорбью горя,

Вам прощенья просить у такого царя.

Будет поздно! С огнем разгоревшимся споря,

Где найдете воды? Вам не хватит и моря.

Враждовать с ним – к чему? Никому, никогда

Благотворной не будет такая вражда.

Верных знаний о нем в мире целые свитки.

Кто с ним в дружбе, тем – прибыль, кто в ссоре – убыткиˮ.

Принял зиндж эту речь, словно стрел острия,

И закорчился черный, как злая змея.

Закипел его мозг от внезапного жара.

Его рык был грозней громового удара.

И велел он, чтоб схвачен был Тутиануш,

Так погибель настигла пленителя душ.

Ведь былинку легко притянуть янтарями, –

И был юноша схвачен двумя дикарями.

И над чашей из золота голову вмиг

Отрубили; в крови был пленительный лик.

Лишь наполнилась чаша, – царь зинджей руками

Чашу стиснул и выпил большими глотками.

А посланца друзья Искендеру в слезах

Рассказали о том, как у них на глазах

Под коварной, под черной рукой кровопийца

Окровавилась белая шея румийца.

Кипарис и самшит! Где твой радостный лик?

Запылал Искендер, как зажженный тростник.

Захотелось внезапно властителю крови.

За невинную кровь надо мстителю крови.

Задрожали румийцы: им стали видны

Руки страшных врагов – эти руки красны.

Чернокожих толпа так зубами блистала,

Что для светлых румийцев и света не стало.

Но для ночи опасно показывать свет.

Этот свет – ее смерть: это светлый рассвет.

Два-три дня миновало. Пылавшее ало,

Пламя гнева в душе Искендера стихало.

И над сумраком дымным всплывает звезда.

Вот и птица ночная летит из гнезда.

И Сатурн колокольчики с пояса свесил,

Словно сторож ночной, и хоть мрак был невесело, –

Молвил царский советник: “Увенчан и благ

Ты пребудешь, о царь! Твой низвергнется враг!ˮ

Караульщики стан обходили дозором,

И разведчики в тьму шли с прищуренным взором.

ПЕРВОЕ СРАЖЕНИЕ С ЧЕРНЫМИ ЗИНДЖАМИ

Небосвод был поспешен, – и вот из-за гор

Уже солнце метнуло свой утренний взор.

И в литавры забили. Без меры и строя

Зашумели войска. Мир лишился покоя.

В барабан барабанщик ударил ремнем

И спугнул этим ночь. Мир стал яростным днем.

Застонали все трубы; был ужас в их стоне!

И всё били литавры в ладони, в ладони...

И сцепились войска, и две чаши весов

Переполнились кровью, и бой был таков,

Что, вонзаясь в хребты, дроты, полные гнева,

Пронизав позвонки, выходили из чрева.

И от копий бойцов, полных злого огня,

На куски разлеталась любая броня.

Буря схватки была так безмерно гремуча,

Что не воду лила, кровью брызгала туча.

И когда отступил строй упорных бойцов,

Друг на друга пошел ряд отборных бойцов.

Долго бились они; небо воплям внимало,

И на взрытых песках крови было немало.

Победил зинджский воин румийского. Так

Барс порою онагру ломает костяк.

Потерпели немало румийцы от черных.

Люди стоном стонали в долинах просторных.

Все ведь помнили Тутиануша, и чем

Он закончил свой путь – было ведомо всем.

“Чем все мы завершим долю горькую нашу?

Нашей кровью наполнят застольную чашуˮ.

Всюду слышался стон: “Для такого вина

Шея пленных румийцев служить не должна!ˮ

Понял царь: потрясенные злобой убийцы,

Всех неистовых зинджей страшатся румийцы.

Если ж войско боится сраженья, оно

Лишь постыдною думой о бегстве полно.

И везира призвал царь великого Рума,

Чтоб открыть ему все, что таит его дума.

“Стынет войска душа, хоть была горяча,

Стала боем сыта, не вкусивши меча.

Где ж мои храбрецы? Все обдумаем строго.

В битвах всадник один сделать может не много.

Больше нет в моем войске бестрепетных душ,

Потому что убит был наш Тутиануш.

Всех смутил этот зиндж, выпив страшную чашу,

Страх объемлет и пеших и конницу нашу.

Если все мое войско в испуге, – к чему

Прибегать мне напрасно к мечу своему?

Всех румийцев страшиться враги перестанут, –

Как слоны боевые, в бою они станут.

Укажи мне уловку, чтоб зинджей опять

Устрашить и в бою опрокинуть и смять.

Я в нежданной беде! В деле горестном этом

Помоги мне! Приди ко мне с мудрым советомˮ.

И, исполненный опыта, знающий мир,

Т ак сказал Искендеру премудрый везир:

“Государь! Твой рассудок – твой верный водитель,

Слава – спутница, меч – нападающий мститель.

Сотворивший весь мир и надир, и зенит

Пусть воителя дивного вечно хранит!

Пусть твой путь по горам, по равнинам и водам

Бирюзовым всегда осеняет он сводом!

Зинджи – змеи, считать их за равных – обман.

Каждый зиндж – это черный и злой Ариман.

Не дивись, что румийцы, увидя их скулы,

Заметались: мы – рыбы, а зинджи – акулы.

Смерть в полоне – страшна. Примиримся ли с ней?

Людоедство, бесспорно, всем людям страшней.

Помирись ты с собачьими, злыми сердцами,

Нас мудрец ни один не сочтет мудрецами.

Если мы отойдем, не вступив с ними в бой,

То враги целый мир переполнят собой.

Если в недруге нашем пропала б отвага,

Мог узреть бы в посланце немало он блага.

Но в нем разума нет, нет препятствий для зла,

И убьет он, бесспорно, любого посла

Надо, хитро за ними последовав следом,

Стать на время тебе в их глазах людоедом.

Надо несколько зинджей схватить на пути

И связать и тайком в твой шатер привести.

Пусть их наземь швырнут пред властителем Рума;

Притворись, что душа твоя зла и угрюма.

Повели, чтоб снесли одну голову с плеч

И послали в поварню зажарить иль спечь.

Иль воскликни по-зинджски: “Пусть лакомство это

Будет быстро в поварне на вертел надето!ˮ

А твой тайный приказ будет стольнику дан,

Чтоб отобран был поваром черный баран.

И пусть блюдо тебе с головою барана

Подадут без костей. Не узнают обмана.

Кожу черную рви и с глотками вина

Жуй ее, наслаждаясь: она ведь вкусна.

И мозги ты потребуй и молви: “О чудо!

Несравнимо ни с чем это нежное блюдо!

Если б раньше я знал эту сладкую снедь!

Да! Прославленный повар мой должен краснеть,

Что откармливал мне только белых! Отныне

Жарьте мне только зинджей! Их много в пустыне...ˮ

Пусть проведает царственный их людоед,

Что и ты – людоед. Пусть боится он бед.

В опасенье расстанется с яростным жаром.

Ведь железо железным смягчают ударом.

Если выполним ловко мы этот прием,

Чернокожих воителей мы разобьем.

Нам волками указана волчья повадка.

Глупость глупостью гни, – это верная хваткаˮ.

Приказал Искендер, чтобы воинов ряд

Для набега сомкнулся в единый отряд.

Надо пленных добыть. Те, что будут в отряде,

Пусть у самых дорог притаятся в засаде.

Смельчаки снарядились; недолго вдали

Оставались, – и пленных они привели.

Царской ставки начальник их принял и сразу

Их направил к царю, повинуясь указу.

Были злобны их лица, насуплена бровь,

А на черных затылках – багровая кровь.

Царь, похожий на льва, весь – порыв исступленья,

Словно лев, в чьих когтях сжата шея оленья, –

Зарычал и велел, страшно хмуря свой лик,

Одному из плененных снять голову вмиг.

Сняли голову, крикнули повару: “Живо

Приготовь для царя!ˮ И пошли торопливо,

И сказали в поварне подробно о том,

Что на блюде царю поднести золотом.

Задрожали, увидев сей царский обычай,

Те, что стали такого владыки добычей.

Повелел государь, будто кончив труды,

Чтоб циновку постлали ему для еды.

И внесли ему то, что решили заране.

(Ведь читающий помнит о черном баране.)

И в глазах у царя словно ярость была.

Рвал он мясо, как лев, рвущий шкуру осла.

И, насытившись, чмокал губами: он мяса,

Мол, не ведал вкусней.– “Надо взять для припаса

Больше зинджей, – он молвил, – они так вкусны,

Что другие блюда мне совсем не нужны.

Чтобы окорок зинджский всегда мне давали!

Снедь, подобную этой, мы сыщем едва ли!ˮ

Так баранье жаркое съел доблестный шах,

Ввергнув зинджей обманом в мучительный страх.

Напугав их змеиной повадкой своею,

Царь пустил этих змей к их верховному змею.

И к царю чернокожему зинджи толпой

Прибежали и подняли горестный вой:

“Не людской он породы! Он злей крокодила!

Это – лапа дракона наш край захватила!

Так зинджатину ест он, как мы – о, печаль! –

Сами зинджи – едим только вкусный миндаль.

Так он голову зинджа, отрезав от стана,

Поедает, как мы поедаем баранаˮ.

Все кричат и вопят, но кричи, не кричи –

Темный войлок полез из-под яркой парчи.

Черный вождь приуныл. И, пылавшее ало,

Пламя черных вояк, закрутись, потухало.

ВТОРОЕ СРАЖЕНИЕ С ЧЕРНЫМИ ЗИНДЖАМИ. БОЙ С ЗЕРАЧЕ

Лишь рассвет развернул два большие крыла,

И мечтательность мглы многозвездной прошла,

И всех дивов спугнул пробудившийся петел, –

Гром огромных литавр тотчас утру ответил.

Трубы подняли голос, иль то возвестил,

Вострубя Страшный суд всем живым, Исрафил.

Так ревела труба на равнинах унылых,

Что страшить даже небо была она в силах.

Волчью шкуру греметь заставлял барабан

Так, что мозг всего мира был грохотом пьян.

И удары в литавры – удар за ударом –

Рвали слух небесам своим окриком ярым.

И стрела за стрелой, за стрелою стрела

Победителей львов пробивала тела.

И мерцали клинки, прах взметая летучий,

Словно реянье звезд, полускрытое тучей.

Перестроились все, чтоб не буйной гурьбой,

Но опять должным строем направиться в бой.

Закипели опять два пылающих моря,

Загремели две тучи, настойчиво споря.

Бились черные с белыми; бил барабан.

Был весь бой этот бурный – двухцветный кабан.

Ветроногих коней закраснели копыта.

Их кровавой игрой вся земля была взрыта.

Трудно гнущихся луков неистовый звук

Был предвестником смерти и тягостных мук.

И блистанье мечей столь мучительным стало,

Словно солнце, дробясь, прямо в очи блистало.

Рум знамена вздымал, всем владела рука:

Лук захватывал землю, аркан – облака.

По краям шли вожди в медном блеске нарядов,

Шел сам царь Искендер посредине отрядов.

Черный вождь вел войска, свой построивши строй

Бисутунской широкой и мощной горой.

За всем войском, казавшимся горной грядою,

Боевые слоны грозной шли чередою.

Каждый взором страшил и всей ширью хребта,

И в железе от хобота был до хвоста.

Был на каждом слоне трон из кости слоновой;

Черный зиндж там сидел, острой пикой готовый

Прикоснуться к слону, чтоб рассерженный слон

Даже в пламень бежал, чтоб стал бешеным он.

И так много слонов зашагало в пустыне,

Что от рытвин в песках вся земля стала синей.

Вкруг слона шли отрядом его сторожа,

Сотни уз для слона наготове держа.

И когда было все приготовлено к бою,

И когда мысли всех бой заполнил собою,

И все думы лились о щите и мече, –

То от зинджей огромный пошел Зераче.

Он рогатину нес из обточенной кости,

Ею мог бы слона прободать он со злости.

Он был с волчьей ухваткой – раздувшийся змей.

Он в мозги себе вбил, что он всех был умней.

И котел непомерный была его глотка,

Он пугал даже тех, с кем беседовал кротко.

Он по-зинджски хвалился, румийцам оря:

“Я врагов обжигаю, как пламень горя.

Я – большой Зераче. Я вгрызаюсь в булаты.

Выше башен слонов мои длани подъяты.

Мои кубки огромней, чем ноги слона.

Под рукой моей гнется слоновья спина.

Если меч мой взмахнет, многомощный и скорый,

Ненароком снесет он окрестные горы.

Пусть мне тигра дадут, пусть мне встретится лев.

На него сто ударов обрушит мой гнев.

Я ведь Нилу кричу: “Сторонись и не мешкай!ˮ

Я любого слона тотчас делаю пешкой.

Я как лев: мои мышцы – оружье мое,

Но имею вдобавок и меч и копье.

Я – алмаз, я – булат, моя мощь непочата.

Мне не надо алмазов, не надо булата.

Я вздымаю чело выше горной гряды.

Не боюсь я огня, не страшусь я воды.

Рассекаю врага, не терпя проволочки.

Пожираю у смелых безжалостно почки.

Да, я – змей и с врагами люблю я игру:

Их не только убью – я их также пожру.

Я не мягок, о нет! Все ломая преграды,

Я не знаю стыда, я не знаю пощады.

Настоящий боец дружен с гневом и злом.

Размягченный вояка – осел под седлом.

Черный лев перед вами. Он грозный, он грубый,

А когда он смеется, горят его зубы!ˮ

И прищурил он глаз и сраженью был рад,

Как змея, пред которой находится клад.

И на бой румский всадник в порыве проворном

Поскакал, возмущенный столь дерзостным черным.

Черный враг своим жаром наездника влек.

Так в бушующий пламень спешит мотылек.

И когда подлетел он к горячему змею,

Чернокожий мечом пересек его шею.

Новый всадник помчался, как быстрая месть, –

Но с коня своей жизни пришлось ему слезть.

И земля возле зинджа зазыблелась ало:

Семь десятков бойцов под мечом его пало.

И уж больше никто не хотел в эту пасть,

В эту адскую пасть неизбежно попасть.

И румийцев душа стала страху покорна,

Словно воск, испугавшийся жаркого горна.

Адский страж побеждал. Кто бы ринулся в бой,

Зная: адской рукой будет сломлен любой.

Но Великий, о коем весь мир уже слышал,

Из кольца приближенных стремительно вышел.

Стал он к бою готовить оружье свое:

Для сраженья пригодное выбрал копье,

Пояс взял в самоцветах, в узоре богатом,

Свою голову скрыл он индийским булатом,

Голубую кольчугу надел он – она

В частых кольцах являлась подобьем руна,

Взял иеменский меч и, храня от увечья

Свои плечи, надел золотые оплечья,

Взял он лук, чей изгиб, словно плавная бровь

Тех, чьей бровью в сердцах зажигается кровь,

И набросил чепрак на коня вороного,

Призывая защиту небесного крова.

Он схватил повода и помчался он вскачь,

К поединку стремясь и не ждя неудач.

Он рванулся вперед в жажде яростной схватки,

Как орел, увидавший крыло куропатки.

Он скакал на врага многомощен и рьян,

И пред ним этот черный предстал Ариман.

Крикнул царь: “Эй, ты старая, злая ворона!

Я – орел молодой! Жди, несчастный, урона!

Прочь с дороги! Отмщенья внимай голосам!

Станет мир тебе черен, как черен ты сам.

Ты дрожишь, ты у смертной находишься грани.

Не беги! Повстречаемся на поле брани!

Стой! Тебя в красный цвет перекрасить хочу!

Стой! Волос твоих круче тебя я скручу!

Речь твоя, людоед, не чрезмерно ль кичлива?

Я – страшнее, чем див. Съешь подобного дива!

Ты владеть не умеешь тяжелым мечом,

Я тебя научу. Загрустил ты о чем?

Шевельнись! Шевельнись! И в минуту я ту же

Тебе под ноги голову брошу твою же!

Я – водитель румийцев, мудрей, чем араб,

Я – сиянье, ты – мрак; мрак сиянию – раб.

Всех слонов уложу я индийским булатом,

Наделю их вожатых я синим халатом48.

Пусть ваш черный владыка мне явит лицо.

В ухо черной скалы я продену кольцоˮ.

И, в седле приподнявшись, он ринулся к бою,

Натянул повода, и своей булавою,

Чей тяжелый конец – морда медного льва,

Он взмахнул, и пробита была голова

Злой змеи, – и не стало сего исполина,

Будто черной горы разломилась вершина.

Сколько сил в искендеровом было плече!

Только раз он ударил, и пал Зераче,

И мечом своим руки и ноги и плечи

Разрубив Зераче, – царь швырнул их далече.

Но когда Искендер с ним покончил, тогда

Обнаружилась тотчас другая беда:

Зиндж, похожий на пальму, такого же роста,

Налетел на царя и ударов он до ста,

Исступленно крича, в своем злобном огне,

Словно искры, рассыпал по царской броне.

То ударит он справа, то бросится слева,

Но с бронею не справясь, взревел он от гнева.

Царь, увидев змею, преисполненный сил,

Крокодила меча на змею напустил.

И был прерван у черного рев исступленья.

Лев скакнул – и разорвана шея оленья.

Голова с этой пальмы слетела. Порой

Так вот с пальмы свергаются негры... Другой

Тотчас выступил зиндж. Он чернее был ночи

И, себя восхваляя, орал что есть мочи:

“Вышла черная туча! Вся туча полна

Не дождями, драконов рождает она!

Я глотком могу выпить всю воду из Нила.

Моя палица многих слонов хоронила.

Я – с тяжелой рукою. Я – Сияхкулэ.

Тяжким весом я равен огромной скале.

Если меч свой я выну, то сам не заплачу,

А вот многих предам неутешному плачуˮ.

Увидал Искендер, что такой пустослов

Истекать бесконечною речью готов, –

И взмахнул он мечом, и среди его речи

От его головы отделил его плечи.

И другое страшилище, новый силач,

Боевого коня бросил яростно вскачь.

Но вся злость его вмиг им была позабыта:

Обезглавленный зиндж угодил под копыта.

И с другим чернокожим, вскочившим в седло,

Под ударом царя то же произошло.

После этого зинджи до сумрака ночи

Отводили от румцев свирепые очи.

Вновь прославился Славный в победном бою

И под вечер вернулся он в ставку свою.

Когда с красным гранатом удачно поспоря,

Небосклон взял окраску лазурного моря

И под блеском Дракона, на радость очам,

Россыпь звезд повлеклась по лиловым шелкам, –

Караул, напрягая дозорные взоры,

Звездочетов пытливей вперял их в просторы,

От негаданных бед спящий стан отводя,

Распорядок законный спокойно блюдя.

ТРЕТЬЕ СРАЖЕНИЕ С ЧЕРНЫМИ ЗИНДЖАМИ. БОЙ С ПЕЛЕНГЕРОМ

Алой розой зари голубой небосвод

Безмятежно себя разукрасил, и вот

Искендер пробудился и начал для боя

Свое войско сбирать, в должный строй его строя.

Вот он сел на седло, и понес его конь

В море войск, чтоб оно обратилось в огонь.

Войсковые крыла вверив воинам смелым,

Середину своим вслед он выбрал уделом.

Как железные крепости были крыла,

Сердцевина с горою равняться могла.

Войско зинджей и конных хабешцев, сверкая,

Обнажало мечи у переднего края.

Справа – рать из Хабеша; налево – отряд

Из Берберии. Зинджи меж ними стоят.

Загремели литавры, и в колокол где-то

Зазвонил чернокожий, ответив на это.

И гроза зарычала и стали видны

Взмахи копий от Рыбы до самой Луны49.

Так взревели два войска внезапно и разом,

Что все дивы пустыни утратили разум.

Пыль душила войска, и от множества ран

Стало тело румийцев, как желтый шафран.

От звенящих мечей, от мелькающих палиц

В удивлении джин свой закусывал палец50.

От литавровых бронзовых яростных чаш

Задрожал небосвод, мир услышавши наш.

Возглас труб так страшил все земные просторы,

Что земля, как щиты, подняла свои горы.

Так топтали подковы пространство земли,

Что из сотен пещер тучи праха ползли.

Клювы стрел оперенных, летя друг за другом,

Сердце скал наполняли смертельным испугом.

Каждый лук, столь похожий на дивную бровь,

Грудь кольчуг заставлял лить, безумствуя, кровь.

И аркан, столь подобный взлетевшему змею,

Каждый миг новой жертвы охватывал шею.

Как индийский фигляр, что, крутясь, невесом,

Меч индийский ходил колесом, колесом.

Столько копий размерно звенело о брони,

Что плясать в поводах стали легкие кони.

Сонмы дротиков злых острием своих жал

Лик железный терзали, – кто б их удержал?

Кровь изрубленных тел... Вся земля, словно рана...

Застонал весь простор смертоносного стана.

Но скалой сердцевина румийцев была,

И лазурным сверканьем сверкала скала.

Закричав, налетел и разил черноликий.

Он, что колокол зинджский. Неслись его крики.

Рот раскрыв, он взрывал своей скачкою прах;

Рот раскрытый был шире больших черепах.

И теперь, посреди смертоносного луга,

Выезжать стали всадники друг против друга.

Показали они и сноровку, и страсть,

И как быстро на недруга можно напасть.

Погибали румийцы: румиец был нежен,

Зиндж – свиреп, был его перевес неизбежен.

И обдумывал царь мощь и слабость свою:

“У изнеженных стойкости нету в бою.

Каждый ждет наперед: “В этой схватке полягуˮ.

Показать этим робким я должен отвагу.

Нет, не в силах войска дать отпора врагам!

Повести эту битву обязан я самˮ.

Стал он солнцем опять. Солнце прянуло снова,

Чтоб опять заалел мрак ночного покрова.

Уложил чернокожих он множество так,

Как ударом одним убивают собак.

И увидев, как властно рука его сжата,

Начал враг от его уклоняться булата.

И не стало противников. Царь Искендер

В жажде схватки помчался к долине пещер.

Пеленгер – зинджский царь, понимая, что море

Крокодила послало всем зинджам на горе,

Все ж вскричал: “Своей жизни назначил он срок,

Эта глупая дичь скачет прямо в силок!ˮ

И облекся он в панцирь. Готовясь для встречи,

Меч свой тяжкий надел и набросил на плечи

Носороговый, золотом шитый кафтан,

Грубой кожей от стрел охраняя свой стан.

