Низами Гянджеви / СОКРОВИЩНИЦА ТАЙН

Баку, Издательство Ганун, 2021, 256 стр.

Перевод с фарси: К. Липскерова

С. Шервинского

Корректор: Бэла Закирова

Компьютерная верстка: Гюнай Сеидова

Оформление обложки: Рафаэль Гасым

Книга отпечатана в издательстве Ганун

Баку, AZ 1102, пр. Тбилиси, 76

Тел: (+994 12) 431-16-62; 431-38-18

Моб: (+994 55) 212 42 37

e-mail: info@qanun.az

www.qanun.az

www.fb.com/Qanunpublishing

www.instagram.com/Qanunpublishing

AB 022051 / İN 0360

© Издательство Ганун, 2021

© Азернешр, 1991

Аннотация

“Сокровищница тайн” – первая поэма знаменитой “Хамсэ” (“Пятерицы”) азербайджанского поэта Низами Гянджеви. В этом произведения поэт излагает свои гуманистические концепции, иллюстрируя их нравоучительными повествованиями. В таких притчах, как “Повесть о падишахе, потерявшем надежду и получившем прощение”, “Повесть о старухе и султане Санджаре”, “Повесть о царе-притеснителе и правдивом человеке”, “Повесть о Нуширване и его визире” Низами остро критикует деспотизм и произвол властителей, осуждает разврат, лень, ханжество и лицемерие власть имущих, и в то же время высоко оценивает мораль простых, честных людей, живущих своим трудом.

ВСТУПЛЕНИЕ

“В прославленье Аллаха, что благом и милостью щедр!“1

Вот к премудрости ключ, к тайнику сокровеннейших недр2.

Размышления начало и речи любой завершенье –

Имя божье, и им так закончи свое изложенье

Вечно существовавший, явившийся ранее всех,

Пережить долженствующий существование всех.

В изначальной преджизни старейшиной бывший над нею

И каламу времен ожерелье надевший на шею3, –

Он раздернул завесу со скрытых завесой небес,

Сам сокрытый под высшей из прячущих тайну завес.

Он – создатель ключей, где щедрот его влага струится.

Зачинатель всего, что с его бытием единится.

Он для пояса солнца из яхонтов создал убор,

Наряжает он землю, на воды наводит узор.

Учит пище духовной питающих глубь неземную,

Воздвигает он день для снедающих пищу дневную.

Бусы знаний он нижет на тонкую разума нить,

Он для разума – свет, его глаза не даст он затмить.

Ранить лбы он велит правоверным в усердных поклонах,

Он дарует венцы на земных восседающим тронах.

Не дает он сбываться тому, что людьми решено,

Преступленье любое по воле его прощено.

Устроитель порядка средь гама пришедших в смятенье,

Он источник для тех, кто заранее знает решенья.

Первый он и последний по качествам и бытию,

Он на жизнь и на смерть обрекает державу свою.

При всесилье его, что в обоих мирах не вместится,

Все, что в нас и при нас, лишь коротким мгновением мнится.

В долговечной юдоли вселенной, помимо творца,

Кто воскликнуть бы мог: “Для кого здесь сиянье венца?“

Все, что было и не было, все, что высоко и низко,

Может быть и не быть, от несущего сущее близко.

Даже мудростью тех, кто воспитан с предвечных времен,

Этот трудный вопрос и доныне еще не решен4.

Из предвечности знанье его – о, морская пучина!

Как безбрежная степь, вековечно оно и едино.

Что первейшее в нем, не имело начало вовек.

И последнее в нем окончанья не знало вовек.

Саду плоти твоей от него животворная влага,

Свет нарциссам твоим – от него исходящее благо.

Все, где действует жизнь, проявляя свое естество, –

Лишь служенье раба перед вечным господством его.

Вековечен лишь он, остальному грозит перемена.

Он один – пресвятой, никакого не знающий тлена.

Благодарности полный, его многотысячный хор

Славословит на шапке земли и на поясе гор.

За завесою света скрывались щедроты творенья, –

Сахар был с тростником, были с розой шипы в разобщенье.

Но лишь дал он щедротам цветенье, щедроты лия,

Тотчас цепь бытия разрешилась от небытия.

В неуемном стремленье к двум-трем деревням разоренным

Было небо в смятенье, неявное в несотворенном5.

Узел, мысль сожигающий, не был еще разрешен,

Локон ночи тогда был ладонями дня полонен.

Только жемчуг небес нанизал он в ряды узорочий,

Пыли небытия не оставил на локонах ночи.

Из кругов, что на небе его изволеньем легли,

Семь узлов завязал он, деля ими пояс земли.

Стало солнце в кафтане являться, а месяц в халате:

Было этому белое, этому черное кстати6.

Тучи желчный пузырь из морских он исторгнул глубин,

Светлый Хызра источник из злачных извлек луговин7.

Утро полную чашу он пролил над темною глиной,

Только камня устам не достался глоток ни единый.

Из огня и воды, их мельчайшие части смешав,

Создал яхонта зерна и жемчуга жирный состав.

Ветер слезы земли, лихорадя, загнал нездоровый

В печень камня, и яхонт родился, как печень, багровый8.

Божьей щедрости сад в процветанье привел небосвод,

Птицу речи он создал, что небу на радость поет.

Пальме слова он финики дал, что отрадны для духа,

Жемчуг он языка не оставил без раковин слуха.

Посадил за завесу безмолвную голову сна9.

Им и водному телу одежда души придана.

Кинул пряди земли он на плечи небесные прямо,

Непокорности мушку навел на ланиту Адама10.

С лика золота он отпечаток презрения смыл,

Крови лунные розы он тучкой весеннею смыл11.

Ржу воздушную снять поручил он светилам лучистым,

Душу утренних ветров он травам доверил душистым12.

В глине бьющую кровь там, где печень сама, поместил,

Где биение сердца, биение ума поместил.

В утешение губ приказал появиться он смеху,

Посадил он Венеру на пение, ночи в утеху13.

Полночь – божий разносчик, он мускус продаст дорогой14,

Новый месяц – невольник со вдетою в ухо серьгой.

О стопу его речи, чьи силы от века велики,

Камень лоб раздробил у шатра, что достоин владыки15.

Легковесная мысль вкруг него исходила пути,

Но с пустыми руками от двери пришлось отойти.

Много троп исходив, сокровенной не вызнали тайны,

Равных с ним не нашли, все дела его – необычайны.

Появился и разум, его я на помощь призвал, –

Но постиг свою глупость и сам же его наказал.

Тот, в кого острием его циркуль однажды вонзился,

Тот, как месяц, навек к постиженью его устремился16.

Кто на небе седьмом восседает, – стремятся к нему,

Кто по небу девятому ходит, – стучатся к нему17.

Небосвода вершина в уборе его ожерелий,

Страстью недра земли изначально к нему пламенели.

Каждый именем жив всемогущим благого творца.

Вечность к трону его ступенями ведет без конца.

Особливо богаты дарами уставших в дороге

Возвестители божьи, чьи вервием связаны ноги18.

Те сердца, что, как души, святой чистотою горят,

Только прахом лежать притязают у божиих врат.

Но из праха у врат его зернышко вышло такое,

Что перед садом его сад Ирема – сказанье пустое19.

Так и прах Низами, – что изведал поддержку его, –

Нива зерен его и единства его торжество20.

ПЕРВОЕ МОЛЕНИЕ О НАКАЗАНИИ И ГНЕВЕ БОЖИЕМ

Ты, который во времени быть повелел бытию!

Прах бессильный стал сильным, окреп через силу твою.

Знамя вьется твое над живущею тварью любою,

Сам себе существуешь, а мы существуем тобою.

Ты вне родственной связи, родни для тебя не найдешь,

Ты не сходен ни с кем, и никто на тебя не похож.

Что одно существует вовек неизменно – не ты ли!

Что истленья не знало и впредь неистленно – не ты ли!

Все мы тленны, а жизнь, что не знает предела, – тебе!

Всесвятого, всевышнего царство – всецело тебе!

Прах земной повеленьем твоим пребывает в покое,

Держишь ты без подпоры венчанье небес голубое.

Кто небес кривизну наподобье човгана возвел?

Соли духа не ты ли подсыпал в телесный котел?

Если сменою ночи и дня управляешь ты въяве,

То воскликнуть: “Я – истина!” – ты лишь единственный

вправе21.

И когда б в мирозданье покой не пришел от тебя,

К твоему бы мы имени влечься не стали, любя.

Благодати твоей снизойти лишь исполнилось время,

Нагрузила земля себе на спину тяжкое бремя.

Если б землю не создал ты с благами стольких щедрот,

То под грузом земли человек надорвал бы живот.

Поклонения бусы твое лишь нанижет веленье

Поклоненье – тебе лишь, запретно другим поклоненье.

Лучше вовсе молчать тем, кто речь не ведет о тебе,

Лучше все позабыть, если память пройдет о тебе.

Кравчий ночи и тот перед чашей твоею смутится22,

Славит имя твое на рассвете поющая птица.

Выйди, сдернув завесу, единый во всем искони,

Если я – та завеса, завесу скорее сверни23.

Небосвода бессилье лишь ты небосводу покажешь,

Узел мира от мира, единственный, ты лишь отвяжешь.

Знак теперешних дней уничтожь, будь судьею ты сам,

Новый образ принять повели ты небесным телам.

Изреченным словам прикажи ты к перу возвратиться,

Снова займу земли прикажи ты в ничто обратиться.

Блага света лиши достоянье поклонников тьмы,

Отведи от случайного в сущность проникших умы24.

Столик шестиугольный своим раздроби ты ударом

И расправься решительно с девятиножным мимбаром25.

Ларчик ясного месяца в глину ты нашу забрось,

Круглый камень Сатурна в Венерину чашу забрось.

Ожерелье рассыпь, от которого ночью светлее,

Птице ночи и дня ты крыло обломай, не жалея.

Эту глину, прилипшую к телу земли, соскреби!

Тот кирпич, образующий тело земли, раздроби!

Пыли ночи вели ты с чела у небес осыпаться,

Пусть чело низойдет, а шатру не вели подыматься.

Долго ль будет звучать этот новый напев бытия?

Хоть бы ноту из прежних вернула нам воля твоя.

