Целую тебя, мой Пьер

Глава первая

Извозчичья карета медленно катила из Санкт-Петербурга в сторону Новгородской губернии. Дорога была, как и положено в конце октября, раскисшая от сырости, с большими рытвинами, напоминавшими овраги. Грязь под копытами тройки звучно чавкала, создавая мерный дорожный тон, то ли раздражающий, то ли усыпляющий седоков.

Самый маленький путешественник – трёхлетний Коленька – уже заснул, насмотревшись на пустые поля, с валяющейся соломой, и тёмные хвойные леса, разбавленные кое-где покрасневшими осинками и жёлтыми берёзками.

Двое взрослых – Павел, его отец, и Пётр, его дядя, – не спали, но и не разговаривали, воспользовавшись счастливыми часами отдыха от сложной кавалергардской службы, чтобы просто помолчать. Они служили в одном полку, но вот так сидеть вдвоём доводилось редко. Павел был генерал-лейтенант, а Пётр недавно получил звание полковника и флигель-адъютанта Его Величества. Обязанности у братьев были разные, и на службе они почти не сталкивались.

Пётр, как и маленький племянник, поглядывал в окно, однако осенний пейзаж не трогал его душу ни скукой, ни унынием. Он его почти не замечал и только думал о том, что не хочет видеть мать и не желает вспоминать всё то, что старательно забывал все двадцать лет военной службы. Пётр не любил отчий дом, и это была его тайна. Уже будучи взрослым, он редко навещал мать и ясно сознавал, что та тоже его не особенно рада видеть. Любимцами у неё были два старших сына. Но один недавно умер, а второй – Павел – её страшно разочаровал своим браком на разведённой женщине.

Иногда он смотрел на брата и поражался, как Павел похож на матушку – Елизавету Романовну – такой же светловолосый, кудрявый, с голубыми глазами и прямым, почти римским носом. Но главное сходство было в характерах – оба горячие, взрывные, с властными манерами, не допускающими малейшего возражения.

Сам же Пётр был похож на мать только высокой, статной фигурой. Чёрные волнистые волосы и карие глаза ему передал в наследство отец, как, впрочем, и флегматичный, немного медлительный характер. Когда ему едва исполнилось шесть лет, отец умер, и жизнь Петра стала похожа на ад. Флегматичность и неторопливость мышления сослужили ему плохую службу. Любая неудача, малейший невыученный урок или непослушание вызывали у матушки приступ гнева, от которого приходилось спасаться бегством. Чаще всего он прятался в библиотеке на втором этаже, куда Елизавета Романовна не любила подниматься из-за больного колена. А он закрывался и читал, читал, наслаждаясь одиночеством и тишиной, мечтая поскорее убраться из отчего дома в кавалергардский полк, куда уже был записан юнкером.

Карета подпрыгнула на очередной кочке. С досады выругался извозчик. От тряски проснулся Николенька и осоловело покрутил головой, не понимая спросонья, где он находится. Пётр улыбнулся малышу и достал припасённую для него конфету. Коленька протянул за ней маленькую ручку. Ловко развернув обёртку, он сразу засунул леденец за щёку.

– Балуешь моего сына? – усмехнулся Павел. – Когда своих заведёшь, раз так любишь детей? Иногда смотрю на вашу дружбу с Коленькой и ревную.

– Брось, Паша, просто у меня кроме вас никого нет.

– Вот как? А мать?

– Ты знаешь, какие у нас отношения, – сухо ответил Пётр.

– Ну уж не хуже, чем у нас с матушкой.

– Паша, то, что мать не приняла Надежду Николаевну, говорит о том, что она не равнодушна к тебе.

Павел посмотрел в окно и, заметив, что они проезжают знакомую деревню, как-то потемнел лицом.

– Даже слишком не равнодушна. Лучше бы не лезла в мою жизнь… Сейчас боюсь – не стала бы она выяснять со мной отношения при Николеньке, – поморщился брат.

– Раз позвала знакомиться, значит, сменила гнев на милость.

– Надежду Николаевну она всё-таки не пригласила, – задумчиво возразил Павел.

– Ты же знаешь, как старомодна матушка. Женитьба на разведённой женщине её не могла обрадовать.

– Обрадуй ты её! Женись, сделай нормальную партию, а то умрёшь холостым, как Сергей.

– Жениться, чтобы угодить матушке? – усмехнулся Пётр, – ну уж нет, уволь. Да ты знаешь мой характер…

– Ты слишком закрытый, не поймёшь, что у тебя в душе. Может, поэтому тебя и выбрал государь, что при его приступах гнева взгляд на тебя действует на него успокоительно.

