Перебои, переливы
Галина Чернышова

© Галина Чернышова, 2023

ISBN 978-5-0059-8348-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Лето, ах лето…

Заметки повседневности (июнь)

1
Повседневность тянется и вязнет
В сером цвете выдержанных дней.
Неба василькового заказник
Выгоняет облачных коней.
Те плывут – нестройно и вихрасто —
Над провинциальной маетой:
Где толпы нечаянная каста,
Смога дух, но только не святой.
И легчает в бремени сутулом,
Выпрямишь осанку и сидишь
За окном на колченогом стуле —
То ли видишь это, то ли спишь.
Кто-то вяжет стори и сюжеты,
А тебе несказанно везёт
Навязать размеренному лету
Пару окрыляющих красот.

2
Тринадцатый месяц и кадр двадцать пятый,
А время сминает реальность накатом,
Но чуть трепыхнётся маяк проблесковый,
И ты где-то там – примеряешь обновы:
От ветра – пошив неземной – крепдешинный…

Летишь ли, бежишь повседневной равниной,
Не соприкоснувшись со мной рукавами,

Потянется вечность за разными нами,
И след раздвоится за кадром и титром,
И так опоясано вкруг облетит он,

А ты в этом ангельском новеньком платье,
А я где-то рядом в словесном подхвате,
Мгновения выпорхнут в небо, на время,
Отметятся птичьи секунды рефреном…

За дальней полоской теряются нити,
За ближней ошибкой никто не учитель.
Посмотрим кино, отзимуем с лихвою.
Очнёмся в погоне за новой любовью.

3
Всё будит интерес – и пустота —
Оторопеть и вслушаться, и вникнуть.
И расстрелять словесным тра-та-та,
Застывшую в зелёнке землянику,
И удивиться вызревшему – гля…
Всего лишь поступиться золотишком,
В пробелах затуманенного дня
Отвоевать умолчанное «слишком»
За серебро, которое блестит,
Сквозь патину пороков и ношений.
Ты сам себе и бог, и царь, и гид
От нимба и гордыни – до коленей.

Густеет свет (прогулочное)

1
Густеет свет. И духота тревожит,
Касается жара ранимой кожи,
Пылает страстью временный загар.

Иудит ветер – предаёт секреты.
И аудит нагрянувшего лета
Ведёт невозмутимый календарь.

Садится пыль, и ты берёшь измором
Мои поля, леса, моря и горы —
Томятся в неприкаянной тиши,

С тем ожиданием – нависшим перед бурей,
Слетает свет в осунувшийся улей,
И тычут пальцы в небо камыши.

Читают по намёткам в точках птичьих
О крайнем и желанном заграничье,
Упрямой зябью оголтеет штиль.

Вскрывает гром пароли, явки, тучи,
Срывается великий и могучий
До бездны слов, до встречи дальних миль.

2
А ты молчишь про офисный адок,
А я про белок – впаривают парки
Сосновый рок и воздуха глоток,
Тропинки в иглах с полотном немарким.

Ни отблеска, ни беглого луча,
Лишь фонарей скрипучие печали.
И кружат мысли, мошки – сгоряча
Желаю беспрепятственно отчалить

От этих елей, мелей – в даль хором,
С покосами словесных умолчаний,
Чтоб в небе птичий вымелькал содом
Гоморру из безбашенных скучаний,

Где наплевать на скроенность строки
И лапотность душевных выражений,
Мечтать и думать – как они легки
В безбожности греховных вдохновений,

По тишине июньской высоты,
В проушинах макушек деревянных,
Где спрашиваю ветрено: «а ты?»,
По седине кудряшек окаянных

Просматривается закатный спич,
О встрече, по безвременью зависшей…
Пока ты сладко и спокойно спишь
Под звёздами, под вечностью, под крышей.

Солнечный прибой. Июньский полдень

Солнечный прибой. Июньский полдень.
Ветошь пуха. Облачная фальшь.
Воздух полосато-пчеловоден.
Взмахами цветочных генеральш
Скрашен жар в преддверии дождливом —

Налетит убойная гроза
И, давай – по дальним переливам
Молнии слепящей егоза.

Жжёт предчувствий знойное затишье,
Словно вдох задержанного дня,
И на этом вдохе чуть колышет
Мошек наседающих броня.
Не спасут чернеющие дрожью,
Лишь зависнет трепетное чуть…

И польёт на слов твоих бездождье
Слов моих живительная суть.

Сказать тебе, ma shere, по чесноку

Сказать тебе, mа sherе, по чесноку
Горчит реальность, истекает бытом.
Слоняются стихи по потолку —
Он чаще светом солнечным залитый,
Сползает время с выцветших краёв
Обойного задиристого шёлка,
Не подержать за время кулачков —
Его убить, скучая втихомолку,
Пока проходит утро мимо нас —
Смотри в окно – с неловкою походкой,
Перерастает меньше чем за час
Из сонной недорани – в сумасбродку,
Не обращая взгляд, спешит вперёд,
По суете людей меж городами.
Проходит месяц и полгода, год —
Картинками на запылённой раме.
По вечерам тоска, как аксельбант
У строчек отебешных на стихире,
И я пишу, дышу – как вариант —
На дальний свет из сумрачной квартиры.

Тополя седеют и скрипят

Тополя седеют и скрипят.
Пух летит, раскачивая воздух.
Ветер не работает в умат —
Сделает каких-то пару ходок
К горизонту, что филёнкой лёг,
Обрамляя небо спозаранку.

Ткнётся, как неласковый телок,
Солнце в чуть подсвеченную ранку —
И взойдёт над смогом и людьми
В городских заботах мельтешащих,
И считает лето трудодни,
В летописный вкладывая ящик
Всю жару и пух, тебя со мной,
С виртуалом редких сообщений.

Тянет вечность, как лазурный Ной
Свой ковчег моих стихотворений,
Уплывая мимо суеты
В край прохладный дзена и свободы.
Я ж тащу от а до я… до ты —
Прозу дел и вызревшие годы.

Посмотришь вдаль… – а к чёрту эту даль

Посмотришь вдаль… а к чёрту эту даль,
Когда под носом тёплая житуха.
На плечи стула брошенная шаль,
Котейка отдыхающий вполуха.
Твой деревенский дом, что благодать
В щетине сероватого забора.
Вдоль улицы – коров сгоняет «в мать»
Пастух – детина босый и здоровый.
Вокруг поёт, стрекочет и пищит —
Златое лето, сыпь цветов повсюду.
Наваришь из капусты кислой щи,
Из нержавейки вытащишь посуду —
Накормишь, как сорока всех-привсех,
И, грудью неполётной выдыхая,
Припомнишь вдруг, как падал первый снег
Из глубины неначатого мая.
Летел на близкий яблоневый цвет,
Не то седой, не то нежданно новый.
И таял мокрым пухом верных лет
На крышах прозаических гнездовий.

Пролог овражный, дальше – до низины

Пролог овражный. Дальше – до низины,
Туман клубится светлый и седой.
В багдадах утра не жалеет спину
Росой обременённый травостой.
Идёшь, идёшь – босая и прямая,
Придерживая платье до колен,
Густеет воздух, а петух взрывает
Дремотной тишины незримый плен,
Как липка обдираются берёзы —
Сползает дым – сомнения навет,
А ты бредёшь под испитые звёзды
На ближней церкви купольный просвет.

Обошлось. Всё так же дует ветер

Обошлось. Всё так же дует ветер,
Теплится потухшее в груди.
День так бесшабашно юн и светел,
Будто бы никто не уходил.

Заметает облачно дорожки,
Хороводит птичья кутерьма.
Девять жизней бог пророчит кошке,
Что сошла с чердачного ума.

Обошлись без солнца выходные,
Но в цветах красуется июнь.
Пчёлы – как сварливые родные,
Одуван – седеющий, как лунь.

Пазлы новорожденного утра
Выложу в минутах до темна,
Где молчаний бережные сутры,
И за кадром шумная война.