Словно слитком серебряным, скрыв свое темя

Острым шлемом, – мгновенно, почти в то же время

Вскинул меч. Лезвее, как онагра глаза,

Засверкало. И бросилась эта гроза

На великого льва (а не надо со львами

Слишком смело шутить) вот с такими словами:

“Ищет встречи со львом полный спеси пустой,

Я – соперник. Я жду. Стой! Не двигайся! Стой!

Мы сразимся, как с воином доблестный воин.

Будет яростных львов поединок достоин.

Кто из нас половчей, – последим, поглядим,

Кто окажется непобедим – поглядимˮ.

Так была самохвальства превышена мера,

Что вскипела от гнева душа Искендера.

Коль презренье к врагу ты проявишь, – всю кровь

В нем зажжешь и себе смертный саван готовь.

Искендер произнес: “Похвальбу перед смелым

Неразумным считай и невыгодным делом.

Твоя смелость тебе – ненадежная сень.

Лучше б в ужас тебя твоя бросила тень.

Бойся, лев, бьющих льва, бьющих ловко, умело!

Смелый, бойся мужей, в смелых метящих смело.

Если ты даже сдвинуть не в силах врагов –

Покоряйся! Удел твой, как видишь, таков.

Не бросайся на льва! Уходи со словами:

“Где бы руку набить для боренья со львами?ˮ

Ты на гибель идешь. Да! Ведь ты – воробей.

Ты не сокол, поверь! Свою гордость убей!

Выходи! Дело станет поближе к разгадке,

Поглядим, кто из нас повыносливей в схватке.

Придержи самохвальства обманчивый звон.

Будешь очень кичлив – будешь скоро плененˮ.

Запылал Пеленгер, лоб свирепо нахмуря,

Прянул он к Искендеру, как черная буря,

И по шлему царя он ударил мечом.

Но что молния туче? Ей все нипочем!

Ярость душу царя, словно обручем, сжала,

Каждый волос на нем стал острее кинжала.

Пеленгера мечом он ударил, но меч

Крепкий панцирь врага был не в силах рассечь.

Что за схватка была! Злобна, длительна, яра.

Смертоносного не было все же удара!

И ни тот, ни другой не сумел превозмочь

В ратоборстве врага. Так приблизилась ночь.

И румийцу сказал недруг черный, который

Утомился: “Уж солнце заходит за горы.

Ночь близка, и закончить приходится бой.

Завтра вновь повстречаться намерен с тобой.

Скоро мгла будет схвачена утренним стражем

И рассвета войска горным двинутся кряжем.

Мы сойдемся. Пугну я тебя поутру!

Ты от страха в змеиную влезешь нору!

Сговоримся! Со мною приступишь ты к бою

В час, как знамя рассвета блеснет над тобоюˮ.

Искендер дал согласье. С ристалища прочь

Пеленгер удалился, приветствуя ночь.

Предвкушая свой бой смертоносный, недальний,

Направлялись два всадника в опочивальни.

ЧЕТВЕРТОЕ СРАЖЕНИЕ С ЧЕРНЫМИ ЗИНДЖАМИ И ПОБЕДА ИСКЕНДЕРА

И когда поднялся из неведомых вод

Алый пламень и синий зажег небосвод,

Словно шахматы белые с черными, строем

Разместились войска на просторе, на коем

Быстро все запестрело: борьбой обуян,

К зинджским воронам прянул румийский фазан.

День смешал свой огонь с тьмою сумрачной ночи

Так у черного ворона светятся очи.

Землю ржавая туча покрыла и вновь

Родила она море, – багровую кровь.

И в растущих волнах, как уже не однажды,

И тонули бойцы и стонали от жажды.

Царь великий, сбираясь на битву, предрек,

Что на зинджей обрушится тягостный рок.

На базаре сраженья велел он к лазури

Взвить песчаные клубы крутящейся бури.

Он рубаху с глазками от сглаза надел.

Чтоб сберечь свое тело от вражеских стрел51.

И в бесчисленных кольцах надел он кольчугу,

Что сверкала ручьем, забурлившим по лугу.

Оглядев боевое оружье свое,

Кровью сердца вскормленное, взял он копье,

Взял он меч свой индийский – казалось при этом.

Не булатом блеснул он, а солнечным светом.

Вот он – в шлеме китайском. Казалось: на нем

Драгоценные камни сверкнули огнем.

И к седлу он отравленный дротик привесил

И вскочил на коня. Был прекрасен и весел

Этот царственный конь; легкий скок его ног

Одолеть расстоянье безмерное мог.

Царь погнал скакуна к тому месту для встречи,

О котором вечор вел он с недругом речи.

Но в душе Пеленгера – не в первый ли раз? –

Опасения якорь глубоко увяз.

И безвестный помчался, свирепей ифрита,

Зиндж, копье наклоняя. Плохая защита!

Царский дротик, избрав изо всех его жил

Ту, что в горле, – мгновенно его уложил.

Джинн другой появился, и каждому взору

Показаться могло бы, что ростом он с гору.

Наземь пал он затылком. И бросил во прах

Еще многих руки искендеровой взмах.

Но опять, словно див, иль похожий на змея,

Прянул черный, идти на Великого смея.

И опять, как и прежние, вскрикнул едва, –

И упала на землю его голова.

Новый черный примчался, на тигра похожий.

Кто б, увидев его, не почувствовал дрожи?

Но смертельную чашу он выпил, и срок

Его жизни назначил негаданный рок.

И воинственный жар перед мужеством львиным

Не владел уже зинджем теперь ни единым.

И, направив коня к зинджской коннице, лев

Вызывать стал того, кто зажег его гнев.

Пеленгер ощутил, позабыв и о злости,

Будто все у него переломаны кости.

“...Ехать нехотя в бой! На погибель? Хотя...

Может статься...ˮ – и мчится, коня колотя.

И к царю подскочил в блеске всех снаряжений,

Но послал ему рок без конца унижений.

Без конца Пеленгер слал удары. Пред ним

Устоял Искендер, небесами храним.

И на зинджа, чтоб сразу поник черноликий, –

Словно лев на онагра, метнулся Великий.

Он Защитнику бросил молитвенный клич

И всю волю напряг он, чтоб цели достичь.

Он копье накренил. Он презрел проволочку.

Круг сраженья замкнув, метил в зинджа, как в точку.

Он, на тучу нагрянув, блеснув серебром,

Рассмеялся над нею, как радостный гром.

И копья своего – и мгновенно и смело –

Девять острых узлов он вонзил в его тело.

Вскинул вражью ладью отомщающий шквал,

Разломал... Пеленгер покачнулся и пал.

И с седла царь к войскам обратился с приказом,

Чтобы все на врага они двинулись разом.

И враги друг на друга пошли... и со днем

Ночь смешалась. Бойцы запылали огнем.

И от лязга мечей мнилось многим с испуга:

Не рубаху, а саван прикрыла кольчуга.

Так сверкали мечи, что, черны и густы,

Загремевшею тучею стали щиты.

Так, все мысли мутя, ширь была разогрета,

Что весь мир убежал бы от жаркого света.

От палящих лучей огнеокого дня

Раскалялась, как печь, боевая броня.

Черной стала земля от поверженных черных

Под лазурным сверканием сводов просторных.

Был жасмином сребристым эбен одолен.

Белый сокол взял ворона злого в полон.

И неистовства ярость всем стала знакома,

Будто ветошь, рассудок швырнули из дома.

Вожаки запылали в бою огневом,

И онагры желали сражаться со львом.

Все взывали вокруг. Понуканьем суровым

Переполнился мир и стенаньем и ревом.

И когда непомерною стала борьба,

То одну из двух грамот свернула судьба.

Были сильные славе ниспосланной рады.

Побежденные в страхе просили пощады.

В этой схватке, врагов чернокожих рубя,

Меч румийский навеки прославил себя.

Царский меч был подобен божественной каре.

Оскудели товары на зинджском базаре.

Зинджи грустно запели, – не ждали услад.

А румийцы запели на радостный лад.

Вознесясь до луны, знамя Рума блистало.

Зинджей злой суетни на дорогах не стало.

Милосердия дождь пролился и, журча,

Смыл всю ржавчину зинджей с царева меча.

Весь был в золоте стяг. Полыхал на Великом

Плащ фиалковым шелком. С торжественным ликом

Царь под стягом стоял. Стражи, громко крича,

Гнали зинджей. Звучал частый посвист бича.

И затем этих змей, друг на друга похожих,

Обезглавили. Столько легло чернокожих,

Что в долине пещер, раскаленной, как медь,

Черной грудой вздымалась для коршунов снедь.

Их, владевших слонами, как гусениц ныне

Муравьи растащили по жаркой пустыне.

Что ж! Носильщик несет вдоль житейских дорог

То шелка, а то кожу для кройки сапог.

Но не тщетной надеждой сердца свои теша,

Попросили пощады бойцы из Хабеша.

Этих черных от казни отвел Искендер;

Не хотел применять к ним безжалостных мер.

Он проникнуться смог их тяжелым уделом,

И пощаду он счел своим царственным делом.

Он велел их клеймить. И как будто само

С той поры на хабешцев ложится клеймо.

Но, клеймя, озарил милосердия светом

Он их души. Их жар был на это ответом.

Столько было добычи, что стала полна

Ею ставка, – и в даль потянулась она.

Видел царь: нет потоку сокровищ преграды.

Всю равнину, как море, заполнили клады:

Чаши жемчуга, золото, кубки, клинки,

Драгоценные камни, алоэ тюки...

Царь мешки переполнил и золотом чистым,

И жемчужным зерном, и рубином лучистым

Вся покрылась равнина горой серебра,

Серебристой грядою легла камфара.

На слонах всем сокровищам не было меры.

Скакуны, что павлины, вели их берберы.

И рабов чернокожих отобранный строй

Был красив, словно звезды ночною порой.

Чепраки красовались игрой изумруда,

Яркой кожей жирафа; взрастала их груда,

И была вся равнина – диковинный склад,

Где жемчужин рассыпался мреющий клад.

Победив Занзибар, взяв безмерные дани,

Искендер отдыхал. И, по слову преданий,

Оглядел он погибших. Казалось для всех,

Что он весел... смеется. Обманчивый смех!

“Почему столько взоров подернулось мглою?

Сколько смертных легло под мечом и стрелою!

Их ли в этом вина? Нет, вины на них нет.

Счесть виновным себя? Это был бы навет.

Обезглавливать!.. В том – небосвода потреба.

Не взносить. Ты не выше веления неба.

Словно дым, отклонившийся от синевы,

Отклонять от небес не дерзай головы.

Небосвод – синий шелк; опуская к нам вежды,

Небеса только синие шлют нам одежды.

Запоешь с ними в лад, – и пребудешь в тоске.

Кто находит источники в солончаке?

Сколько смелых в земле обрело свое место!

Кровью скольких сердец это сдобрено тесто!

Весь наш путь – то покров, хоть он с прахом и схож.

Из неведомых шкур и онагровых кожˮ.

ВОЗВРАЩЕНИЕ ИСКЕНДЕРА ПОСЛЕ ПОБЕДЫ НАД ЗИНДЖАМИ

Дай мне, кравчий, вина и прошу об одном:

Дай мне также и яства с пьянящим вином!

Я хочу, чтоб с вином вся душа была слита,

Чтоб от адских огней в нем была мне защита.

* * *

Жду плодов я от царского дерева. Сень

Оно даст мне отрадную в радостный день.

Стол плодами украсив и тенью благою,

Мне позволит оно предаваться покою.

Ведь весна надо мною светло поплыла –

Пусть и осень с плодами мне будет светла!

Если дерево блещет плодов урожаем,

Разве острой пилой мы ему угрожаем?

Дни зимы отошли. Наступила весна,

Возле звонких ручьев уже зелень видна.

С амброй мускус фиалка слила, – и повсюду

Влажный прах приготовил простор изумруду.

И проснуться нарциссу настала пора,

Над землей забелела его камфара.

И хранилищ своих растворил я затворы,

Знамя в небо подняв. Овевая просторы,

Тайный вестник в зеленых одеждах Суруш –

Утешитель всегдашний взыскующих душ –

Тихо вымолвил: “Встань. Размышления клады

Расточи. Будут жемчугу смертные радыˮ.

Но куда же, победную славу храня,

Искендер-победитель направил коня?

Тот, кто ведает мир стародавний, далекий,

Так свои развернул полнозвучные строки:

Когда счастье к царю свой направило взгляд,

Он раскрылся, как роза, он счастью был рад.

Он сокровища роздал мечтавшим об этом,

Дал он доступ войскам к жемчугам, к самоцветам.

Пребывал он с неделю на месте одном

(Там, где бой протекал), услаждаясь вином.

Вышел дождь-водонос, добрым посланный богом,

И постельничий-ветер прошел по дорогам.

И беспыльными стали в пустынях пути, –

И по ним стало войску нетрудно идти.

Чтоб закончить поход, это добрый был повод,

И в седло сел Великий и взялся за повод.

Загремел барабан, и назначили сбор,

И на мулов навьючили царский шатер.

Гром от франкского моря до самого Нила:

Громких сборов труба тяжкий гром проронила.

Колокольцев верблюжьих томительный звон

Зазвучал по путям, всюду слышался он.

Бубенцы золотые звенели на мулах, –

И весь мир был в бряцаньях, и в звонах, и в гулах.

И отрядов река потекла и течет,

И неведом отрядам сверкающим счет.

Меж охранных рядов едет царь на красивом,

На павлиноподобном коне горделивом.

Вот скупая пустыня осталась вдали.

И до нильской долины отряды дошли.

Столько желтых и рдяных значков запестрело,

Что все небо в двухцветных узорах горело,

Всюду высились груды добычи. Коней

Отягчали мешки драгоценных камней.

Для слонов (тяжкий груз был едва им по силам)

Сто мостов многомощных воздвигли над Нилом.

С этой пышностью дивной, взнеся в синеву

Свою гордую, в царском уборе главу,

Царь в Египет вступил. Обласкав населенье,

Не одно он премудрое дал повеленье.

Из Египта он к морю направился. Там

Дал он отдых себе и победным войскам.

На стоянке любой сей венец мирозданья,

Все вокруг оглядев, строил новые зданья.

Не жалея казны, с ясным блеском ума,

По-румийски он стройные строил дома.

Заселял он свой путь; и богатства Двурогий,

Как песок, рассыпал вдоль песчаной дороги.

И построил он город, – морская волна

Омывала его. Был он, словно весна.

В нем возникли базары, взросло насажденье.

Как в раю, в нем узнал бы одно наслажденье.

Искендер этот город воздвиг, – потому

Имя царское так подходило ему.

Вызвав чудо, что встало в достоинстве рядом

Со столицей Египта и с пышным Багдадом,

Вспомнил царь ионийцев, их горы, их дол:

Человек жаждет мест, из которых пришел.

Он отплыл, и забыл он о береге плоском,

Но под перстнем его страны сделались воском.

Этот воск он игрой своих царственных дум

Мог уверенно мять. Возвратился он в Рум.

И явились к царю все вельможи с хвалами,

Стали жемчуг они осыпать жемчугами.

Светлых дней к ионийцам пришла череда.

Украшали, как в праздник, они города,

Пели песни, подарки везде раздавали.

Так, судьбу восхваляя, они ликовали.

Царь, топтавший конем каждый вражеский дол,

Под благою звездою взошел на престол.

Рок победным венцом осенил его темя

И весельем украсил он царское время.

Из добычи войны без расчета и мер

Раздарил сколько мог властелин Искендер.

Он из груды добыч, теша царскую волю,

Всем соседним краям дал обильную долю.

А когда он для Дария выслал дары,

Цепь верблюдов могла бы достичь Бухары.

Царь достойным послом с необычною данью

Выбрал мужа, чей ум устремлялся к познанью.

Отобрал он диковинок много; они

Лишь сокровищам сказочным были сродни:

Драгоценности, кони, парча, ароматы,

Золотые подносы для царской палаты,

Амбра в ста сундуках, мускус, посланный в дар,

Кто бы взвесить сумел на обычный харвар?

Серебро при нагрузке слепило все взоры,

Камфары были посланы целые горы.

С узловатым алоэ послал он тюки,

Из жирафовой кожи послал чепраки

И большие мечи. В упаковках дорожных

Притаились рубины на царственных ножнах.

Он отправил: услужливых девушек рой

И для службы любой – ловких юношей строй.

Драгоценные троны из кости слоновой,

Все в каменьях и каждый с короною новой.

И послал он в цепях черных мощных рабов,

Страшных сумрачной мглою нахмуренных лбов.

Слал он уши врагов по дороге знакомой,

Слал и вьюки голов, начиненных соломой.

Он дарил сто слонов, сто самцов, что свою

Непомерную ярость явили в бою.

Вот какой караван с необычною данью

Царь отправил в Иран! И когда, по преданью,

Караван, для присмотра врученный гонцу,

Тот в столице Ирана привел ко дворцу, –

Был смущен властный Дарий неслыханным даром.

И внезапная зависть прожгла его жаром

И на разум смятенный простерла права.

Он забыл благодарности должной слова.

И своим неуместным и злобным ответом

Дверь вражды растворил, не подумав об этом.

И посол повторил его грубую речь

Искендеру, чтоб Славного предостеречь.

Оскорблен был Великий, но даже и вида

Он не подал, – укрыта была им обида.

Сознавал он свой сан; он победой блистал.

Он к злокозненным злобы в душе не питал.

И летела молва в мир, исполненный шума,

О победе над зинджами славного Рума.

И спешили послы в прославляемый Рум

Изъявить свою радость властителю дум.

И никто о румийцах не молвил с упреком, –

Им была беззаботность ниспослана роком.

Рок, по воле своей слабых счастьем поя,

Змея страшного вмиг обратит в муравья.

Жернов мельницы кружится. Мельник проворно

От людей принимает за зернами зерна.

ИСКЕНДЕР ОБДУМЫВАЕТ, КАКОЙ СИЛОЙ ОБЛАДАЕТ ДАРИЙ, И ПОЛУЧАЕТ ПРЕДСКАЗАНИЕ ПОБЕДЫ

Дай мне, кравчий, вина, – мне с вином веселей

Исцеляют вином всех недужных мужей.

Я вином опьянюсь, позабыв о кручине:

Блещет солнечный свет в его ярком рубине.

* * *

Люди ищут; желания свойственны им.

Этот – к морю, тот – к жемчугу страстью томим.

Но не вижу людей, хоть не стал я незрячим,

Устремленных к учителю сердцем горячим.

И вот я, соловей, тем прохожим не рад,

Что в словах назиданья не ищут отрад.

Этой песни своей утешаемый ладом,

Не стремлюсь я к морям, к их неверным усладам.

И когда я, на миг сад покинувши свой,

Поднимаю в руке апельсин огневой52, –

Ни хмельных и ни жаждущих трезвых, которым

Мог бы дать этот плод, не найду своим взором.

И тогда под охрану тенистых оград

Возвращаюсь я снова в свой радостный сад, –

И, предавшись его благодатным отрадам,

Услаждаю свой разум живительным садом.

* * *

Вняв мобедам древнейшим, повел свой рассказ

Мастер слов, за алмазом гранящий алмаз.

Черных зинджей сломивший, достигнувший цели,

Отдыхал Искендер, и царя лицезрели

То вкушавшим отраду спокойного сна,

То с веселою чашей хмельного вина.

В день веселый Новруза, склонившийся к чаше,

Он поющим внимал, и звучали все краше

Звуки песен, – и сладких напитков ключи

Кравчий лил в его чашу в отрадной ночи.

Достигать всех желаний – единственным делом

Это стало царя с его светлым уделом.

И воитель, пред кем преклонялись цари,

Пировал безмятежно до самой зари.

И среди мудрецов, с ним пирующих рядом,

Он весь мир озирал справедливости взглядом.

И беседу вели, струнный слушая звон,

Аристотель – над кубком, над чашей – Платон.

И ласкавшую слух красотою размера,

Пел певец свою песнь про царя Искендера:

“О защитник и царь, все печали забудь!

Будь венчанным всегда! Вечно радостным будь!

Пей за счастье свое только чистые вина.

Для чего то вино, где воды половина?

Время дней молодых для услады дано.

Словно пурпур, горит огневое вино.

Если юность дана, – все исполнено блага.

С нею вечно дружна виноградная влага.

Если выполнил все твой сверкающий меч, –

Должен сердце свое ты к усладам привлечь.

Под защиту свою взять весь мир тебе надо.

Людям в каждом краю в этом будет отрада.

Тронул черных, о царь! Ты и белых затронь!

Для стремлений твоих пегий надобен конь.

Весь наш мир ты займи, – он тебе предназначен.

Стяг всей власти возьми, – он тебе предназначенˮ.

И от дани врагов и даров египтян

Искендер ликованием был обуян.

Он подумал: всех недругов, поздно иль рано,

Он повергнет и дани возьмет с Хорасана.

В Руме, в Сирии, полный играющих сил,

Он бы всех своей дланью легко поразил.

Чтобы Дарий на дань уже не был в надежде,

Все просил он обратно, что дал ему прежде.

Юной силою полон был царь Искендер.

За кишвером решил покорить он кишвер.

Не унизит он впредь ему данного сана!

Препоясался царь на сверженье Ирана.

Если дерево слишком возносит главу,

Рядом с ним все деревья теряют листву.

Как-то раз на охоте у горных подножий

Ехал царь; был он весел, а день был пригожий.

И, покинувши степи, преследуя дичь,

Поднялся он на взгорье, чтоб цели достичь.

Так, сияя, как солнце, в величье веселом,

Он скакал по горам и по низменным долам.

И когда он поднялся на выступы скал

И меж дичи обильной, стреляя, скакал, –

На скале, он заметил, дрались куропатки,

Никогда он не видывал яростней схватки!

Эта – клювом бьет в лоб, та – неистово, зло

Рвет когтистою лапою вражье крыло.

К ним пригнавши коня, на обрыве высоком

Их разглядывал царь своим пристальным оком.

Так дрались куропатки, сраженьем горя,

Что спугнуть не смогло их движенье царя.

“Что вселило в них ярость?ˮ – подумал Великий,

В удивленье большом бой увидевши дикий.

Выбрав птицу, ей дав свое имя, судьбу

Он свою вопрошал. Он смотрел на борьбу.