Опрокинь же и выбрось согласье всемирного строя,

Выю неба избавь от кружения сфер и покоя.

Пламя неправосудья – насилья огнем остуди,

Ветер волей твоей ниже пыли земной посади.

В пепел ты обрати звездочетов ученых таблицы,

Почитателям солнца вели, чтоб закрыли зеницы.

Месяц ты уничтожь, не достигший еще полноты,

О, отдерни завесу с пустой и ничтожной мечты!

Чтоб явили они божества твоего непреложность

И свою пред тобой засвидетельствовали ничтожность.

Мы – рабы, нерасцветший цветок в опояске тугой,

Мы – цветы с нетелесною плотью. Мы живы тобой.

Если пролил ты кровь, то за это не платишь ты пени,

Тот, кто в петле твоей, и подумать не смей о замене.

Можешь ночи стоянку по воле своей продлевать.

Закатившийся день поутру ты приводишь опять.

Если даже на нас ты и сильно прогневан, для жалоб

Среди нас никому ни охоты, ни сил недостало б.

Ты душе человеческой разум и свет даровал,

Ты испытывать сердце язык человечий призвал.

Небо движется, полюс недвижен твоим изволеньем,

Влажен сад бытия, не обижен твоим изволеньем.

Взгляд шиповника нежный прозрачен в предутренний час,

Но не воздух, а пыль твоих ног – исцеленье для глаз26.

За завесою светит последнего лотос предела27,

Славословить тебя – языка человечьего дело.

О единстве твоем не умолкнет твой раб Низами,

Он в обоих мирах – только пыль перед твоими дверьми.

Так устрой, чтобы мысли его лишь тебе отвечали,

Ныне выю его ты избавь от капкана печали.

ВТОРОЕ МОЛЕНИЕ О МИЛОСЕРДИИ И ВСЕПРОЩЕНИИ БОЖИЕМ

В мире не было нас, ты же был в безначальности вечной,

Уничтожены мы, ты же в вечности жив бесконечной.

Твоего изволенья коня запасного ведет

Мир в круженье своем, а попону несет небосвод.

Мы – бродяги твои, без тебя мы бездомны и нищи.

Носим в ухе кольцо, словно дверь в твоем горнем жилище28.

Мы тобой таврены, а собаку со знаком чужим

Государь не допустит к державным охотам своим.

Ты же нас допустил, ибо сад твой всевечный над нами,

Мы – с ошейником горлицы, псы мы с твоими таврами.

От создателей всех отклонили мы наши сердца,

Нас лелеешь один, не имеем другого отца.

Наше ты упованье, и ты устрашение наше.

Будь же милостив к нам и прости прегрешение наше.

О, подай же нам помощь, помощника мы лишены, –

Если ты нас отвергнешь, к кому ж мы прибегнуть должны?

Что же вымолвил я? Что сказал языком я смиренным?

Лишь раскаянья смысл в изреченном и неизреченном.

Это сердце – откуда? Свобода свершенья – отколь?

Кто я сам? К твоему всевеличью почтенье – отколь?

Как пустилась душа в этом мире в свой путь скоротечный,

Как стремительно сердце впивало источник предвечный!

Тщась познать свои свойства, у нас ослабели умы,

Но хадис “О постигшем Аллаха“ усвоили мы29.

Речь незрела у нас, своего мы стыдимся усердья,

За незрелость ее да простит нас твое милосердье!

Прибегаем к тебе мы, ничтожнее нежели прах,

Прибегаем к тебе, на тебя уповая, Аллах.

Утешителей друг, ты утешь нас по милости многой!

О, беспомощных помощь, своей поддержи нас подмогой!

Караван удалился, отставшим вослед посмотри,

Ты на нас, одиноких, как добрый сосед посмотри!

Нет подобных тебе. Не в тебе ли защита, в едином?

Сирых ты покровитель, – к кому же иному идти нам?

Совершая молитву, мы взор обратим на тебя.

Если ты к нам неласков, то кто ж приласкает любя?

Чьи к тебе протянулись с таким упованием руки?

Кто стенает, как мы, чьи сильнее душевные муки?

Слезно молим тебя: отпущение дай нам грехов,

Будь опорой пришедшим под твой защитительный кров!

Чрез тебя Низами и господство узнал, и служенье.

Ныне имя его вызывает в любом уваженье30.

Дарованью приветствий наставь его скромный язык,

Сделай так, чтобы сердцем твое он величье постиг!

В ПОХВАЛУ БЛАГОРОДНЕЙШЕГО ПОСЛАННИКА

“Алиф“, только лишь был он на первой начертан скрижали,

Сел у двери, ее же пять букв на запоре держали.

Дал он петельке “ха“ управленье уделом большим,

Стали “алифу“ “даль“ ожерельем и поясом “мим“.

И от “мима“ и “даля“ обрел он над миром главенство,

Власти царственный круг и прямую черту совершенства31.

Осеняемый сводом из сих голубых изразцов,

Благовонным он был померанцем эдемских садов.

Таковы померанцы: они надлежащей порою

Созревают сперва, а потом зацветают весною.

“Был пророком“ – хадис,  что со знаменем вышел вперед,

Поручил он Мухаммеду кончить пророков черед32.

Хризолитовым перстнем стал месяц с желтеющим светом,

А Мухаммеда знак – драгоценным его самоцветом.

В ухе мира висит его “мима“ златое кольцо,

И покорно Мухаммеду мира двойное кольцо.

Ты измерил пространства, тебе и мессия слугою,

Все – твои благовестники, все они с вестью благою.

Ты, не ведая букв, языком говоришь огневым,

Ты, в ком “алиф“ Адама близ “мима“ мессиева зрим.

Прям, как “алиф“, он клятв не нарушит, пречестный меж

честных,

Первый он и последний, всех выше посланцев небесных.

На окружности мира всех точек он ярких ярчей,

Он утонченный смысл всех на свете тончайших речей.

Всем, что он изрекал, возвеличены знаний страницы,

Измеряется небо охватом его поясницы.

Пусть главы никогда не венчал он гордыней мирской,

Пред мирскою гордыней он все ж не склонился главой.

Целомудренных сонм у него за завесой в гареме,

Целомудрие он удовольствовал яствами всеми.

Прах ступней его с глаза дурные поступки сотрет,

С Мекки дань собирает его на чужбину уход33.

Немота его – речь, он безмолвием сердце чарует,

Все сжигает порочное в том, кому дружбу дарует.

Чрез него нам отрадно над смутой своей торжество,

Хоть и смуту принять неминуемо нам от него.

Был главою он всех, все главы приводил он в смятенье,

Был он полюсом, тяжким по весу и легким в движенье.

Он с божественным светом свечу своим сердцем возжег

Безначальности и бесконечности понял урок.

Солнце, жизни исток, чье лишь он оправдал назначенье,

Полумесяца меньше, светившего в день вознесенья.

В эту ночь вознесенья все знаки он власти обрел,

Сел в венце и при поясе на высочайший престол.

Там он вольно вздохнул, где ему был приют уготован,

Белый, скачущий ночью, был конь им той ночью подкован.

Словно ждали поэты, чтоб он возвратился скорей,

И стихи за уздечку держали, как пегих коней.

Но когда уже всех обскакали те пегие кони,

То удел Низами – лишь забота о конской попоне34.

О ВОЗНЕСЕНИИ ПРОРОКА

Полунощной порой, лишь полдневного светоч владыки

Из недвижности вышел и мир озарился великий,

Стали солнцу носилками очи небес девяти,

А Венера с Луною огни обязались нести.

Он в святилище здешнем оставил все стороны света,

Бросил семь поясов и все шесть направлений предмета35.

День покинули стопы его, отлетевшие прочь,

На его появленье раденьем ответила ночь.

Слиплись веки у тех, что с глубинами тайн незнакомы,

Он меж тем скакуна повернул, удаляясь от дремы.

Вместе с клеткой плотско́й из земной унеслась западни

Птица сердца туда, где покой и блаженство одни.

Птицы, даже и ангелы с ним не тягались в полете,

И редел небосвод, скинув платье с лазоревой плоти.

У божественной птицы и клетка расправила крылья,

Оболочка его, легче сердца, неслась без усилья36.

Шаг за шагом, когда возносился он прочь от земли,

Ввысь и ввысь небеса его в страхе смиренном несли.

И глядели насельцы обоих миров на пророка,

И в поклоне земном головами склонялись глубоко.

Он последней ступени коснулся ногой, но за ней

Поднялся и еще на божественных сто ступеней37.

Скакуна с его стойлом высоким внизу он оставил,

О попоне заботу оставшимся здесь предоставил.

Он жемчужиной стал, обретенною в мире земли,

Небеса же ее до венца божества донесли.

Ночью темной, как амбра, жемчужину неба ночного

Бык небесный похитил, изъяв из ноздри у земного38.

И когда наступил путешествию должный конец,

Близнецы ему дали свой пояс и Рак – свой венец.

Неба Колос  расцвел при одном появленье пророка,

Этот Колос, расцветший от Льва, он отбросил далеко39.

Чтоб измерить, насколько той ночи цена велика,

На Весах ее вес проверяла Венеры рука.

Но столь грузную гирю не взвесить такими весами,–

Легче гири тяжелой весы оказалися сами40.

И пока проносился пророк меж сияющих звезд,

Чашу противоядья излил Скорпиону на хвост41.

Вдаль метнул он стрелу, где его проходила дорога,

Ею был уничтожен губительный вред Козерога.

Стал Иосифом в кладезе, солнцу подобно, пророк,

Стал Ионою Рыб, ибо кладезь от них недалек42.

И лишь в знаке Тельца он поставил Плеяды престолом,

Сразу войско цветов разбросало палатки по долам.

И лишь в горнем саду на лужайке раскрылся цветок,

Наступил на земле расцветания вешнего срок.

После с неба седьмого повел он почтительно речи,

У пророков прощенья просил, что зашел столь далече.

Звездный занавес неба шаги разрывали его,

На плече своем ангелы знамя держали его.

Полночь мускус наполнил дыханья его неземного,

Полумесяцем в небе коня его стала подкова.

В эту темную ночь даже молния в беге своем

Не могла бы поспеть за его быстроногим конем.