– А может, он меня выбрал за мои деловые качества? – уязвлённо спросил Пётр.

– О! Задело? Прости, брат… А вообще, ты со своей флегматичностью рискуешь нарваться на такую, как наша матушка. И ведь не угадаешь в молоденькой дамочке, в какой момент проявятся у неё властные замашки. Думаю, отец тоже не ожидал, что его семейная жизнь превратится в… – Павел замялся, – в сплошной скандал.

– Лучше сказать – в ад, – мрачно подтвердил Пётр. – Поэтому я жениться не собираюсь. Меня и так всё устраивает.

– Смотри, как бы матушка не пронюхала про твою зазнобу. Второго удара она может не перенести, – весело подмигнул Павел.

– Моя зазноба тебя не касается, и матушке о ней рассказывать необязательно.

– Слушай, Пьер, не связывался бы ты с ней… Только такой простодушный и доверчивый человек мог всерьёз увлечься этой дамочкой.

Пётр сердито посмотрел на брата, но ответить не успел, потому что карета наконец вывернула на дорогу к барской усадьбе. Видно, казачок, засланный матушкой, приметил их ещё в деревне, потому что перед домом уже выстроились дворовые, поснимав шапки. Некоторые лица Петру были смутно знакомы, некоторые – нет, но рассматривать было некогда – на крыльцо, тяжело опираясь на палку, вышла хозяйка.

Дворецкий с непроницаемым лицом почтительно отступил, держа дверь открытой. А Елизавета Романовна остановилась в ожидании, когда к ней с обязательным поклоном подойдут сыновья.

– Ну представь мне своего мальчугана, – властно попросила она Павла. – Как тебя зовут?

Как и ожидалось, малыш смутился и спрятался за отца.

– Выходи, Николя, познакомься с бабушкой, – прошептал ему отец по-французски.

– Уже и французский понимает? – удивилась Елизавета Романовна.

– Да, матушка, мы с ним один день на русском, другой на французском говорим, – как-то слишком поспешно объяснил Павел.

Пётр смотрел на вспыльчивого брата и внутренне усмехался – видели бы сейчас своего командира-генерала его подчинённые. В последний раз, когда Пётр встретился с братом в манеже, тот таким пронзительным голосом кричал команды, хлопая бичом по сапогу, что от него шарахались и люди, и лошади. Зато сейчас его голос был тише воды, а голова ниже травы.

Незаметно осмотрев усадьбу, Пётр с приятностью отметил, что у матушки всё было в полном, образцовом порядке: двери не покосились, колонны покрашены. Возле дома смутно желтел песок, покрывший осеннюю грязь. Ещё с детства он помнил, как дворовым доставалось за малейшую нечистоту у крыльца или, не дай Бог, внутри дома. Матушка славилась на всю округу своей любовью к чистоте и порядку, строго спрашивая и с дворовых, и с них, детей. Это было одно из немногих качеств, которые перенял от неё Пётр, не терпевший дома ни беспорядка, ни насекомых.

Они прошли внутрь, и Пётр порадовался теплу, гостеприимно встретившему их, уставших и замёрзших в дороге. Особенно это было важно для ребёнка. Коленька уже освоился и уверенно засеменил рядом с бабушкой, доверчиво сунув ей в руку свои крошечные пальчики.

Пётр осматривал дом, неторопливо продвигаясь по анфиладе полутёмных комнат вслед за матерью и братом. Всё было неизменно, словно время застыло и не вмешивалось в жизнь обитателей родительского дома. Только количество дворни всё-таки уменьшилось после смерти отца. Слуги, будто мыши, шуршали около каминов и печей и торопливо вставали при виде хозяйки, почтительно кланяясь. Один раз Пётр хотел остановиться, чтобы повнимательнее рассмотреть немолодую женщину, чьё лицо ему показалось смутно знакомым. Однако матушка, в своей обычной манере, властно позвала на обед, и Пётр не стал задерживаться.

В столовой тяжёлые медные шандалы, с новенькими свечами, ярко освещали богато накрытый стол. Кроме консервов – всевозможных солений, которых в любом доме было в избытке, на старинной фарфоровой посуде красовались страсбургские пироги, паштеты из гусиной печёнки. Венчали стол многочисленные сладкие наливки, до которых Елизавета Романовна была великой охотницей.