Про другую из птиц, тихо вымолвив: “Дарийˮ, –

Думал царь о борьбе и о каждом ударе.

Долго птицы дрались. Та и эта – смела,

Но победа одной все же близкой была.

Победила, конец положившая бою,

Та, которую царь счел своею судьбою.

И, увидев свой рок в этом лютом бою,

Счел он верной грядущую славу свою.

Горделиво встряхнувшись, расправила крылья

Победившая птица, взлетев без усилья.

Но не знала она о могучем орле.

Он ей шею свернул. Он стерег на скале53.

Что ж! Душа Искендера не стала угрюма:

Вмиг печаль отогнал царь великого Рума.

Дух и тело – ничто! Что их скорби и гнет?

Столь отраден царю был победный полет!

Поведет его рок по счастливому следу!

Дарий будет сражен! Царь предвидел победу,

Хоть и ведал, что счастья победного дни

Ненадолго блеснут: ненадежны они.

Прорубили меж скал этих некогда люди

Арку дивную; всюду твердили о чуде, –

От нее, что вздымалась в заоблачный свет,

Получал вопрошающий громкий ответ:

Гулким голосом скал, схожим с гулом потока,

Открывалось ему предвещание рока.

И велел Искендер, чтоб ученый сыскал

Все грядущее в вещем звучании скал.

Чтобы стал ему срок схваток яростных ведом,

Чтоб узнал – приведут ли сраженья к победам.

И спросил у гудящего свода мудрец

О войне и каков ее будет конец:

Не на горе ли царь предан ярому пылу,

Он могучего Дария сломит ли силу?

“Сломит силу!ˮ – послышалось. Этот ответ

Заключал предвещанье и должный совет.

И царю этот край, эти вещие горы

Стали твердой и мощною точкой опоры.

И погнал он коня от равнин и от скал, –

В край веселый пиров в тот же день прискакал.

И созвал он совет. Кипарисом красивым

Он казался и ликом сиял он счастливым.

И повел свою речь о содеянном им

И что он, ратоборствуя, непобедим:

“Если я, в своей силе прекраснее бури,

Свой приподнял венец до небесной лазури,

Для чего мне платить вымогателям дань?

Для чего унижаться? Всему ведь есть грань!

Что мне Дарий! И в чем для победы препона!

Славный трон мой не хуже иранского трона.

Он в венце? Ну так что же! А я вот – с мечом,

Если есть у нас меч, и венец мы возьмем!

На меня пусть он бросит огромные рати! Пусть!

Защита – в дарованной мне благодати.

Надо мною небес распростерлась рука,

Путь мой праведен, единодушны войска.

Те войска, что я шлю на моря и на сушу,

Представляют собой неделимую душу.

Расколоться скале, если трещина есть.

От раскола в войсках гибнет ратная честь.

На судьбу уповаю. Что ждал я дотоле?

Поднимусь и воссяду на вражьем престоле.

Мне ли данником Дария следует быть?

То, что подать мы слали, пора позабыть.

О мужи хитроумные, молвите слово!

Нет ли в помысле этом чего-либо злого?

Вы для распри с Ираном найдите предлог,

Все откройте мне, чтобы все взвесить я смогˮ.

Те, что видят великих деяний исходы,

Стали славить царя благотворные годы:

“До поры, пока в звездах течет небосвод

И судьбу предвещает их медленный ход,

Да блестишь меж созвездий ты вечною славой, –

Словно месяц, являя свой лик величавый!

Проницателен ты, ты прозреньем силен

И небесною благостью ты осенен!

Будь повсюду, где б ни был, единым владыкой,

И чего б ни искал, – будь с добычей великой!

О исполненный знанья! О мудрости свет!

Нам судьбой указуется должный ответ.

Вот решенье. И всем оно кажется верным,

Но не действуй, о царь, в нетерпенье безмерном.

Выжидай, – и едва только выступит враг,

Быстрым сдержишь мечом его дерзостный шаг.

Вскинешь меч, и твой враг – ты ведь небу дороже –

Потеряет свой меч, да и голову тоже.

Если к мощному льву устремится олень, –

Жертву примет земля в этот яростный день.

Дарий мощен в пирах. Выйдя к жаркому бою,

Он поток своей крови прольет пред тобою.

Больше войска, чем он, ты сумеешь собрать.

Ты возьмешь с него дань, коль сильней твоя рать.

Ты спешишь в долы зинджей, к пустыне их дальней.

Он спешит в тесноту знойной, сладостной спальни.

Ты – в заботах о вере, он – сеет обман.

Ты – крылатый архангел, а он – Ариман.

Ты – с мечом, он – с вином. Вас равнять мог бы кто же?

Ты – врагов подавлял, он – продавливал ложе.

Ты – для славы весы, а для золота – он.

Справедлив ты и благ, жестче молота он.

Ты – не дремлешь, о царь, он – простерт без сознанья.

Ты – рождаешь добро, он – рождает страданья.

Знаем все о войсках его, о городах.

Нет к нему тяготения в добрых сердцах.

Он добьется своим притеснением ярым:

Встанет мрак над его отшумевшим базаром.

А за ласки твои, за твой праведный суд

Все до неба седьмого тебя вознесут.

Для чего же в борьбе изнуряться напрасной?

Ложь сама погибает от правды прекрасной.

Твое счастье с тобою. Светло впереди.

На престоле своем безмятежно сиди.

Ты к корыстным делам проявляй безучастье.

Нет победы в деньгах, не в имуществе счастье.

Только смелый царит, прославляясь навек.

Все иное – ничто, и ничто – человек.

Ведь не каждый возвысится. Помнить мы будем

Только тех, что для блага являются к людям.

Грозный лев потому стал подобьем царей,

Что добычей своей наделяет зверей.

Что тебе города, и вершины, и степи.

Если, мир обретя, ты замкнешь его в цепи?

Завоеванный мир можешь благом назвать,

Если занял весь мир, чтоб его раздавать.

Благородный повсюду находит помогу.

Не уходит никто за ничтожным в дорогу.

И тому, у кого есть сырая квашня,

Хлеб готовый дадут до ближайшего дня.

Мы с тобой в нашем царстве величьем владеем.

У врага – только клад, охраняемый змеем.

Он – что гром, ну а ты – грозных молний полет.

Он – хранитель казны, ты – источник щедрот.

Твой отец был, что лев. Хоть исполнен был чести,

Но не спешно за меч он хватался для мести.

Ловчий львов! Ничего ты врагу не спускал,

Извлекая мечом кровь из каменных скал?

И когда сотни зинджей, подняв свои дроты,

На тебя, словно дивы, стремили полеты, –

Пред тобою, как твой изобильный улов,

Что метнули они? Только сотни голов!

Если ты встал горой перед черным потоком,

Ты посмотришь на капли презрительным оком.

Крокодилу, сломившему злого слона,

Не для трудных сражений косуля дана.

Ведь онагры бегут, тигров тронуть не смея,

Не пойдет муравей на могучего змея.

И орлу, на ягнят устремившему взгляд,

Лишь пустая забава – налет на цыплят.

Порожденные прахом пред избранным шахом

Повелением неба становятся прахом.

Ты – носитель всевластья, и кажется нам:

Недруг – рана земли, ты – целебный бальзам.

Так о славе твоей свод промолвил всезвездный,

Что твой враг не избегнет назначенной бездны.

Так он ясно сказал, что в грядущей борьбе

Одоленья венец предназначен тебе.

И когда в свой чертеж ты вглядишься, всеславный,

То большую победу увидишь ты явной.

В дни, когда Пеленгер, черных зинджей глава,

Обладал еще силою черного льва.

Мы исчислили все надлежащие числа

И узнали: над ним злая гибель нависла.

Если то исчисленье нам все предрекло,

То и ныне добро мы предвидим и злоˮ.

Вняв благим пожеланьям и слову совета,

Царь готовиться стал к покорению света.

И везде, где он брался за чашу иль меч,

Предвещала добро ему звездная речь.

Указаний счастливых ищи! Ведь готово

Послужить нам на благо счастливое слово.

Но о знаках недобрых не лучше ль молчать?

Пусть их все укрывает молчанья печать.

УЧЕНЫЕ ДЕЛАЮТ ДЛЯ ИСКЕНДЕРА ЗЕРКАЛО

Виночерпий, приди! Дух поникнувший мой

Ты пурпурным вином от печали омой.

Дай в саду моем травам сияньем единым

Заблестеть с этим сладким и ярким рубином.

* * *

Есть блаженные дни; чуть развеется мгла,

В твои мысли проникнут благие дела, –

Все, что ты создаешь, что упрочишь с отрадой,

В долгой жизни твоей тебе станет наградой.

От неясных предчувствий поднявши чело,

Зришь по звездам: грядущее будет светло.

И во мраке заблещет нам радостный случай:

Светлый дождь посылается сумрачной тучей.

Двери помощи, друг, пред собой не закрой,

И тоска и печаль нам полезны порой.

Наши тяжкие вздохи – источник надежды,

Им внимает господь, к нам склоняющий вежды.

Так не хмурь свои брови в предчувствии бед,

Посмотрись лучше в зеркало славных побед.

* * *

Блеск румийской парчи возврати восприятью,

Так рассказчик начало скрепляет печатью:

В дни, как смог Искендер всех к румийцам привлечь,

Миру зеркалом стал его царственный меч.

Чтоб земля, как невеста, надела уборы,

На свой образ бросать ей ведь надобно взоры.

До царя Искендера не знали зеркал,

Но указ его царский к ним путь изыскал.

Серебро вместе с золотом сплавили. Сплаву

Дали блеск. Налощили поверхность на славу.

Но хоть сплав и сиял золотистым огнем,

Отражения чистого не было в нем.

Мастера много разного брали металла,

И негодный металл их рука отметала.

Но железо, им вс с отраженьем представ,

Доказало, что в нем есть им нужный состав.

И ковач, помышляя о зеркале плоском,

Создал гладь, отражавшую мир своим лоском.

И тогда взял художник сверкающий лист

И увидел, что мир в нем и ясен и чист.

Но нашли очерк зеркала все же не сразу.

В нем неверным сперва все мерещилось глазу.

В узком зеркале – узкий увидели лик.

А в широком – широкий пред взором возник.

И четыре угла не годились. И странным

И неточным был мир на листе шестигранном.

И для зеркала круглое было дано

Очертанье. Таким и осталось оно:

Как бы круглое зеркало длань ни вздымала,

Отражение в нем не менялось нимало.

Так железо, блистающим водам под стать,

Царь принудил в созданье своем заблистать.

Если смотришься в зеркало, – значит, примера

Все еще не забыл ты царя Искендера.

В день, когда в круглом зеркале грубый состав

Стал сиять и железо смягчило свой нрав, –

Первым царь поглядел на поверхность благую.

Изумила одна драгоценность – другую.

И лица своего увидавши овал.

Краю зеркала царь поцелуй даровал.

И невесты с тех пор – есть на то указанья –

Перед свадьбою зеркалу дарят лобзанья.

ДАРИЙ ТРЕБУЕТ ОТ ИСКЕНДЕРА ДАНЬ. ОТВЕТ ИСКЕНДЕРА

Кравчий! Чашу, как яркое зеркало, дай!

Ее место в руке! Как блестит ее край!

Выпью чашу, – и стану властней Кей-Хосрова!

И увижу весь мир, если выпью я снова.

* * *

Поспеши! От неправды ладони омой!

Будь правдив, чтоб указ этот выполнить мой!

Для чего у земли твоя служба радива?

Это – гулей дорога, пристанище дива.

Мир отнимет, что дал мне за много годин,

Он давал – по глоткам, а отнимет – кувшин.

Так вода дождевая сберется, и вскоре

Обратится в поток, убегающий в море.

Так пойдем, будем веселы, друг мой! Зачем

За дирхемом беречь каждый новый дирхем?

Смерть предстанет в пути... с ней не сыщется слада,

Что ж не сыпать нам золото нашего клада!

Ведь Карун, все сокровища мира собрав,

Все же скрылся в земле под покровами трав.

В сад Шеддада внесли кирпичи золотые,

Но пресек смертный час его грезы пустые.

Нет деревьев на свете, которых вовек

Топором не ударит седой дровосек.

* * *

Описавший престол, и венцы, и уборы,

Начал так: славный царь, все прельщающий взоры.

В некий день, полный неги, среди опахал

От превратностей рока в тиши отдыхал.

То с пустой был он чашей, то, лалом играя,

Наполнялась та чаша до самого края.

Был он мудрости друг. Был он знанью сродни.

Мудрецы были с ним. Не хмелели они.

И, внимая звучанью различного лада,

Разрешать все вопросы была их услада.

Искендеру, сидевшему с чашей вина,

Толковал звездочет всех светил письмена.

И сверкали все чаши, как в молнийном блеске.

В винах сладость была, и веселье – в их плеске.

У внимающих струнам кружились умы

И от песен полны были сладостной тьмы.

Слезы чаш воскрешали печали, и стона

Был исполнен сладчайший напев органона.

О смычки! От их сладких ударов смогло

Переполниться влагой сухое русло.

И в чертоге, который от края до края

Был в цветах, словно сад благодатного рая,

Искендер-повелитель, хранимый судьбой,

Возвышался, как месяц в ночи голубой.

Появился гонец, послан Дарием. Словом

Он владел, был он знатен, казался готовым

На почтительность. Выполнив рабский поклон,

Восхвалил Искендера и Дария он.

И румийца прославив и блеск его сана,

Начал он излагать пожеланья Ирана.

“Дарий шлет свой привет, он промолвил, и царь

Просит дани, ему посылавшейся встарь.

Почему ожерелья, венцы и каменья

К нам отправить опять не дал ты повеленья?

Или немощь увидел ты в наших делах,

Что оставил тебя твой почтительный страх?

Ты к былому вернись. Наш указ тебе ведом.

Приведет тебя спесь к неожиданным бедамˮ.

Запылал Искендер... И, внезапен и яр,

Пламень сердца словам да неистовый жар.

Так царя Искендера нахмурились брови,

Что посланец запнулся на прерванном слове, –

И, увидев такой непредвиденный гнев,

Он с трепещущим сердцем стоял, побледнев.

Лютым жаром охвачен был царь, и досаду

Изливая, рассудка забыл он преграду.

Много слов он сказал, устрашивших гонца,

Как порой говорит обладатель венца.

У кого есть решенья благая основа, –

Тот, забывшись, не скажет излишнего слова.

Если можешь ты в ярости сдерживать речь, –

От врагов ты сумеешь себя уберечь.

Хоть бы в речь свою вплел ты слова величанья,

Все же речь твоя будет опасней молчанья.

Ведь “язык твой из мяса, – я слышал слова, –

Из железа – клинокˮ. Поговорка права.

Коль не прячешь ты гнева, горящего в жилах,

То себя самого охранять ты не в силах.

Некий муж, что от Кея вел славный свой род,

Описал всех событий стремительный ход:

В дни, когда драгоценности, шлемы, престолы

Посылались из Рума в иранские долы,

Золотое яйцо, это ведал посол,

Меж даров жадный Дарий однажды нашел

И ковер, шитый золотом, послан был тоже, –

Тот ковер, что казался всех кладов дороже.

И лишь поднял гонец слов настойчивых меч

И о дани былой вновь повел свою речь,

Закричал повелитель всех смертных созданий:

“У всеславного льва ты потребовал дани!

Все иначе пошло! Дней не стало былых!

Нет уж более в гнездах яиц золотых!

И ковры эти древние свернуты роком!

Не мечтай, что былое вернешь ненароком!

Не всегда из горы добывают рубин,

Мир – то в мире, то – в громе военных годин.

Длить заносчивой речи тебе не пристало!

Иль желаешь, чтоб снова железо блистало?

Счастлив будь, что мечом я железным твой трон

И не тронул, – что все еще держится он!

Если, выйдя на зинджей поспешным походом,

Не подверг твое царство я бранным невзгодам, –

Ты, довольно сокровищ приняв от меня,

Должен дать мне покой! Или с этого дня

Буду мыслить о схватке вседневно, всечасно.

Не влеки меня к этому. Это опасно.

Я отрину любовь! Узришь ты, побледнев,

Мою грозную власть, мой играющий гнев!

Иль забыто тобою, безумным владыкой,

Что за головы снес я в пустыне великой,

И в какие пределы водил я войска,

И каких силачей бьет вот эта рука?

Тот, кто слал тебе в дар и венцы и каменья,

Не пошлет тебе дани, как знак униженья.

Меч египетский мой ты увидишь, – не дань!

Ты о золоте, царь, говорить перестань.

В неоглядную даль я простер свои длани,

Только равный с меня мог бы требовать дани!

Грозной смуты не сей, своей спеси не дли, –

Или станешь бедой для иранской земли.

Тебе мир и покой и достаток подарен, –

Так не будь за блага эти неблагодарен.

Сохрани свой Иран, пожалей свои дни.

Мысли праздные быстрым пером зачеркни.

Ты за данью послал, – труд свершил ты напрасный.

С властным ты говоришь, – будь почтителен, властныйˮ.

Это выслушав слово, иранский посол

Позабыл пожеланье, с которым пришел.

В своем сердце почувствовав тяжкую рану,

Он сейчас же помчался к родному Ирану.

И когда у престола отчет был им дан,

Он увидел: высокий сгибается стан.

И гонца устрашил своим яростным криком

Грозный Дарий, вскипевший во гневе великом:

“Он мне равен! Он Дарию равен? О нет!

С его именем нету на свете монетˮ54.

Столько злости и жгло и терзало владыку,

Что желтело лицо у внимавшего крику.

Но со смехом внезапным царь вымолвил: “Вот

Что решился творить голубой небосвод:

Дел, подобных сему, свет не видывал встаре.

Искендер захотел, чтоб унизился Дарий!

Искендер!.. Хоть бы Кафские встали хребты!

Кто взнесется, скажи, до моей высоты?

Хочет мошка с орлом состязаться! На горе!

Он – мельчайшая капля, я – мощное море!ˮ

И немедля посла вновь отправивши в Рум,

Стал ответа он ждать, был он тих и угрюм.

Он и мяч и човган дал в дорогу вельможе,

Хмурясь, мерку кунжута послал он с ним тоже.

Тайну этого дара открыл он послу,

И зажгла злая радость очей его мглу.

И посол вновь помчался знакомой дорогой,

Чтоб исполнить, что следует, с точностью строгой.

Но когда пред румийским предстал он царем,

Весь он вспыхнул в смущенье нежданным огнем...

И, чело опустив, он склонился с поклоном

И простерся, как раб, перед блещущим троном.

И затем стал плести он словесную нить,

Чтоб сладчайшею речью слух царский пленить:

“Повелители мира дают повеленья,

Посылают послов лишь для их выполненья.

Что исполнить велишь, повелитель земли?

Все твой выполнит раб, распростертый в пыли...ˮ

Но постиг Искендер: что-то скрыто за лестью.

И явился посол с неотрадною вестью.

Закричал он послу: “С чем ко мне ты пришел?ˮ

И словесную нить вмиг распутал посол.

Привезенные вещи под пристальным взглядом

Он достал и с собой положил он их рядом.

Открывая подарок для царственных глаз,

Выполнять он стал Дария строгий наказ.

О човгане с мячом речь повел он сначала:

“Ты – дитя, а дитяти забава пристала.

Ну, а если ты все же затеешь войну, –

Лишь тревогу ты сыщешь, тревогу одну!ˮ

И рассыпав кунжут, он промолвил проворно:

“Чтоб войска мои счесть, – сосчитай эти зернаˮ.

Но увенчанный славой властитель царей

Разгадал предвещанье победы своей.

“Так, – промолвил он, – притча могла бы начаться:

Ловит ловкий човган то, что может умчаться.

Может статься, затем он послал мне човган,

Чтобы я у него взял човганом Иран55.

Мне дарованный мяч не сочту за обиду, –

Скажет каждый мудрец: схож с землей он по виду.

Если в руки земной мне вручается шар56,

Значит первенство в мире мне послано в дарˮ.

Так он понял значенье игры, – потому-то

Стало ясно ему и значенье кунжута.

Он сказал, разбросать повелевши кунжут:

“Пусть ко мне во дворец тотчас птиц принесутˮ.

И хоть всюду кунжутом был пол разузорен,

Во мгновенье не стало разбросанных зерен.

Царь сказал: “Это знаменье мне не во зло.

Из кунжута, как масло, оно истекло.

Коль войска твои – этот кунжут; вереницы

Моих войск исклюют их, как эти вот птицыˮ.

Дал он мерку зерна мелкой руты тому,

Кто доставил кунжут, и промолвил ему:

“Если множество войска у Дария, – ведай,

Сколько войск я сберу, чтоб вернуться с победой

И посол, увидав, что сгущается мгла,

Вмиг навьючил поклажу свою на осла.

Вновь опасность над ним свою руку простерла:

Стала речь его ядом, сжимающим горло.

Тяжко Дарий смущен был ответом: гласил

Он о мощном обилии вражеских сил.

И поддержки иранцев потребовал Дарий,

Чтоб всю мощь проявить в своем крепком ударе.

И от Гура, Китая, Хорезма, Газны

Стали конниц железных подковы слышны.

Крепче Кафской горы взял он рати: могли бы

Мять железо они, скал раскалывать глыбы.

Пожелавшие войско прикинуть на счет,

Увидали, что войско течет и течет.

Лишь одних легкоконных, идущих отрядом,

Девятьсот было тысяч. Под сумрачным взглядом

Полновластного Дария, – словно волна

За волною текла; вся бурлила страна

Шел он в Рум. Шел по странам путем он суровым.

Оставляя развалины, годные совам.

Мча в Армению тьмы войсковых своих сил,

Ноги ветру он взвихренным прахом скрутил.

За страною страну проходил он, и вскоре

Вся земля затряслась, все запенилось море.

Злак полег перетоптанный: стал он таков

От подбитых шипами железных подков.

Хоть стремленье владык благотворно, но все же

Не оно ли порой с разорением схоже?

ИСКЕНДЕР ГОТОВИТ ВОЙСКО ДЛЯ ВОЙНЫ С ДАРИЕМ

Кравчий, дух мой взнеси! Животворно вино!

Оживлюсь, если выпито будет оно,

А поглотит меня его пламя живое, –

Плоть недужную примет вино огневое.

* * *

Нам дороже всего нужных сведений свет.

В мире трудно ступать, если знания нет.