Словно сокол с шажком куропатки, с пером голубиным,

Уносился Бурак, лучезарен, к небесным глубинам.

Вечный “лотос предела“  – сорочки пророка перёд,

Край девятого неба задел он, свершая полет.

Стала днем эта ночь – дня прекрасней земля не знавала!

Стал цветок кипарисом – прекрасней весны не бывало!

Из нарциссов и роз, что в небесном саду разрослись,

Глаз-нарцисс лишь один насурьмлен был стихом:

“Не косись!“43.

Лишь девятых небес по ступени достиг бирюзовой

Цвет нарцисса, руками подхваченный снова и снова,–

Его спутники вдруг побросали щиты в забытьи,

Поломали воскрылья, развеяли перья свои.

А пророк чужестранцем, чья долго тянулась дорога,

В дверь смиренно кольцом постучал на пороге чертога.

И, завесою скрыты, тотчас охранявшие дверь

Пропустили его, – одинок он остался теперь.

Шел он дальше без спутников, по неизвестной дороге,

Сам теперь он не ведал, куда приведут его ноги.

А другие остались и внутрь не проникли за ним,

Он же вдруг изменился: не прежним он был, а иным44.

Засияли венцом его ноги на темени мира,

И девятое небо ликуя с ним жаждало пира.

И по буквам девятого неба провел он калам,

С рукава у небес он списал сокровенный “алям“45.

Длилось мерно дыханье в своем обиталище тесном,

Обладатель души подвигался в обличье телесном.

Наконец он и края девятого неба достиг,–

И остались в пророке душа лишь и сердце в тот миг.

К дому сути своей поспешало весомое тело,

Очи стали такими, что нет изумленью предела.

Очи, коим доступен предвечный божественный свет,

Мы представить не в силах, и слов подобающих нет.

Свой возвышенный путь продолжал он, исполнен величья, –

От себя он отбросил завесу земного обличья.

Лишь на путь запредельный вступил он, его голова

Поднялась, чтоб ее не стеснял воротник естества.

Высочайшие помыслы сердца, чей свет беспределен,

Там достигли привала, где всякий привал уж бесцелен.

За завесу проникнуть стремленье объяло его,

Но смятенье пред местом вперед не пускало его.

И откинула вскоре завесу рука единенья,

И небесный стал виден дворец через дверь поклоненья.

И нога голове уступила способность войти, –

Ничего совершенней душа не могла бы найти!

Он ступил, но стопа не ступала: исчезла основа,

Он отпрянул, но места не мог обрести никакого.

Как значенье из слова, пророка был выявлен свет.

Было принято “слово“ и сказано было “привет!“

Чудо вечного света, который вовек не убавить,

Лицезрел он очами, – но их невозможно представить!

Лицезренью его были чужды случайность и суть,

За случайность и суть далеко перешел его путь46.

До конца, безусловно, как мудрые молвят неложно,

Бога он лицезрел: лицезрение бога возможно.

Да не будет же скрыто, что на́ небе видел пророк.

Да ослепнет сказавший, что бога он видеть не мог47.

Он не зрел божества никакими иными глазами,

Видел этими самыми, видел земными глазами!

Вне пространства и места он эту завесу узрел,

Он вне времени шел, в недоступный проникнув предел.

Каждый, кто ту завесу узреть получил дозволенье,

Был допущен туда, где отсутствуют все направленья.

Есть и будет Аллах, но в каких-либо точных местах

Нет ему пребыванья, и кто не таков – не Аллах.

Отрицая незыблемость божью, порвешь ты с исламом,

Бога с местом связуя, невеждою будешь упрямым.

Бог вино замешал, эту чашу пригубил пророк

И на прах наш невечный из чаши той вылил глоток.

Вечносущего милость его провожала дыханье,

Милосердье его исполняло пророка желанья.

Губы сластью улыбки изволил украсить пророк,

Правоверных к молитве своим он призывом привлек.

Каждый помысл пророка изведал богатство свершенья,

И увидел пророк всех желаний своих исполненье.

Стал он мощен, побыв в той обители рядом с творцом,

И к мирской мастерской, возвратясь, обернулся лицом.

Горний путник любовь нам в подарок принес благодатно,

Он в мгновенье одно отлетел и вернулся обратно.

Ты, чьи речи печатью замкнули наш смертный язык,

Ароматом своим животворно ты в души проник.

Пусть же щедрость твоя, о всевышний, не знает предела, –

Помоги Низами до конца довести его дело.

ВОСХВАЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Он украсил все девять небес и седмицу планет,

Был последним посланцем, последним пророком Ахмед.

Разум – прах под ногами его, без предела и срока

Мир, и тот и другой, к торокам приторочен пророка48.

На лужайках услад гиацинту свежей не цвести,

В море тайн драгоценней жемчужины ввек не найти.

Девой звездной встает гиацинт среди неба дневного49,

В алом яхонте солнца его изначальна основа.

Сахар губ не желал он в улыбке раскрыть никогда,

Чтобы жемчуг его у жемчужниц не вызвал стыда.

Сердца тверже, чем камень, вовек не поранил он грубо, –

Как же камень пророку мог выбить жемчужину зуба?

Но одной из жемчужин лишил его камень врага.

Отделил от него, обездолив его жемчуга50.

Из темницы ларца от него унеслась драгоценность, –

Удивляться ль, что в камне тогда родилась драгоценность?

Было каменным сердце у камня, безумствовал он:

Был поступок его лихорадочным жаром внушен.

Муфарриха вкусить разве камню нашлась бы причина.

Если б жемчуга он не разбил, не растер бы рубина?51

Чем уплачивать виру? Мошна ведь у камня пуста,–

Как же вздумал он прянуть и сжатые ранить уста?

Пусть внесут самоцветы, из камня рожденные, плату

За разбитые губы, – оплатят ли зуба утрату?

Драгоценные камни, возникшие в недрах земли,

За жемчужину зуба как вирою стать бы могли?

Стала вирой победа, в боях добыла ее сила,

Добровольно победа главу пред пророком склонила.

Он кровавою влагой омыл свой пораненный рот,

Миру вновь показал, что своих не жалеет щедрот.

Взял он выбитый зуб и врагу, без вражды и без лести,

Отдал в знак благодарности и отказался от мести.

От желаний былых он отрекся затем, что ни в чем

Он в обоих мирах не нуждался, ни в этом, ни в том.

В управлении войск, под его воевавших началом,

Бранным стягом была его длань, а язык был кинжалом.

Зуб кинжалом извергнут его языка, потому

Что остро лезвие и зазубрины вредны ему.

Но зачем же все это? – чтоб люди от терний бежали,

Зная щедрость пророка, и розою дух услаждали.

Для чего же колючки, коль розы обильны твои?

Неужели ты четки на хвост променяешь змеи?52

Откажись от ворон, если раз любовался павлином,

В сад иди, если раз был ты пеньем пленен соловьиным.

Розой дух Низами, осененный пророком, цветет,

Он над зарослью роз соловьем сладкозвучным поет.

ВОСХВАЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Ты, с чьей плотью пречистые души и те не сравнимы!

Дух твой кликом взлелеян: “Всю жизнь за тебя отдадим

мы!“53

Мира центр, над тобой милосердия зданье взнеслось,

Ты у слова “страданье“ начальную точку унес54.

Караванам арабским звездою ярчайшею самой

Ты в пустыне сияешь, ты – шах венценосцев Аджама.

Им не кажешь пути, и однако же ты их ведешь.

Не живешь ты в селенье, – селенья ты староста все ж.

Те, кто щедры, как ты, – коль захватят на зрелище снеди,

Есть не будут одни, если голодны рядом соседи.

Вдоволь фиников свежих вкусил ты, – со скатерти той

Ты принес ли и нам то, что гость забирает с собой?

О, разверзни уста, чтобы сахар отведать могли мы,

Кушать финики те, что твоею слюною живимы.

О, волос твоих ночь! В ней спасения день навсегда!

Запылает твой гнев, – это пламя – живая вода.

Перед ликом твоим мой смущением ум озадачен,

Но власы твои – цепи для тех, чей рассудок утрачен.

Стал рабом небосвод, и твой пояс на вые его,

Улыбается утро от солнца лица твоего.

Мир тобою спасен, во грехе пребывавший от века,

По твоей благодати священною сделалась Мекка.

Благовонному праху последним приютом дана,

Целиком благовонной арабская стала страна55.

Чудодейственней прах твой, чем ветер царя Соломона.

Что скажу о садах? – лучше рая их злачное лоно56.

Кааба, тот ковер, где Аллаху вознес ты хвалы,

Жаждет розовой влаги испить из твоей пиалы.

В этом мире твой трон, и твоя здесь сияет корона.

Небеса – твой венец, а земля – основание трона.

Тени нет у тебя, ибо сам ты – величия свет,

Света божьего отблеск, – иди же, препон тебе нет!

На четыре основы твое оперлось мусульманство,

Пять молений на дню – твоего ноубаты султанства57.

Ты причина, что прах покрывают цветы и трава,

Ты причина, что спала с очей чужестранцев плева.

Не твои ли шаги58, распустившею волосы ночью,

По небесному свода полу провлачили воочью,

И в полу небосвода и злато и жемчуг текут,

И рубаху небес залатал уже солнца лоскут.

Ветер утренний, вея, своею рукою пречистой

Растирает в жемчужнице утра состав твой душистый.

И повсюду, где веет тот ветер, – смятенья полна,

Амбры темная рать уж бросает свои знамена.

Если запах той амбры отдашь, согласившись на мену,

За два мира, то знай: ты назначил дешевую цену.

Дивен “лотос предела“ – и им твой престол окаймлен,

А девятое небо – слуга, тебе ставящий трон.

Свет предвечности первый душе твоей влился в оконце,

Что девятое небо? – пылинка в сияющем солнце!

Если б зеркала круг не был утром предвечным воздет,

То на низменный прах не упал бы твой истинный свет59.

Сливший в лоне два мира, лежишь ты, землею покрытый,–

Ты не клад драгоценный, – зачем же таишься зарытый?

И такие сокровища в низменном прахе лежат!

Вот откуда обычай глубоко закапывать клад.