Расписанье завтрашней рутины
И реклама беспробудных снов.
Это подсознание в картинках
Скрашивает будни серых слов,

Где отчалит тронутая вечность
В ближние осенние сады.
Нам ещё б любить по-человечьи,
Без напраслин ревностной орды,

Без кликушеств сквозняка в аллее,
Из тоннеля – к выходу на свет.
Всем тогда легко переболею
В белой дымке уходящих лет.

Нехитрый день с нехваткой теплоты

Нехитрый день с нехваткой теплоты —
июньские коты сидят и провожают месяц летний —
всё кажется прозрачней и бесцветней,
до переливов – завтра надо ждать.
Жуков и пчёл шныряющая рать,
по вышивке воздушной, звуковой —
с посадкой на цветы передовой,
на битву с тишиной идут трамваи,
пускается махровый серый цвет
на нет в далёкие лазурные края,
где облака мечтательно кроят
из плотного навеса по мечте
и гонят их в далёкой маете, туда,
где крестиков и ноликов игра…
Выходит дождь обещанный с утра,
и лепится горбатая хандра —
слетает на ура воронья хмарь,
стареет время, виснет календарь
на колышке, забитом для отсчёта…

Так остро не хватает мне кого-то,
а всё перетекает в никуда ни с чем.
Спасаешься дурацким – отпусти и не грусти.
Попробуй что-нибудь до солнца донести.

Всё течёт, изменяет статике…

Всё течёт – изменяет статике,
всё уходит в белёсый дым,
помнишь, как в деревенском садике
поутру пробегать босым?
Там кукушку заело нудное,
нескончаемое ку-ку,
было счастье сиюминутное,
где глазливое – ни гу-гу,
без ворон – всё стрижи да горлицы,
или ласточек-пострелят
разгонял голопузой конницы
хулиганистый наш отряд…

На огромных стогах с соломинкой,
в бесконечно щербатых ртах,
вспоминали в полях огроменных,
что умели, минуя страх,
по грибы, по малину хаживать
да без устали чередить,
вдоль крапивы, грозящей каждому,
да под дедовское «итить!» —
убегать, так желая взрослости,
торопить за годами год,

до конечности с одинокостью,
до лазурных лететь слобод,
растворяясь в тоске по давнему,
в безразличии слов черстветь,
иногда присягать лукавому —
честью с совестью дешеветь,
и тончать на просвет, и жалиться
богу праведностью молитв,
от любви – до любви отмаяться
под закатные фонари.

Не исчеркать июльской мошкарой…

Не исчеркать июльской мошкарой
Лазурного простора поднебесья.
Доковылять бы в невозможный зной
До рощи, чащи или редколесья
И там стоять, прибитой в холодке
К земному раю из ежеминутья,
Пусть проплывают мысли налегке
Над тягомотной выжаренной сутью,
Где аномальный плюс сошёл с ума
По эпикризу стойкого прогноза,
Где крутит ветер пуховой роман
Под скрипы тополиного артроза,
А ты стоишь – причём вообще здесь ты,
В тени разгорячённого сюжета?
Быть может, ждёшь дождливой суеты
На вынос обезвоженного лета.

Тем и рады, что переиначив

Тем и рады, что переиначив
Богатеем на печальных днях.
Дождь идёт стеной прозрачной плача,
Чернозёма высохшего для.

Бабочка несбывшихся желаний,
Молнии синеющий разрез,
Над полуднем хмурых начинаний
Солнечной настроенности без.

Кап да кап – зарядит мерно, хлёстко,
Аритмией громыхнёт вдали,
И плывёшь как одинокий остров
До четырёх-стеночной земли.

Не дуйся – это лето невзначай

Не дуйся – это лето невзначай
То в холод, то в жару, то богу в уши,
На выходе – с надеждой обещай,
Пока июль легонечко надкушен,
Пусть ветер пролетает с прохладцой,
И автор жжёт, хотя и отморожен,
Текут деньки – медлительно, с ленцой,
Ты в отпуск на моря мыслеположен,
На самом деле, дождь. Не навсегда.
Забудется тоска угрюмых окон,
И солнца золочёная звезда

Взойдёт невероятно одинокой.

Лето город выжигает

Лето город выжигает,
Выживает суета.
Воробьиные раздраи,
Тягомотная верста.

Тянет рельсы серебристо
Путь трамвайный до депо.
Солнце в бликовом монисто
В небе ярко-голубом.

Шум сварливый автотрассы,
Фонарей остывший взгляд.
Море – людно. Разномастно.
Тут вперёд. А там назад.

И кипит под крышкой летней,
С дымом реденьких ветров,
Блюдо жизни многолетней
Под присмотром облаков.

Шарм бетонный, шик витринный
И гламур цветочных клумб.
Выплываю субмаринно
До работы. Не Колумб.

По маршруту дом и офис,
Офис-дом – часам к шести.
Неочёмных мыслей профи,
Жара киплого среди.

Тянет жилы интернетно
Бесконечно долгий день.
Вдруг – да дождик неприметный
Или птичья дребедень,

Чтоб слегка разнообразить,
Свежим чувством окропить
Жажду бестебяшных Азий,
Под провинциальный бит.

К тебе сорваться – сбросить со счетов

К тебе сорваться – сбросить со счетов
Обрыдлый быт, вальяжную тоскливость.
Под дудку удалённых облаков,
Под солнца оседающего милость
Поддаться грёзам выбывших ночей
Из строя снов – спокойных и несладких,
Презрев любви напыщенных речей
Сказать по-русски – чувственно и кратко,
Приписывая вечность ко всему,
Прописанному в сердце близко-близко,
Надеяться на всё не по уму,
Со страстью убеждённой анархистки
Обнять тебя, чтоб сдался серый флаг
На милость стяга омутной лазури…
Но помешает дождь – небесный баг —
Остудит до бла-бла в литературе.

Прогоркнет боль на ссадине стиха

Прогоркнет боль на ссадине стиха,
Пора пить чай – имбирный и лимонный,
Когда бы ночь вальяжна, но тиха
Накрыла снами, стала заоконно
Тихонько шелестеть о лучших днях,
По ветру распуская обеззвучье,
Тогда бы я, с блаженством на паях,
Взлетела с чернозёмной томной кручи
И ухватила птицу за перо,
А может, невесомо прикоснулась…

Но лупоглазит лунное зеро,
А истина, как сердце – за Мерло,
И боссаноешь в полночи июля.

Припекло

В фаворе лето. Жжёт жара.
По-пионерски
Готовы тополя рвать воздух в пух и прах.
Чернеет горизонт в дали мессионерски,
Где галкой – птицы уморённой взмах.
И надо бы себя пристроить
к беглой мысли,
Но скисло всё в жаровне высоты.
И впаривает пот, стекая с тел по-крысьи,
Невмоготу без полной наготы.
Фонтан воспрял и гонит
свой сценарий,
Что жизнь вода. С напором или без.
И ты идёшь, чтоб не подох твой хариус,
Сквозь этот бред расплёсканных небес.

Заходи. Здесь по-простому жизнь течёт

Заходи. Здесь по-простому жизнь течет:
Быт, семья и дружеские встречи.
Тяготы дождя – наперечёт —
Примешь жизнь – она и не перечит,
Не горчит полынью поутру,
Не колышет воды лихолетья.
Спит котейка – слышишь уруру,
И бежишь от интернетной сети
В те луга с покосами травы,
Где дышать, дышать – не надышаться,
Сбросишь груз неделей трудовых,
Что коровку божью пустишь с пальца —
И глядишь – сияет высоко
Золотом залитая долина,
Где порхают бабочки легко
Над стадами и дорогой длинной,
Что идти, идти и нет конца,
Хочешь – вместе, чаще – одиноко.
Подыграет ветер в деревцах
Под присмотром солнечного ока.
Заходи. Спасибо, что зашла.
Здесь сегодня тихо и просторно,

На белёсом острове стола,
В строчках о простом и иллюзорном.