Тот высокого в мире достигнет удела,

Кто разумно взирает на каждое дело,

Кто с расчетом свои измеряет пути

И умеет поклажу от вора спасти.

Он того не отбросит от клади дорожной,

Что послужит в скитаниях службы надежной.

Полустертую шкуру, – и ту сохрани:

Ведь она пригодится в холодные дни.

В ледниках некий смертный сомкнул свои вежды.

Ибо теплой с собою не взял он одежды.

* * *

Говоривший о шахе, исполненном сил,

Так ответил тому, кто его вопросил:

Лишь в Армению ввел войско страшное Дарий,

Судный день наступил; все дымилось в пожаре.

Но не знал Искендер, что армяне в плену

И что полчища Дарий повел на войну.

Толпы скорбных росли, все стонали от горя

И вопили: “Иранцы у самого моря!ˮ

Каждый путь, каждый горный грохочущий скат

Почернел от пришельцев, одетых в булат.

“Близок враг, – Искендеру сказал соглядатай, –

Но в пути опьянен он добычей богатой.

Если б царь захотел, то набегом ночным

Он сумел бы мгновенно разделаться с нимˮ.

Царь ответил. Его изреченье гласило:

“Побеждает не тайно дневное светило.

Воровского пути не должно быть следа,

Если царственный вождь натянул поводаˮ.

И лазутчик второй так промолвил: “По странам

Столько ратей собрал тот, кто правит Ираном,

Что недаром знакомые с делом войны,

Сосчитать их желая, весьма смущеныˮ.

И реченье владыки опять прозвучало:

“Тот же нож ста быков не кромсает ли сало?!

И когда лютый волк разъярится вконец,

Не один ли он ринется в стадо овец?ˮ

Смелым словом он вновь утвердил свою славу,

И ответ его войску пришелся по нраву.

Царь внимал возраставшим тревогам. Дракон

На румынской земле. К Руму движется он.

И когда сумрак тучи наполнился громом

И мечи в нем сверкнули сверканьем знакомым, –

Царь к дворцовым вратам созывать повелел

Всех владевших мечом, всех носителей стрел.

Из Египта, Руси и от франкской границы

Вслед румийцам отрядов текли вереницы.

И когда для их счета уж не было мер,

О храбрейших узнать пожелал Искендер.

Их шестьсот было тысяч, – мечтавших о бое

В одиночку и знавших оружье любое.

И когда общий сбор завершили сполна,

Царь собранье созвал без певцов и вина.

Собрались мудрецы из придворных и знати,

Чтоб на воск воспринять знаки царской печати57.

И о Дарии речь и о деле войны.

Начал дивный воитель среди тишины.

“Мощный царь, – он сказал, – столь достойный служенья,

Сжал в руке своей меч и возжаждал сраженья.

Что нам должно свершить? Примириться ли с ним

Иль сразиться? Ведь мы перед схваткой стоим.

Если смело свой меч мы не вынем из ножен,

Тотчас будет конец нашей славе положен.

Если ж я с венценосного скину венец,

Может быть, правосудью настанет конец.

Как из царства мне гнать порождение Кеев?

Мне ль желать, чтоб свершилось падение Кеев?

За такую заносчивость ждать я могу,

Что судьбою победа вручится врагу.

В чем решенье? Какою ступая дорогой,

Мы не будем судьбою наказаны строгой?

Вы, на мудрость простершие ваши права,

Дайте нужный ответ мне на эти словаˮ.

Те, чье знанье весь мир было взвесить готово,

Со вниманьем прослушали царское слово,

И когда для ответа настала пора,

Властелину земли пожелали добра:

“Да цветет это царское древо, чья сила

Велика и о мощи своей возгласила!

Пусть держава твоя будет вечно жива,

Пусть врага твоего упадет голова!

Все слова твои – свет. Весь исполнен ты света, –

Для чего тебе светоч людского совета?

Но коль нам на совет повелел ты прийти,

Мы пришли. Ослушанье у нас не в чести.

Вот что в мысли приходит носителям знанья

И мужам хитроумным, достойным признанья:

Если ненависть жжет злое сердце врага

И ему только гибель твоя дорога,

Злость и ты разожги! К неизменным удачам

На коне нашей злости мы яростно скачем.

Юный ты кипарис, ива старая – он.

Кипарис ведь не может быть с ивой сравнен!

Сад зарос, и садовнику ведь не впервые

Подрубать в старых зарослях ветви кривые.

В шелк прекрасного царства, как блещущий день,

Мир – благую невесту – о светлый, одень!

Враг – насильник. Низвергнуть насильника злого,

Нет у подданных Дария в сердце иного!

Что страшиться врага, если враг твой таков.

Что и в доме своем он имеет врагов!

Зачеркни ты каламом правление злое,

Чтоб народ позабыл все насилье былое.

Коль пресытилось царство врагом твоим, – в бой

Выходи, и да будет он сброшен тобой!

Печь готова, сажай в нее противни с хлебом.

Мчать коня на врага тебе велено небом.

Мы к стопам твоим мысли сложили. Меж нас

Несогласия нет. Наш ты выслушал глас.

Кто к желанью царя здесь не сделал бы шага?

В чьем бы сердце сыскалась такая отвага?ˮ

Но сказали мужи, все решив меж собой,

Что владыке нельзя первым ринуться в бой.

Должно вызова ждать, уваженье имея

К достославному трону великого Кея.

И тогда, руководствуясь мудростью слов

Многодумных наставников и мудрецов,

Царь, в согласии с ними свой замысел строя,

Порешил выйти с войском, готовясь для боя.

В некий день, от крутящихся в небе времен

Получив предвещанье счастливое, он,

Под знаменами встав, своим царским указом

Повелел всем войскам своим выступить разом.

И воссел на коня всеми славимый шах,

Неизменной победой владевший в боях.

Этот лев был с мечом... не с ключом ли, которым

Он весь мир отмыкал своим натиском скорым?

Все войска были – пчелы с их множеством жал.

Столько пчел все же в ульях никто не держал.

Создавая свой знак, чтоб явить свое пламя,

Вспомнил он Феридуна победное знамя.

И когда звездный ход открывается нам,

В час, когда небосвод ласков к верным сынам,

Выше Кеева стяга, прельщавшие око,

Волны синей парчи укрепил он высоко.

Пятьдесят было в древке аришей; оно

Из сосны было струганной сотворено.

И дракон был на стяге сапфировом вышит,

И казалось взиравшим: он пламенем пышет.

Выше – черные кисти, как грозную тьму,

Опускали по древку свою бахрому.

За фарсанги могли видеть все без усилья:

Черный реет орел, вскинув яркие крылья.

Вел войска полыхавший в отваге дракон.

Пред войсками вздымался на стяге дракон.

Клубы пыли сей смуты весь мир затемнили.

Что принудило к распре? Лишь пригоршня пыли!

Но на землю – на серую кошку – права

Не возьмешь ни по-волчьи, ни с храбростью льва.

Мир – неверная снедь: есть в ней сладость, но рядом

Вкусишь печени горечь, столь схожую с ядом.

Свод простерт над землей, нам погибель суля.

Небосвод – чаша с кровью, а с прахом – земля.

Гибель шлют они всем, тело смертное руша,

Ведь на них запеклась даже кровь Сиавуша.

Коль земля все, что скрыла, явила бы вновь, –

Все просторы земли затопила бы кровь.

Ты – беспомощен; области смертные – строги:

В их предел для помощника нету дороги.

Но коль помощь не внидет в сей замкнутый край.

Что напрасно взывать? Примирись. Не взывай.

Сделай угол свой крепостью. Помощь другая

Лишь в молчанье. Молчи, сам себе помогая.

ДАРИЙ ОБСУЖДАЕТ СО СВОИМИ ВЕЛЬМОЖАМИ ДЕЙСТВИЯ ПРОТИВ ИСКЕНДЕРА

Виночерпий, сожги своим ярким огнем

Гнет сомнений, царящий в рассудке моем.

Хочет сердце мое быть светильником пира,

Ибо вспыхнул мой разум для шумного мира.

* * *

Лишь в одной справедливости – свет мудреца,

А защита его – в снисхожденье творца.

Если этот удел не считаешь ты славным,

Не сочтут тебя мудрые с мудрыми равным.

Разум – добрый сосед, но беда, если тут,

За углом безрассудные чувства живут.

Если дом безрассудства ты выбрал жилищем,

То в словах твоих разума мы не отыщем.

Сделал светлым свой дом на житейском пути

Приказавший страстям от себя отойти.

Если сбросишь ты с плеч ношу тягостной страсти, –

Перестанешь стонать ты от этой напасти.

Море гордо богатствами собственных вод.

Из того, чем владеешь, – имей свой доход.

На свой счет проведи все земные кочевья.

Порождают листву не свою ли деревья?

Пусть всегда шелкопряд ест один только тут,

А не то шелкопряда негодным сочтут.

* * *

А теперь некий старец, внимавший мобеду,

О минувших делах продолжает беседу:

В дни, когда румский царь, зачиная войну,

Поднял меч и собрал для похода казну,

Тотчас быстрая весть побежала по странам:

Вышел румский дракон, возмущенный Ираном.

Все готово для боя, и схватка близка,

И на Дария смело ведет он войска.

Эта весть, будто праздник, сияла повсюду.

Ненавистен был Дарий подвластному люду.

От насилий владыки иранской страны

Были страны окрестные разорены.

Не хотели служить они Дарию. Вера

В них зажглась, что настала пора Искендера.

Словно море, вскипел грозный Дарий: смогли

Переплыть через море врагов корабли.

Он собрал на совет, окружаемый тайной,

Тех, чья светлая мудрость являлась бескрайной.

И затем вопросил, скрытым жаром дыша,

Он у тех, чья была незлобива душа, –

Как румийца сразить? Нет ли хитрого хода,

Чтоб верней преградить злобный путь небосвода?

На какую возможность прольет ему свет

И какие деянья укажет совет?

Искендеру позор поражений неведом...

Чуял Дарий, что шел к непредвиденным бедам.

Но молчали мужи. Не смогла его речь

К его темному сердцу их души привлечь.

Видел каждый, что жара в нем было немало,

Что пыланье его всех порой обжигало,

Что в заносчивой спеси советам ничьим

Не внимал он вовек. Все немели пред ним.

Был из рода Зенге (что был сын Шавурана)

Некий воин прославленный, гордость Ирана.

Он звался Ферибурз: в этом имени честь

Ратоборца и знаменье мужества есть58.

Он для воинской клятвы предстал на совете;

Ведал многое; многое видел на свете.

И совет он прославил, прославив царя:

“Да царишь ты в совете, как светоч горя!

Да цветешь ты вовек! Да идти небосводу

По высоким путям царской воле в угоду!

Я храню в своей памяти давнего след.

В миновавшие дни мне рассказывал дед:

“Ведай: было прочитано к смерти готовым,

В своей чаше волшебной царем Кей-Хосровом59:

“Будет царство предельно взнесенным, но вот

Его славы созвездье сорвется с высот.

Выйдет некий румиец, и капища наши

Он повергнет в огонь – вот вещание чаши, –

И возглавит все земли иранские он,

И воссядет на кейский сверкающий трон.

Станет царство его всех нам ведомых шире,

Но он, мир победив, не останется в миреˮ.

Да не быть Искендеру иранским царем!

Да не будет вещанье – вещаньем о нем!

Ты предай его имя забвенью навеки!

Загради ему пажити наши и реки!

Своему не позволь ты померкнуть венцу!

За богатство и жизни не жалко скупцу.

Что ж! Его ты обрадуй обманчивой вестью.

Чтоб вернулся он в Рум, ублажи его лестью.

Лучше добрый обман, чем губительный гнев.

Ты огонь заливай, сам себя одолев.

Не ссылайся на силы великие наши,

Все ты взвесь на весах. Все укажут их чаши.

От Ирана сумей его ярость отвлечь.

Пусть в крови не ржавеет сверкающий меч.

Побежденному льву в чем найдется защита?

Даже мул на него свои ставит копыта.

Слава добрая царство хранит, и она

Как незыблемый стяг возвышаться должна.

Дай о силе своей ему полное знанье,

Чтоб оставил на равенство он притязанье.

Хоть на золоте взвешивать будем зерно, –

Все же золоту будет оно не равно.

Но случалось: в пустыне своей бездорожной

Мощный лев погибал от колючки ничтожной.

Если злой на тебя нападет скорпион,

То не будь своей силою ты ослеплен.

Вспомним мошки чуть видимой тонкое жало,

Что Немрода могучего к праху прижало.

Тот все в мире возьмет, кто, схвативши свой щит,

Даже в робком враге человека узрит.

Запируешь с голодным, – так будет не диво,

Что кусок самый жирный он выловит живо.

Хоть и сыну ты дашь поносить свой наряд,

Он износит его, – так у нас говорят.

Если сыну годна твоя станет одежда,

Ждать от сына любви, – не пустая ль надежда?

Кипарису не впрок – эти вспомни слова, –

Если слишком в саду разрастется трава.

Мысли мудрых от всех отстраняет огорчений,

Ты не свертывай, властный, листы изречений.

Если хочешь пролить на судьбу свою свет,

Ты припомни учителя каждый совет.

Слову мудрых внимай, поступай не иначе,

Чтобы ключ раздобыть к неизменной удачеˮ.

И постигший всю правду в разумных словах,

Царь в душе своей тайный почувствовал страх.

Но огня своего не задул он, желая,

Чтобы гордость его всем видна была злая.

И разумного мужа словами взбешен,

Как змея изогнувшись, закорчился он.

И советов ничьих не желая обузы,

Он со злости своей снял последние узы

И на старца, как лев, пред которым олень,

Бросил взгляд, что сумел бы вонзиться в кремень:

“Иль меня ты увидел смятеньем объятым,

Что склоняешь чело перед вражьим булатом?

Прославляешь румийцев, их мощь и броню!

Мягким воском ты путь преграждаешь огню!

Я сражался с орлами! Спугну куропатку!

Сокол всех соколов с ней не бросится в схватку!

Я ль пред этим врагом опояшусь на бой?

Много слуг у меня! С ним сразится любой!

Он пошел на меня! Я отвечу словами,

Что не диким ослам жаждать схватки со львами.

Но поднимется ль гордо его голова,

Если будет он в пасти могучего льва?

Птичье крепко яйцо, но увесистый молот

Все ж покрепче! Мой недруг... не слишком ли молод?

Кто бы мог помышлять иль твердить, не шутя,

Что на старшего бросится это дитя?

Стыд забыл! Чашу первую дал он мне с гущей!

Позабыл он о силе, мне все же присущей!

Опозорена будет порфира моя,

Если слабость явлю перед слабыми я.

Если жаба грозит – пусть хоть вся она в яде, –

Крокодил не попросит ее о пощаде.

Хоть румиец напряг бы всю силу свою,

Из соленой воды не исторгнет ладью.

Слава трона Джемшида его не смутила:

Он стремится на царство дневного светила!

Для чего на грабеж он с войсками пошел?

С чашей вещею взять Кей-Хосрова престол!

Все свершать лишь по собственной воле умея,

Соблюдаю во всем я величие Кея.

Чей он пес? Он лисица! Мелькнет он едва,

И сейчас же падет он под лапою льва!

Лев остатки добычи лисе предназначит.

Не смеется земля, если небо не плачет.

Если нищий задумал пожить, как богач,

Он – хромающий конь, что пускается вскачь.

Мне расправиться, ведай, во всей моей мощи

С этим отроком румским всего будет проще.

Я отдам его пьяным рабам, и дубьем

Пастухов полудиких его мы добьем.

Если б лев испугался ничтожной собаки,

То осёл надо львом посмеялся бы всякий.

Если рухнет испуганный мошкой орел,

Закричи: “Не вставай! Ты удел свой обрел!ˮ

Если барс пред лисицей закорчился в страхе, –

Да сгорит его мозг! Да сгниет он во прахе!

Я – сильнее слона. Будешь зрелищем сыт:

Раздавлю его тяжестью конских копыт.

Что такое сей данник, покорный дотоле,

Предо мною, сидящим на древнем престоле?

Царский пояс – на мне. Трон мой блещет светло.

Диадема мое обвивает чело.

Кто ж промолвит, моею прельщаемый славой,

Что намерен владеть моей отчей державой?

Это Кеев удел! Пусть возьмет себе в толк:

Не румийцам носить этот царственный шелк!

Я – прославленных отпрыск, потомок Бахмана!

Что мне этот боец из румийского стана!

Мой престол золотой! Нам послал его в дар

Весь железом сверкающий Исфендиар.

Если недруг обратной помчится дорогой,

То не будет застигнут он тучею строгой,

Если ж в море мое свою пустит ладью,

То к ногам моим голову сложит свою.

Я, как бурные волны, пошлю ему горе.

Смою с суши его, утоплю его в море.

Я из тучи его столько слез изолью,

Что не сможет затмить она землю мою.

Если раб забунтует, – не с просьбою жалкой

Обращайся к нему, а ударь его палкой.

Золотое седло для осла тяжело,

Для него деревянное лучше седло.

Эту дичь сам вознес я и сам же сумею

Взвить свой крепкий аркан и сдавить ее шею

Ты с прогнившим умом, говорливый старик,

Пред хосроем сдержал бы свой дерзкий язык!

Не годится бросать свой аркан торопливо

На вершину горы, вознесенной на диво,

Освещать светлый день своим жалким огнем

И учить небеса править солнечным днем.

Торопливость большому равна недостатку.

Драгоценные камни кладут по порядку.

Коль тебе не по росту кафтан, то любой

Распознает, что был он украден тобой.

Говорит в тебе, старец, бессилье, не сила.

Видно, старость твой разум совсем погасила.

Кто согбен, тот, бессилье свое не тая,

Пусть берется за посох, не просит копья.

От годов прожитых остывает рассудок.

И о многом былом забывает рассудок.

Что тому надлежит, чей кончается день?

Лишь молитвы слова, да могильная сень.

Дай воителям юным земные дороги.

По тропам волочи свои дряхлые ноги.

Не влезай на коня, ты уже не ездок.

Если сломаны стрелы, какой же в них прок?

Воин должен быть молод. Ведь старец несмелый

Предпочтет договор, когда надобны стрелы.

Говори только вовремя, бойся беды.

Ведь гранатов лишь осенью зреют плоды.

Раньше времени – это себе ты б заметил –

Был прирезан запевший не вовремя петел.

Придержи свой язык! Что милей – назови, –

Осторожный язык или горло в крови?

Мне милей голова, обагренная кровью,

Чем язык безголовый! Беда пустословью!

Много мыслей, что ввел ты в столь дерзкую речь,

Ты в иные слова должен был бы облечь.

Ведь порой разъясняющим слишком упорно

Говорят, что звучит их настойчивость вздорно.

Ты к тому, кто в венце, кто в сиянии весь,

Обращайся учтиво и речь свою взвесьˮ.

И потупился старец, исполнен смущенья,

И за смелую речь попросил он прощенья.

Быть опасно с царями: суровы они,

И никто никогда им не будет сродни.

Если в гневе их лик заливается кровью,

Отстраняют они даже душу сыновью.

Царь подобен огню; ты его не затронь.

Издалёка спокойней смотреть на огонь.

Царь захочет внимать добрых слов благостыне,

Если он позабудет о царской гордыне.

Слать советы царям, о безумный простак,

Это значит зерном засевать солончак!

И когда, дав совет и жалея об этом,

Старец понял, что Дарий разгневан советом, –

Он прибегнул к лукавой словесной игре,

И сладчайше он стал говорить о царе:

“Ты носитель всех доблестей нашего века.

Для сравненья с тобой не найти человека.

Кто такой Искендер? Как он сможет напасть

На того, в чьей руке столь великая власть!

Свету неба венец твой сияньем ответит.

Благовестья звезда в твоем светоче светит.

Ты – гора. Он – кирпич. И мгновенно не ты ль,

Только камень метнув, обратишь его в пыль.

Неразумная тыква не может быть парой

С достигающей неба прекрасной чинарой.

Лишь от тяжести малой колодезных вод

Шейка тыквы согнется, – опустится плод.

Он – кичливая тыква, и вьет он канаты

Из негодной травы, и дождется расплаты:

С ненадежной веревкой плохая игра, –

Из колодца он вовсе не вынет ведра.

Разве может, о властный, хромая лисица

На могучего барса враждебно коситься?

Если солнце восходит, – все видят: поблек

Жалкий светоч, трепещущий, как мотылек.

Развяжи узел грозных бровей. Пусть на луке,

По краям, два узла будут в должной разлуке.

Управляй ты неспешно, – поспешность вредна.

Лишь неспешных решений желает страна.

Опалить свои пальцы, бесспорно, не диво,

Если светоч зажечь мы хотим торопливо.

Есть огонь, в печке – тесто, она – не пуста,

Велика ли дорога от хлеба до рта?

Терпеливость ломает железные звенья.

И никто не страдал из-за долготерпенья.

Быть игра непоспешной, размерной должна.

Ведь не двигают сразу коня и слона.

Достаются удары напрасные сазу.

Кто извлечь должный звук научился бы сразу?

Я ведь знаю твой трон, вознесенный и встарь!

С кем тебя я сравню, о единственный царь!ˮ

Так все ведавший муж расстилал изреченья,

Лишь хвалу воздавать было их назначенье,

Но разгневан был Дарий. Хвалебная речь

Не смогла властелина от гнева отвлечь.

И пылая той злобой, что вечно готова

Сжечь значенье разумное каждого слова,

Из приказа позвал он писца, чтоб строку

За строкою он мускусом вел на шелку.

И писец, схожий с ветром стремительным самым,

Прилетел, чтоб сверкнуть своим ловким каламом.

Цвета яшмы калам он повел, – и взгляни, –

Не затмил ли он тотчас же славу Мани?

Внемля слову царя, он писал, – с райским садом

Схож был почерк писца, но слова были ядом.

И по шелку текла столь враждебная речь,

Что разила она, как сверкающий меч.

И печать наложили на эти узоры,

Что своей равномерностью нежили взоры.

И хосроев гонец по пескам и горам

Быстролетно помчался к румийским шатрам.

Свиток взял Искендер, и под царственным сводом

Вскрытый шелк был прочитан его письмоводом.