Эта бедность – руина, где клад твоей сути таится60,

Тень твоя мотыльком на свечу твоей сути стремится.

Цель твоя – небосвод с дуговидным изгибом его,

Дужка горней бадьи – лишь веревка ведра твоего61.

Двое – черный и белый,  – что вечно по кругу стремятся,

Извещают тебя, что в дорогу пора подыматься.

Разум ищет здоровья, и врач исцеляющий – ты.

Диво, месяц пленившее, в небе блуждающий, – ты.

Ночь для чающих в день обрати всемогущим веленьем,

Озари Низами нескудеющим благоволеньем!

ВОСХВАЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

Ты, с мединским плащом и мекканской вуалью! Доколе

Солнцу сути твоей укрываться во тьме и неволе?62

Если месяц ты, дай нам хоть тоненький лучик любви!

Если розой расцвел, нас в божественный сад позови!

У заждавшихся срока уж губ достигает дыханье,

Мы взываем к тому, кто взывающих слышит воззванье.

Правь к Аджаму коня, расставайся с арабской страной, –

Ждет буланый дневной, наготове ночной вороной63.

Этот мир обнови, о, устрой благомудро державу,

По обоим мирам ты разлей свою добрую славу.

Сам монеты чекань, чтоб эмир их чеканить не стал,

Сам молитвы читай, чтоб хатиб их читать перестал.

Прах твой лоно земли благовонием розы овеял,–

Только ветр лицемерья сегодня тот запах рассеял.

Отними ты подушку у тех, кому сладок покой,

Ты мимбар от нечистых священным обмывом омой.

Дэвы в дом забрались,  – прогони же ты их, прогони же!

В за́кром небытия ниспровергни ты сонм их бесстыжий!

Им убавь содержанье, – и так набивают живот!

Отними их наделы – довольно им грабить народ!

Все мы – тело. О, будь нам душою, и станет светло нам.

Если мы муравьи, ты для нас окажись Соломоном.

Таковы их повадки: и делают в вере пролом,

И они же потайно в засаде сидят за углом.

Ты над стражею главный – а где каравану защита?

Ты начальствуешь центром – и знамя лишь в центре

развито?64

Кликни праведным воинам клич боевой: “О Али!“,

Возгласи: “О Омар!“65, чтоб стопы Сатаны не прошли.

Ночь волос распусти вкруг сиянья луны, о владыка,

Из потемок плаща подыми ты сияние лика.

Препоясайся в бой, – малочисленны эти ханжи.

Вредоносной исламу, их клике конец положи!

Лет пятьсот пятьдесят мы проспали66,  проснуться

нам впору,

Близок мира конец, поспешай ко всеобщему сбору.

Из могилы восстань, прикажи Исрафилу задуть

Тех светильников пламя, что в небе свершают свой путь.

За завесою тайн в одиноком пребудь отрешенье.

Мы заснули давно – час настал твоего пробужденья.

Этот дом погибает, махни же рукой, отойди

От погибели дома, – но за руку нас поведи.

Все, что ты одобряешь, достойно всегда оправданья,

И никто на тебя наложить не намерен взысканья.

Если взором ты будешь глядеть благосклонным на нас,

Все, что нам на потребу, доставить ты сможешь тотчас.

Круг перстом обведи, указуя предел расстояньям,

Чтобы сущее все оказалось твоим достояньем.

Кто участвовать мог бы в вершимых тобою делах,

Чтоб помилован был уместившийся в горсточке прах?

Только занавес тайны рукой твоей будет откинут,

Власяницы свои оба мира совлечь не преминут67.

Прежде мозг Низами о тебе был тоскою томим, –

Ныне вновь оживлен благовонным дыханьем твоим.

Верность в душу поэта вдохни в этом мире коварства

И его нищете подари Фаридуново царство.

ВОСХВАЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Ты в короне посланцев жемчужина выше сравненья!

Тем даруешь венцы, кто возвышен по праву рожденья.

Те, кто здесь рождены или в чуждых пределах живут,

В этом доме толпясь, твоего покровительства ждут.

Тот, кем бейт бытия был во имя посланника начат68,

Знал, что имя его только рифмой конец обозначит.

Мир в развалинах был, но когда указанье пришло,

Вновь тобой и Адамом отстроено было село.

В воздвигаемом доме мы лучшей красы не встречали,

Чем последний кирпич и вода, налитая вначале.

Ты – Адам, ты и Ной, но превыше, чем тот и другой,

Им обоим тобою развязан был узел тугой69.

Съел Адам то зерно, где исток первородного срама,

Но раскаянье слаще варенья из роз для Адама.

В покаянный цветник благовонье твое пролилось,

И лишь пыль твоей улицы – сахар Адамовых роз.

Лишь по воле твоей роз раскаянья сердце вкусило.

Так раскаялись розы, что сахаром их оросило.

Мяч покорности богу в предвечности был сотворен,

На ристалище сердца посланником брошен был он70.

Был Адам новичком, – и, с човганом еще незнакомый,

Мяч он клюшкой повел, этой новой забавой влекомый.

Но когда его конь устремился пшеницу топтать,

Мяч пришлось ему бросить и в угол ристалища стать71.

Ной живою водой был обрадован, мучась от жажды, –

Но изведал потоп, потому что ошибся однажды.

Колыбель Авраамова много ль смогла обрести? –

Полпути проплыла и три раза тонула в пути72.

Лишь Давиду стеснило дыханье, он стал поневоле

Низким голосом петь, как певать не случалось дотоле73.

Соломона был нрав безупречен, но царский удел

Лег пятном на него, и венца он носить не хотел.

Даже явное видеть Иосиф не мог из колодца,–

Лишь веревку с бадейкой, которой вода достается.

Хызр коня своего повернул от бесплодных дорог,

И полы его край в роднике животворном намок.

Увидал Моисей, что он чаши лишен послушанья,

И о гору “Явись мне“ сосуд он разбил упованья74.

Иисус был пророком, но был от зерна он далек75,

А в пророческом доме не принят безотчий пророк.

Ты единственный смог небосвода создать начертанье,

Тень от клюшки один ты накинул на мяч послушанья.

На посланье – печать, на печати той буквы твои.

Завершилась хутба́ при твоем на земле бытии.

Встань и мир сотвори совершеннее неба намного,

Подвиг сам соверши, не надейся на творчество бога.

Твой ристалищный круг ограничен небесной чертой,

Шар земной на изгибину клюшки подцеплен тобой.

Прочь ничто удалилось, а бренность не вышла на поле, –

Так несись же, скачи – все твоей здесь покорствует воле!

Что есть бренность? Из чаши похитит ли воду твою?

Унести твою славу по силам ли небытию?

Ты заставь, чтоб стопа небытья в небытье и блуждала,

Чтобы бренности руку запястие бренности сжало.

Речь дыханьем твоим бессловесным дана существам,

Безнадежную страсть исцеляет оно, как бальзам.

Разум, вспомоществуем твоим вдохновенным уставом,

Спас нам судно души, погибавшее в море кровавом.

Обратимся к тебе, обратясь к девяти небесам,

Шестидневный нарцисс76  – украшенье твоим волосам.

Наподобье волос твоих мир всколыхнется широко,

Если волос единый падет с головы у пророка.

Ты умеешь прочесть то, чего не писало перо,

Ты умеешь узнать то, что мозга скрывает нутро.

Не бывало, чтоб буквы писал ты своими перстами,

Но они никогда не стирались чужими перстами77.

Все перстами сотрется, лишится своей позолоты, –

Только речи твои не доставили пальцам работы.

Стал лепешкою сладкою прах из-под двери твоей,

Улыбнулись фисташкою губы, кизила алей.

Хлеба горсть твоего на дороге любви, по барханам,

Это на сорок дней пропитанья – любви караванам.

Ясный день мой и утро спасенья везде и всегда!

Я у ног твоих прах, ибо ты мне – живая вода.

Прах от ног твоих – сад, где душа наполняется миром,

И гробница твоя для души моей сделалась миром.

Из-под ног твоих пылью глаза Низами насурьмлю,

И попону коня на плечо, как невольник, взвалю.

Над гробницей пророка, подобной душе беспорочной,

Поднимусь я, как ветер, и пылью осяду песочной.

Чтобы знатные люди из праха могли моего

Замешать галию и на голову вылить его.

ПРОСЛАВЛЕНИЕ ЦАРЯ ФАХРАДДИНА БАХРАМ-ШАХА, СЫНА ДАУДА

В этом временем созданном мире, как точка кругу,

Пребываю я пленным и с центра сойти не могу78.

С ног мне пут не сорвать. Я твоей добротой обеспечен.

Я под сенью твоей, сам же фарром царей не отмечен.

В прах сыпучей земли я ногами глубоко залез,

Между тем мои руки – в суме переметной небес.

С головою склоненной я шел размышлений тропою,

Молча шел со склоненной до самых колен головою.

Пролилось на колени сиянье лица моего79,

И зерцалом души они стали от света его.

Был я мыслями весь погружен в созерцанье зерцала,

А зерцало очей окружающий мир созерцало, –

Не блеснет ли зерцало иное, сияньем маня,

Не сверкнет ли откуда нежданный огонь для меня?

И лишь только мой разум, прийти к заключенью способный,

Мир вокруг обежал и разведкой проверил подробной,

Между разумов высших мой разум увидел царя,

Мир розовый куст, под лазоревым сводом цветущий,

В Хызре дух Александра, суждений прозрачный родник,

И вождя звездочетов, что в смысл Альмагеста проник.

В нем первейшую цель мои очи сейчас уже узрели,

В нем, к кому обращается стих, именуемый “Цели“80.

Чей венец – небосвод, чьей печатью владел Соломон.

Мудрый царь Фахраддин, слава мира и гордость времен!

Он рожден от Давида81, и стало для сына законом,

Чтоб его самого величали царем Соломоном.

Стяг Исхака высоко его иждивением взвит,

Если есть ему враг, то естественно – исмаилит.

Все пределы земли восхищает не знающий страха,

Центр небесных кругов, тот, что именем горд Бахрам-шаха.

Он – и тот, осененный Бахрамом и тоже Бахрам,

Ловчий, бивший онагров, онагром же прозванный сам82.

Им кичатся владыки, затем, что он прочих могучей,

Он – прославленный веком знаток наивысшего лучший.