Всё просто: сутолока, полдень

Всё просто: сутолока, полдень
И череда на череде.
Всё сложно: ты меня не помнишь,
В моём затерянном нигде,
В моём затёртом многолюдье
Провинциальной суеты.
Как солнце на туманном блюде
В сюжете полуслепоты —
Прорвёт седую оборону —
И жжёт в проушину потерь.

Пролёт фанер по небосклону
На низкий ласточкин манер,
Я ж на французском докартавлю:
Мон шер, плезир, оревуар…
И – ливень водяных баталий
Подставит небо под удар.

Метнёшься в нёбо

Метнёшься в нёбо – снимешь с языка
Словцо новорождённого посыла
И с полоумным трепетом у рта
Начнёшь вещать, что вот, тебя накрыло
И тащит юзом, тормозишь умом,
Но веса не хватает и сдаёшься
На милость непонятного кам он,
В неведомые дали унесёшься,
Где пустошь одиночья не у дел,
Засвеченная солнечным гуляньем,
И сеются слова на букву эл,
И всходят чьим-то свыше подаяньем.

В эпицентре сказанного маяться

В эпицентре сказанного маяться,
А потом остынуть и уйти,
Где не в ложках найденное бается,
А звучит по ясному пути,
Широко под лиру зарифмуется
И течёт, безадресное, ввысь,
Чтоб навстречу по лазурной улице
Птицы выше неба вознеслись,
Где там пафос – просто в представлениях
Счастье жить прикинется тобой,
И гадаешь – вечная весенняя,
И кроишь стихотворящий строй,
Вправо, влево – по косой, но вывернешь
На свою привычную стезю,
Заложив в чувствительную выварку
Жар своих непризнанных люблю.

Мой свет, я, собственно, о том…

Мой свет, я, собственно, о том,
Что прирастают города за домом дом,
Крылатятся ветрами, сизарями,
Прикручивают лампы в каждой раме,
И одноглазой ночи фонари
Горбатятся конвойно до зари…
И по кольцу бетонному опять
Начнут часы восходно прибывать.
Рассвет забрызгает ни зги,
И от ни зги расходятся круги,
Встаёт светило, рвёт лучистые бега
Сквозь дрёму снов и тучны берега —
Достать до дна провинциальных дней,
Вернуться в утро вечера мудрей…
С прослойкой многолюдной маеты
По жару лета и душевной мерзлоты,
Чтоб вновь забыться в застеколье штор,
С елеем жёлтым из квартирных нор,
В которых прикорнула суета.
С бессонницей играем в цу-е-фа —
Поэзии овца. Гоню – не сплю,
Деревья дотанцовывают блюз,
Стихает город в шаткой тишине,
И никому не снится обо мне.

Всё о неважном. Бросишь кактытамм…

Всё о неважном. Бросишь кактытамм…
Ответит эхо полого колодца,
Где голубь мира выдаёт арам-зам-зам —
Их гули-гули пляшут, где придётся,
Хоть на краю, хоть посреди картин —
Им нету дел до тишины и шума,
Пока ты робко напеваешь про сим-сим,
С надеждой окрыленной до бум-бума,
Лелеешь смелость настучать в лазурь,
Сама же скромно стишиком корябнешь,
Но видишь, как голубят сизых дур,
И на отшибе мысли – страстно ляпнешь,
О том – о самом важном и простом,
Без всяких how are you и погоды,
Когда танцуют чувства нагишом,
Под сумасбродной далью небосвода.

Давай без секса. Просто посидим

Давай без секса. Просто посидим,
Поохаем над прожитым устало,
В кафешке, словно маленький кильдим
Под лампочкой, горящей вполнакала.

Перелопатим жизни череду,
Мгновенье остановится картинкой,
Вот ты, вот я – мы в бог каком году
Сидим и упиваемся грустинкой,
Где под сурдинку зуда комара
Течёт рассказ о детстве и о прочем,
А за окном трамваев та-ра-ра
Всё реже, ближе к непроглядной ночи.

Вот так вот просто выложим пасьянс:
Года, года – и быта самозванство.
Нет царства грёз и резвого коня
При тёплом долголетнем постоянстве,

Свобода. Чай. И ложек два ствола,
Ударят – дзинь – по чашкам унисонно.
И зажуётся «где же ты была?»
На памяти бобин магнитофона.

И тронется вагон обычных дел,
Мы второпях успеем попрощаться,
И растворится сахарная мель
В заварке нерастраченного счастья.

Ветер завывает, что попроще

Ветер завывает, что попроще,
Но фальшивит, сорванный на крик.
Я теперь у соловьиной рощи
Подоспевший в летах выпускник.
С тяготами впитаны уроки,
С чувствами экзамены сданы.
И иду – конкретно-недалёкий —
Имярек любовной стороны,
Напоследок вытрубив рулады
Беспокойной жизни молодой,
Подведя чертовское «так надо»,
На прощанье вскинутой рукой.

Стареет вечер. Лиственный ажур

Стареет вечер. Лиственный ажур
На фоне неба зеленью пятнится,
И фонаря томлёный самодур
Высвечивает чернь усталой птицы,
И в этом чуть мистического есть —
Ползущей темноты густая ода.
Из бабкиной молитвы «даждь нам днесь»
Всплывает позабытым эпизодом,
Сутулятся деревья на ветру —
Остыть, переосмыслить. Не отречься,
Любовному подобно бунтарю,
Исходишь пульсом яростных сердечек.
Где звёзды и луны тугой клубок,
Зовущий за неведомыми снами,
Там ночи недосказанный молчок
Над тем, что будет… с Родиной и с нами.

От конца

Бродить несбытой где-нибудь во снах,
Перебирая вольные пустыни,
Переживая неглобальный крах
Под ливнями из поднебесной стыни.
Задействовать холодные слова,
Чтоб приложить к раскрашенной горячке,
И попадать в забвенный котлован,
И замирать в недомедвежьей спячке,
Пока живёшь как все – и ешь, и спишь,
В текучке дней, отравленных бесцветьем,
Выкармливая преданную тишь
Бессонницей о выдуманном лете.

К началу

Растает лёд, и собираешь рыб,
Разбитых о закованные воды.
Пора пускать в затерянный Моглиб
Иллюзий голубые пароходы
И петь: так провожают за черту
Терпений, вдохновений… или нафик.
Пускай несут бла-бла или ту-ту,
А у меня другой сегодня график:
Пускаю птиц, слова, седой дымок
Да полощу платочек в поднебесье,

Где осушаю грозовой подтёк,
Из жеста «нах» перехожу на «ок»,
Сбегаю, не жалея нот и ног,
От пристани вчера отпетых песен.

В рассвет врастающие кронами

В рассвет врастающие кронами
Молитвы веток кружевных,
Полны леса живыми схронами,
Как речь замкнутая под дых,
Полны моря немыми рыбами,
Но в криках чаячьи парят…
Где берега томятся глыбами,
Где рожь волнуется в полях,
Пороги рек в гористых местностях
Впадают в караул тоски,
Мои жалеючи окрестности,
Дожди стараются врасти
В пустыню слов и жажду алую
Болезни, пройденной вдвойне…
Глянь – виснет вечность запоздалая
На безответном валуне
Небесных странников, просвеченных
Пожаром солнечных вершин,
От ожидания невстреченных
До одиноких палестин.
По верху слышится гудение
Всех самолётных сил страны,
В которых однонотным пением,
Мотив с молебном воскресения,
В рай поседевший вплетены.

Жар и смог – июль идёт упитанный

Жар и смог – июль идёт упитанный,
Город иссушённый в плен берёт.
Между нами ничего не считано,
Утекает время словно мёд,
Где спонтанно кружатся крылатые,
Исчеркав лазурный небосвод,
Там, где крыши от дождей покатые,
Ветер до порывистости мот,
По ошибкам пишется ошибочно,
И не сбросить чувственный завод.
Вечер зависает пелериночно,
И закат багряностью вот-вот
Отгорит по рифме, прозе, поверху,
Бледной тенью выкатит луна.
Вряд ли хватит продержаться пороху,
На войне химер блажного сна,
Завернёшь иллюзии до севера,
Пусть загнутся, не увидев юг.
И падёшь с надуманного левела
К пожеланью – доброй ночи, друг.