ПИСЬМО ДАРИЯ ИСКЕНДЕРУ С УГРОЗАМИ И УПРЕКАМИ

“Да прославим того, из чьих благостных рук

Обретают все люди познанье наук,

Кто дарует нам хлеб, кто с душой нашей слитый

Нам является крепкой и вечной защитой,

Кто возжег всех светил огневой хоровод,

Кто из праха вознес человеческий род,

Кто всеведущ в свершениях круговращенья,

Кто прощает все то, что достойно прощенья!

Каждый миг укрепляет он души людей,

Каждый миг нашей мысли твердит он: “Радей!ˮ

Так одних принижает взирающий с неба,

Что в мешках у несчастных не сыщется хлеба,

А счастливым такой посылает он клад,

Что потоки сокровищ не знают преград.

Но не каждый несчастный – преступник, не каждый

Осчастливленный – труженик. Как ты ни жаждай,

Не постигнешь вовек – свод надоблачный нем –

И рождает создатель и губит – зачем?

Несудим всеблагой. Над царем и над нищим

Он царит. Власти лучшей нигде мы не сыщем.

Пусть господь осеняет того бытиё,

Кто на слабого льет милосердье свое.

Но к чему доброта? Душу слабых созданий

Не пронять добротой, как и яростью брани.

И когда нужно недругу шею сдавить,

Быть смиренным не значит ли слабость явить?

Молвил лев, чье величье со чванством не схоже:

“Быть у подданных подданным нам непригожеˮ.

Ты – глупец. В неразумье своем огневом

Ты вступаешь в борьбу с многоопытным львом.

Кто готовит войска твои к страшному бою?

Мне подобных бойцов не ведешь ты с собою.

Ты хотел быть змеею, но ты – скорпион.

С кем затеял войну? Пред тобою – дракон.

Брось повадки змеи, или... или сумею

Обнажить я свой меч, уподобленный змею.

А когда бы пришлось тебе меч мой узреть, –

Ты бежать захотел бы иль вмиг умереть.

Я клянусь Зенд-Авестой и острым булатом,

Я клянусь вечным солнцем, в высоты подъятым,

Тем клянусь я, пред кем клонит стяг Ариман,

Я клянусь Заратуштрой, чей враг – Ариман, –

От румийцев твоих не останется следа!

Грозно пламя мое. Мне привычна победа.

Все железо собрал ты румийское, – но

В нашем горне, как воск, расплывется оно.

Все румийцы твои для тебя – не защита.

Втопчут в прах весь твой край моих конниц копыта.

Хоть харвары кольчуг соберешь ты, – мое

Не одно ли тебя ниспровергнет копье?

Иль тебе незнакомы иранские стрелы,

Что стремлению Дария ставишь пределы?

Где твоя голова? Ты кичишься пред тем,

Перед кем ты быть должен почтительно нем.

Вырви перья у стрел, позабудь их услугу,

В нежный шелк облекись, наземь сбросив кольчугу.

А поступишь по-своему – уши за то

Я тебе оборву! Ты поймешь: ты – ничто!

На беспечность мою не надейся: недаром

Ярый гнев мой пылает палящим пожаром.

Ты на спящего зайца недолго смотри,

Время действовать. Мысли свои собери.

Я могу, о дитя, быть с тобой несуровым

И к тебе подойти с примирительным словом,

Но “в колодезь ведь броситься лучше царю,

Чем унизитьсяˮ. Слушай! Тебе говорю:

Уплати свою дань, все припомни былое

И смири в своем сердце стремление злое.

Волчью шубу не шей, если сам ты не волк.

Продавать вместе с нитками следует шелк.

Не пытайся вредить стародавнему роду.

Не храбрись. Не накличь на себя непогоду.

Если б двинулся слон, – как ютиться б смогло

На ноге у слона малой мошки крыло?

Будь доволен землей, что дана тебе богом,

Словно лев, не пойдешь ты по нашим дорогам.

Куропаткой ворона пошла, – и она

Позабыла ту поступь, что ей суждена.

Ангел небо раскрыл; так начнем совещанье, –

И созвездья нам явят свое предвещанье.

Диадема Хосроев на чьей голове

Заблестит? Все известно ночной синеве.

Для кого будет время печальным уроком?

Для кого будет счастье ниспослано роком?

Пыль вздымаешь ты ввысь, и уж мчится гроза,

Этой пылью свои же засоришь глаза.

Я – глава, все цари – мои ноги и руки.

Бьешь ты темя свое! Ты с рассудком в разлуке!

Ты на мышцы свои бросил вражеский взор,

На свою же ступню свой заносишь топор.

Ты, юнец, возгордился, пугать меня смея,

И под острый мой меч твоя просится шея.

Непочтенье ко мне – ты сие разумей –

Уж немало сломило гордившихся шей.

Вручена мне судьбой вся иранская слава, –

И Кауса венец и Джемшида держава.

Ты упорством в железо оденешь меня.

Я из тех, с чьею грудью сливалась броня60.

Я не в шелке. Я – волк. И в дожде и при буре

Буду цел. Я ведь в волчьей выносливой шкуре.

Служит счастье тому, кто им был наделен, –

Покупать мы не можем венец или трон.

Мир покинут был некогда Исфендиаром, –

Воцарился Бахман. Смерти преданный чарам,

От живущих он также был должен отпасть.

Он ушел, и ко мне перешла его власть.

Кто в бою полон силою Исфендиара?

Кто, подобно Бахману, сражается яро?

Как удар у Бахмана, мой крепок удар.

Я – железный, как славимый Исфендиар.

Я – из рода всеславного. Миром владея,

Я царю. Кто прервет род великого Кея?

Измеряя меня, впал ты, видно, в обман.

Я простер свою длань, как великий Бахман.

Даровал мне всю власть славный род исполина, –

Так признай же венец своего властелина.

Я раскаянья жду – тебе время дано –

Не промедли, иль станет напрасным оно!

Ты не робок, но все ж не избегнешь напасти.

Встретив льва, не уйдешь от разверзнутой пасти.

Мягко речь поведи, не мечи в меня стрел.

Если я не вспылю, то останешься цел.

Будешь груб, размету всю страну твою. Внемли:

Будешь мягок, я дам тебе новые земли.

Я – гора. Я предстал у тебя на пути.

Хоть готовлюсь я долго в движенье прийти,

Но коль тронусь, – начнется земли сотрясенье.

Все сказал я. Запомни. Имей опасенье!ˮ

И когда письмовод пред владыкой умолк,

Дочитав до конца этой грамоты шелк,

Искендер приказал отвечать и при этом

Так, чтоб было посланье достойным ответом.

И писец многомудрый повел свой калам,

Вязь на лалы и жемчуг деля пополам.

Столь чарующим сердце блеснул он посланьем,

Что к руке его небо припало с лобзаньем,

И когда был узорам положен конец,

По приказу царя взял посланье гонец.

Чтец, для Дария вскрывший посланье, немало

Был прельщен: столько кладов по строчкам сверкало.

Кто пригнал все слова, дав сиянье всему,

Как жемчужные зерна, – одно к одному?

ОТВЕТНОЕ ПИСЬМО ИСКЕНДЕРА ДАРИЮ

“Начинаю письмо, славя имя того,

Кто растенья взрастил, кто источник всего,

Кто велел приподняться небесному зданью,

Кто глаза разомкнул и душе и сознанью,

Кто, весь мир сотворив, не нуждается в нем,

Кто снисходит, когда мы к нему воззовем,

Кто украсил наш край человеческим родом,

Кто обвел нашу землю лазоревым сводом,

Кто, как меч, вырвал реку из горных ножон,

Кто велел, чтобы в небе был месяц зажжен,

Кто царит и кому услуженья не надо,

Кто безмерен и кто не узнает распада,

Кто един и кто видимым светом несхож,

С чьею истиной рядом все зримое – ложь!

На творца указует все в мире цветущем,

Но творящий ни в чем не нуждается сущем.

Мы должны вещество нам известное взять,

Если некую вещь мы желаем создать,

Но ни в чем не нуждался он, все сотворяя,

Здесь наш ум – у дверей недоступного края.

Человеческий разум – его ученик,

Для служенья ему пламень сердца возник.

Его мудрость и воля повсюду; но слита

С тайной мудрость его, – только воля открыта.

Все, с архангелом схожие, зримые тут,

От него приходя, вновь к нему отойдут.

От него в душах – свет, взорам – видятся дали,

От него ты и я наши царства прияли.

Он дает повеленья вращенью судьбы,

Перед волей всевышнего все мы – рабы.

Не дивись, коль царить повелел он мне в мире,

Что владенья мои всё становятся шире.

Да и ты, венценосный, сиянье венца

Получил не от матери, не от отца.

От небес твоя мощь, – и кичиться не надо

Перед тем, кому небом дается награда.

Будь покорен творцу, чтоб достичь похвалы

От мужей, чей рассудок не ведает мглы.

Помни трезвым умом и в беспамятстве смутном

О желанье создателя ежеминутном.

Если будет мне бог и помога и щит, –

Что за диво, что мне он все царства вручит!

Я могу быть главой над любыми главами

И в борьбе поиграть с многомощными львами.

Я мечом раздобуду корону и трон, –

И на месяц напал бы мой лютый дракон61.

Разве ты не читал про Джемшида? Драконом

Этот месяц был схвачен. Расстался он с троном62.

Но дракона ударил мечом Феридун,

Хоть дракон этот был не дракон, а колдун63.

Я клянусь сотворившим и небо и землю,

Тем, кто силы дает, тем, которому внемлю,

Тем, пред кем не склоняется только лишь тот,

Кто в великом безумье и мраке живет.

Я клянусь прахом дедов, ревнителей веры,

Гордой стойкостью людям являвших примеры,

Я клянусь Авраамом и верой его,

Той, которой пылает мое существо, –

Если только в Иран я внесу свое знамя,

Заратуштры притоны спалит мое пламя!

Лживой веры в Иране не будет, и в нем

Не останется капищ с неверным огнем.

Мне один только путь правоверного ведом, –

Путь, который был дан нашим праведным дедам.

Сыпать мусор на мускус! Ты злом упоен!

Запах мускуса может ли быть побежден?

С пальмы финик уменьем берут – не обманом.

Финик надо достать быстролетным арканом.

Тою розой меж роз весь любуется свет,

Что душистей других и чей сладостней цвет.

Меж онагров степных тот прятнее взглядом,

У которого с мощностью мужество рядом.

Между львами тот лев – повелитель зверей,

У которого когти сильней и острей.

Два поспоривших льва над онагром, – с обедом

Будет тот, кто сильней, кто привычен к победам.

Хобот с хоботом свили слоны. Не пойму,

Чья победа, но дастся она – одному.

Я силен. Ты силен. В час великого боя,

Кто сильней, поглядим, наши силы удвоя.

Знай! Пути своему положу я конец,

Лишь сложивши главу иль добывши венец.

Неужели душа твоя верить готова,

Что лишь ты – повелитель, что нету другого?

Есть немало спешащих, но ты не забудь:

На привалах найдутся узнавшие путь.

Не пытайся дракона смутить ворожбою.

Лучше козни оставь, лучше двинемся к бою.

Ты мне царство мое подарить захотел.

Йемену Каноп назначаешь в удел64.

Так подарки давать не положено миром,

Ведь овцу мы овечьим не потчуем сыром.

Возноситься не надо. Ты ль выше меня?

Ты ведь тоже из крови, а не из огня.

Ты смирись, ты судьбы будь покорен приказу,

Ведь ударить свинцом я смогу по алмазу.

Сохраняй тот кувшин, что ты держишь в руках,

И не спорь со скалой, о воинственный шах!

В белой нефти весь мир. Береги свою иву

От потока огня – он взовьет свою гриву.

В мирных днях безмятежным и радостным стань.

Для чего миродержцу излишняя дань?

Некто нищему сад подарил, ну а нищий

Даже яблоко не дал подателю пищи.

Ты мечи свои стрелы в доступную дичь:

Лев и жира лишен и его не достичь.

Что за ветку хвататься напрасною хваткой,

Коль не вкусим плода с его мякотью сладкой?

Как меня ниспровергнуть? Вопрос тут не прост:

Через море начни перекидывать мост.

Что желать понапрасну? Ведь мы изнеможем,

Если мчимся к тому, чего встретить не можем.

Тебя молодость гонит в драконову пасть.

Как Бахман, ты в нее должен будешь попасть.

Лживый демон, опутавший Исфендиара,

На Рустама велел тебе броситься яро.

С тьмою демонов сблизился царь Соломон, –

Тотчас перстень утратил, отчаялся он65.

Бойся вызвать вражду неуемного рока,

Иль царям от него не бывает урока?

Ты обдуманно делал свой точный расчет,

Но ошибся! Иначе игра потечет.

Придержи вожделенья. В них нету расчета:

На Симурга никто не готовил тенета66.

Ты не яростней зинджей, возьму их в пример,

Ты не более злобен, чем дикий бербер.

Но ведь черных отбросил удар моей мести,

Хоть берберы и зинджи рвались ко мне вместе.

Чин пристойный блюди, о живущих радей.

Добронравный не хочет страданья людей.

Я ль затеял войну? Это ты без причины

Заставляешь змею вскинуть крышку корзины.

Ты войска снарядил, их повел на меня

И наполнил пространства потоком огня!

Ты мой край разорить помышляешь! В пределы

Моих дедов бросать вознамерился стрелы!

Ныне я поднимусь, препояшусь на бой

И войска соберу, поведу за собой.

От врагов я очищу вспененное море,

Море крови пролью вражьим силам на горе.

Если ты размышляешь, то мыслю и я,

Я разумен, и цель не безумна моя.

Если небо желаньям твоим и внимало,

То удач у меня тоже было немало.

Коль правленье над миром тебе вручено,

То и мне, повелитель, довлеет оно.

Твой венец – твой союзник, мой меч – мой воитель.

Если ты – венценосец, я – мощный воитель.

Не кичись! Хоть столица тебе и дана,

Но за каждым престолом гробница видна.

К мощным скалам подняв удивленные взоры,

Утверждать не берись, что незыблемы горы.

Если в громе войны сотрясется земля,

Рухнут горы, громаду свою распыля.

Если власть властелина достигнет предела, –

Его скинет рука, что той власти хотела.

Разве мы друг для друга помеха? Скажи, –

Разве этого мира стеснились межи?

Что мне молвить еще? Уживемся мы в мире,

Лишь запомни: с тобой мы неравные гири.

Хоть Бахман был владыкой и был он силен,

Все ж его уничтожил могучий дракон.

Дай мне честь и покой, разгони непогоду,

Мною поднятый камень я выброшу в воду.

Но надену кольчугу, коль вскинешь ты меч,

Препояшусь – коль распрю захочешь пресечь.

Дашь холодное мне иль горячее, что же!

Мир – приму, ратоборство упорное – тоже.

Меч иль чашу подай. Что захочешь, вручи.

Мной ценимы пиры. Мне знакомы мечиˮ.

Лишь дослушал иранец письмо это, – разом

Стал багров его лик, закипел его разум.

И приказ он послал, чтоб не медлить с войной,

Но и царь Искендер дал приказ не иной, –

Все войска он стянул, свил полотна палаток

И проверил оружье для будущих схваток.

Только Дарий узнал, что горячий дракон

Поднял когти на льва, что упорствует он, –

Стал он злее горы, когда нету спасенья

Всем селеньям окружным от землетрясенья.

И враждебные тотчас столкнулись войска.

Двери зла – о беда! – дней раскрыла рука.

Краше сада, отрадней любого посула

Дивный край, расположенный возле Мосула.

Тут схватились цари. Их борьба, их раздор

Потрясали толпу ужаснувшихся гор.

И доныне порой в удивленье и страхе

Черепа их бойцов мы находим во прахе.

БОЙ ДАРИЯ С ИСКЕНДЕРОМ ПРИ МОСУЛЕ

Подойди, виночерпий! Вино ты подашь

И отмеришь сегодня мне несколько чаш!

Я возжаждал вина наилучшего, чтобы

Хоть на час избежать этой жалкой трущобы67.

* * *

И лазурный, над нами крутящийся свод,

И небесных светил предназначенный ход, –

Не пустая игра. Сей завесы узоры

Не затем, чтобы тешить беспечные взоры.

В ней с премудрым значением каждая нить,

Но откуда они, – кто б помог разъяснить?

Как нам ведать, на что вскинем завтра мы веки?

Кто от наших очей удалится навеки?

Кто на кладбище из дому будет снесен?

Кто увидит, что светлый сбывается сон?

* * *

О добре и о зле повествующий снова

О великих царях начал мерное слово:

Когда принял фагфур день пришедший, а ночь,

Взяв динар, жемчуга свои бросила прочь68, –

Оба войска сошлись и, как два полукруга,

Словно Кафский хребет, встали друг против друга.

И железных шипов на ристалище зла

Разбросали для конных врагов без числа69.

Крик начальников слышался. Передовые

Продвигались ряды. Все сердца боевые

Позабыли покой. Так столпились войска,

Что у сжатых бойцов затрещали бока.

И примолкли два войска, отряды построя,

Не пустив еще в бой ни единого строя, –

Верно, думали все: будет мир заключен,

И мечи не покинут спокойных ножон.

Но кичливы и молоды недруги были.

Пламень с влагой сошлись и о мире забыли.

Был нарушен покой, и возникла беда,

И жестокому бою пришла череда:

Устремляясь на зла огневую дорогу,

Не стремились цари к миролюбья порогу.

Барабаны забили. Литавры в уста

Стало небо лобзать. И небес высота

Звоном сотен зеркал огласилась; в их звоне

Свирепел каждый слон, несший их на попоне.

С воплем тем, что вздымал тюркский воющий най,

Вопли тюркских бойцов огласили весь край.

Стали рыканьем львов пробужденные трубы,

Зовы звонких рогов в мозг вонзались, как зубы.

Непрестанно свистел звук змеистых плетей,

Возлетавший в пределы небесных полей.

Кто слыхал о неистовстве столь же великом?

Горячили друг друга все воины криком.

Будто рушились горы, и сам Исрафил,

Страшный суд возвещая, в трубу затрубил.

Пыль объяла весь воздух. Весь мир в этой буре,

Потеряв повода, позабыл о лазури70.

Чепраки и шеломы окутывал прах.

Высь была на земле, а земля в небесах.

Мгла над смертными стонами руки простерла,

И арканы сжимали хрипящие горла.

Подымал испаренья дыхания жар.

От мечей, как от молний, рождался пожар.

Так чихали мечи от крутящейся пыли,

Что несчастные души над полем поплыли.

Полководец иранский поставил с утра

Все войска в должный строй. Начиналась игра, –

И о правом крыле он подумал: урона

Не могла понести эта лапа дракона.

Вслед за этим он левое создал крыло.

Словно море железа в порядок пришло.

Так стремился он к мощному их единенью,

Что свет солнца не справился с плотною тенью

Сердцевины рядов. Всех спасла бы она

В миг смятенья, булатная эта стена.

Но и царь Искендер, словно воск уминая,

Создал пальму из войск. Он от края до края

Подготовил свои подкрепленья. Потом,

Дав мечи и кольчуги просившим о том,

Роздал шлемы бойцам, – так вот щедрые грозы

Льют сверкающий дождь на румяные розы.

Все ряды его войск были, словно скала.

Середина рядов неприступна была.

Мерный строй всех бойцов увидав, не дивитесь,

Что в рядах не один жаждал подвига витязь.

И внезапная смерть черный взвихрила прах,

И у светлых небес свет померкнул в очах.

Всюду кровь потекла, – где ей сыщется мера!

Запылала земля, словно красная сера.

Из засад крепких луков, и гибель и стоны

Породив, друг за другом летели драконы71.

Вился в кольцах аркан, словно алчный дракон,

Пожирать вражий клад стал с поспешностью он.

Так свирепо рычали слоны боевые,

Что все львы пригибали от ужаса выи.

И бойцы поднимать не жалели чела:

Меч над каждым сверкал, полон гнева и зла.

Состраданье пропало. Тут ждал бы удара

Даже сын от отца. Битва сделалась яра.

И от мира далек был спасенья шатер,

И по древкам знамен плыл кровавый узор.

Столько стрел прорвалось сквозь пробитые брони,

Что горячих стрелков покраснели ладони.

Так огнем ратоборства весь край был покрыт,

Что взлетали огни из-под конских копыт.

Посреди своих войск, в этом яром пожаре,

Черным львом всем казался озлобленный Дарий.

В жажде недруга стиснуть и к праху пригнуть

Он расправил свою многомощную грудь.

Там, где руку вздымал он в свирепом запале,

Сотни вражьих голов возле ног его пали.

Налетев на врага, – он лишал его сил,

Ударяя, – он голову вражью сносил.

И покрыл всю окрестность в бою своем страстном

Он атласом румийским разодранным, красным.

Но и царь Искендер, не жалея себя,

Начал страшный свой суд, нападавших рубя.

Тотчас руки в сраженье пустил он умело,

И в руках у него два меча заблестело.

И мечам, чьи лучи так сверкали в пыли,

Отказать в своей жизни враги не могли.

Если в череп слона бил он жалом кинжала,

Миг – и туша слона черным прахом лежала.

Если б в реку он бросил свой пламенный гнев,

То зажег бы и реку палящий посев.

В гневе был он, что лев, разъяренный в погоне,

И от этого льва мчались в ужасе кони.

И смутившийся Дарий услышал слова:

“Наши львы устрашились румийского льва.

Да минует его, о владыка, пощада!

Даже нашим слонам с ним бы не было слада.

Прикажи всему войску – скорее, скорей! –

На царя Искендера направить коней!ˮ

Тотчас Дарий велел, с мощным недругом споря

Устремиться войскам, словно бурное море,

Всею силой, всем прошлым боям не в пример,

К тем рядам, пред которыми сам Искендер.

В битву мигом иранцев помчались отряды.

Каждый скачущий всадник, не зная пощады,

Крепко в обе руки взял сверкающий меч,

Чтобы встречному недругу шею рассечь.

Искендер, увидав страшный натиск и зная,

Что грозит ему смертью напасть эта злая,

Дал приказ, чтоб немедленно ринулись в бой

Все войска, чтоб отряды ценою любой

Путь врагу пресекли, чтоб властитель Ирана

Вмиг постиг: в его сердце смертельная рана.

И, сомкнувшись, все воины, как саранча,

В мире подняли бой, мир в сраженье топча.

Вновь посыпались дроты. Мечи заблестели.