Трон султанов он занял и занял халифов престол,

Одолел византийцев, абхазцев к покорству привел.

Из живущих людей справедливостью самый богатый,

Самый щедрый из щедрых, пытливостью самый богатый.

Небосвод – твоя вера, державство – звезда в небесах,

Не жемчужница ль царство, не жемчуг ли – ног твоих прах!

Он ручей, он и море, в них рыб и жемчужин немало,

Нет прозрачней ручьев, и обильней морей не бывало.

Этот ртути источник по длани его наречен.

Как и ртуть, постоянно бежит и колышется он83.

Тот смеющийся лал, украшающий пояс пророка84,

В пояс горний попав, поднимается лалом с востока.

С ним затеять борьбу не захочет никто никогда, –

Из окна голубого на дерзкого грянет беда.

Колокольчика звоном литавру небес он расколет

И сосудец луны – только дунуть в него соизволит!

Сердце весело в нем, зачинает он ладно дела,

Человечен душой, завершает изрядно дела.

Щедрость – чаша твоя, с нею кравчий – рука нераздельна, –

Век в ней будет вино, ибо шахова жизнь беспредельна.

Благородство людей и деяния их – от тебя.

Свет у мира в очах, все сияние их – от тебя.

Дар за даром, победы у неба берешь без опаски,

Сразу девять утроб85 тяжелы от одной твоей ласки.

Уши рыб, что внизу и вверху86, рады створками стать

Тех прекрасных жемчужин, что будут твой меч украшать.

Ясный месяц, что ночью свой меч над землею возносит,

Только меч твой завидит – и щит, опозорившись, бросит.

Меч твой светлый – струя, что как воды Евфрата чиста,

Ею разлит сосуд, где врагов твоих жизнь налита.

Тот, кто гневом затоплен твоим, упоенный покоем,

Будет поводком смыт, если б он оказался и Ноем.

Кей-Хосров ты умом, твою чашу наполнил Джамшид,

Мотыльком на свече – на лице твоем солнце сгорит.

Будь же в храбрости львом – ведь и храбрый с тобою

не спорит.

“Львом“ – сказал я? Ошибся: и льва твоя сила поборет.

Ты из племени львов, что по зарослям частым живет.

Всех опаснее ты, пред тобой лишь дрожит небосвод.

Закаленному в битвах, отважному сердцу какому

Ополчаться на брань, чтоб тягаться с тобой по-пустому?

Для всего, что родится под сводом небес голубых,

Власть одна непреложна: могущество дланей твоих.

Много знатных людей ты поставил на власть, как правитель.

Но единственно ангел тебе самому покровитель.

Начертала судьба: “Он последний в круженье времен“,

На земле твоей ветер семь букв написал: “Соломон“.

Бог, который дает благородство, и силу, и славу,

Дал тебе, государь, разуменье всего и державу.

Благодатные дни твои и золото пыль обратят,

Лишь помянем тебя – и становится сахаром ад.

Без тебя Фаридун пусть вино свое выпьет, – однако

Все же вытянуть сможет змею из плеча Заххака.

Пей вино! У тебя есть и кравчий и музыка, – пей!

Ты снедаем печалью, – о, вспомни о власти своей!

Ты охрана державы, султанов приют и опора,

И мечом и венцом обладаешь ты, чуждый укора.

Ты с мечом необорным сюда самовольно пришел,

И венец захватил, и насильственно сел на престол, –

Как законный халиф, соблюдаешь, однако, законы,

Забираешь венцы, раздаешь кому следует троны.

Выше царских венцов оконечность меча твоего, –

Как же дани не брать с государей, признавших его?

Трон получит глава, на которую встанешь пятою,

Осчастливлено сердце, где занято место тобою.

В птицу счастье, в Хумай, при тебе обратилась сова87,

Приближаясь к тебе, станет как бы ступней голова88.

Вновь на правильный путь те, кто сбились с пути, обратились,

Слышны жалобы: жалобы все прекратились.

Рахш твой – мира оплот; у него к одному из копыт

Недруг твой четырьмя – как подкова – гвоздями прибит,

Семь небес – лишь ларец, где, как жемчуг, – души твоей

блага,

Восемь райских садов – твоего лишь полотнище стяга.

Если лба не наклонит пред волей халифа гордец,

То сейчас же уздечкой на нем обернется венец.

Все ты знаешь на свете, постиг ты науки не все ли?

Ты душа двух миров, что в одном сочетаются теле.

Ухо щедрости трон, благонравью людей научи,

Дай дыханью зажечься о пламя словесной свечи!

Ты раба своего удовольствуй почетным халатом89,

Книгу – дар Низами – ты согласья овей ароматом.

Пусть он тучен от слов и духовными яствами сыт,

За столом у тебя все же нищим и тощим сидит90.

Рудники – без рубинов, и нет уже в море жемчужин91,

Дай рубин им из уст, из руки твоей жемчуг им нужен.

А тому, кто завистлив, чья злоба кипит, горяча,

Дай рубин наконечников стрельных и жемчуг меча.

Если счастье звезда над тобою на небе зардела,

Будь во славу твою окончанье начатого дела.

Будь один одарен, а другой уничтожен тобой:

Я – тобой одарен, уничтожен – твой недруг любой.

Пусть победа твоя, словно стяг, держит голову прямо,

Враг же голову клонит к земле, наподобье калама.

О ПОЛОЖЕНИИ И ДОСТОИНСТВЕ ЭТОЙ КНИГИ

Я, которым прославлена свежая роза моя92,

В розах шахских садов распеваю звучней соловья.

Я дышу лишь тобой  и все жарче, и все полновесней,

Словно в колокол, бью я своей призывающей песней.

Для напева слова́ мне никто бы не смел указать,

Говорю только то, что мне сердце велело сказать.

Необычные вещи сегодня показаны мною.

Новый очерк им создан, и каждая стала иною.

Много утренних зорь о премудром раздумывал я.

Из колдующих зорь ныне сшита завеса моя.

В ней высокий удел и покорное нищенство слиты,

И сокровища тайные этой завесой укрыты.

Этот сахар не видел слетевшихся мошек. Я мал,

Словно мошка, но все же я сахар чужой не сбирал.

Этот мир недоступным окажется даже для Ноя,

Даже Хызр свой кувшин разобьет у сего водопоя.

И, взыскуя прекрасного, нужных искал я примет.

Стал я жребий метать, и благой получил я ответ.

В двух краях засверкали две книги. В своей благодати

Два на них Бахрамшаха свои положили печати93.

Книга первая – золото. Новый открылся рудник.

А вторая – жемчужина. Дар из пучины возник94.

Та – для всех из Газны понесла свое знамя. Другая –

На румийском дирхеме чекан поместила, сверкая.

Хоть звенит звонким золотом прежний блестящий дирхем,

Мой дирхем золотой ты сравнить не сумеешь ни с чем.

Пусть моих караванов не так многочисленны вьюки,

Но сдаю свой товар я в прекрасные, в лучшие руки.

Вникни в книгу мою. Книга будто чужда и странна,

Но прими ее ласково. Близкою станет она.

В ней слова – что цветы насажденного правильно сада.

В ней одно лишь свое, ничего ей чужого не надо.

Все в ней создано лучше, чем в мире и суши и вод.

Эта книга свежей и древней, чем лазоревый свод.

И с окраской она всей сверкающей шири не сходна,

И она с языком, существующим в мире, не сходна.

Для стола твоего эти яства готовились мной.

Их прими, государь, их никто не касался иной.

Коль они хороши, то да будет тебе в них услада,

Если нет, то и помнить о яствах подобных не надо.

Ты читай мою книгу, блистая меж звездных гостей,

Со стола своего ты мне кинь хоть немного костей.

Я ведь только твой пес, и расстался я с роком угрюмым,

Услужая тебе этим лаем покорным и шумом.

Мне немало владык благосклонно внимало, но я

Их оставил. Тебе предназначена служба моя.

Будет время, я знаю, на верного глянешь ты с верой.

И, приблизив меня, наградишь меня полною мерой.

Хоть в чертог, где живут только те, чьи сверкают венцы,

Для хвалений вседневных пришли отовсюду певцы.

Оценить Низами кто из них не сумел? Одиноко

Он стоит пред певцами, стоит перед ними высоко.

На стоянке одной повстречался я с ними в пути.

На один переход я их все же сумел обойти.

Мой язык – что алмаз. Этот меч мой, – тебе ведь он ведом.

Я им головы снес, всем за мной появившимся следом.

Этот меч Низами, многим головы сбросивший с плеч,

Не стареет. Ведь он – притупленья не знающий меч.

Хоть мне равных и нет и удел мой высок настоящим,

Но для ног Низами есть предел, еще выше стоящий.

Я к зениту лечу, хоть его и высоки сады,

Но вкушу я, быть может, своих помышлений плоды.

И, быть может, твоим благосклонным утешенный словом,

Возле ног твоих царских склонюсь я под царственным

кровом.

Чтоб достичь небосвода, за пыль твоих стоп ухвачусь.

До созвездий крутящихся как же еще я домчусь?

Быть с тобой два-три месяца так я хотел, чтоб хвалами

Твой порог осыпать. Но суровыми, злыми делами

Занят горестный мир; я в кольце, и заказан мне путь,

И тугое кольцо я не в силах сейчас разомкнуть95.

Чтобы быть мне с тобой, чтобы встать мне у тронных

подножий, –

Мне казалось, о шах, из своей мог бы выйти я кожи.

Но хоть множество львов на дорогах предчувствовал я,

Хоть мечей и кинжалов сверкали везде лезвия,

На путях, преграждаемых злыми клинками, – с тобою

Пребываю душой. Утверждаю тебя я хутбою.

Направляю к тебе я бегущую воду речей.

Я – недвижный песок, славословья звенящий ручей.

Я – пылинка. Ты – солнца на утреннем небе явленье.

Я молюсь на заре. Да услышится это моленье!

Сердце – море. В нем жемчуг. Moй жемчуг сияет огнем.

Этот жемчуг – подвески на поясе царском твоем.

Ночь твоя пусть вовек ярче звездных блестит узорочий!

Пусть твои жемчуга озаряют течение ночи!