Летит комар. Нудит бесчеловечно

Летит комар. Нудит бесчеловечно.
А вечер думал, будет тишь да гладь.
А мне б ещё отбиться от овечек,
С бессонницей не разделив кровать.

Она скрипит. И добавляет боли.
Пружины хищно тычутся в матрас.
А он ни клят, ни мят, ни отглаголен,
А мне луна засвечивает в глаз.

Где тело словно мумия покоя,
На вдох и выдох растревожен дух.
Смотрю в окно – в окне кино немое,
Офонарев, парит несносный пух.

И всё такое лезет в подсознанье,
Итог не спит, выкручивая финт.
А я блефую опытом и званьем,
И строю взглядом жухлый гиацинт.

Переобуться и к Харону в лодку,
А там и баю-бай, и мыслей нет,
Лишь овцы пьют вину, а может, водку,
И затихают в дымке сигарет.

И вот уже помалу отъезжаю,
Перевирая здрасти до адью.
Чифирь остыл в забытой чашке чая,
Где утопилось бывшее «люблю».

Страдают в ямах пропадом колёса

Страдают в ямах пропадом колёса,
Дороги ждут асфальта и катков.
На личном фронте колосится просо
Поверх любых усталых матерков.
Когда уже завянут хризантемы,
И сгинут пчёлы медоносно вдаль?
Поёт в кустах рояль извечной темы,
И тусклой рыбкой светится педаль.
Резвятся вдрызг ретивые хотелки,
Стучат трамваи – слышу а-я-яй.
А в колесе – секунды – словно белки,
Попробуй жизни этой попеняй,
Когда дороги вкупе с дураками,
Когда тюрьме вольготится с сумой.
С утра беда распарена носками,
Но рвётся сердце в колокольный бой.

Фрагментарное

1
Барашки чешут море без прибоя.
Оно лежит равниной голубой.
А мне под солнцем ничего не стоит
Принять загар, навеянный тобой.

Поесть арбуз – он тоже ярко-алый
И освежает сладко на чуть-чуть.
На переезде поезд запоздалый
Спешит в далёко быстро прошмыгнуть.

А я стою в любовном перегреве,
А жизнь идёт ползком или бегом.
И надо мной лишь чаячии снеги,
Летящие до вечности мельком.

2
В глазунью тычет утренняя вилка,
Кивает ветка ветрено в окно.
А мысли лезут в буднюю бутылку
Со сжатым горлом как бы заодно.

Застрянет гласный – вызволю согласный,
И хорошо, с надеждой не впервой
Топить за то, что ничего не ясно
На уходящей в сон передовой,

Где баламутят стройные ромашки,
Пуская да и нет в один полёт,
Чтоб мне надеть смирение рубашки
На то, что из спины сутулой прёт.

Ничего не пишешь нового

1
Оправдана заботой бытовуха,
Не ждёшь ажура, преданной руки.
Присядет город звуками на ухо,
А у тебя ни голоса, ни слуха,
И облака подобием руин

Домов и замков, прочих силуэтов,
За вредность – солнце пройденных пустынь.
Не нужно ни вопросов, ни ответов
От этого пылающего лета,
Но ты остынь,

Дождём прибейся к травам или смыслам,
Где от росы поклон в изгибах шей.
Где время карамысленно повисло,
Ни рака, ни горы, тем паче свиста,
Но городить из пустоты mon cher
Не прекращаешь, скрадывая волны
И спойлеры бессонниц кочевых,
Где белый шум и что-то там про полно,
Всего за чередою не упомнишь,
Живёшь под дых.
2
Ничего не пишешь нового,
Не находишь в сути главного,
И от этого фигового
Не дождёшься слова плавного.
Всё заплатками, порывами
До подкожного влезания,
До обрыдлого ретивого,
До воздушного лобзания,
Где убитое в размерностях
До хореев, ямбов, дактилей.
И чего теперь о верности,
О любви, словах и шпателях.
Эти ямы, щели, рытвины,
На предмет необретённости,
Оттого живёшь молитвами
И скрепляешь где-то тонкости,
Где-то складывая пазловость,
Подгоняя день до вечера,
До луны свеченья малого
В колыбели человечности.

Бродят мысли мелко и уныло

Бродят мысли мелко и уныло,
Не хватает мыслям глубины.
Топью меланхолии накрыло,
Гонишь санта-барбару на мыло,
Зло, но честно рвёшься до весны,
Сквозь июль – сухой и беспощадный,
Что не по касательной идёт,
Ослепляет светом лимонадным,
Мотыльков мелькающие кадры,
И пейзаж – до помраченья тот,
Где потерян ветер переменный
И пугливо в шорохе завис.
Город в пухе и пыли, как пленный
С мошкарой по закоулкам-венам,
Под лазурью с тучами на бис,
Те гуляют томным променадом,
Под присмотром знойной вышины,
Где жара, подкормленная адом,
Где любви неумершее «надо»
Тычет птиц в угробленное мы.

Только взгляд. Только жест

Только взгляд. Только жест. Многоточие чувств…
Так банально врастать в неизбежность искусств
И тянуться туда, где плывут корабли,
Ярким парусом греют холодность земли,
Где снега, берега, якоря адресов,
Где петлицы моих очарованных слов,
И гвоздики твоих недосказанных фраз,
И решения сверху за встреченных нас.

За стеной из дождей и порогов весны
Из картинок совместных мы исключены,
Где молчание с солью лазурных морей,
И крикливые чайки, и рваный борей,
Пики гор и открытая бездна любви
С тишиной – тишины мотыльковой бои!
Зависание в быте с завязкой летать,
Под завязку поломанность крыльев – в тетрадь.

Только взглядом и жестом врачуемся мы,
Не болей. Отражайся от луж и зимы.
Там, на пристани снов, точки срыв к запятой,
В продолжении цветом и звуком за той,
Убелённой жизой, в полинялом платке,
И уходом от пут никогда вдалеке.

Кошмар дешёвый. Шорохи и тени

Кошмар дешёвый – шорохи и тени,
На стенах ночью – ворохи сомнений,
Скребутся ветки, но сим-сим обоев
Так ладно вклеен в трещины и сбои,
Что только сквозь, но лоб бетонный сер,
Фонарное пятно – карабинер,
Присутствующий блик и скрип глухой,
Врастает лето в Лету по прямой,
А по кривой – комар назло всему.
В окно луны молчащее му-му.
Не выбредишь тебя из головы —
Увы.

Вот так вот разбежишься и… бултых

Вот так вот разбежишься и… бултых!
Как камешек кругами жизнь напишешь,
То глади обездвиженной под дых,
А то углы скругляя – с ними иже
Заботы, сны и быта карусель,
Стоп-кран любви – замешкаются годы,
И про/воронишь глубину и мель,
И так до верной, уходящей коды,
Где бездна, в отражении зрачка,
Утащит в зазеркалье и отпустит,
Где легче лёгкого рука и облака,
А мир на выдох слаб и безыскусен,
Раздвоенный на до, а после что?
До господи прости кругами биться.
И ловишь время в сито с решетом,
Чтоб напоследок в омуте не спиться.
Но тяжело в водовороте дней
С балластом лет хотя бы удержаться.
И тянешь жизнь до утра мудреней,
От вечера и фатума – до шанса.