Пётр не представлял, сколько у матушки осталось средств после смерти батюшки, но либо она не нуждалась, либо расщедрилась к их приезду. В последнее верилось мало, хотя… ради примирения с Павлом и знакомства с внуком она могла и расстараться. Ради Петра матушка такого приёма никогда не устраивала. Да ему это было и не нужно. Он с трудом заставлял себя навещать мать на годовщину смерти отца либо по делу и уезжал как можно скорее.

– А ты что, Пётр, молчишь и не рассказываешь ничего про свою жизнь? – наговорившись с Павлом, принялась мать за него. – Собираешься жениться или, как старший брат, умереть холостым желаешь?

– Не желаю, матушка, но пока не нашёл подходящей партии, – так же, как Павлу, ответил Пётр.

– Смотри, сын, денег у нас нет. Вот… месяц во всём себе отказывала, чтобы вас достойно встретить. Наследства не будет и не рассчитывай. Делай карьеру, служи хорошенько государю. Глядишь, Николай Павлович учтёт твои заслуги да заслуги вашего отца. Может, и достигнешь генеральского мундира, как Павел.

Она любовно поглядела на старшего сына, а Пётр вновь пожалел, что приехал, досадливо соображая, что после завтрашней панихиды придётся выдержать ещё один поминальный обед.

В его комнатке на втором этаже, рядом с библиотекой, как будто ничего не изменилось – вольтеровский стул около бюро, где он высиживал часами за уроками, маленькое канапе в углу и железная кровать. Обстановка почти как у императора в Зимнем – усмехнулся про себя Ланской. В первое время он не переставал удивляться аскетизму государя, а теперь понял, что не обстановка делает дом счастливым. Если бы у него была такая жена, как государыня, ласковая и нежная, то есть ли разница, какая мебель стоит у тебя в кабинете?

Почувствовав сильнейшее желание поскорее уехать в уже ставший родным Петербург, Ланской вздохнул и решил пораньше лечь спать. Усталость и длинная дорога брали своё, и стоило ему только прилечь на жёсткую кровать, как сон сморил его веки, и Пётр провалился во тьму.

Панихиду матушка повелела служить не на кладбище, а прямо в усадьбе. К четырём часам в гостиной уже всё было готово – на большом столе лежали крест, Евангелие и потемневшая от времени икона Спасителя. Старенький священник, отец Иоанн, в потёртом облачении готовился к службе и едва слышно ворчал на нерадивого иподьякона, который переложил угля в кадило. И теперь по комнате расползался едкий дым, сдобренный таким же едким ладаном. По первому зову Елизаветы Романовны в гостиную вбежала молоденькая дворовая девушка, которой было велено увести Коленьку, пока тот не задохнулся.

– Всё равно ещё ничего не понимает, нечего ему тут в дыму стоять, – неодобрительно поджав губы, заметила матушка.

От такого замечания священник ещё больше оробел и почти перестал размахивать кадилом. Надтреснутым голосом он подал возглас, который тут же подхватил дьячок. Панихида началась.

Пётр молился искренно, как и всегда, поминая отца. Он помнил его плохо. Но в памяти всё-таки задержались добрые и чуть грустные карие глаза Петра Сергеевича, да большие руки, которые иногда обнимали младшего сына. Со святыми упокой… Вечная па-а-амять…

Поминальный обед прошёл быстро. Священник всё время благодарил. Под влиянием крепкой наливочки язык его развязался и робость отступила. Он смешно шепелявил, видимо, по причине отсутствия двух передних зубов. Но это не мешало ему угодливо улыбаться, заглядывая в глаза хозяйке, и поднимать за неё тосты. Дьячок вёл себя более разумно – в основном молчал, но при этом с великой скоростью поглощал все закуски, до которых мог дотянуться. Батюшка, в конце концов, это заметил и начал осторожно пихать его локтем, увещевая вести себя прилично. Однако молодой клирик и ухом не вёл – голод не тётка, пирожка не подсунет. А здесь вот они – красавцы, румяные да с разными начинками. Пётр и сам ел с удовольствием, в душе посмеиваясь над дьяком.

Утомившись от приёма гостей два дня подряд, матушка после ухода гостей сразу отправилась отдыхать. Увели спать Коленьку. Павел и Пётр остались вдвоём в большой столовой. Пётр был не любитель спиртного, но идти было некуда, и он решил составить компанию брату. Тот выпил уже изрядно, но, отыскав где-то бутылку шампанского, закругляться не собирался.

– Паша, ты не горе заливаешь? – внимательно глядя на брата, спросил Пётр.