Муравью между стрелами не было щели:

Словно пчелы гилянские, тысячью жал

Рой неистовых стрел черный прах поражал.

К Искендеру враги всё теснились упорней,

Но стоял он, как ствол, чьи незыблемы корни.

Некий мощный иранец, свой выпрямив стан,

Налетел на царя, словно сам Ариман.

Молодой кипарис покачнулся. Ударом

Потрясен был он быстрым: соперником ярым

Был разрублен кафтан и кольчуга была

Прорвана. Так булат ощутила скала.

Уцелела рука повелителя света,

Хоть была она все же булатом задета, –

И хоть раны глубокой избег он едва,

Но была у врага снесена голова.

Искендер устрашен был врагом этим смелым

И победу свою счел он тягостным делом.

И в нежданном смущении он захотел

Дать груди своей отдых от вражеских стрел.

Но, на счастье свое в неизменной надежде,

Вновь стоять он решил так же твердо, как прежде.

И узрев свой победный, сверкающий стяг

И постигнув: падет им настигнутый враг, –

Вновь сверкнул он мечами своими, и снова

Его мощная грудь к новой схватке готова.

И бойцы проливали без устали кровь,

Никли наземь, вставали и падали вновь.

Утомленных румийцев тесня понемногу,

Им повсюду иранцы закрыли дорогу, –

И когда меж румийцев послышался стон,

Смертный час захотел взять их тотчас в полон.

Но румийцы, внезапно воспрянувши снова,

Отразили напор, их сжимавший сурово,

И вкруг яркого стяга сомкнули свой круг,

И не стал он добычею вражеских рук.

Зиндж каменья собрал, чтоб венец сделать новый

А фагфур бросил трон свой из кости слоновой72.

И, себя украшая, лазурная мгла

Вместо зеркала в небо луну подняла.

Все бойцы возвратились к стоянкам устало,

Прекратили вражду. Время дрёмы настало.

Смыли кровь с жарких тел. Пыль омыли с лица.

Но покоем неполным дышали сердца.

Не промедлят созвездья на своде высоком.

День взойдет. Что назавтра задумано роком?

* * *

Засверкал апельсин, будто из-за угла

Продавец его поднял. Растаяла мгла.

Все войска поднялись. Их ряды заблистали.

Львы опять на охоту готовиться стали.

И мечом, и копьем, и тугой тетивой

Мир явил много силы своей боевой.

Всюду стон поднялся. Повод выпал у многих.

Из стремян выскользали наездников ноги.

Были два полководца у Дария. Жив

Был в них жар услуженья, но был он и лжив.

Эти двое измучились гнетом царевым, –

Он не раз оскорблял их несдержанным словом.

И взалкали они его крови, свой гнев

Утолить пожелали, его одолев.

К Искендеру явясь, злому замыслу рады,

У румийца они попросили пощады:

“Мы у Дария служим, встречаемся с ним,

Он доступнее нам, чем вельможам иным.

Всех он жалит неправдою и поношеньем.

И вонзить в него меч стало нашим решеньем.

Мы намерены завтра пролить его кровь,

Чтоб великий Иран сделать праведным вновь.

Продержись этот вечер на этом же месте,

Завтра враг твой падет, он узнает о мести.

Водрузит он свой стяг, но не сможет пресечь

Он удара. Готов наш отточенный меч.

А за помощь великую, – слуг своих верных

Наградишь ты ключом от сокровищ безмерных.

Мы богатства хотим. Нам богатства вручишь.

Золотое деянье ты златом почтишьˮ.

Обещал Искендер их исполнить желанье;

Руку дал он предателям в знак обещанья,

Хоть не верил им царь, – как же статься могло,

Что проникло в их ум столь ужасное зло!

Но ведь каждый любое предпринял бы дело,

Лишь бы только несчастье врагов одолело.

Правосудием стала расправа, – и царь

Вспомнил мудрость пословицы, сложенной встарь:

“Зайца в каждом краю – это ведает всякий –

Только этого края поймают собакиˮ.

И когда молвил тот, чей рассудок велик,

Тем, в чьем разуме умысел черный возник,

Что вручит он им ключ от сокровищ, что может

Их порыв оценить, что их делу поможет, –

И для низких ничем стали верности дни,

И к убийству готовиться стали они.

В час, когда жаркий лал взял безвестный грабитель

И желали дознаться, кто сей похититель, –

Заподозрив луну и узрев ее свет,

Все сказали: “Все ясно, сомнения нетˮ.

Два враждебные войска, уставши от боя,

И в тиши распоясавшись, ждали покоя.

Но уж много неробких во мгле голубой

Начинали назавтра готовиться в бой.

ПОБЕДА ИСКЕНДЕРА НАД ДАРИЕМ И СМЕРТЬ ДАРИЯ

Круговой своей чаши, о кравчий, огнем

Дай сиянье всему. Я мечтаю о нем:

Этот пламень сжигает в рубиновой чаше

Все печали, что в сердце мы приняли наше.

* * *

Хоть на этой земле нам отраден привал,

К торопливости все же нас кто-то призвал.

Две калитки в саду, столь отрадном для взора,

Но железного нет на калитках затвора.

Ты, в калитку войдя, оглядись. Впереди

Есть другая калитка. Побудь – и уйди.

Не безмерно люби ароматную розу,

Неизбежной разлуки припомни угрозу.

Береги свой счастливый, свой нынешний день.

Все былое – ничто. Все грядущее – тень.

Этот путь не для радости нам назначали,

А, быть может, для горести и для печали.

Пригласили на свадебку ослика – он

И воды натаскал и мешком нагружен.

* * *

Вот что этому вслед стихотворцем радивым

Было явлено всем в его слове правдивом:

Светлый день отснял и покровом густым

Скрыл его полыханье полуночный дым,

И луною, чтоб радовать смертные очи,

Приукрасился сумрак спустившейся ночи.

На переднем краю всех частей войсковых

До утра были зорки глаза часовых.

Караулы кружили, как жерновы. В скалах

Куропатки кричали. Немало усталых,

В тяжкой дреме узрев боевого слона,

Застонав, пробуждались от страшного сна.

Отдыхало бойца распростертое тело,

Но забвенье к нему все ж прийти не хотело.

И молились в тиши все войска, чтоб текла,

Бесконечно текла полуночная мгла,

Чтобы день заслонила она им собою,

Чтобы долго не звал он их к новому бою.

А цари размышляли, томительный гнев

Друг на друга в безмолвии преодолев:

“День взойдет, о своем вспомнив светлом начале,

Чтоб от черного белое мы отличали, –

И мы рядом поедем. На кратком пути

К примерению путь мы сумеем найти.

Повод к поводу, между войсками по лугу

Проезжая, мы дружбу изъявим друг другуˮ.

Но советники Дарию дали совет,

Угасивший благого намеренья свет.

Не воспринял никто столь возможного блага.

Царь услышал: “Сражайся! Победна отвага!

Ведь румиец поранен. В борении с ним

Превосходство бесспорное мы сохраним.

Выйдем завтра на бой. И в сраженье упорном

Всех уложим румийцев на поле просторномˮ.

Так сказали одни, а другие мужи

Предлагали дорогу уловок и лжи.

Два злодея за битву свой подали голос:

“Не падет ни один с повелителя волос!ˮ

Но и царь Искендер под луной в тишине

По-иному подумал о завтрашнем дне.

Может статься, что двух полководцев дорога

Его храбрости – все ж неплохая помога.

И открыл он соратникам душу свою:

“День взойдет, и мы завтра в Мосульском краю

Вновь приступим к достойномуˮ славному бою,

Мышцы нашей души укрепляя борьбою.

Если мы победим – мы над миром царим.

Если Дарий – то царство возглавится им.

Судный день всем живущим неведом грядущий,

Все ж на завтра его нам назначил всесущийˮ,

И лежали бойцы, видя страшные сны,

Предвещаньем и ужасом темным полны.

Двери света раскрылись над ближней горою,

И блеснула вселенная новой игрою:

Просо звезд замесив, мир украсивши наш,

Испекла она в небе горячий лаваш.

И войска задрожали, что тяжкие горы,

И в смятенье пришли все земные просторы.

Царь из рода Бахмана, восстав ото сна,

Чтоб удача была ему в руки дана,

Чтоб для боя ни в чем не сыскалось помехи, –

Осмотрел все колчаны, щиты и доспехи.

Сотни гор из булата воздвиг он73, и клад

Он решил сохранить между этих оград.

Кончив с правым крылом, озаботился левым:

И оно для врага станет смерти посевом.

Крылья в землю вросли. Был придержан их пыл.

Недвижим был железный, незыблемый тыл.

Дарий стал в сердцевине отряда, и, вея,

Возвышалось над ним знамя древнего Кея.

Искендер взял на бой свой нетронутый меч,

К смертной схватке сумел он его приберечь.

Всем храбрейшим, овеянным воинской славой,

Приказал он идти у руки своей правой.

Многим лучникам, левой стрелявшим рукой,

Быть он слева велел. И порядок такой

Он назначил для тех, кто и службой примерной

И всей силой – охраною был ему верной:

Вкруг него встать стеною, – не то, что вчера.

Был он – словно булат, был он – словно гора.

Огласился простор несмолкаемым криком.

Небеса возвестили о гневе великом.

Зарычала труба, как встревоженный лев.

Смелый змей заплясал. И заплакал напев

Исступленно вопящего тюркского ная,

Все сердца страшной дрожью дрожать заставляя.

На слонах загремели литавры, – и в Нил

Не один, ужаснувшись, нырнул крокодил.

Завопила труба, – и у лучников многих

На бегу подкосились от ужаса ноги.

Грозный треск от пустых барабанов пошел,

И качнулись все горы, зазыблелся дол.

Копья были в жару, – и, как будто в недуге,

Чтобы воздух глотнуть, пробивали кольчуги.

Ливень стрел стал неистов и был он таков,

Что про дождь свой забыла гряда облаков.

Два кровавые моря взыграли. Повсюду

Видел воин тюльпанов багряную груду.

О циновке своей многоцветной земля

Позабыла, по ветру ее распыля.

Ртуть мечей засверкала в клубящейся мути,

Разбегались бойцы с торопливостью ртути.

Столько копий булатных вонзилось в тела,

Что в горах за скалою дрожала скала.

Так, врубаясь, мечи скрежетали от злости,

Что рассыпались гор загремевшие кости.

Столько стрел в колесо небосвода вошло,

Что оно быть поспешным уже не могло.

Так стремились к устам остроклювые дроты,

Что устам и дышать уж не стало охоты.

Стали копья шипами запретных оград.

А щиты – словно тесный тюльпановый сад.

Всех настиг Судный день, страшный день воскресенья!

И не стало исхода, не стало спасенья.

Столько всадники яростных бросили стрел,

Что швыряли колчан: он уже опустел.

И тела громоздились потомков Адама,

И работала смерть, и быстра и упряма.

О себе на побоище каждый радел.

Кто подумал о том, сколько брошенных тел!

Кто в одежде печали готовится к бою?

Только синий кафтан под кольчугой иною74.

Речь прекрасная, помню, была мне слышна, –

Кто-то мудрый сказал: “Смерть на людях краснаˮ75.

Смерть убьет одного, а заплачет весь город,

Разорвет на себе он в отчаянье ворот.

А весь город умрет где-то там вдалеке, –

И никто не заплачет в глубокой тоске.

Столько мертвых простерлось на горестном лоне,

Что пред страшной преградою пятились кони.

И на Тигре кровавом, как желтый цветок,

Отраженного солнца качался челнок.

Но румийские копья в сраженье сверкали

Горячей, чем заката багряные дали.

Меч иранский, сражаясь, так жарко сверкал,

Что согрел сердцевину насупленных скал.

Так враги развернули меж грома и гула

Судный день на прекрасной равнине Мосула!

Рассыпались отряды иранцев, и прах

Всю равнину затмил. Был один шахиншах.

Позабыло о нем его войско. Упорно

Продолжалась борьба. В поле стало просторно.

Нелюбим был придворными Дарий – и он

Их заботою не был в бою окружен.

И внезапно, мечами ударив с размаху,

Нанесли двое низких ранение шаху.

Наземь Дарий повергся. Его не спасут,

Над смятенной землей страшный начался суд.

Сотрясая простор, пало древо Кавея76.

Тело, корчась, лежало, в крови багровея.

Тело мучилось в горе, в нежданной беде.

Светоч с ветром не в дружбе, – они во вражде.

Поспешили убийцы к царю Искендеру

И сказали: “Мы приняли должную меру.

Мы зажгли наше пламя, не хмурь свою бровь,

Для тебя мы властителя пролили кровь.

Лишь удар нанесли, – и прошло его время.

Он целует теперь твое царское стремя.

На него погляди, больше нет в нем огня,

Омочи его кровью копыта коня.

Мы исполнили все, что тебе обещали,

Ты нам повода также не дай для печали:

Передай в наши руки обещанный клад,

Мы стоим в ожидании щедрых наградˮ.

Искендер, увидав, что два эти злодея

На убийство владыки пошли, не робея,

Что при них и ему безопасности нет, –

Пожалел, что он дал им свой царский обет.

Каждый мощный, узрев, что с ним равный во прахе, –

Неизбежно пребудет в печали и в страхе.

И спросил Искендер: “Изнемогший от ран,

Где простерт покровитель народов и стран?ˮ

И злодеи туда привели государя,

Где ударом злодейским повержен был Дарий.

Искендер не увидел, взглянувши вокруг,

Ни толпы царедворцев, ни стражи, ни слуг.

Что пришел шахиншаху конец, – он увидел,

Что во прахе был кейский венец, – он увидел.

Муравьем был великий убит Соломон!

Перед мошкой простерся поверженный слон!

Стал подвластен Бахман змея гибельным чарам.

Мрак над медным раскинулся Исфендиаром.

Феридуна весна и Джемшида цветник

Уничтожены: ветер осенний возник!

Где наследная грамота, род Кей-Кобада!

Лист летит за листом, – нету с бурею слада!

И спешит Искендер, вмиг покинув седло,

К исполину во прахе и хмурит чело,

И кричит он толпе подбежавших придворных:

“Заточить полководцев, предателей черных,

Нечестивцев, кичливых приспешников зла,

Поразивших венчанного из-за угла!ˮ

И склонился к царю, как склоняются к другу,

Расстегнул он его боевую кольчугу,

Головы его мрак на колен своих свет

Положил, – и такому участью в ответ

Молвил Дарий, открыть своих глаз уж не в силах:

“Встань из крови и праха. Не чувствую в жилах

Животворного пламени. Пробил мой час.

Весь огонь мой иссяк. Мой светильник погас.

Так ударил мне в бок свод небесный недобрый,

Что глубоко вдавил и разбил мои ребра.

О неведомый витязь, свой бок отстрани

От кровавого бока. Ушли мои дни,

И разодран мой бок наподобие тучи.

Все ж припомни мой меч смертоносный, могучий...

Ты властителя голову трогать не смей

И не смейся: судьба насмеялась над ней.

Чья рука протянулась, дотронуться смея,

До венца, – до наследья великого Кея?

Береги свою длань. Еще светится день,

Погляди: это – Дарий... не призрак, не тень.

Небосвод мой померк, день мой бледный недолог,

Так набрось на меня ты лазоревый полог.

Не гляди: кипарис распростертый ослаб.

Не взирай на царя, – он бессильней, чем раб.

Не томи состраданьем: я в узах. Я пленный.

Лишь в молитве меня поминай неизменной.

Я – венец всей земли. Смертной муки не множь:

Если я задрожу, – мир повергнется в дрожь.

Уходи! И, заснув, я все связи нарушу.

Праху – тело отдам, небесам – свою душу.

Смерть близка. Не снимай меня с трона, – взревет

Страшной бурей вращающийся небосвод.

Истекает мой день... Уходи! Хоть мгновенье

Одиночества дай... Мне желанно забвенье.

Если вздумал венец мой, себе на беду,

Ты похитить, – помедли! Ведь я отойду.

А когда отрешусь я от мира, – ну что же!

Унесешь мой венец, мою голову – тожеˮ.

Искендер застонал: “О великий! О шах!

Близ тебя – Искендер. Пал зачем ты во прах?

Почему к твоему я припал изголовью

И забрызган твой лик твоей царскою кровью?

Но к чему эти жалобы? Все свершено!

Что стенанье? Тебе не поможет оно!

Если б к звездам поднялся челом ты венчанным,

Я служеньем служил бы тебе неустанным.

Но у моря – ко мне снисходительным будь! –

Я стою в волнах крови, в крови моя грудь.

Если б я заблудился иль было разбито

На пути роковом вороного копыто, –

Может статься, твой вздох не терзал бы меня.

И такого не знал бы я страшного дня...

Я клянусь! Я творцу открывал свою душу.

Я сказал, что я смерть на тебя не обрушу.

Но ведь камень внезапный упал на стекло.

Нет ключа от спасенья. Несчастье пришло.

Ведь остался из отпрысков Исфендиара

Ты один! О, когда бы мгновенна и яра

Смерть меня сокрушила, и я бы притих

С побледневшим челом на коленях твоих!

Но напрасны моления! Ранее срока

Мы не вымолим смерти у грозного рока.

Каждый волос главы наклоненной твоей

Сотен тысяч венцов мне милей и ценней.

Если б снадобье было от гибельной раны,

Я нашел бы его, – все проехал бы страны.

Да исчезнут все царства! Да меркнет их свет,

Если Дария больше над царствами нет!

В кровь себя истерзай над престолом, который

Опустел, над венцом, что не радует взоры!

Да исчезнет навек смертоносный цветник!

Весь в шипах садовод. Он в крови, он поник!

Грозен мир. Ниспровергнут безжалостно Дарий:

Подавая нам дар, яд скрывает он в даре.

Нету силы помочь кипарису. И плач

Я вздымаю. Заплачь, мое сердце, заплачь!

В чем желанье твое? Подними ко мне вежды.

Что пугает тебя? Что дарует надежды?

Прикажи мне любое! Обет я даю,

Что с покорностью выполню волю твоюˮ.

Слышал стон этот сладостный тот, кто навеки

Уходил, и просительно поднял он веки

И промолвил: “О ты, чей так сладок удел,

О преемник благой моих царственных дел!

Что отвечу? Ведь я уже в мире угрюмом,

Я безвольнее розы, несомой самумом.

Ждал от мира шербета со льдом, – но в ответ

Он на тающем льду написал про шербет77.

От бесславья горит моя грудь. И в покрове

Я простерт. Но покров мой – из пурпурной крови.

И у молний, укрытых обильным дождем,

Иссыхают уста и пылают огнем.

Ведь сосуд наш из глины. Сломался, – жалеем,

Но ни воском его не починим, ни клеем.

Все бесчинствует мир. Он еще не притих.

Он приносит одних и уносит других.

Он опасен живущим своею игрою,

Но и спасшихся прах он тревожит порою.

Видишь день мой последний... Вглядись. Впереди

День такой же ты встретишь. Так правду блюди!

Если будешь ей верен всегда, то в пучину

Не падешь и отрадную встретишь кончину.

Я подобен Бахману: сдавил его змей

Так, что он и не вскрикнул пред смертью своей.

Я – ничто перед силою Исфендиара,

А постигла его столь же лютая кара.

Все в роду моем были убиты. О чем

Горевать? Утвержден я в наследстве мечом.

Царствуй радостно! Горькой покорствуя доле,

Я не думаю больше о царском престоле.

Но желаешь ты ведать, чего б я хотел,

Если плач надо мной мне пошлется в удел?

Три имею желанья. Простер свою длань я

К миродержцу. Так выполни эти желанья!

За невинную кровь – вот желанье одно

Быть возмездью вели. Да свершится оно!

Сев на кейский престол – вот желанье второе, –

Милосердье яви в государственном строе.

Семя гнева из царской исторгнув груди,

Мое семя, сынов моих, ты пощади.

Слушай третье: будь хладным и сдержанным с теми,

Что мой тешили взор в моем царском гареме.

Но прекрасную дочь мою Роушенек,

Мной взращенную нежно для счастья и нег,

Ты возвысь, осчастливь своим царственным ложем,

Мы услады пиров нежноликими множим.

В ее имени светлом – сиянья печать;

Надо Солнцу со Светом себя сочетатьˮ.

Внял словам Искендер. Все сказал говоривший.

Встал внимавший. Навек засыпал говоривший...

Мрак покрыл небосвод, покоривший Багдад,

Скрывший царский дворец и весь царственный сад,

Сбивший плод с древа Кеев и сшивший для дара

Синий саван – огромнее Исфендиара.

День отвел от земли свой приветливый взгляд.

Стал невидим рубин. Появился агат, –

И всю ночь Искендер сокрушался, взирая

На того, кто был славен от края до края.

Он взирал на царя, но рыдал о себе:

Тот же выпьет он яд, шел он к той же судьбе.

И рассвет на коне своем пегом встревожил

Все вокруг и коня разнуздал и стреножил.

Приказал Искендер, чтоб обряжен был шах,

Чтобы прах опустили в родной ему прах,

И под каменным сводом к его новоселью

Чтоб воздвигли дворец с золотой колыбелью.

И когда сей чертог был усопшему дан,

Мир забыл, кто виновник бесчисленных ран.

Обладателей тел почитают, покуда

В их телах есть душа, что чудеснее чуда.

Но когда их тела покидает душа,

Все отводят свой взор, удалиться спеша.

Если светоч погас, безразлично для ока,

На земле он стоял иль висел он высоко.

По земле ты бродил иль витал в небесах,

Если сам ты из праха, сойдешь ты во прах.

Много рыб, что расстались с волнами родными,

Поедается вмиг муравьями земными.

Вот обычай земли! На поспешном пути

Все идут, чтоб идти и куда-то уйти.

Одному в должный срок он стоянку укажет,

А другому “вставайˮ раньше времени скажет.

Ты под синим ковром, кратким счастьем горя,

Не ликуй, хоть весь мир – яркий блеск янтаря.

Как янтарь, станет желтым твой лик. И пустыней

Станет мир. И пойдешь за одеждою синей.

Если в львином урочище бродит олень,

Его срок предуказан, мелькнет его день.

Словно птица, сбирайся в отлет свой отрадный,

Не пленяйся вином в этой пристани смрадной.

Жги, как молния, мир! Не жалей ничего!

Мир избавь от себя! А себя – от него!

Мотылек – легкокрыл. Саламандра – хромая.