хочешь не хочешь пройдено

хочешь не хочешь пройдено
пишешь не пишешь жги
за разнотравьем Родины
время седой пурги

время забыть до талого
брошенные слова
за переулки палая
выкружится листва

и по тесьме встречающей
небом земные лбы
вымоли в прочем хаосе
паузу для толпы
по одиноким выводам
с выводком новых фраз
запеленавши выворот
выпестуй новых нас

из занесённой в книжицу
или какой талмуд
вычитай легче дышится
за неименьем пут

за привлеченьем благости
в ясли сухих обид
вызрей в сезонном августе
яблочный слушай бит

выкати мысль на выданье
выше молчащих правд
паром ли духом впитаны
росы сгоревших трав

Поднимешься над бытом… нет, с кровати

Поднимешься над бытом… нет, с кровати —
Осмотришься сонливой каланчой,
Тут простыни зажиленный квадратик,
Здесь солнце греет голое плечо.

А там лазурь – разлитая бездумно:
Захочешь окунуться – помолись.
Нащупываешь тапок полоумный,
Разводишь пыль на новенький эскиз,

А ты набросок. Утренний набросок,
Что без нажима выведен на свет.
Заводит чайник киплый отголосок,
Глядит под стол щербатый табурет.

Пора-пора – дудят автомобили,
В глазах без слов читается поспать.
Опять тебя в солдатики забрили,
И слушаешь трамвайное – два-ать…

Колоколов бы, чтобы шевельнуться
И думать: так звонят иль по кому?
Тогда и окончательно проснуться,
Шагая в жизнь по сердцу и уму.

Но где там до малиновых зарянок,
Поющих выше розовых слонов.
И бьют часы похлеще всяких склянок,
И годы проплывают за окном.

Переводимое на дух

1
Переводимое на дух
Без перевода испарилось.
А я люблю тебя за двух,
Впадая в творческую милость.

Впадаю в речки и моря,
Но больше думаю про горы.
Просторы созданы не зря,
Когда пройдут по коридору,

И улетучится ответ,
Вопрос незаданный загнётся.
Переводимое на свет
Достанет краденое солнце,

И уберётся крокодил,
Из туч составленный ненастных.
А кто кого недолюбил
Пойдут за белых, не за красных

И не попишешь, не пропьёшь
И не запьёшь за всех неправых.
Всего лишь бывшее жнивьё,
А не раскидистые травы.

2
Я ничего, а ты чего —
Подозреваешь в чистом месте.
А мне не надо твоего,
И без приснись жених невесте.

Выходят глупости одни,
Взамен ни капельки не входит,
Какие пройденные дни,
А ты одет не по погоде.

Ни бе, ни ме и тёплый плащ,
А мех внутри души не чает.
А здесь жара на фоне дач,
Тьму таракань и молочаи.

В горсти потерянный уют,
У пустоты температура.
А где-то там без где-то тут,
И бла-бла-бла с литературой.

И жизнь идёт по мере сил:
Темно-светло, то зной, то холод.
И кто бы что ни сочинил
Всё миру-мир, и вечно молод.

3
Сажаю хрен на огороде,
А ты рассаду и цветы.
Закат рассветно жаждет крови
Без отговорок, что мертвы

Безоговорочные страсти —
Мордасти тащат за дефис.
В сторонке где-то курит счастье
За хеппи-энд астала вист.

А птицы бреют небосводно
То профиль тучный, то анфас,
Где оголтелая свобода
Чертовски божеский отмаз.

Подумать о высоком – воспарить

1
Подумать о высоком – воспарить
Над слабым телом духом окрылённым…
Ко всем чертям логическую нить,
Продетую в морали и законы,
Порх-порх/бяк-бяк и ты над этим всем
Ветшаешь на просвет закатных блюзов,
Комси на небе не чета комсе
Пустынь очеловеченных верблюдов…
Ты в середине – дымчата, тиха —
Зависла между будущим и прошлым.
И ждёшь любви, как манкого греха,
Над неуме'ршей облетевшей рощей.
А ересь быта тянет как балласт,
Пригретый на кармане верных истин,
Но ты клянёшь не выбитый палас,
И он летит над приземлённой мыслью,
Что ты – одна – на кухне за столом
С котлетами и чайником кукуешь,
Другой тебе – давно такое влом,
Ты где-то под лазурями ликуешь.
И рвёшься от любви до нелюбви,
Напополам выкраивая годы.
И водишь сверху вниз от «позови!»
И до «не верь…» кругами хороводы.
2
Бельё пропало – кружится, кружит
И булькает по фене в белой пене.
Ты как всегда поглаживаешь быт,
В упор не видишь, где страна оленья,
Где сказок. нет – с починкой примусов
Давненько замутилось отраженье.
И никаких потусторонних сов,
Болот, русалок с томным песнопеньем,
Прихлопнешь комара, чтоб не зудел,
Над жаждой крови, с жаждой материнства.
И около корыта разных дел
Не видишь заболоченного свинства,
Не слышишь как засасывает ил,
Не чуешь ветра, рвущего из шторы
Признания от фалд, цветочных дылд,
Что окна слепы, и на окнах шоры,
Но стоит лишь немного приподнять
И просквозит от затхлости и топи…
Фрамугой хлопнешь с непечатным ять!
По носу непрорубленной Европе,
Туда же птиц – синица журавля
Отчаянно и верно заклевала.
И что тебе до верхнего ля-ля
С огнём любви для общего финала.

Я не скучаю. Вдруг перегорю

Я не скучаю. Вдруг перегорю
И стану серой, и саморазрушусь.
Замру нелепой мушкой – янтарю
Подай для красоты нагую душу,
И пусть глядят другие на просвет,
Попробуют на зуб, на ноготь колкий…

Нет, не скучаю – куцее «привет»
Накручивает струны втихомолку
На колки – и гитарным боем – трень…
О том, своём, в миноре ясной ночи.
Сползёт по стенке скраденная тень,
Фонарь закоротит пятном о прочем…

Тогда начну минор перевирать,
Перетирая жерновами скуку.
С улыбкой палача – пережевать
Останется несносную разлуку.
И опуститься до стишков на дно,
Тяжёлым камнем замереть и стихнуть.
Нет, не скучаю – просто всё одно
За что прольётся кровь невинной «Лыхны».

В тяжёлых мыслях или лёгких снах

В тяжёлых мыслях или в лёгких снах
Отыщется, заденет за живое
Затасканная в памяти весна,
Как вестница родного непокоя.
По-родственному вывернешь карман
Потёртых неприкаянных монеток,
И сердце отыграет в барабан,
А драбадан мотивов недопетых
В глухую протяжённость умыкнёт
Доверие к слепому полоумью,
Откроет время выверенный счёт,
Отчитывая тягу к вольнодумью,
Где чувства ждут развязанности рук
И прочего умолчанного жара,
Там впалой грудью примет лист на грудь
Словесный бред любовного пожара,
Где ни один из пройденных миров
Не озарится прошлым покаяньем,
Что этот мир, придуманный, не нов,
Он – свет и мгла, тщета и подаянье.

Время жить без тумана прошлого

Время жить без тумана прошлого
и без будущего в глазах —
глянь – нектар из цветного крошева
пьёт пчелиная егоза,
день поджарен светилом августа,
и со всех голубых сторон
звуки, запахи, блик стеклярусный
у прохлады фонтанных зон,
где урвёшь беззаботной радости —
продышаться от маеты,
разглядеть в небесах загадочных
бело-облачные мечты во вселенных
лазурно-омутных, где моря вдохновенно ждут…

на волне из далёкой комнаты
выдвигаю стихов редут
к тем местам бесконечных вольностей,
бесконечно бескрайних душ,
иронично сплетая колкости,
огибая белиберду
из вороньих сомнений точечных,
чтоб по засухе бытия
хлынул дождик из божьей вотчины
откровением от тебя.

Maybe, my love, всё пишется for you

Maybe, my love, всё пишется for you —
Какая скука грусти какобычной!
На иностранном что-то говорю,
А перевод банален и расплывчат,

Когда ещё по августу всплакнуть?
Уходит лето в серебристой рани,
Пью чай с лимоном – может, на чуть-чуть
Теплом согрею дали расстояний.

Возьму стихи – для прозы акварель —
И оживлю под вечер монотонность,
Где забликует бытовая мель,
Когда нахлынут творческие волны

На берег твой – изысканно писать
Не к месту о душевном, право слово.
Кто не дождался – не умеет ждать,
Чтобы начать когда-нибудь ab ovo.