Пусть тебя в сей обители бедствий не мучает гнет!

Пусть другая обитель тебе еще ярче блеснет!

РЕЧЬ О ПРЕВОСХОДСТВЕ СЛОВА

В час, как начал надзвездный свои начертанья калам,

С первой буквы о слове он начал рассказывать нам96.

В час, как с тайны предвечной упали тумана покровы,

Стало первым явленьем – сиянье великого слова.

Слово в сердце проникло, к неведомой жизни спеша.

В глину вольное тело вмесить пожелала душа.

И небесный калам, золотые сплетая узоры,

Мудрым словом раскрыл мировому познанию взоры.

Если б не было слова, то кто бы о мире сказал?

Всё сказали слова, был поток их речистый не мал.

Слово страсти – душа. Мы – лишь только дыхание слова.

Мы приходим к нему под сияньем всезвездного крова.

Нити связанных мыслей, ночную развеявших мглу,

Много слов привязали к стремительной птицы крылу.

В том саду, над которым предвечные звезды повисли,

Что острее, чем слово толкующих тонкие мысли?

Ведай: слово – начало, и ведай, что слово – конец.

Многомудрое слово всегда почитает мудрец.

Венценосцы его венценосцем всевластным назвали.

Мудрецы же его доказательством ясным назвали.

И порою оно величавость дает знаменам.

И порою его прихотливый рисует калам97.

Но яснее знамен оно часто вещает победы,

И калама властней вражьим странам несет оно беды98.

И хоть светлое слово не явит благой красоты

Почитателям праха, чьи праздные мысли пусты, –

Мы лишь в слове живем. Нас объемлет великое слово.

В нем бесследно сгореть наше сердце всечастно готово.

Те, что были как лед, засветили им пламенник свой,

А горящие души его усладились водой.

И оно всех селений отраднее в этом селенье99,

И древней, чем лазурь, и, как небо, забыло о тленье.

С цветом выси подлунной и шири не сходно оно,

С языками, что слышатся в мире, не сходно оно.

Там, где слово свой стяг поднимает велением бога,

Там несчетны слова, языков там несчитанных много.

Коль не слово сучило бы нити души, то ответь,

Как могла бы душа этой мысли распутывать сеть?

Весь предел естества захватили при помощи слова100.

Письмена шариата скрепили при помощи слова.

Наше слово таил вместе с золотом некий рудник.

Пред менялою слова он с этой добычей возник.

“Что ценней, – он спросил, – это ль золото, это ли слово?“

Тот сказал: “Это слово“. – “Да, слово!“ – промолвил он

снова.

Все дороги – до слова. Весь путь неземной для него.

Кто все в мире найдет? Только слово достигнет всего.

Слов чекань серебро. Деньги – прах. Это ведаем все мы.

Лишь газель в тороках у блестящего слова – дирхемы.

Лишь оно на престол столько ясных представило прав.

И держава его всех земных полновластней держав.

Все о слове сказать наше сердце еще не готово.

Размышлений о слове вместить не сумело бы слово.

Пусть же славится слово, пока существует оно!

Пусть же всем, Низами, на тебя указует оно!

ПРЕВОСХОДСТВО РЕЧИ, НАНИЗАННОЙ В ДОЛЖНОМ ПОРЯДКЕ, ПЕРЕД РЕЧЬЮ, ПОДОБНОЙ РАССЫПАННЫМ ЖЕМЧУГАМ

Если россыпи слов, что размерной не тешат игрой

Те, что чтут жемчуга, жемчугами считают порой.

Тонких мыслей знаток должен знать, что усладою верной

Будет тонкая мысль, если взвешенной будет и мерной.

Те, что ведают рифмы, высоко влекущие речь,

Жемчуга двух миров могут к речи певучей привлечь.

Двух сокровищниц ключ, – достижений великих основа, –

Есть язык искушенных, умеющих взвешивать слово101.

Тот, кто меру измыслил к напевам влекущую речь,

Предназначил искусным блаженство дающую речь.

Все певцы – соловьи голубого престола, и с ними

Кто сравнится, скажи? Нет, они не сравнимы с другими.

Трепеща в полыханье огня размышлений, они

Сонму духов крылатых становятся часто сродни.

Стихотворные речи – возвышенной тайны завеса –

Тень речений пророческих. Вникни! Полны они веса.

В том великом пространстве, где веет дыханье творца,

Светлый путь для пророка, а далее – он для певца.

Есть два друга у Друга, чья светлая сущность едина.

Все слова – скорлупа, а слова этих двух – сердцевина102.

Каждый плод с их стола – ты приникнуть к нему поспеши –

Он не только лишь слово, он часть вдохновенной души.

Это слово – душа. Клювом глины ее исторгали103.

Мысли полно оно. Зубы сердца его разжевали.

Ключ речений искусных не стал ли водою простой?

От певцов, что за хлеб разражаются речью пустой?

Но тому, для кого существует певучее слово,

Дан прекрасный дворец. Он приюта роскошней земного.

И к коленам своим наклоняющий голову – строг.

Не кладет головы он на каждый приветный порог.

Жарким сердцем горя, на колена чело он положит,

И два мира руками зажать он, как поясом, сможет.

Если он, размышляя, к коленам склоняет лицо,

Он в раздумье горячем собой образует кольцо.

И, свиваясь кольцом, в бездну вод повергает он душу,

И затем, трепеща, вновь ее он выносит на сушу.

То в кольце созерцанья горит он, спешит он, – и вот

Он вдевает кольцо даже в ухо твое, небосвод!104

То в ларец бирюзовый – уменья его и не взвесить! –

Только шарик вложив, из него достает он их десять105.

Если конь его мчится и взлета страшна высота106,

Его дух, замирая, его лобызает уста:

Чтоб достичь рудника, где свои добывает он лалы,

Семь небес он пробьет, совершая свой путь небывалый.

Как согласных детей, он слова собирает, – и рад

Их к отцу привести. Их отец – им излюбленный лад.

Свод небесный идет, изгибаясь, к нему в услуженье;

Тяжкой службы тогда незнакомо певцу униженье.

И становится благом напев его дышащих слов,

И любовью становится множества он языков.

Тот, кто образ рождает и мчится за образом новым,

Будет вечно прельщаться его вдохновляющим словом.

Пусть его Муштари чародейств поэтических чтут.

Он подобен Зухре. Им повержен крылатый Харут.

Если речи поклажа для дерзостных станет добычей107,

Речь унизят они; это всадников низких обычай.

Их набеги готовы мой разум разгневанный сжечь!

Украшатели речи лишают достоинства речь.

Сердца плод, что за душу певец предлагает победный, –

Разве это вода, что за пищу вручает нам бедный?

Уничтожь, небосвод, этот ряд нам ненужных узлов,

Препоясавших пояс! Щадить ли метателей слов?

Ты мизинцем ноги развязать каждый узел во власти.

Наши руки бессильны. Избавь нас от этой напасти!

Те, что ждут серебра, а за золото на смерть пойдут, –

Лишь одно серебро, а не золото людям несут.

Кто за деньги отдаст то, что светит светлее, чем пламень,

За сияющий жемчуг получит лишь тягостный камень.

Что еще о “премудрых“? Ну, что мне промолвить о них?

Хоть восходят высоко, они ведь пониже других.

Тот, носивший парчу, тот, кто шаху казался любезным,

Все же в час неизбежный куском подавился железным108.

Тот, кто был серебром, тот, кто к золоту ртутью не льнул,

От железа Санджара – ведь он серебро! – ускользнул109.

Речью созданный мед отдавать за бесценок не надо,

Не приманивай мошек. Для них ли вся эта услада!

Не проси. Ведь за верность без просьбы получишь дары.

Для молитвы в стихах нужно должной дождаться поры.

До поры, как Закон  не почтит тебя благостным светом,

Не венчайся ты с песней. Смотри же, запомни об этом!

Возведет тебя песня на лотос предельных высот,

И над царствами мысли высоко тебя вознесет.

Коль Закон осенит твою песню высокою сенью,

В небесах Близнецы не твоей ли оденутся тенью?110

Будет имя твое возвеличено. Ведает мир,

Что “владеющий ладом в эмирстве речений – эмир“111.

Небосводу не надо к тебе наклоняться112. В угоду

Светлым звездам твой стих будет блеском сродни небосводу.

С головою поникшей ты будь как подобье свечи.

Днем холодный всегда, пламенеющим будь ты в ночи.

Если мысль разгорится в движенье и жарком и верном,

Станет ход колеса, как движение неба, размерным.

Без поспешности жаркой свою облюбовывай речь,

Чтобы к выбору речи высокое небо привлечь.

Если в выборе медлишь и ждешь ты мучительно знанья,

Лучший лад обретешь ты: дадутся тебе указанья.

Каждый жемчуг на шею ты не надевай, погоди!

Лучший жемчуг, быть может, в своей ты отыщешь груди.

Взвивший знамя подобное – шар у дневного светила

Отобрал113, – и луна, с ним играя, свой мяч упустила.

Хоть дыханье его не горело, не мчалось оно,

То, что создано им, все ж дыханьем горящим полно.

В вихре мыслей горя, он похитил – об этом ты ведай –

Все созвездья, хоть сам пристыжен будет этой победой.

Из крыла Гавриила коня он себе сотворил,

И перо-опахало вручил ему сам Исрафил.

Пусть посевов твоих злой урон от нашествия минет!

Пусть конца этой нити никто у тебя не отнимет!

Ведь с инжиром поднос стал ненужным для нас потому,

Что все птицы из сада мгновенно слетелись к нему114.

Прямо в цель попадать мне стрелою певучей привычно.

На меня посмотрите. Творенье мое – необычно.

Мною келья стихам, как основа их мысли, дана.

Дал я песне раздумье. Приемных не знает она.

И дервиш и отшельник – мои не прельстительны ль чары?

Устремились ко мне. Не нужны им хырка и зуннары.

Я – закрытая роза: она в ожиданье, что вот

На ее лепестки ветерок благодатный дохнет.

Если речи моей развернется певучая сила –

То молва обо мне станет громче трубы Исрафила.

Все, что есть, все, что было, мои услыхавши слова,

Затрепещет в смятенье от властного их волшебства.