– Нет, Пьер, не горе, – по-французски ответил Павел. – Я рад, что помирился с матушкой, хоть она пока отказалась принять Надежду Николаевну. Надеюсь, со временем смирится и позовёт жену. Хотя… знаешь, иногда я боюсь, что мы расстанемся с Надеждой раньше, чем мать согласится на знакомство с ней.

– Ты что говоришь? – поразился Пётр, – вы так плохо живёте? Ругаетесь?

Павел задумался, глядя в бокал с янтарной шипучей жидкостью.

– Ругаемся… Иногда кажется, что виновата она, а порой ощущаю, что и сам перегибаю палку от ревности. Невыносимое чувство! Просто сжигает изнутри! Понимаешь? – сжимая бокал до белых костяшек, страстно спросил Павел.

Пётр молча кивнул.

– Но это не главное, Петя… Знаешь, как ужасно думать, что главное в твоей жизни уже прошло. Карьеру я сделал, даже в войне довелось поучаствовать, а вот любовь… непонятно – есть она или нет? Как там у твоего Пушкина герой Онегин… "заболел русскою хандрой"? Так? Вот и у меня от любви одна хандра и осталась. Тебе советую жениться, а сам в душе злорадствую: женись, женись, помучайся как я…

– Паша, ты так добивался её, а теперь мучаешься?

Брат оторвал взгляд от бокала. В глазах его вдруг сверкнули злорадные нотки.

– А ты-то с кем связался? Кроме Полетики не нашёл никого? Что за странное проклятие напало на нашу семью? Я на первой жене Полетики женился, а ты спишь со второй… ха-ха-ха…

Его разобрал пьяный смех, а Пётр разозлился. Он резко встал с кресла и поставил бокал.

– Не желаю слушать твои пьяные бредни. Не хочешь нормально разговаривать, пей один.

– Ой-ой-ой, какие мы обидчивые… – шутливо погрозил пальцем брат, – ты и в детстве такой был. Помню, помню… Ну и иди… я тут один посижу… А может, и не один… позови-ка мне какую-нибудь девку. Пусть кровать застелит.

– Павел, ты ничего не перепутал? – наклонился к нему Пётр, – это тебе не кабак. Иди спать. Спокойной ночи.

Пётр поднялся в свою комнату, но раздеваться не стал. Слова брата взволновали его. В том, что он влюбился в Идалию Полетику – вторую жену штабс-капитана Кавалергардского полка – было что-то странное. Но добиваться её развода Пётр не собирался, хотя понимал, что влюблённость в замужнюю женщину делала его жизнь неопределённой, потому что не обещала никаких перспектив. Однако отказаться от Идалии он не мог…

Странный шум и женский визг насторожили Петра. Он выбежал из комнаты и быстро стал спускаться.

– Пустите, барин, пустите, – жаркий умоляющий голос слышался на первом этаже, где была комната брата.

Бедняжка старалась не кричать, видимо, опасаясь разбудить уснувших обитателей дома, а ещё хуже – хозяйку. Однако голос её звучал неубедительно для пьяного Павла, и он настырно тянул дворовую девушку в свою комнату.

Пётр схватил брата под локоть и оттащил в сторону, с силой оторвав от бедняжки.

– А ну, малая, брысь отсюда, – хрипло бросил он, когда рука Павла разжала её маленькую кисть.

Девушку не пришлось долго уговаривать, и, подхватив упавшую ленту с головы, она мышкой юркнула в ближайший тёмный коридор.

– Паша, давай спать ложись, – миролюбиво начал Пётр, но Павел разозлился.

– А ты кто такой, чтобы меня усмирять? – он взял Петра за грудки, – ты полковник, а я генерал. Не забыл?

– Не забыл, не забыл, ваше превосходительство, – Пётр оторвал руки брата от своей груди и затолкал шатающегося Павла в комнату, – раз вы генерал, то послужу вам сегодня денщиком.

Он усадил брата на широкую кровать и стал стягивать с него сапоги. Тот попытался приподняться, но Пётр решительно толкнул его обратно.

– Спать давай, ваше превосходительство, – уже погрубее осадил он его.

Павел улёгся, однако глаза не закрыл. Его немолодое, но ещё красивое, породистое лицо было недовольно. Хитрый взгляд следил за Петром и будто обещал, что, как только тот выйдет за порог, Павел добьётся своего. Даже хмельной головой он реально оценивал свои шансы против младшего брата. А они были невелики – Пётр был чуть выше, шире в плечах, а главное, трезвый.