Будь неладен убитый город

Будь неладен убитый город – смогом, зноем и суетой,
где пылюка, незримый ворог, мягко стелется на постой,
где обочины терпят жажду на растресканной в прах земле,
здесь, ступающей не однажды, довелось побывать и мне,
в этом пекле, толпе драконьей, с направлением кто куда,
где трамваев идейных кони перестукивают года.
Сизарей говорливый клёкот, оседающий на еду,
как прохлада небес далёких, как провинции вольный дух —
вдруг накличет запойный ливень – ливень рваный всея потерь,
чтобы стать хоть такой нирваной в затрапезной судьбе твоей,
прогремит громогласным кличем по заезженным площадям,
небо молниеносных спичей разразится дождливым «трям!»,
чтобы здравствовать в лете жгучем
в этом городе серых стен,
где не хочешь, так жизнь научит
быть песчинкой отснятых сцен.

Здесь сегодня лазурь затушёвана утренним смогом

Здесь сегодня лазурь затушёвана утренним смогом,
Птичьи зёрна, чернея, тревожат пастельность полей,
Чуть касаются ветры пространства, в жару испитого,
Голубиные реки впадают в моря городских площадей.

Вжик машин с магистралей съезжает в пробелы глухие,
Растворяясь нена'долго в дальних пределах дорог,
И вздымаются трубы родной до першения металлургии,
Оседая на мой незадушенный пофигом муторный слог.

Есть красивости, в виде разбросанных парков и скверов,
Где юлят над прекрасным стрекозы с т. д. мотыльков и шмелей.
Исчезающий август блефует без солнца заоблачной верой,
С наседающим остовом тучных седых кораблей.

Где-то снулый сентябрь представляет пожухлые кроны
Чем-то вроде билетов до станции «Ша! Подытожь».
Так и сыплются из поднебесья вороньи уроны,
И спешит окропить всё доставшее реденький дождь.

Объясни, нет-нет – не объясняй

1
Объясни… нет-нет, не объясняй —
Как всегда заботы и дедлайны,
Вызревший на грядках урожай,
И души потёмкинские тайны.

Вразнобой порывистость ветров,
Жизнь на все четыре рвёт и мечет.
Дудка у'тра, где всегда готов!
Хрипнет от усталости под вечер.

Сон тяжёл. Бессонница легка,
Скатертью дорожка в лунном свете.
Мысли. Подбородок и рука —
И сквозняк о промелькнувшем лете.

2
Выцветают деревья устало,
Их мурыжат незлые ветра,
На лугу мотылькового бала
Сходит летнего жара пора.

Выгорает пейзаж до оттенков,
Да и нет размывает туман.
Где снимают с варения пенки,
Там любовь доведут до ума.

До темна, урожая, итогов,
До прохлады, до лучших времён,
Упиваясь дождливою тогой,
Тучевых сероватых кулём.

Край закатного неба расхристан,
Розоватой кровит полосой,
Вот и август почти перелистан
Чьей-то призрачно-вечной рукой.

Перебираешь дождь – струна к струне

Перебираешь дождь – струна к струне,
Оркестр стих. Натренькиваешь соло.
Так пропадает радость на войне,
Когда не жгутся факельно глаголы,
И позитив ссылается в минор —
Пусть грусть светла, но всё ж она
сурдинна,
Провинциальный замолкает хор,
Пока рыдает ливень о старинном,
И ты шаманишь в тему – три струны
На трёх аккордах в соснах потерялись…
Аукаешь и видишь, что с войны
Идёт победно солнце генералить.

Когда созреют яблоки в саду

Когда созреют яблоки в саду
Под солнцепёком летнего елея,
Тогда и я за умную сойду
И, может, до чего-нибудь дозрею.

Не стану бесшабашить по ветрам:
А ну как упадёшь с некрепкой ветки?
С отскоком по примятым зеленям
Укатишь далеко и неприметно,

Начнёшь задаром в жизни пропадать,
А то ещё и пнут по боковине…
Я лучше подытожу жизнь на пять
И застегнусь до самой горловины,

За пазухой нет места, под ребром
Ничем не беспокоят сожаленья,
Лишь будет биться дождик серебром
По золоту немых стихотворений.

По существу не скажешь ничего

По существу не скажешь ничего —
Не принесёшь желанное на блюде.
Посмотришь из окна – на кольцевой
Расхлябан день. Туманен и простуден.

Выныривают ушлые авто
И исчезают, словно невидимки.
Редеет дым… Мерещатся пальто
И вместо туфель тёплые ботинки —

Всё межсезон – с бравадою тепла
По переходу в свитера и грусти,
И рвутся неконкретные слова
Туда, где подытожит и отпустит.

Стекает август

1
Стекает август капелькой медовой.
Нещадно солнце напоследок жжёт.
И ветренный порыв на всё готовый,
И ёжатся каштаны, что вот-вот.

Опять пейзаж. Не мой. Поднадоевший,
Глаза мозолит, строчки и окно.
И тополь с тихой грустью отшумевший,
Как выцветшее ранее пятно

Стоит на страже вызревшего лета,
Но набежит нежданно дождь слепой —
И думаешь: печали не отпеты,
И черкаешь отрезок временной.

И чередишь, выстраивая жизни,
Чтоб на девятой что-нибудь замкнуть,
Прикладываясь текстом рукописным
К искре таланта, выхватившей суть.
2
К концу, к венцу – ломаешься как пряник,
А календарь изображает кнут,
И лето отгоревшее в кармане,
И радость перекрученная в жгут,

Где солнце жжёт отъявленно и рьяно,
Блошиный рынок всякой мухоты,
А ты идёшь ни сытый и ни пьяный,
А может сытый-пьяный, но не ты.

И куролесят птичьи балаганы —
Осенняя агония близка,
Но время есть – на шею барабаны,
Чтоб снять тоску по лету с языка.

Дворовым фарсом – детский городок

Дворовым фарсом —
детский городок,
трагедией —
убитые дороги.
Идут лучи, как дождь —
наискосок,
приделывая
солнечные
ноги
всему и всем,
что на пути встаёт
преградой ощутимой
и не очень,
и прижигают лужи,
словно йод,
для новых ран.
Сначала.
Скоро осень.

Да нет. Я та же

Да нет. Я та же. Может, чуть сильней,
Изгибы мыслей – женственней и проще,
Всё чаще собирание камней,
Всё тише шум вечно-весенней рощи,

В которой соловьи ещё поют,
Рулады их спокойны, без надрыва…
Проходит жизнь мелодию мою,
Исходит свет из ближней перспективы

Таким теплом, что хочется согреть
Тоску дождей докучливо-прохладных
И отомкнуть воркующую клеть
Стихов о нём – до божеских парадных.

Как знать, ты едешь в Питер или Рим

Как знать, ты едешь в Питер или Рим —
А может, в Лондон к давешним знакомым.
Где в медь трубы глядятся Крым и рым,
Там тянутся дорогами до дома
Мои слова – с уходом в глубину
Всех ностальгий осёдлого порядка…
Где аромат антоновки верну
Из-под нависшей августовской прядки
Лучей и паутинок к сентябрю
Развешанных – ажурных, невесомых,
Я всё ещё немножечко хандрю
По свету уходящему знакомых.
Когда вернёшься? Пусть и не ко мне —
К своей душе, забытой между строчек,
Где бабье лето в вымытом окне
И золотые блики многоточий…

Нельзя болеть

Нельзя болеть – всё дорого даётся,
Как здравой стать, когда заражена.
Глядишь на пятна радостного солнца,
И на попятный сходят письмена

В конверт почтовый, сном заговорённый
До ящика стола, из-под сукна
Молчит надежда строчек окрылённых
В подлунном свете мрачного окна.

Вливается бессонница микстурой,
Отходит жар и сохнешь в маете,
Из агрегатных состояний дуры
До состояний письменных утех.