Все ж их манит огонь, чтобы сжечь, обнимая.

Будь владыки слугой иль владыкою будь, –

Это горесть в пути, или горести путь.

Вечный кружится прах. И, охвачены страхом,

Мы не знаем, что скрыто крутящимся прахом.

Это старый кошель, полный складок, и он

Затаил свои клады; не слышен их звон78.

Только новый кошель будет звонок. А влага

Зашипит, если с влагой впервые баклага79.

Кто б узнать в этой “Башне молчаньяˮ сумел

Всю былую чреду злых и праведных дел?80

Столько мудрых томил в своих тленных пределах

Этот мир! Умертвил столько воинов смелых!

Свод небесный – двухцветен. Кляня и любя,

Он двойною каймою коснулся тебя:

То ты ангелом станешь всем людям на диво,

То тебя он придавит, как злобного дива.

Он, что хлеба тебе дать под вечер не смог,

Утром в небо поднимет свой круглый пирог.

Для чего в звездной мельнице, нам на потребу

Давшей это ничто, – быть признательным небу?

Ключ живой обретя, пост воспримешь легко.

Будь, как Хызр. Что нам финики и молоко!

Уходи от того, в ком есть сходство со зверем,

Люди – дивы, а дивам мы души не вверим.

Мчатся в страхе онагры, – их короток век:

Человечность свою позабыл человек.

От людей и олень, перепуган без меры,

Мчится в горы, на скалы, в глухие пещеры.

В темной роще, листву с легким шумом задев,

Вероломства людей опасается лев.

Благородства расколот сверкающий камень!

Человек! Человечности где же твой пламень!

“Человекˮ или “смертьˮ? Ты на буквы взгляни81, –

И поймешь: эти двое друг другу сродни.

Мрачен дух человека и в злобе упорен,

Как зрачок человека, он сделался черен.

Но молчи и значенье молчанья пойми!

Говорить о сокрытом нельзя, Низами!

Ты меж спящих иль нет! Мертвецов они глуше!

Ты усни иль заткни хлопком тотчас же уши.

У лазурного свода учись: небосклон

С желтым – желт, с красным – красным становится он.

По ночам, когда звезды сплетают узоры,

Многоцветным сияньем он радует взоры;

Светлым днем, когда светит великий алмаз,

Он приятен всем людям, хоть он – одноглаз.

ИСКЕНДЕР ЗАКЛЮЧАЕТ ДОГОВОР С ВЕЛЬМОЖАМИ ИРАНА, БЕСЕДУЕТ С ФЕРИБУРЗОМ И УЗНАЕТ О ПРАВЛЕНИИ ДАРИЯ

В мой рассудок, о кравчий, влей винную кровь!

Как мехами, раздуй пламень взвихренный вновь,

Чтоб забыл я себя, чтоб не сумрачным светом,

А прозренья огнем мир предстал мне одетым.

* * *

Где ты, счастье, блуждаешь? Отправься в чертог

Захотевшего истины светлых дорог.

А вошедши в обитель сего человека,

Поклонись ему, счастье, от нашего века.

Потому, Искендер, ты блаженство нашел,

Что тобой был украшен венец и престол.

Пред тобою в восторге все вскинули длани,

Пред тобою, о царь, меркли царские ткани.

Поклянусь всеблагим! Ты прекрасен, как свет!

Пред тобою померкнет любой самоцвет!

Ты поводья возьмешь, – будет верной дорога:

К людям храбрость придет, если ты им помога.

Где твой дом? Где базар? На каком ты пути?

Вновь тебя, о великий, хочу я найти.

Все же думаю я, взором по миру шаря,

Что найду я тебя во дворце государя.

Где б ты ни был, стою препоясанным я,

И тебе предназначена служба моя.

Мне сказал человек, что с премудростью дружен:

“Вечно счастлив торговец прекрасных жемчужинˮ.

Да! Сверкающий камень, укрытый меж скал,

Я при помощи счастья нежданно сыскал.

Искендер ведал разума свет и участье,

Но владыкой земли его сделало счастье.

Если б счастье к его не склонялось делам, –

Не погнал бы коня он по вражьим телам.

* * *

Некий старец, достойный внимания счастья,

Начертал, исполняя желания счастья:

Слава Дария скрылась, как ветер, как дым.

Искендер воцарился над миром земным.

Все сокровища Дария, слывшие чудом,

Те, что с давних времен сохранялись под спудом.

Перешли в тайники и чертоги царя,

Море с морем слилось, жемчугами горя.

И шатры, и венцы, и престолы! Где мера

Этой новой добыче царя Искендера?

Драгоценные камни! Да где ж им конец!

Их исчислить не смог пораженный писец.

Груз хрустальных подносов, в рубинах покровы

Сотням вьючных животных истерли подковы.

Сто арабских коней в золотых чепраках!

Сто китайцев-юнцов в золотых кушаках!

Царской грузной парчи были целые груды.

Под мешками динаров сгибались верблюды.

Сколько ценных кольчуг! Чуть не падая с ног,

Принимающий даже хвалить их не мог.

Были также изделья чудесные зримы,

Те, что в личной казне государей хранимы.

И на дива, которые так берегли,

Наложили печать властелина земли.

И душа Искендера огнем запылала,

Как средь жемчуга пламень горячего лала.

Озаряют каменья души нашей тьму, –

Их “светилом ночнымˮ и зовут потому.

Если к кладу идут, когда мраком одета

Вся земля, ибо клад устрашается света, –

Почему, словно солнце, заблещут и взгляд

И душа человека, нашедшего клад?

Ты ведь создан из праха, – нужны тебе клады.

Нам земля не нужна, если нет в ней отрады.

От сокровищ бежит жизни горестной мгла.

Украшаются ими людские дела.

Помни: золото – плод с ярким цветом шафрана,

А шафраном – печалей врачуется рана82,

И Магриба сыны, что, как зинджи, черны,

Не отводят очей от его желтизны.

Искендер, получивший обильные клады

Без усилий больших, чтобы все были рады,

Меж богатых и бедных, служивших ему,

Разделил их со щедростью. И потому,

Вознесенный повсюду людскою молвою,

Он меж смертными стал правосудья главою.

Воеводам иранским направил он весть:

“Вам у наших дверей воздана будет честь.

И спасете вы головы в нашем чертоге,

Если склоните их на дворцовом пороге.

Хоть от вас никаких мне не нужно услуг,

Я осыплю дарами ваш доблестный кругˮ.

Собрались воеводы Ирана и вместе

Обсуждали слова этой радостной вести:

Было ведомо людям, что царь Искендер

В крепкой верности слову – всем властным пример.

И поспешно вельможи пустились в дорогу,

Направляясь толпой к совещанья чертогу.

Этим витязям, в битву водившим войска,

Был обрадован царь. Не взглянув свысока

На отважных, он каждому дал обещанье,

Что оставит ему им носимое званье.

И, казну отворив, дал мужам он во власть

Драгоценных каменьев изрядную часть.

Так почтил он мужей из военного стана,

И удвоил он блеск их почетного сана.

Разбирая страницы их жизни и дел,

Пробудить счастье каждого он захотел.

Увидав его щедрость, мужи боевые

Вмиг постигли: от петли свободны их выи,

И, склонив свои головы, в высь вознесли

Благодатный венец Властелина земли.

И промолвили хором царю воеводы:

“Да горят над тобою лазурные своды!

Да блестит ярче трона Джемшида твой трон,

Да наносит он вражеским тронам урон!

Прежний царь отошел. Царство ожило снова:

Не Хосрова мы зрим, – самого Кей-Хосрова.

Что б от воли твоей нас теперь отвело?

Мы к подножию трона склоняем челоˮ.

Искендер увидал, что в пути своем смелом

Для иранцев покорность он сделал уделом.

И в чертог озаренный, куда притекли,

Словно звезды, вельможи окрестной земли,

Меч и чашу велел он внести и доставить

Тех, что кровью решили себя обесславить.

Тех, чью шею, алмазные искры меча,

Терла перевязь их боевого меча, –

Чтобы глину смешали с их кровью, а жилы

Гордых шей, словно перевязь, висли без силы.

Он убийцам сокровища дал из казны.

Он велел, чтоб и деньги им были даны.

Все вручили им тут же. Властителем света

Исполнялось незыблемо слово обета,

Но затем он велел их связать и вести

К месту казни. Глашатай на смертном пути,

Обходя все войска, возглашал: “Вот отмщенье

За убийство царя! Нет убийцам прощенья!

Кто подобным преступникам будет сродни,

Так закончит свои недостойные дни.

Не простится царем никогда, ни единым

Раб, взмахнувший мечом над своим господином!ˮ

И смотрели войска и толпа горожан

На урок, что был многим предателям дан.

И хвалили царя с его мощью и нравом,

И склонились челом пред властителем правым.

* * *

Меж премудрых был царь, и царил он меж них,

Да минует их всех взор завистников злых!

В два ряда был накрыт стол для царского пира.

Все стояли у трона Властителя мира.

Препоясанных, юных разряженных слуг,

Пояс к поясу вставших, сверкал полукруг.

Всех сковал грозный гнев новозданного шаха,

И лица на вельможах не стало от страха.

И застыли они все в такой тишине, –

Словно росписью стали на пестрой стене.

Покоритель Ирана, всем славимый светом,

Засветился, как светоч, на пиршестве этом.

С мужем каждым, что был им на пиршество зван,

Царь обмолвился словом, почтив его сан.

Ферибурза опального вызвав, он снова

Возвеличил его светом царского слова.

Он сказал: “Ветхий днями! Твоя голова

Затенила стопы твои. Взял ты права

На премудрое знанье своими годами.

Ты и с миром знаком и с мирскими делами.

Увидав, что со мною возжаждал войны

Притеснитель, хоть я был пред ним без вины,

Почему, обладая всем знанием света,

Ты разумного Дарию не дал совета?

Если молодость к бездне злосчастного мчит,

Не преступен ли старец, который молчит?ˮ

И от жара царя, как согретый лучами,

Мягкий воск, растопясь, заструился речами.

Из согнутой спины словно сделал старик

Мощный лук. И как будто пред всеми возник

Он в доспехе из слов. Речь владыки услыша,

Он приподнял свой лук со стрелою Ариша

И открыл он сраженье полетом похвал:

“Пусть приходит все то, что ты, царь, пожелал!

Пусть владеет восторг твоим разумом смелым!

Пусть веселье навек твоим станет уделом!

Пусть в отраде чело вознесешь ты светло!

Пусть приникнет к ногам твоим вражье чело!

Подал я, ветхий днями, советов немало,

Но ведь сердце царя никому не внимало.

Много поднял я светочей с чистым огнем,

Но озлобленный Дарий не думал о нем.

Если чаша и трон тебе посланы богом, –

Дарий шел неспроста по безумья дорогам.

Если гордый до светлых небес вознесен,

Все кичливые должный потерпят урон.

Если счастья нога клад укрытый задела,

До несчастья врага нет счастливому дела.

Ты свободен, ты юн, ты на троне. Внимай

Звукам струнным и чашу к устам поднимай.

И цвети юным цветом, всего достигая!

Постареешь – придет к тебе доля другая.

И Джемшид и Зоххак свой изведали срок.

Что над ними свершил сокрушительный рок!

Миродержец, состарившись, видит с испугом,

Что постыл он своим верноподданным слугам.

Если ж он распознал все людские дела

И с добром не смешает потайного зла,

То пред ним, всех врагов постигающим, в страхе

Преклоняются люди и никнут во прахе,

Но склоненные в трепете, ищут пути,

Чтоб царя им ненужного с трона свести.

Новый царь так приятен их лживому стану:

Может статься, что он и поддастся обману.

Кей-Хосров с Кей-Кобадом покинули трон:

Им под старость совсем стал не радостен он.

И другому царю мир оставив для пира,

На Альбурз два царя удалились от мира.

В скромных ризах, постясь, удалясь в эту высь,

От меча и от яда владыки спаслисьˮ.

Искендер, увидав, что старик, постигая

Царство Кеев и путь их обширного края,

Знает пользу и вред всех боев и войны

И что тайны победы для старца ясны, –

Вопросил: “Как вести ратоборство, чтоб смело

Положиться на бой, завершающий дело?

Как на месте сдержать боевые войска?

От чего предводителя дрогнет рука?ˮ

Отвечал многоопытный муж: “Удостоен

Будет славы победной тот радостный воин,

Что в строю у тебя. Ты достиг высоты.

Каждый воин – отряд, если властвуешь ты.

Недостойному праху велишь, о преславный,

Изъяснить свои мысли о схватке исправной.

Я слыхал от мужей, что меня постарей:

Чем сильней его мышцы, – тем воин храбрей.

Лишь бестрепетный путь – боевая дорога.

Предводителю войск не пристала тревога.

Собирая войска, снаряжая их в бой,

Ты не думай, что стоек твой воин любой.

Будь упорен, к творцу обращайся с молитвой, –

И удержишь бойцов, устрашаемых битвой.

Если ты победил, в новый бой не иди.

Ты врагу не закрой к отступленью пути.

Коль победа трудна, – все усилия делай,

Не страшись, напрягись всей душой своей смелой.

Не ищи предвещанья, взирая кругом.

Предвещанье – в бесстрашье пред каждым врагом.

Так Рустам в старину поучал Ферамурза:

“Будь бесстрашен – и сломишь вершину Альбурза

“Не сломись, чтоб напавших сломал твой ударˮ, –

Так Бахману советовал Исфендиар.

Потому грозный Дарий понес пораженье,

Что, утратив надежду, пошел он в сраженье.

Что от сокола белого скрыл шахиншах

Куропатку – в душе притаившийся страх.

Весь народ он в тревоге держал безнадежной,

И его пораженье – удел неизбежныйˮ.

“О приветливый старец! – сказал ему царь.–

О столетний боец, все изведавший встарь!

Я слыхал, что Рустам, смелый всадник, походы,

Словно лев, одиноко свершал в свои годы.

И когда он, как лев, нападал на войска,

Всех в смятенье его повергала рука.

Как же мог он, мечом поражая единым,

Над обширными ратями быть господином?ˮ

И ответил царю умудренный старик:

“Не напрасно молвы заработал язык.

Ведь Рустам овладел хитрым воинским делом.

Он вождей поражал в первом натиске смелом.

А когда повергали начальника в прах,

Все бежали войска, всех охватывал страх.

Так вот опытом битвы владея богатым,

Он войска побеждал своим быстрым булатом.

Мог ли всадник один по-иному ввергать

Столько войска в беду, обращать его вспять?ˮ

Вновь спросил обладатель великого сана:

“Почему столь сильна была длань у Бахмана?

Почему был Бахманом убит Ферамурз

И потоплен в крови этот мощный Альбурз?

Почему же его не сдержали мобеды,

Указав, что наступят великие беды?ˮ

И такой был ответ все постигнувшим дан:

“Ты припомни, что сделал с драконом Бахман!

Но когда на Бахмана напали напасти,

Не сумел избежать он драконовой пасти83.

Его род свое царство утратил с тех пор,

Как в великое древо вонзил он топор.

Кто стоит в лужах крови, – исследуй созвездья:

В них заране начертаны сроки возмездьяˮ.

Как осенние листья от ветра дрожат,

Задрожал Искендер. Был он страхом объят

Перед тем, кто за Дария взыщет, – и трудный,

Узкий мост впереди: день приблизится Судный.

Снова царь попросил, чтоб согбенный мудрец

Многих знаний раскрыл драгоценный ларец,

Чтоб явил он ему то созвездий вращенье,

Что для ищущих власти таит поученье.

И сказал постиженьем владевший мудрец

Во владение взявшему трон и венец:

“Хоть весь мир ты возьмешь целиком без уступок

За него не держись ты – сучок этот хрупок.

От времен стародавних до новых времен

Кто остался? Что может нам вымолвить он?

Где Рустам, Зал и Сам? Где в обители нашей

Феридун и Симург, и Джемшид с его чашей?

Пожрала их земля, и года потекли,

Но все мало добыч для несытой земли.

Удалились они, – удалимся мы тоже.

Словно зернышки четок, друг с другом мы схожи.

Что меж этих стихий громы царственных дел!

И семи небесам свой назначен предел.

Ты над миром цари, ты взошел на высоты.

Хоть уснули враги, ты не ведай дремоты.

Устрашайся творца, глянь в небесную высь,

И людей, не страшащихся бога, страшись.

Не иди по пути, что творцу неугоден.

Коль плоха тетива, то и лук непригоден.

Кто рубаху наденет не той стороной,

Вновь наденет ее стороною иной84.

Если в сторону двинется путь твой безмерный,

Помолись, чтоб пошел ты дорогою верной.

На имущество, царь, ты не льстись никогда.

Недостаток – тоска, преизбыток – беда.

Не должны мы к имуществу никнуть с любовью,

Не напрасно мудрец его сравнивал с кровью:

Мало крови – и горло страдает. Оно

Словно сжато, когда кровью слишком полно.

Клад, что сыщешь ты в мире, – в сем горестном месте,

С черной лютой змеею отыщешь мы вместе85.

Свод небес разукрашен, мерцает в нем свет.

Но ведь в этой гробнице сокровищниц нет.

Что ж, предавшись в свой час нескончаемым годам,

Нам лежать со змеей под мерцающим сводом?

К притесненью порывы в себе подавив,

Будь, о царь, справедлив! Будь, о царь, справедлив!

Да не будет тебе злобный Дарий примером!

Он был Дарием назван, а ты – Искендером86.

Посмотри же, какую он жатву узрел.

Будь иным, чтоб иной ты увидел удел.

Чтобы миром владеть, – то свершай ты для счастья

Что свершил, чтоб от неба добиться участьяˮ.

Сей ответ причисляя к ответам другим,

Счел его Искендер предвещаньем благим.

Его сердце признательно старцу внимало,

И сокровищ премудрому дал он немало.

И постигли мужи покоренной страны,

Что он взвешивал все, что весы не нужны.

Прославители хором у двери дворцовой

Искендера восславили славою новой:

“Возвеличен дворец! Если светоч угас, –

То, воссев на престол, Солнце встретило нас.

День, сверкая, горит, ночь забыла угрозы.

Скрылась роза. Пришел порождающий розы.

Потерялся алмаз, но для ищущих глаз

В утешенье блеснул за алмазом алмазˮ.

Тороватый, как море, в решениях правый,

Обласкал всех собравшихся царь величавый, –

И прельщенные царскою лаской, они

Вскрыли грозного Дария черные дни:

“В дни, как властвовал он, издеваясь над нами,

Наш народ не кормился своими трудами.

Так разрушил он связь меж людьми, что не мог

Даже пес отыскать свой привычный порог.

На достойных наветчики лгали без меры.

Ни в покой, ни в имущество не было веры.

Добродетель ушла к ионийцам. Угрюм

Стал Иран. Благородство направилось в Рум.

Эти двое убийц, что тебе столь знакомы,

Наиболее были меж войска весомы.

Только злых укреплял нрав угрюмый его.

Что же! Злые сломили его самого.

Силу власти давал он одним лишь ничтожным, –

Вот и был уничтожен судом непреложным.

Не бесславен ли царь – хоть велик его род, –

Если им угнетается божий народ?

Благородных губя, к трону делает близким

Он злодея и слепо снисходит он к низким.

При Хосрове всем подлым жилось бы не всласть.

Не подкармливать подлых должна была власть:

Их насытить нельзя! Мы забыли о вере.

В тишине в каждом городе, в каждом кишвере

Нашу грудь исцарапала ненависть в кровь.

Вновь злодеи добро разграбляли и вновь.

Промысла и ремесла дошли до распада.

Чья же воля была этой горести рада?

Ведь ремесленник бросил свое ремесло,

Чтоб другое довольство ему принесло.

Обитатель пустыни стал равным вельможе,

Царский сын – пастухам, что ему непригоже.

Земледелец стал воином; воин пристал

К земледелью и плугом орудовать стал.

Беспорядок весь край наш разрушил бы смело,

Если б кинули все им присущее дело.

Если наш судия преисполнился зла,

И планета в такое расстройство пришла, –

То теперь судия воцарился победный,

И восставит он строй на земле нашей беднойˮ.

Призадумался царь, и глашатаям он

Повелел разгласить новозданный закон:

“Пусть свое ремесло знает люд ремесловый,

Только зло он чинит, труд воспринявший новый.

Пусть в ярмо земледелец впрягает вола

И за плугом забудет иные дела.

Пусть бойцы остаются в их воинском стане.

Пусть привычным занятьем живут горожане.

Пусть любой своим делом займет свои дни,

Пусть свершает он все, что свершал искониˮ.

Всех вернул Искендер в потрясенном Иране

К их ремеслам, к занятьям, им ведомым ране.

Так людей отведя от смятенья и зла,

В равновесье привел он людские дела.

Так весь мир, с пепелищем столь схожий порою,

Он к устройству привел и к размерному строю.

Благоденствие мира поддерживал он.

Делать благо для мира – премудрых закон.

ИСКЕНДЕР РАЗРУШАЕТ КАПИЩА ОГНЯ. ЧАРОДЕЙСТВО ПРЕКРАСНОЙ АЗАР-ХУМАЮН

Ты услады и ласки, о кравчий, смеси

В своей чаше и страстным ее поднеси!

Не промедли, просить не заставь себя дважды,

Ведь влюбленные ждут и сгорают от жажды.

* * *

Принеси свою руту. В дремоте весь мир.

Руту сыпь на огонь! Да спасется эмир!

По запретным путям дам идти я рассказу,

И без руты боюсь я подвергнуться сглазу.

Если будет вздыматься спасительный дым,

Неподвластен я буду наветам пустым.

Много темных бродяг в этой тайной ложбине.

О беспечный! Ты также страшись их отныне.

Не покинуть ли дни? Так дела их страшны,

Что от них заклинанья творить мы должны!

Отойду – и с земною покончу игрою,

Полный крови котел плотной крышкой закрою.

* * *

Изучающий древность, в размерных строках

Начертал о случившемся в дальних веках:

Веру в пламя отвергли. Оно угасало.

И огню поклонявшихся больше не стало.

Искендер повелел, чтоб урочного дня

Все иранцы забыли кумирни огня,

Чтобы всюду восставили старую веру, –

Ту, что светом была самому Искендеру,

Чтоб имущество магов сожгли, чтобы в прах

Обратили кумирни во всех городах87.