– Не жди, что я уйду. Я здесь лягу, – Пётр показал на кушетку, – а то утром матушка выгонит нас быстрее, чем мы успеем собраться.

Недовольно сопя, брат завозился на кровати, устраиваясь поудобнее. Через короткое время раздался его мерный храп, а Пётр ещё долго не мог уснуть, раздумывая о странной штуке – судьбе, такой у всех разной и непредсказуемой.

Засветло проснувшись, Пётр решил пойти в свою комнату, чтобы не напоминать брату о вчерашнем происшествии. Он осторожно прикрыл за собой дверь и тихо пошёл по коридору. В людской уже звучали голоса – дворня завтракала рано. Пахло пшённой кашей, свежим хлебом и сдобой. Ноги сами понесли на вкусный аромат.

При появлении барина в полутёмной людской разговор прервался. Пётр разглядел несколько мужчин и двух женщин – одна накладывала в глиняные миски кашу, а вторая подавала плошки дворовым.

– Что желаете, Пётр Петрович? – с поклоном спросил дворецкий Василий, неспешно поднявшись при появлении барина. – Отведаете с нами чайку?

Пётр понял, что своим присутствием стеснит людей, которым не так часто удавалось спокойно посидеть в своём кругу.

– Нет, я лучше к себе пойду. Принесите чаю в мою комнату, – вглядываясь в лицо женщины, попросил он.

– Слушаюсь, – поклонился дворецкий, – Марья, собери барину поднос да отнеси.

– Вы идите, Пётр Петрович, – ласково произнесла женщина, – а я за вами подойду.

Он кивнул и стал подниматься на второй этаж, внезапно разгадав, кого она ему напомнила. После негромкого стука в комнату вошла Марья. Она поставила поднос на маленький столик возле канапе и собралась уходить. Пётр решился:

– Марья… как ты?

– Узнали, Пётр Петрович?

Женщина с улыбкой посмотрела на него. Узнал ли он её? Они не виделись около двадцати лет, но теперь он всё больше выхватывал из её облика родные, до боли знакомые черты единственного друга в этом доме. Да, он дружил с девочкой-ровесницей Машей, дочерью кухарки, которую выучил читать, увлекая интересными историями про дальние страны, чудных животных, римских героев и пиратов. Маша готова была слушать Петра бесконечно, если бы не его постоянная занятость уроками, а её – помощью матери на кухне.

Их дружба была секретной. Вряд ли его или её матери одобрили бы подобное общение, и тем сильнее была их привязанность. Поздними вечерами они сидели в библиотеке как два вора, увлечённо перешёптываясь и замирая от страха, когда слышали чьи-нибудь шаги по коридору.

Маша была единственным другом в этом доме, где он чувствовал себя страшно одиноким. Старшие братья уже давно служили в полку, отец умер, а у матушки на него не было времени. А так хотелось поделиться всем, что он узнавал из многочисленных книг! И не было более благодарного слушателя, чем смешная девочка, с веснушками на носу, в простеньком сарафанчике и в лаптях. Он помнил её измазанные в золе пальчики и свою ревность, когда она прикасалась ими к чистым страницам. Помнил, как Маша старательно училась читать, как, чуть высунув язык, коряво выводила первые буквицы, а потом робко читала первые слова. Тёплая волна воспоминаний согрела душу.

– Машенька, ты замужем? – вдруг спросил он ни с того ни с сего.

– Была, Пётр Петрович, – грустно усмехнулась она, – дочку успела родить, а потом муж мой, Иван, от холеры помер. Вдова теперь.

– А дочка большая?

– Да вы её видели, барин.

– Видел? Кто? – спросил Пётр и тут же догадался, какой будет ответ.

Ещё вчера он почувствовал какое-то странное расположение к сенной девушке, так неосторожно попавшей в объятия Павла.

– Та, которую вы спасли. Низкий вам поклон, барин, – с этими словами Марья от души поклонилась опешившему Петру.

– Что ты меня всё "барин", да "барин"… Помнишь, как Петькой звала?

– Помню, так то в детстве было. Сейчас вы вон какой… Важный, красивый…

– За красивый спасибо, а важный… Эх, Маша, знала бы ты, как эта важность достаётся.

– Представляю, Пётр Петрович, да только жизнь у всех нелёгкая. Главное, чтобы она счастливой была.

– А ты счастлива была в браке, Маша? – жадно вглядываясь в её лицо, спросил Пётр.