Жара с утра

Жара с утра.
Поплывшая реальность —
ни склеить,
ни сграничить
и ни сшить.
Плюю умолчанное shit,
иду вдоль утреннего перекура —
дымят заводов труба/дуры,
стучат трамваи —
забивают шпального козла,
и колобродит пыль,
но не со зла
от дурня-ветра
кроет тротуары.
Коты гуляют особью непарной,
собаки – стаей.
Я в скраденный пейзаж
навязчиво врастаю,
теряю нюх
на смог дыхалки городской,
перехожу в режим
песчинки трудовой,
с толпой сливаюсь
в говорливой течи…

А что до простоты,
то ты и вечер.
/летает голубь с галкой
парочкой невстречин/
Дилинькает попсой
убитый телефон —
чревовещатель сумки
и забот вдогон.

Что до колоколов —
в расхристанный проём
отсвечивает золотом район
сердечных звонов
под слепым
дождём.
Увидим – поживём.
Плывёт лениво вечность
облачного кроя…
А я – лечу, люблю, молчу —
и не ищу покоя.

Когда устанет, но не устаёт

Когда устанет… но не устаёт
Треклятый рыбами побитый лёд,
На плаху не ложатся миражи,
Но пишутся по правилам жи-ши!
Где пруд-пруди – вылавливай с трудом
Чего-нибудь про светлость за окном,
Сквозь тину лет и старый мир на дурака.
Роняет жест убитая рука.

Сулит беспечность мотыльковых,
Даль получает крылья, как обновы,
И ты форсишь мельканием в зрачке,
И ничего хорошего в сачке,
Что ловит маскарад твоих утех —
И оставляет если бы да эх,
Что алыми по сумраку сочатся…

Уходит вдаль закатное сквозь пальцы
На пяльцах рук распластанной горсти.
И держишь вид, в попытке обрести.

Сижу, курю бамбук на остановке

Сижу, курю бамбук на остановке,
Мгновения сидяче торможу.
Вот голубь с голубицею неловкий,
Вот пчёлы с мимоходными жу-жу.

На горизонт облокотилось небо,
Задуман дождь – умолчано когда.
Терзают мысли зрелище без хлеба,
Рога трамваев держат провода.

Всё так – не так. Подозреваю август,
Нацеленным на осень и адью.
Бамбук докурен. Пыль достала лавку,
Где кто-то вывел криво, но люблю.

Теперь оно облуплено чернеет,
Переживая трещин череду.
Пришли мальчишки. Запускают змея.
И с ними я. В невесть каком году.

отпусти из горсти

отпусти из горсти из горла из головы
да спали эту осень по астрам до трын-травы
не попомни зла увы если бы да кабы
зимовать придётся

шелохнётся полынь ковыль сухостой в степи
чтобы вкус итога по горечи обрести
и брести вдоль августа в сад камней палестин
где увидеть солнце

на конце начала мочал золотых основ
заглушить ушедшего вечный зов
а поворотись-ка мир поворот не нов
круговой поруки

ни врасплох застигнуть ни обелить
восвояси тянется красной нить
а тебе порой словно нечем крыть
лепестки со скуки

да и нет судьба не судьба облом
и болит надломленное углом
а у звёзд мерцающее табло
медяков непраздных

всё отдашь и легче и блажь и прах
и срываешь звук междометишь ах
ожидаешь падалицу яблонь бах
от ветров бессвязных

не торопишь жизнь проживаешь так
словно видишь божий пригляд и знак
ничего что возраст богач бедняк
сплыло лето в лету

по забвению русла свободы течь
а тебе бы лесом из слов прилечь
да сплавлять по тучным порогам речь
до тепла и света

Стоишь – ага, в чём мать не родила

Стоишь – ага – в чём мать не родила,
Но справила да и перекрестила.
А сверху заливают про дела —
С замашками блажного мойдодыра
До дыр мочалишь веру и любовь —
Не дай боже какие-нибудь пятна!
Сомнений мошковитых шелупонь
Разгонишь жестом злым и неопрятным
До тех светил фонарного столба —
Убиться о плафонистые луны.
Сама ж – мечтаешь, не жалея лба,
В иллюзиях до небосвода буйных…

Но время зреть – антоновкой в саду,
И наливаться соком, и замедлить
Мгновений намелькавших череду,
Где падалица вынужденных реплик
И ветер-мот – смирение сомнут,
Слетят плоды к подножию…
Но снова
Из битых сгородишь медвежий кут
Жизнеспособно-праведного слова.
Замылит время пройденный этап,
И примешься стирать до исступлений,
От мудрости неверующий ляп,
На аллилуйном поле вдохновений.

На пальце ноготь. Не накрашен

На пальце ноготь. Не накрашен.
Другие тоже хороши.
Трамвай за окнами шарашит,
По стыкам лупит без души.

С душой бы надо осторожней
И тише, а ни как-нибудь.
Лазурь задумчивей и строже
Зовёт от мыслей отдохнуть.

Но пальцы сгрудились и смотрят
Бесцветными ногтями глаз.
Не повидать мне моря, море
Ушло за просиневый лаз.

Зато прозревшая конечность
Тупит в светлейший потолок.
Что мне с того, что где-то вечность
С паршивой тучи вырвет клок

И поимеет пшик кудрявый,
А я имею пару ног,
Которым красила на славу!
Но вышло на ничо… и ок.

В соку из чувства, собственно, варюсь

В соку из чувства, собственно, варюсь
И по чуть-чуть ритмично выкипаю.
В окно летит камаринская гнусь,
Луна висит холодным караваем,
Ни откусить, ни насладиться, где
Бездомный вечер. Морок мимолётный…
Эскиз наивный – линии в судьбе
На нервной почве глубоки и мокнут.
А кто сказал, что просто и легко,
Невыносимо сделать выносимым?
Мон шер. Так убегает молоко…
Ты что-то там про вёсны и про зимы,
Что надо временить по ободку,
Бурленье ахов сдать ничтожным охам.
Покрыться пеной, жить по холодку,
Перетерпеть… не выкипая, сдохнуть.
Придурковато вылупиться вновь,
Из прозы дней налаживая виды…
Здесь просится банальное «любовь»,
И к чёрту небанальное «могли бы»…

Ветки растеряются, дрожа

Ветки растеряются, дрожа,
Просквозит залётный ветерок.
Я тебя – на лезвии ножа,
Ты меня – на простенькое чмок.

Приложиться бы к чему-нибудь
Непреложной истиной вещей.
Ни к чему недвижимая суть,
Не к чему лирический взашей

Героине спутанных дорог
И одной на небо полосы.
Тянется рифмическое скок
К точке огрубевшего пы сы.

Дальше чернозёмная межа
Выше – золочёный потолок.
Ветки растеряются, дрожа,
Просквозит залётный ветерок.

Пустой стакан как истукан тоски

Пустой стакан как истукан тоски.
Тоска такая, что на дне засохнуть.
Проводишь, вырастая, на носки
Прошляпленного лета охи-вздохи
По клеверу, бегущему в овраг,
По злыдням-осам, налетевшим буйно…
Жары июльской августовский баг
От этого сильней и полоумней,
Хватаешься за фалды сквозняка,
Но хлопнет дверь и отбивает руки.

Послышится в стозвоне сосняка
Уход со скрипом в недруге и друге —
На всё про всё – недельный пересчёт,
Того, сего – с диагнозом на убыль,
Подставишь отведённое плечо
Груди опавшей прежних жизнелюбий
И лезешь в дебри образов и снов,
Желая заблудиться и забыться.
Нальёшь воды в стакан, в конце-концов,
И пьёшь – и не надеешься напиться.

Как ни стучись – пока не велено

Как ни стучись – пока не велено,
Побудь при августе чуть-чуть,
Разговорится ветер в дереве,
Воронью разгоняя муть.