Я искусством своим удивлю и смущу чародея,

Обману я крылатых, колдующим словом владея.

Мне Гянджа – Вавилон, тот, которым погублен Харут115.

Светлый дух мой – Зухра, та, чьи струны в лазури поют.

А Зухра есть Весы, потому-то мне взвешивать надо

Речь духовную116. В этом от всех заблуждений ограда.

В чародействе дозволенном пью я рассветов багрец,

Вижу свиток Харута. Я новый Харута писец.

Я творю – Низами, – и своих я волшебств не нарушу.

Чародейством своим в песнопевца влагаю я душу.

О НАСТУПЛЕНИИ НОЧИ И ПОЗНАНИИ СЕРДЦА

Солнце бросило щит, и щитом черной тени земля

Пала на воду неба117, прохладу ночную суля.

Сердце мира стеснилось. Светило так тяжко дышало.

Ниспаданье щита все вокруг с желтым цветом смешало.

И спеша войско солнца – его золотые лучи –

Над его головою свои обнажило мечи.

Если падает бык, хоть он был ожерельем украшен,

Все клинки обнажают. Ведь он уже больше не страшен.

Месяц – нежный младенец – за ночь ухватился, а та

Погремушку мерцаний пред ним подняла неспроста:

Ей самой был тревожен сгустившийся мрак, и для мира

Не жалела она серебро своего эликсира.

И дыханьем Исы стал простор благовонный, земной;

Светлой влагой он залил пылание страсти ночной.

И смягчились настоем страдания мира больного,

И о сумраке страстном он больше не молвил ни слова.

Сколько крови он пролил! О, сколько ее он хранил!

Он простерся на ложе, и стал он чернее чернил.

И сказала судьба, все окинувши взором проворным:

“Мир с неверными схож, потому-то и сделался черным!“118

И мгновение каждое эта ночная пора

Лицедейство творила, и кукол мелькала игра.

И луна то белела, то в розах подобилась чуду,

И Зухры яркий бубен дирхемы разбрасывал всюду.

* * *

Я в полуночной мгле, что была распростерта кругом,

Был в саду соловьем. Но мечтал я о саде другом.

С кровью сердца сливал я звучание каждого слова;

Жар души раздувал я под сенью полночного крова.

И, прислушавшись к слову, свою я оценивал речь,

И смогли мои мысли меня к этой книге привлечь.

И услышал я голос: “Ты с мыслями спорить не смеешь,

То возьми ты взаймы, что отдать ты бесспорно сумеешь119.

Почему на огонь льешь ты воду приманчивых дней,

И запасный твой конь – буйный ветер мгновенных страстей?

Буйный прах позабудь, будто в мире узнал он кончину.

Но огонь ты отдай огневому, благому рубину.

Быстрых стрел не мечи, ведь сужденье разумное – цель.

Плеть свою придержи. Неужель бить себя, неужель?

Но настала пора. Оставаться нельзя неправдивым.

К двери солнца приди водоносом с живительным дивом.

Пусть твой синий кувшин  наши взоры утешит сполна;120

Пусть он повесть хранит, и да будет отрадна она!

От пяти своих чувств, от злодеев своих убегая,

Путь у сердца узнай; иль не знать ему нужного края?“

Тем, чье чистое племя к девятому небу пришло,

Гавриила пресветлого дивное веет крыло.

От обоих миров отвратить поспешивший поводья,

Встретив нищенство сердца, благие увидит угодья.

“Сердце – глина с водой“. Если б истина в этом была,

Ты бы сердце такое у каждого встретил осла121.

Дышит все, что живет, что овеяно солнечным светом.

Будь же сердцем горяч; бытие твое только лишь в этом.

Что есть уши и очи? Излишек природы они.

Видят только лишь плен, только синие своды они.

Ухо – правды не слышит, как розы тугой сердцевина,

Очи разум смущают, они – заблуждений причина.

Что же розы с нарциссами чтишь ты в саду бытия?

Пусть каленым железом сжигает их воля твоя.

Словно зеркало – глаз: отразится в нем каждый ничтожный.

Он лишь в юности тешится мира отрадою ложной.

Знай: природа, что миру твой сватает разум, – должна

Сорок лет ожидать.  Денег раньше не сыщет она.

Все же за сорок лет, чтобы стать пред желанным порогом,

Много денег она разбросает по многим дорогам.

Ныне друга зови. Заклинанья иные забудь.

Сорок лет подойдет, и тогда лишь всезнающим будь.

Руки сердца простри и гляди с ожиданием в дали.

Пусть разделит печаль тот, кто будет опорой в печали.

Не грусти! Вот и друг; он твою разделяет печаль.

Грусти шею сверни. Вместе с другом к отрадам причаль.

Распростертый в печали, подобной томленью недуга,

Помощь добрую сыщешь ты в помощи доброго друга.

Если дружат друзья так, что будто бы дышат одним,

Сто печалей, умчась, никогда не воротятся к ним.

Только первое утро забрезжит мерцающим светом,

Крикнет утро второе и звезды погасит при этом.

Знаем, первое утро не будет предшествовать дню,

Если дружба второго его не поможет огню.

Коль один ты не справишься с трудностью трудного дела,

Тотчас друга зови, чтобы дружба о нем порадела.

Хоть не каждый наш город богат, как блистательный Хар, –

Каждый найденный друг – небесами ниспосланный дар.

Нужен каждому друг; с ним пойдешь ты в любую дорогу.

Лучший друг – это друг, что приходит к тебе на подмогу.

Два-три чувства твои не премудры; они не друзья;

Их кольцом ты стучишь только в дверь своего бытия.

Руки вдень в торока устремленного сердца! Отрада

Быть добычею сердца. Ему покоряйся. Так надо.

Царь девятого неба, к тебе нисходящий в тиши,

Создал видимый мир, создал светлое царство души.

Следом души людей были созданы миром нездешним,

И души устремленье смешал он с обличием внешним.

Эти двое обнявшихся создали сердце. Оно

На земле воцарилось. Так было ему суждено.

И дано ему царством великим владеть, повсеместным.

И телесное все сочетается в нем с бестелесным.

Не Канопом ли сердца людской озаряется лик?

Облик наш, как душа, повелением сердца возник.

Лишь я стал размышлять о пылающем сердце, мой разум

Принял масло в свой пламенник. Многое понял он разом.

Дал я слуху веленье: “Прислушайся к сердцу! Спеши!“

Сделал душу свою я открытой веленьям души.

Красноречье свое напитал я возвышенным знаньем.

В душу радость вошла, а томление стало преданьем.

И взирал я не холодно. Стал я по-новому зряч.

Пламя сердца пылало, затем-то и был я горяч.

Узы сбросил я с рук. О земном я не думал нимало.

Возросла моя мощь, а грабителей сердца не стало.

Бег мой сделался быстрым, никто не поспорил бы с ним.

К двери сердца спеша я пришел переходом одним.

Я направился к сердцу,  мой дух – по дороге к исходу.

Полдень жизни прошел. Жаждал этого год я от году.

Я в священной максуре, и я размышляю. Мой стан

Словно шар, изогнулся, а был он похож на човган.

Где тут шар, где човган, где пределы согнутого стана?

Вот кафтана пола, а прижался к ней ворот кафтана.

Из чела сделав ноги, я голову сделал из ног.

Стал я гнутым човганом, и шаром казаться я мог.

Сам себя позабыв, покидал я себя все охотней.

Сотня стала одним, и одно мог увидеть я сотней.

Смутны чувства мои. Я один. Отправляюсь я в путь.

Мне чужбина горька; одиночеством сдавлена грудь.

Мне неясен мой путь, где-то нужная скрылась дорога.

Возвращенья мне нет, и благого не вижу порога.

И в священном пути застывала от ужаса кровь,

Но, как зоркий начальник, поводья схватила любовь.

Стукнул в дверь. Услыхал: “Кто пришел в этот час

неурочный?“ –

“Человек. Отопри! Я любовью ведом непорочной“.

Те, что шли впереди, отстранили завесу. Они

Отстранили мой облик. Все внешнее было в тени.

И затем из большого, в богатом убранстве, чертога

Раздалось: “Низами, ты пришел! Что же ждешь у порога?“

Я был избран из многих. Мне дверь растворили, и вот

Голос молвил: “Войди!“ Миновал я разубранный вход.

Был я в свете лампад, был я в блеске большого покоя.

Глаз дурной да не тронет сиянье такого покоя!

Семь халифов блистали под ярким лампадным огнем,

Словно семь повестей, заключенных в сказанье одном122.

Царство больше небес! Царство властного мощного шаха!

Как богат дивный прах – подчиненный столь дивного праха!

Вот в селенье дыханья – вдыханье. На царственный трон

Царь полудня воссел: управлял всеми властными он.

Красный всадник пред ним ожидал приказанья, а следом

Прибыл в светлой кабе некий воин, готовый к победам.

Горевал некий отрок, разведчик, пред царственным стоя,

Ниже черный стоял, пожиратель любого отстоя.

Был тут мастер засады, умело державший аркан,

И, в броне серебра, чей-то бронзовый виделся стан.

Были мошками все. Быть свечой только сердцу дано.

Все рассеяны были, но собранным было оно.

И свой отдал поклон я владыке прекрасному – сердцу.

Душу отдал свою я султану всевластному – сердцу.

Взял я знамя воителей жаркого сердца, и пик

Я от мира отвел: новый мир предо мною возник.

И сказало мне сердце: “Ты сердце обязан прославить.

Дух твой, птицам подобный, гнездо свое должен оставить.

Я – огонь. Все иное считай только дымом и сном.

Соль лишь только во мне. Нету соли во всем остальном.

Я сильней кипариса с его многомощною тенью.

И над каждой ступенью вздымаюсь я новой ступенью.

Я – сверкающий клад, но Каруну не блещет мой свет.

Вне тебя не дышу, и в тебе я не кроюсь, о нет!“

Так сказало оно. И словес моих бедная птица

Позабыла о крыльях. Пришла ей пора устыдиться.

И в стыде, преклоненный, руками закрыл я лицо,

И в учтивости в ухо я рабское принял кольцо.

Благ, кто сердцем владеет. И вот я опять, как бывало,

Услыхал: “Низами!“ Это небо меня прославляло.