В каждом капище, так было всюду в Иране,

Надлежащих наставников зоркой охране

Доверяли сокровища. Доступа к ним

Никогда еще не было смертным другим.

И бездетный богач, ждя загробной награды,

Оставлял этим капищам все свои клады, –

И они, не являясь доходом страны,

Сотням сотен сокровищниц были равны.

Искендер, эти храмы разрушив, свободу

Отдал кладам, – и пролил их будто бы воду.

Ведь когда он кумирни разрушил и срыл,

В них сокровищниц полных немало он вскрыл.

Всех мужей, почитающих пламя, все время

Окружало прелестниц веселое племя.

В день весенний Джемшида и в праздник Сэдэ,

Неуемный огонь прославляли везде88,

И разубранных девственниц гнали из дома,

Чтобы страсти услада им стала знакома.

И вдоль улиц, ладони в румянах воздев,

Пробегала толпа опьяняющих дев.

Чаши с хмелем вздымая, они по уставу

Восклицали неистово магам во славу.

Восклицанья из Зенда и клики и дым,

Заслоняющий звезды навесом густым!

Обольстительных дев были ласковы взгляды,

И приманчива речь, и красивы наряды.

Лишь лукавство одно было ведомо им.

Чем смогли бы они заниматься иным?

Эта – кудри взовьет, та – замрет в томном стоне,

Эта – в пляску пойдет, та – заплещет в ладони.

Ты взгляни – кипарисы со связкой цветов!

Все они – кипарисы со связкой цветов!

В светлый день, когда видели: небо умчало

Старый год и пришло новых чисел начало,

Все дома и все улицы были для всех

Незапретным простором сердечных утех.

Пировали везде, и меж звона и гула

Злая смута росла из такого разгула.

Но когда лишь одна жемчуговая нить

Захотела собою весь мир осенить, –

Прочь отпрянула смута: с единым владыкой

Мир вернее пойдет по дороге великой.

Ведь один венценосец желаннее ста:

При избытке дождя не взрастет ни куста.

Царь велел всем невестам, как им и пристало,

Нравы магов отринув, надеть покрывало89,

И чтоб нежный свой лик, как велось искони,

Только матери с мужем являли они.

Со скрижалей стерев волхвования слово,

Он из винных подвалов всех магов сурово

Изгонял. Нечестивую веру поправ,

Он восставил и правду и праведный нрав.

И от пламени веры, что смертным предстало,

У служивших Зердушту пыланья не стало.

С той поры богатеи менялам-жрецам

Оставлять не хотели сокровищ на храм.

И красавцы, чьи щеки с гранатами схожи,

Жарких дев увлекали на брачное ложе.

Все кумирни наполнив лишь мраком густым

И служивших огню разметавши, как дым,

Царь велел, чтоб, вступив на благую дорогу,

Все народы служили единому богу,

Чтоб, склонясь к авраамовой вере, они

Месяц с солнцем забыли на вечные дни90.

Раздавателю тронов досталась порфира,

И погнал он коня по ристалищу мира.

И победа над ним возносила венец.

Нам поведал об этом великий певец.

Если ты захотел в изложении новом

Слушать все, что явил он благим своим словом,

Старый хлопок ты выпь из ушей, иль мой сказ

Явит рваную ветошь, – не светлый атлас91.

От людей, обладающих разумом ясным,

Я слыхал о пути Искендера прекрасном.

Много хартий имел я, и ценный улов

Я добыл из потока бесчисленных слов.

Не одна надо мной проплывала година,

Много разных листов я собрал воедино.

Камни мудрости чтя выше тленных услад,

Я хранилище создал, – в нем светится клад.

* * *

Вот о чем еще молвил рассказчик, чтоб снова

Осчастливить внимающих прелестью слова:

Взяв у Дария царство и царственный трон,

Царь оставил пределы мосульские. Он

В Вавилоне явился. По слову преданий,

Он омыл эту землю от всех волхвований.

Лишь вступил в этот край его царственный конь,

Был нечистых мобедов погашен огонь,

Книги Зенда он жег – это книги дурные –

Хоть хранимы, сказал он, должны быть иные.

Дымный пламень в сердцах погасил он, вернуть

Он сумел всех людей на их праведный путь.

Посетил Азурабадакан по совету

Своих знатных вельмож. И в пример всему свету

Он огонь погашал, он смывал письмена92,

Чтоб забыла о магах вся эта страна.

Был тут некий огонь, а вокруг него камень.

“Худи-сузомˮ в народе звался этот пламень93.

В золотых ожерельях склонялись пред ним

Сто эрпатов. Неверными был он ценим.

Повелел властелин, чьим сияньем украшен

Был весь мир, чтобы был этот пламень погашен.

И свернул все шатры боевой его стан:

Царь помчался туда, где расцвел Исфахан,

Этот город, такой разукрашенный, в коем

Все дышало богатством и сладким покоем.

Венценосец был радостен радостью той,

Что сверкает, когда мы спешим за мечтой.

И немало огней погасил он эрпатов,

И немало оставил без сил он эрпатов.

В Исфахане был храм, и китайский узор

Покрывал его стены и радовал взор.

Ряд пленительных девушек – так по уставу

Надлежало – быть в капище. Нежно отраву

Лил их взор. Словно в глину вступала ступня

У взиравших на розы в сверканье огня.

Но Азар-Хумаюн – отпрыск славного Сама,

Чародейка, – была лучшей розою храма.

Заклинанья шепча, красотою сильна,

У сердец отнимала рассудок она.

Как Харута, любого волхва пред собою

Неизменно склоняла она ворожбою.

И когда Искендер приказал, чтоб снесли

Сей притон, сей позор исфаханской земли, –

Всей толпе горожан эта правнучка Сама

Показала дракона над стенами храма.

И, увидев, как взвихрился черный дракон,

Весь народ этим призраком был устрашен.

Побежали, друг друга сшибая, и с криком

Все к царю Искендеру в испуге великом:

“Там, над храмом, дракон, всех он в лапах сожмет.

Грозно брызжет он пламенем, как огнемет.

Не подступишь к нему! Он поднялся, взирая

На людей, он пройдет, весь народ пожирая!ˮ

Царь спросил у везира: “Кто знает у нас

Эти чары?ˮ Ответствовал тот: “Булинас

В чародействе искусен. Ему все обманы

Волхвованья знакомы и все талисманыˮ.

Царь спросил Булинаса: “Как могут, скажи,

Так обманывать эти приспешники лжи?ˮ

Был ответ: “Всею тайной наукой владея,

Можно призраки звать. Все в руках чародея.

Повели – я желанье твое утолю

И дракона поймаю в тугую петлюˮ.

Царь промолвил: “Создание черного духа

Уничтожь, чтоб о нем больше не было слуха!ˮ

Булинас тотчас к храму пошел, а дракон

Над стеною стоял, вдаль посматривал он.

И Азар-Хумаюн тут увидела сразу,

Что стекло ее лжи поддается алмазу94.

И кудесница вновь начала колдовство,

Чтоб, смутив мудреца, обесславить его.

Но хоть чары ее были властны и яры,

На саму чаровницу обрушились чары.

Вся бессильная власть неисполненных чар

Самому чародею наносит удар.

Прозорливый мудрец властной силою знанья

Побеждая, сковал все ее заклинанья.

И в движении звезд уловив череду,

Ту, что может к колдунье приблизить беду, –

Взял он горстку судаба и бросил в дракона.

Он для чар чародейки добился урона

Этим действием быстрым. Заклятьем одним

Он дракона сломил и расправился с ним.

Увидала она, что магической власти

Лишена, и в испуге от этой напасти

Пала в ноги румийцу, прося у него,

Чтобы дал ей узреть Светоч мира всего.

Булинас увидал чаровницу – и ясной

Стала участь его: тяготенье к прекрасной.

Он, сказав, что пощаду он дать ей готов,

Спас ее от людей, избивавших волхвов.

Дал он людям приказ. Пламя вспыхнуло ало

И все росписи капища разом пожрало.

Луноликую свел он к царю: “Это он, –

Так сказал Булинас, – огнеокий дракон.

Эта женщина ведает многие тайны,

И деянья волшебницы необычайны:

В недрах праха ей слышно движение вод.

От круженья удержит она небосвод,

Месяц с неба сорвет, все затворы – нелепость

Перед ней, проходящей по ниточке в крепость.

Что скажу о ее красоте? Посмотри!

Эта дева прекрасней прекрасных пери.

Мускус локонов обнял чело чародейки

И кольцо за кольцом лег у розовой шейки.

Славу дивной, о царь, я навек погасил,

Преградил ей дорогу, лишил ее сил.

Мне сдалась она, царь, побледнев от испуга.

Пусть увидит во мне не врага, а супруга.

Удостой ее службы, мне счастье устрой,

Пусть мне будет царицей она и сестройˮ.

И сверкнул перед царским внимательным взором

Светлый лик, окаймленный каменьев узором.

Царь сказал Булинасу: “Ты справился с ней,

Пусть вина она выпьет из чаши твоей.

Все ж кудесницы козни прими во вниманье

И уловки ее и ее волхвованьеˮ.

И за счастье обнять ту, которую спас,

Перед щедрым царем пал во прах Булинас.

И пери, что была всех милей чернокудрых,

Ввел он в дом. Да! Пери хитроумнее мудрых.

С ней мудрец до конца овладел колдовством

И звался он с тех пор Булинасом-волхвом.

Но кудесником стал ты иль стал звёздочетом,

Смерть придет – и пред ней ты предстанешь с отчетом.

БРАКОСОЧЕТАНИЕ ИСКЕНДЕРА С РОУШЕНЕК

Из огня моя чаша. О кравчий, налей

Мне воды, что послал тебе райский ручей!

Я прельщен и огнем этой чаши лучистой

И водой животворной, прозрачной и чистой.

* * *

Счастлив тот, кому зимнею ночью дано

Пред собою поставить и снедь и вино,

Кто своей сотрапезницы видит гранаты,

Без которых весь сад полон горькой утраты,

Кто гранатами милой смущен, восхищен,

Иль из чаши гранатной пьет сладостный сон,

Кто из горницы глянет в отрадное время,

В дни, как выйдет из веточек листиков племя

И весь мир, словно райский пленительный сад,

Заблестит, и в дому уж не станет услад,

Кто пойдет, взяв за мускусный локон подругу,

Непоспешной походкой по свежему лугу,

Кто приблизит к устам своим розы ланит

И кого свет блаженства в сей миг осенит.

* * *

Говоривший о днях и пиров и сражений

Ныне так закачал колыбель изложений:

Вознеся в Исфахане до звездных огней

Свой венец, Искендер отдал несколько дней

Лишь веселым пирам во дворце своем новом.

И припомнил он тут о гареме царевом.

И велел он, чтоб годный для царских палат,

По обычаю Кеев был соткан халат

Из румийского шелка, из шелка Китая

И Египта. Чтоб в дивных отливах блистая,

Освежал бы все души и радовал взор

Драгоценный и царственный этот убор.

Много взять приказал он парчи златотканой,

Много мягких мехов, и в палате пространной,

Где хранили сокровища, выбрал он ряд

Ожерелий, чьи зерна, как пламень, горят.

Взял он мускус невскрытый и так же охотно

Он прибавил к дарам дорогие полотна.

И в гарем он все это отправил затем,

Чтоб не черным, а красным казался гарем95,

Чтоб кораллы на синем пылали отныне,

Чтобы в золоте всем позабыть о кручине,

Чтоб укрылся под золотом черный гранит,

Что печаль об усопшем в гареме хранит,

Чтобы Дарий стал тенью неясной и дальней,

Чтобы роз, не фиалок искать в его спальне.

Разукрасив пристанище царственных нег

И возрадовав нежную Роушенек,

Поджидал он того, чтоб раскрылись бутоны

Пробужденной весны, чтоб для девушек жены

Приготовили светлый венчальный убор

И украсили скромниц душистый пробор

В сладкий час, когда в них загорится желанье

Встретить светлого дня золотое пыланье.

И узнав, что невесте вручили дары,

Что отказа не ждать ему с этой поры,

Царь наставнику молвил: “Красавицам живо

Обо мне все ты выскажи красноречиво.

Миротворным деянием ты назови

Мой приезд. Я явился сюда для любви.

Я к царевне спешу в нетерпенье великом,

Чтобы взор усладить ее царственным ликом.

В почивальне Луны мир я в сердце приму,

И главу ее подданных я подниму.

Ты царевне носилки снеси золотые,

На которых меж лалов узоры густые

Бирюзы и жемчужин. Над ними она

Поплывет по садам, как земная луна.

В пышных седлах из золота всем ее слугам

Ты коней отведи. Будь мне сватом и другомˮ.

Поднялся Аристотель. Усердьем горя,

Он поспешно исполнил веленье царя.

В полном мускуса собственном царском покое

Обласкал он затворниц. Сверканье такое

Проявил он, проникнув за стены оград,

Словно был он ручьем, освежающим сад.

Обольщать стал он гурий дворцового рая,

На красу обольстительниц нежно взирая.

Будто яблочко, был каждый сладостный лик,

Но лукавства немало он видел улик.

И играть стал он так, как играют порою

Люди яблочком: “Вам, – он промолвил, – открою

Сердце царское. Шлет вам великий привет

Государь. Да сверкает вам радостный свет!

Хоть судьба в своем вечном движенье суровом

И взыграла грозою над кровом дворцовым,

Все же нет на царе Искендере вины

В той беде, что изведать вы были должны.

Есть надежда во мне, что, утратив надежды,

На надежду вы снова поднимете вежды.

Уделить вам от счастья желает он часть.

Благотворно свою проявляет он власть.

По желанию Дария – сердцу к тому же

Своему подчиняясь, – он хочет потуже

С вами связанным быть: быть сродни. Такова

Его воля. Такие сказал он слова:

“Для венца моего свет блистательный нужен,

Я жемчужины жду всех светлее жемчужин.

Озарит эту розу мой радостный лик,

Превратит эта роза дворец мой в цветникˮ.

Дал обет Искендер. Он и честен и пылок.

Посмотрите на блеск мне врученных носилок.

В этот радостный край царь направил коня,

Чтобы свадьбы дождаться отрадного дня.

Никому о себе не доверил он речи.

Сам он прибыл сюда для торжественной встречи.

Пусть невесте носилки подать поспешат,

Пусть отрадное дело скорей совершатˮ.

И толмач передал то, что молвили жены:

“Благоденствуй, Ирана почтивший законы!

Только с доблестным мы породнимся, о шах!

Все иные мелькают, как взвихренный прах.

Книга мудрости есть. Вот реченье оттуда:

“Лишь погонщик осла – друг владельцу верблюдаˮ.

Тронуть ложе царя – наивысший почет,

Преклониться пред ним – вознестись до высот.

Как рабыни, служить мы царю не устанем

И, супругами став, мы рабынями станем.

От веленья царя отвращаться нельзя.

Это ключ золотой, золотая стезя.

Если нас он родством осчастливит прекрасным,

То царевны чело станет месяцем ясным.

Примем в дар все, что ты от Хосрова принес:

Род Хосрова и нас осенил и вознес.

В день, когда с нашим домом, таким родовитым,

Властелин пожелает навеки быть слитым,

Мы, ему услужая, пойдем во дворец

И восславим его благодатный венецˮ.

Был посланец доволен подобным ответом

И пошел он к царю и поведал об этом.

Искендер просиял. Ведь хороший ответ

В каждом сердце зажжет свой живительный свет.

А дурной, достигающий нашего слуха,

Угашает сияние нашего духа.

В день благих указаний таинственных сил

И удачных сплетений небесных светил

Искендер, осеняемый славой великой,

Возвестил, что венчается он с луноликой.

Полон верной любви, по уставу, как встарь

Полагалось, дал клятву свою государь.

И крепя свой обет, с блеском царского сана

Дал он светлой супруге все царство Ирана.

Он велел мастерам, возбуждая в них жар,

Разукрасить и город и шумный базар.

Всю страну, что была так недавно угрюма,

Шелк Хорезма одел с алтабасом из Рума.

Словно сказочный город неведомых стран,

Драгоценной парчой оплели Исфахан.

Опустили ковры с плоских кровель и башен,

И кошмой бирюзовой весь мир был украшен.

В поднебесье знамена взнесли. До основ

Переделали мир. Стал он светел и нов.

Переулки, базары покрылись шатрами,

Все забыли дела, все пленялись пирами.

Перекрестки заполнил разряженный строй

Музыкантов с их громкой и звонкой игрой.

Всюду сахар сжигали, сжигая алоэ,

Но сгорало и сердце завистников злое96.

От Хизана до мест, где журчал Зинде-руд,

Пели сазы, звенел утешительный руд.

Столько винных ручьев забурлило повсюду,

Что пришлось опьяниться и Мамешан-руду.

Черный мускус таразский – пришел его срок

Развязал свой мешочек. День первый истек97.

Вновь заря, вся из роз, всем послала усладу.

Месяц с солнцем прошли по небесному саду.

Снова в сахар оделся восток, и возрос

В небе праздничный купол из пламенных роз.

Распевали певцы. Что могло быть прелестней

Голосов, целый мир услаждающих песней!

И опять черный шелк разостлавшая мгла,

Словно ракушку, месяц в высоты взнесла.

(Продавец благовоний в сей ракушке верно

Растирал ароматы.) Сияла безмерно

Красотою невеста, – вторая луна,

Заплетая свой мускус. Мечтала она.

И миндаль ее глаз и ланит ее сладость –

Все готовилось ею владыке на радость.

Мгла распалась. Зари золотая рука,

Как невесты рука, отстранила шелка.

Царь проснулся, и сердце его опьянело,

Колокольчиком русов оно зазвенело.

И таким пированием занялся он,

Что от зависти к пиру померк небосклон.

И шутил он со знатью над чашей веселой,

И совсем голова его стала тяжелой.

Столько щедрых даров он велел разослать,

Что измучили землю, нося эту кладь.

Разорвав ожерелье дневного светила,

Мгла вечерняя яхонт в ладони схватила,

Буисхакскою все же пленясь бирюзой,

За него отдала она пламенник свой.

К утоленью спеша, все исполнив обряды,

Царь дождался поры долгожданной услады.

И велел привести он прекрасную в сад

С той, что в сад облекла эту розу услад98.

И невесте промолвила мать, открывая

Ей значенье всего: “Как заря огневая,

Искендер. По заслугам его оцени.

Этот яхонт жемчужинам нашим сродни.

Он, вручая нам власть над просторами мира,

Возвратит нам величье и силу эмира.

Если выбрал он путь, – по нему нам идти,

И прекрасней царя на земле не найти.

Его поясом сделай душистый свой локон,

Чтоб царя Искендера к веселью повлек он.

Коль другому на сердце подаришь права, –

Пояс царский украсит его голова99.

В твоем ухе кольцо, но кольцо это все же

Без румийца – дверного кольца не дороже.

С ним поласковей будь. Мы подвластны ему.

Он пришел к нам на смену отцу твоемуˮ.

И все то, что промолвила мать чаровницы,

Приняла ее дочь, опуская ресницы.

Вот несут золотые носилки (цари

Не видали подобных!) и вводят пери

К жениху и ее, недоступную взорам,

Помещают за тканью с блестящим узором.

И когда принесли в этот царский чертог

Подношенья – ну кто бы исчислить их смог?

Мать невесты, с велением неба не споря,

Поручила жемчужину милости моря.

От владык, чьи иссякли уже времена,

Оставалась на свете она лишь одна.

“Не скажу я, о царь, что жемчужину рая

Я вручаю супругу, чья слава без края,

Нет, прими сироту, чей погублен отец.

Сироту, чьей страны разломился венец,

Искендеру вручаю. Ты ведаешь это.

И грядущее мглой для тебя не одетоˮ.

И венцом осененную Роушенек

Принял царь Искендер в свое сердце навек.

Перед станом самшита предстала лилея,

На царевом лугу горделиво белея.

Прелесть алого рта все ж была не строга,

И лобзаньями царь стал скупать жемчуга.

Он увидел пери, встав с которою рядом,

Все пери не могли бы приманивать взглядом.

Чей был рот ароматней и сладостней – чей?

Лучший сахар был раб ее сладких речей.

То был взор ее быстрым, лукавым, нескромным,

То, врачуя больного, сам делался томным.

Прядь волос завивалась, черна и густа,

Что-то родинке близкой шептали уста.

То она, подчиненная лишь своеволью,

На сердца воздыхателей сыпала солью,

То улыбкой и легким движением вежд

Порождала в их душах немало надежд.

Розы розовый лик посрамил бы и розу,

Горьких розовых слез нес он страстным угрозу.

Тень кудрей ниспадала на сладостный лик,

Что источником света пред взором возник.

Эту тень и источник увидев, привалом

Искендер усладился таким небывалым.

И взглянул на нее оком верности он.

Сердце милой, обняв ее, взял он в полон.

Он прижал к себе ту, что похитила сердце,

И желанная сердцу насытила сердце.

Стал светлей он от Светлой100. И словно весь край

И дворец обратились в сияющий рай.

Называл он царицу владычицей света;

И в почете сияла прелестница эта,

Потому что была неизменно она

Терпелива, стыдлива, нежна и умна.

Ключ от множества стран дал он Светлой в подарок.

Стал престол ее царства возвышен и ярок.

Он и часа не мог провести без того,

Чтоб не видеть лица божества своего.

Отдыхая в стране благодатнее рая,

На посланницу рая взирал он, сгорая.

И когда предрассветный скрывался туман,

И над черным Хабешем смеялся Хотан,

Целый мир наполнялся бурленьем баклаги,

“Пей!ˮ – кричали ковши, пьяной полные влаги.

И склоняя свой клюв, в утро новое вновь

Лил по чашам кувшин темно-красную кровь.

И от чангов рокочущих царского пира

Пламенели ланиты подлунного мира.

Царь семи областей101 в кушаке, что являл

Семь каменьев цветных, небеса заставлял

Пред собою склониться почтительно долу, –

Так сиял он, склонясь к золотому престолу.

Столько пышности ввел в это празднество он,

Что казалось пирующим: все это – сон.

Все искусники были на пиршестве, дабы

Проявлять мастерство, и звенели рубабы

В ловких пальцах. Под звучные песни певца

Стройных кравчих проворность пленяла сердца.

И напевы струились, и струны журчали,

И журчаньем куда-то мечтателей мчали.

И рука Искендера была не пуста,