Замноготочит даль небесная —
Парша-паршой на голубом…
А где-то рощица неместная
Маячит нервным шепотком,

В краю туманном, послеутреннем,
В краю сатиновых берёз.
Где фонари дорог окуклены
Плафонами неясных грёз…

Печаль едва ли намечается,
Пока прикрыта зеленцой,
Но ветошь паутины мается,
Ломая вид заподлицо…

Баюкаю закат фланелевый,
Мягчает свет – почти дожит.

И первый лист, срываясь с дерева,
Так осенительно кружит.

Тебе бы всё редакторски корпеть

Тебе бы всё редакторски корпеть
Над чувством, распоясанным вольготно.
Не бесшабашно вкладываешь «геть!»
В уста надоеданий хороводных,
По кругу солнце – яблоком налив —
В одни ворота слава и молитвы.
Черкаешь предводительский наив
Строкой горячей, с притязаньем бритвы.

Тебя достали звонницы и свет,
Сердечных колокольцев перспективы,
Сходящие в удушенное нет.
Сипишь на небо: хорошо, что живы,
Что бьёт стрела, трепещет остриё,
А ё-моё частенько вырубает
Морозом – оголтелое бельё
Замрёт… нет. Потихоньку замирает…

Зима как до Китая, потому
Предчувствуешь неблизкую разлуку,
И обещаешь вброд не утонуть,
И крестишься в благословенном звуке,

Берёшь размытый фон на карандаш,
Наводишь окоём самоконтроля.
И ангелы комками белых лаж
О неземном крылато балаболят.

Возня вокруг – мышиная возня

Возня вокруг – мышиная возня…
Все кошки серы. Вечер был таков.
Мой сон, неси послушную меня
К пунктирам птиц, в пробелы облаков,

Да лишь бы выжить – лёгкой на просвет —
И в бытовухе вязкой не усохнуть.
Семь бед – один на выданье ответ,
Что не успеешь удивлённо охнуть,
Припомнить поезда, базар-вокзал,
Растрогать словом тех, вторых и третьих,
Катит перрон сентябрьский в глаза,
А ты у зим колючих на примете,

Наощупь длишься в белом сквозняке,
Который вон из лета в это утро.
И остывает речь на языке
Бессмысленно. Старо. И беспробудно.

Между летом и зимой…

Пребудет свет и кот, и пёс с тобой

Пребудет свет и кот, и пёс с тобой —
И синеоких просиней спасенье.
Покачивают кроны головой —
Слетает убаюканное время.
Оно переместилось в листопад —
Наводишь резкость – ветхие прожилки,
Печали ненадёжный конокрад
Крадёт вину из начатой бутылки,
Где красный конь змеится во хмелю,
Копытом бьёт глагола удалого.
И чиркаешь искристое «люблю»
По коробку приспиченному снова —
Не пьёшь, не куришь – просто занемог
И держишь дурь привычную в кавычках,
Когда пускаешь слово за порог,
Как перелётный выпорх, вынос, птичку.

Видимо-ковидимо закатное

1
кромсают ветки синеву
случайный шорох павшей прели
и вот былое на плаву
раскосой памяти качели

обман порывистых ветров
прибитый моросью печатной
не обнадёжить парой слов
багрец холодного заката

и отстук звонких передряг
всё нарезающих трамваев
и солнца вымученный лаг
что до конца непотопляем

и ржа на сером и на всём
с мелком раскрошенным не к месту
на ощупь снег а мы всё ждём
из окон рамочных арестов

2
отрезан день и с ветром унесён
в небытиё горящего заката
где стелется голубоватый лён
над облаками с гоном невозврата

и птичий шорк всё силится стереть
налёт тумана с божеской дороги
и осень заходящая за треть
прямей и холоднее без подмоги

за тридевять ушедшего тепла
осевшего на глубине небесной
и в снежной дрожи каждого пера
находка слов для будничности пресной

Одеваюсь потеплее

Одеваюсь потеплее.
Выхожу на белый свет.
У неубранной аллеи
Листья павшие в родстве.

Бедных родственников тыща.
Не прошоркаешь метлой.
От добра добра не ищут.
У печалей выходной.

Унеслись за триземелье
И не надо посылать.
Клёны в красочном похмелье,
Голубей голодных рать.

Всё обрывки от картинок,
А до важного – молчок.
Запинается ботинок,
Застревает каблучок.

На двоих весь мир слетевший,
Перепетый к сентябрю.
Ничего, что я не евши —
Помусолю про люблю,

Словно жвачку и конфету —
Леденцово солнце льёт,
Я несу свои приветы
До небес – затишья от.

Вездесущие берёзы —
Русских думок кругаля.
Западаю на морозах,
Как баян на ноте ля.

Обкурлыкалась серёдка,
Провожая косяки.
Это осени подводка —
В плен берутся языки.
Говорящий взгляд о главном
Подытоживает звук,
Где пятнают листья лавку,
Чуть осалив синеву.

Вызрела осенняя остуда

Вызрела осенняя остуда,
Горячится солнце без тепла.
Три грача чернеют как иуды,
Шоркает в туманностях метла,

Листьями краплёная дорога
Пропадает в волглом молоке.
Нам бы переждать совсем немного,
С линиями в плотном кулаке,

Зажимая пустоту в ладони,
Чтобы не слиняла пустота
К подаянью сорванных агоний,
К тишине, обобранной с куста.

К ложке с плошкой выбывшего дома
Из прописки родственных вестей,
Где окон провальных окоёмы
Молятся за сгинувших людей.

Живу и провожаю всё подряд

Живу и провожаю всё подряд:
Людей и пароходы, годы, вечность,
Прощания – кочующие длят,
Затягивая клином бесконечность
В игольное ушко – далёкий свет
Мани'т и ма'нит будущей надеждой…

У нас на завтрак каша и омлет
И что-то из накинутой одежды
На плечики, из шкафа бытия.
Какая осень! Тонус философий…

Ненастная погодная стезя
Выводит строчки из густого кофе,
Крылатой вышиванкой по свинцу.
В окно глядишь и продолжаешь биться.
Бессмысленной агонии к лицу
Твоя пойми какая – всё же птица,
Зависшая заклинным узелком
Над бездной выносимого затучья…

Всего лишь доведённая о нём
До взлётных чар. До журавля. До ручки.

Сквозит ненастьем из окна таким

Сквозит ненастьем из окна таким,
Что тюль не верен форточке, засим —
Колышется как флаг осточертелый.
И спамят птицы в точках дочерна…
Настали, друг, такие времена,
Что жжёт душа, изнашивая тело.
Нальёшь разлук, закусишь сентябрём
И чудится, что мы ещё вдвоём
Плывём по Лете к вечности напраслин.
И мысли с нудным скрипом колымаг
Ведут к дождю, где пропитый продмаг
Не держит вид, с надеждами на красном
Про акции и скидки – по нутру
Вести на отвлечение игру:
Желтеет, багровеет, вечереет…
И где искать лекарственное верь?
Фонарь. Аптека. Небеса потерь.
И строчки слов на стихотворной рее,
Где столько раз про «господи прости»,
Что «господи, за что» – зажмёшь в горсти,
В гортани перекатывая звуки,
А осени до фени почему
Покоя нет ни сердцу, ни уму…
Ворон убогих каркает три штуки,
И день стекает в прожитом окне,
С бессонницей беззвёздной о весне.

Пора, игра… прощальный эпизодик

Пора, игра… Прощальный эпизодик —
Срывает дождь овации листвы.
На детскую площадку под экзотик
Сбегают струйки капельной плотвы.

Улов не хил. Раскиданные сети.
Приходят времена паучьих дел.
За всё сентябрь неласковый в ответе,
А может, кто ещё недоглядел.

Рыбачат лужи. Отраженья – к чёрту.
Паскудный ветер жалок и плаксив.
Текут излишки уличной аортой,
Где водосток жестянчатый Сизиф —
Всё бесполезно. Затяжно и мрачно.
Не рвётся небо серых парусин.
Лишь белый голубь ходит на удачу,
Как вымокший и сникший херувим.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.