Вся она была ладная, чуть застенчивая, женственная. В её грудном голосе таилась и простота, и то тепло, которого он не ощущал доселе ни у одной женщины.

– Была счастлива, барин. А сейчас… дочкой вот и живу.

– Надо было мне на тебе жениться, – вдруг вырвалось у него.

– Негоже так говорить, Пётр Петрович. Неровня мы… Неужто из своего круга никого найти не можете?

– Нашёл, но… она замужем.

Марья осуждающе покачала головой.

– Знаю, что плохо это… Эх, – снова вздохнул он, – не везёт мне.

– Не кручиньтесь, барин, доверьтесь Богу. Есть одно средство, чтобы желание ваше сбылось.

– Какое же? – усмехнулся такой наивности Пётр.

– Бог не сможет вам помочь, если вы сами не знаете чего хотите. Крепко представьте, какая женщина вам нужна, а Бог уж вам подыщет.

– Ну хорошо, представлю… Поверю тебе.

– А у меня к вам подарок будет, Пётр Петрович, за дочку мою. Погодите-ка…

С этими словами она быстро вышла из комнаты, а потом вернулась с корзинкой в руках. Открыв плат, она достала из неё маленький пушистый комочек – щенка сеттера, как сразу разглядел Пётр, и сунула ему в руки. Щенок, тёплый, с гладкой шёрсткой, стал нежно тыкаться ему в ладонь. У Петра защемило сердце – он очень любил собак, но из-за постоянной занятости всё не решался завести. Марья как будто угадала его желание…

– Ты знала? – прошептал он.

Она кивнула, ласково улыбнувшись.

– Я просто не забыла твою мечту… Не забудь и ты свою.

Глава вторая

Ланской стоял в тени широкой мраморной колонны и ощущал исходящий от неё холод. Но ещё больший холод царил в его душе от навязчивых вопросов, мучивших его в последний год. Пётр ждал любимую женщину. Жадно оглядывая ряженых участников маскарада в модном доме Энгельгардта, он пытался разглядеть маленькую фигурку, которая стала для него радостью и мукой одновременно. Радостью – потому что дарила безумные часы счастья, восторга и всех чувств, которые сопровождают глубокую, страстную любовь зрелого мужчины. А муку – потому что холодный, трезвый ум требовал реальной картины будущего, которого у этой любви не было и не могло быть.

Его возлюбленная – Идалия Григорьевна Полетика была замужем. Они познакомились полгода назад. Ланской увлёкся Идалией, поначалу думая, что связь с замужней женщиной не продлится долго. Но время шло, а он привязывался всё сильнее и теперь даже не мог помыслить своей жизни без неё. Пётр пытался сопротивляться. Он убеждал себя, что не пристало влюбляться в замужнюю женщину; нельзя терять голову от зелёных, лукавых и насмешливых женских глаз; невозможно взрослому, солидному мужчине так дрожать от нетерпения в предвкушении свидания. Но он и дрожал, и терял голову, и, в конце концов, влюбился так сильно, что утратил и сон, и покой, как неопытный юнец. Один лишь разум задавал горькие вопросы и обрисовывал вовсе безрадостное будущее, холодящее сердце. Какие у них были перспективы? Никаких. Пётр Петрович Ланской, полковник кавалергардского полка, был далёк от светской жизни, и ясно понимал, что богатая молодая женщина не захочет променять блестящую светскую жизнь на скромные будни полковничьей жены в казённой квартире офицерского корпуса. Но любовь потому и считается сродни безумию, что не подчиняется ни светским правилам, ни холодному рассуждению, ни, увы, даже нравственным законам.

Маскарад был в самом разгаре. Господин Энгельгарт, который весьма успешно обновил старый дом, обладал не только деньгами, но и фантазией. А потому теперь мог без стеснения назначать высокую плату за вход на маскарад. В этом особняке не стыдно было принять и царя. Высокие потолки с позолотой, роскошные камины, инкрустированный паркет. А главное – залы. Ланской стоял в китайском и любовался драконами на потолке. Кругом были непонятные надписи иероглифами. Интересно – те, кто выводил эти крючки, сами понимали, что пишут?..

Рядом располагался готический зал, расписанный в духе Средних веков, а за ним военный с рыцарскими доспехами, которые обязательно заинтересовали бы Государя.