Быть подвижником стойким – удел моего бытия.

И, склонясь перед властным, подвижником сделался я.

ПЕРВОЕ ТАЙНОЕ СОБЕСЕДОВАНИЕ (О ВОСПИТАНИИИ СЕРДЦА)

И наставник высокий, как будто смирял он коня,

От узлов девяти был намерен избавить меня123.

Эти девять узлов он решил отстранять понемногу.

На веревки конец он поставил уверенно ногу124,

Чтоб узлы перебрать, – все узлы, что достойны хулы, –

И тогда он с веревки последние срежет узлы.

И владеющий сердцем, в желанье высоком, едином

Мне на помощь прийти, – стал отныне моим господином.

В двух обширных мирах начал он мне указывать путь,

Захотел потому-то он в душу мою заглянуть.

Хоть от нас он достойного часто не видит вниманья,

Все же нас никогда своего не лишит состраданья.

Если я, недостойный, почтительность мог позабыть,

Научил он меня неизменно почтительным быть.

От подобного мне не пустился он в бегство. О новом

Он беседовать стал. Бедный прах удостоил он словом.

Из колодца, из мрака он вызволил душу мою,

Словно спас он Иосифа в чуждом, далеком краю.

Погасили огни многозоркой, внимательной ночи,

И чуть видной зари раскрывались блестящие очи.

Поднимался светильник, и яркого ждали огня,

И сапфирный покров стал багряным предвестником дня.

Взял наставник лампаду – мерцала отрадно лампада, –

Дал мне руку, и вот мы направились к зарослям сада.

Из полы моей тотчас он вынул колючки иглу,

И несчетные розы в мою набросал он полу.

Я смеялся, как рот приоткрытый тюльпана; с размаху,

Словно роза, в восторге свою разорвал я рубаху.

Был я крепким вином из прекрасных пурпуровых лоз.

Был затянут мой пояс, как пояс затянутых роз.

Я вину был подобен, вину, что отрадно кипело;

Я был розой, чья радость найти не умела предела.

Я меж роз пробирался, спешил я, спешил я туда,

Где меж веток и листьев, журча, зарождалась вода.

И лишь только Любовь добралась до прекрасного края,

Там, где веяла верность, благой аромат разливая,

Дуновенье любимой в речениях, полных красы,

Оживило мне душу, подобно дыханью Исы.

И мой конь побежал непоспешным, умеренным бегом,

Ветерков предрассветных предавшись прельстительным

негам.

Я услышал: “Кичливый, с коня ты сойди своего,

Иль я тотчас тебя увезу из тебя самого“.

Я, подобный ладье, уносимой поспешной рекою,

Внемля веянью рая, пришел к золотому покою.

И, поток увидавши, немедля сошел я с коня.

И направился к берегу. Жажда томила меня.

Был поток, словно свет, знать, вовеки не ведал он бури.

Сновидения Хызра не знали подобной лазури.

И как будто во сне, вдоль жасминных он тек берегов;

И дремали нарциссы, усеяв прибрежный покров.

Этот край был причастен лазури небесного края;

Перед амброю здешней склонялось дыхание рая.

И ползучие розы – услада отрадных долин –

Высоко поднимались, порой обвивая жасмин.

Этим розам свой мускус охотно вручили газели,

А лисицы – свой мех, чтоб колючки колоться не смели.

И, пред розой прекрасной стыдливо склонясь, попугай

Украшал опереньем такой новосозданный рай.

В попугая уста были вложены сладкие травы,

Коль съедят их газели, то станут, как львы, величавы.

Свежий ветер склонил над прекрасною розой главу,

Молодая газель возле розы щипала траву.

Златоцветы слились: на своем протяженье немалом

Они стали для амбры большим золотым опахалом.

Зелень тешила взоры, ведь взоры в ней радость берут.

Травы змей ослепляли: всегда их слепит изумруд125.

Всюду розы с жасмином для мыслей засаду сплетали.

Соловьи с сотней горлинок рифмы по саду сплетали.

Однодневная лилия – счастье для местности сей –

Подняла свою длань, будто поднял ее Моисей.

Дикий голубь лесной, что воркует всегда на рассвете,

Увидал, что вся высь в голубином раскинулась цвете.

На листке черной ивы рукою надежд ветерок

Описать прелесть розы в душистом послании смог.

И всему цветнику приносила весна благодарность.

Розы никли к шипам: ведь за мягкость нужна благодарность.

Был жасмин словно тюрок; шатром разукрасил он сад.

Над шатром полумесяц вознес он до самых Плеяд.

Сердцевины тюльпанов – индусского храма эрпаты,

Все тюльпаны в молитве великою тайной объяты.

Белый тюрок жасмина и черный из Индии маг –

Свет звезды Йемена и веры неправедной мак126.

Сад воздвиг знамена золотого и красного цвета.

Весь меж ними виднелась, глубокой лазурью одета.

Воды белкой казались, и были они – горностай.

Горностай рядом с белкой – отрадою взора считай127.

Ветви сада из света, что слали небесные дали,

У подножий деревьев на землю дирхемы бросали.

Пятна света в тени – золотого сиянья уста,

И песок славословил прекрасные эти места.

Гиацинта лобзанья терзают фиалку; а к розам

Льнут колючки, и розы внимают их нежным угрозам.

В златоцвета колчане не сыщется колющих стрел;

Но щитом золотым все ж прикрыть он себя захотел.

Заколдована ива, дрожит, но тюльпана кадило

В дым ее облекло: чародейство оно проследило.

Весь цветник трепетал, и казалось, вот-вот улетит;

И казалось, жасмин в легком ветре куда-то спешит.

И поднялся тростник, раздавать сладкий сахар готовый;

Желтый конь лозняка, – будто в кровь опустил он подковы.

Дальше дикая роза – нам спеси ее не пресечь –

С пролетающим ветром вела торопливую речь.

Стал небесный простор зеленее листка померанца.

В этот миг захотела рассвета рука померанца.

Разукрасил свой стяг небосвод бирюзовый, но тут

С ним решил состязаться прекрасной земли изумруд.

Каждый узел ковра, что земля распростерла для пира,

Был душою земли, был и сердцем надземного мира.

Будто в свете рассвета, промолвила счастья звезда,

Наклоняясь к земле: “Будь всегда молодою! Всегда!“

Или небо велело сойти своему изумруду

Не к кораллам зари, а к земли воскрешенному чуду?

Весь источник сверкал, взоров гурий являл он привет.

Из источника солнца добыл он сверкающий свет,

И прибрежные травы свершили свои омовенья

С благодарной молитвой за светлые эти мгновенья.

Птице в веянье розы печаль Соломона слышна,

И Давидову песню, грустя, затянула она.

На ветвях кипариса за раною новая рана:

Их когтит куропатка за смерть золотого фазана128.

Сад указ разгласил, пожеланий своих не тая:

“Да убьет злого ворона сладкий напев соловья“.

Совы скрылись; ну что же, ведь это их рок обычайный.

Знать, погибли за то, что владели опасною тайной129.

Веял мягкий Сухейль на зеленый раскинутый стан;

И земля – не шагрень; вся земля – это мягкий сафьян.

Встретить утро спеша, был тюльпан преисполнен горенья.

Сердце тяжко забилось: приводит к беде нетерпенье.

Тень ветвистой чинары, влюбленная в стройный тюльпан,

Длань к нему протянула: ей дар врачевания дан.

Лепесточек жасмина, похожий на месяца ноготь,

Ноготь ночи унес, целый мир захотел он растрогать.

Появился Иосиф, небес позлащая предел.

В подбородке жасмина он ямку с высот разглядел.

Как еврей, вся земля в ярко-желтом касабе130.  Белея,

Заблестела вода, как блестящая длань Моисея.

И земля вместе с влагой составила снадобье. Мгла

Благодатной земле все добытое вновь отдала131.

Свет, разросшись, велел ветру свежему снова и снова

Тень деревьев гонять по смарагдам земного покрова.

Тени! Солнца уста! Был и слитен узор и красив,

И расчесывал ветер прекрасные волосы ив.

И поспешные тени мгновенно сменялись лучами,

И лужайки, смеясь, их своими ловили ключами.

Я к алоэ стремился, к нему-то и мчался мой конь.

Стал душистой курильницей пурпурной розы огонь.

Соловью стала роза зеленой мечети мимбаром,

Стал фиалковый пояс для розы пленительным даром.

Птица с песней Давида – всем сердцем ее восприми!

Роза с речью прекрасней речей самого Низами.

ПЛОД ПЕРВОГО ТАЙНОГО СОБЕСЕДОВАНИЯ

Ветер смел покрывало, что мой прикрывало рассказ.

Сердце встретило розу, чей облик – отрада для глаз.

Видит сердце мое, видит розу с улыбкою сладкой;

Сахар с розой она победила мгновенною схваткой132.

И в смятенье был месяц, узрев этот белый касаб133.

С этим блеском бороться? Для этого слишком он слаб.

Ниспаданием локонов скрыта ее поясница.

Как прельстительна вся! Лишь во сне это может присниться,

Тот, что узрит ее, не удержит восторженных слез.

Сколько слез пролилось из-за столь восхитительных роз!

В ней и сахар и соль134. Хоть красавиц на свете немало,

Для красавиц других больше сахара в мире не стало.

Ей пленять опьяненных, как свежему саду, дано.

Опьянит и отшельников крепкое это вино.

Алый рот – табархун; он багрянцем нежданным и смелым

Оттенил белый сахар. Пленен был он сахаром белым.

О тростник, полный сахара, розе пославший привет!

О сухой леденец! О душистый и влажный шербет!

И душа на алоэ, на родинку нежно взирала.

Амбру с мускусом родинка в ракушке дня растирала135.

И, завидуя прелести свежей такого пятна,

Темных пятен узор для себя сотворила луна.

Жарче солнца всю душу сжигали блестящие очи.

Не луной – лалом уст озарялось все таинство ночи.

К ней обозы сердец на фарсанги тянулись, но путь

Был что рот ее узкий. Кто к розе сумел бы прильнуть?

Растерзать все сердца эта роза была бы во власти.

И утратил я сердце, и сердце распалось на части.

Рот прекрасной – что речь,