Однако сейчас костюмы участников маскарада затмевали все красоты этого модного дома. Мимо не спеша прошла пилигримка с посохом в руке. На ней была только полумаска, не скрывавшая полные губы и двойной подбородок, и поэтому Пётр без труда узнал в ней статс-даму Волконскую. За ней, в шутовском наряде, без маски следовал обер-церемониймейстер Кологривов. Спасаясь от назойливого ухажёра, пробежала девушка в русском костюме, которая, конечно же, не была чьей-то крепостной, а любимой фрейлиной императрицы Александры Фёдоровны. Будучи флигель-адъютантом, Ланской иногда удостаивался чести обедать вместе с императорской семьёй, а потому хорошо знал и многих фрейлин Её величества, и весь двор.

Но где же Идалия? Сможет ли он её узнать?

За колонной зашуршали накрахмаленные ткани пышных женских платьев. Пётр выглянул из своего убежища и увидел, что по соседству с ним остановились две дамы. Негромкая речь сначала не привлекла его внимание, как только он понял, что ни одна по фигуре не походила на Идалию. Однако волей-неволей, вслушиваясь в разговор, он всё больше увлекался их беседой. Вернее, грустным монологом одной из фигур, спрятанной под роскошным парчовым платьем в духе французской королевы, с обязательной маской на лице.

– Чему ты завидуешь, Катенька? Зачем мне все эти комплименты, которые отваживают подруг и настоящих друзей? Не успеешь войти в зал, как тебя тут же обсмотрят со всех сторон, обсудят, да ещё и придумают что-нибудь, чтобы позлословить. Бедный Саша уже весь извёлся. Видишь эту надпись на потолке?

– Ты понимаешь по-китайски?

– Нет, но ты же знаешь, я увлекалась Китаем. Так вот, тут написано, что красивых счастье любит. Однако я в этом не уверена… Нет, конечно, грех жаловаться – такому мужу любая позавидует, но почти нет друзей, нет искренности. Даже самые умные смотрят на меня глупым взглядом, не замечая ни моей души, ни моего настроения. А если кто и посочувствует моему одиночеству, то… обычно не решается подойти. Мы здесь все в масках, и разговор течёт непринуждённо, а стоит мне только снять её – по тебе начинают шарить взглядом и ничего умного уже не говорят. Даже Пётр Вяземский ведёт себя странно… Катя, я устала…

Ланской от души посочувствовал красавице и подумывал снова выглянуть из-за колонны, чтобы постараться разглядеть её под маской. Впрочем, зачем она ему? Он уже нашёл свою любовь.

Как долго он не решался впустить в свою жизнь одну единственную женщину! Служба забирала все силы, всё внимание и почти всю душу. Даже в редкие дни отдыха невозможно было не думать о смотрах и парадах, о вверенных ему неопытных подчинённых, о предстоящих учениях. Какая женщина это вытерпит?

После его назначения Государём флигель-адъютантом в свою свиту, Ланской стал чаще бывать в обществе и волей-неволей обращал внимание на хорошеньких женщин, которыми любил себя окружать император. Иногда и сам Николай ему мягко намекал, что в возрасте, приближающемся к сорока годам, неплохо бы и жениться. Но Ланской не хотел жениться по расчёту. Он никому не признавался, да никто бы и не поверил, что уже не очень молодой полковник остался романтиком в душе, мечтая о большой любви, которая единственно могла бы оправдать все недостатки брачных уз. А то, что многие его полковые приятели были несчастливы в браке, этого нельзя было не заметить. Вот и дама, в которую он влюбился, сам того не ожидая, оказалась замужней, что опять указывало на очередной неудачный союз. Полетика был его подчинённым, и отношения с его женой были бы невозможны, если бы Идалия не убедила Ланского, что с мужем они просто живут под одной крышей, не вмешиваясь в личную жизнь друг друга. Лишь бы приличия были соблюдены. Свет закрывал глаза на измены, но не прощал нарушения внешних правил.

– Вот вы где, господин офицер! – к нему подбежали три грациозные молодые женщины почти одного роста, в венецианских масках, полностью закрывающих лицо. Две из них были в итальянских костюмах, а третья в сером костюме монахини, в котором он сразу узнал Идалию.

Может быть, определить среди смеющихся и весело щебечущих по-французски красавиц ту, которая была ему дороже всего, стало бы для него нелёгкой задачей, если бы не рыжеватая прядь волос, предательски показавшаяся из-под капюшона.

Он крепко сжал руку любимой и решительно произнёс:

– Маска, подарите мне танец, заклинаю! Если не хотите, чтобы я помер от тоски на этом балу! – проговорил он, наклоняясь к маленькому ушку, спрятанному под капюшоном и с наслаждением вдыхая знакомый цветочный аромат её духов.

– Ах, что вы такое говорите, сударь? Какая тоска на балу? Впрочем… я согласна.

Пётр с удовольствием почувствовал, как нежно прижалась к нему Идалия, и, обняв её за талию, повёл в зал для танцев.

Время перевалило за полночь. Можно было уезжать из этого балагана.

– Идалия, поехали ко мне, – настойчиво попросил он.

Она на миг задумалась.

– Поехали, мой молчаливый друг, – Полетика игриво махнула веером, – Александру скажу, что танцевала до утра.

Как двое счастливых влюблённых, они выбежали на улицу и быстро поймали лихача, чтобы ехать на Шпалерную, где в офицерском корпусе проживал Ланской.

На Невском проспекте ярко горели новомодные газовые фонари. Коляска катила плавно – булыжник сменили на деревянные шашечки, по виду напоминающие паркет. Чувствовалась забота императора о внешнем виде столицы и, главное, – его желание править единолично. Ни один особняк не строился без высочайшего согласования. Николаю нравился классический архитектурный стиль, и все дворцы, казармы, манежи были покрашены одинаково. Теперь столица напоминала сплошные казармы со стройными рядами белых колонн, выстроившихся словно солдаты на параде.

От близости любимой женщины, от обилия впечатлений, от всех перемен, происходящих в его душе, Ланской стал ещё более молчаливым, чем обычно.

– Пьер, ты чего такой бука? – по-французски прошептала она, прижимаясь к нему, – я всё время жду от тебя ласковых слов, а их нет и нет, – сокрушалась Идалия.

– Ты знаешь, я не мастер говорить, – усмехнулся Ланской, – зато я умею любить.

– О да… – чуть смутилась она, – но хотя бы расскажи, о чём ты думаешь?

– О том, что я очень счастлив. Лучше ты расскажи, какие новости, что ты сегодня делала?

Глаза Идалии загорелись. Как известно, самой приятной темой для разговора является рассказ о себе, и ей было, что рассказать о бесконечных балах и собственном успехе на них. При этом она щадила чувства Ланского, не превознося никого из ухажёров в отдельности.

– Как хорошо, что вы вернулись из Новой деревни. И зачем эти манёвры? Разве сейчас война?.. Зато теперь мы будем видеться чаще. Ты придёшь послезавтра на бал к Вяземским? Там, кстати, должны быть и Пушкины. И что все повлюблялись в Наталью? Разве я хуже?

Она повернула хорошенькое личико к Петру. Тот залюбовался её глазками, блестевшими даже при свете тусклых фонарей. Идалия сняла капюшон и распустила свои роскошные медные волосы, широкой волной упавшие на меховой воротник.

– Ты не хуже точно, – ласково прошептал он, ещё крепче обнимая её и с удовольствием ощущая шёлк длинных волос.

– Вот и я говорю… А Дантес с ума сходит от любви к ней. По мне так она просто жеманница. Впрочем, перед Жоржем никто не устоит – красивый, богатый, успешный офицер, да ещё и барон его усыновил. Ты слышал, однажды он даже пистолет к виску приставил, угрожая Наталье, что застрелится, если она не ответит на его чувства? Неужели он и вправду так влюбился? – задумчиво проговорила она, – впрочем, так и надо её рогатому муженьку.

– Почему ты так не любишь Александра Сергеевича? – удивился Ланской, услышав досадные нотки в её голосе. – Он тебя чем-то обидел?

– Он весьма неуважителен к моим друзьям, – холодно ответила Идалия.

– К кому же это? К Дантесу?

– Да, представьте, – вдруг Идалия перешла на "вы". – На вечере у Вяземского он сказал, что Жорж носит перстень с изображением обезьяны.

– А это не так?

– И вы туда же! – возмутилась она, гневно поворотив лицо, – он носит портрет короля Генриха V.

– Идалия, почему вы так переживаете за этого француза? Не пора ли мне начать ревновать? – как бы в шутку спросил Ланской, но на душе у него вдруг стало муторно.

Однако Идалия не ответила. Она задумчиво смотрела на дорогу, внезапно посерьёзнев. Ланской поразился такой перемене – было что-то в жизни Полетики, чего он не знал. Но расспрашивать было некогда – коляска остановилась у нужного дома.

По окнам офицеров сразу можно было определить, кто женат, а кто нет. У женатых света не было, а у холостых офицеров ночью жизнь кипела. Где-то звучали пьяные песни, где-то, Ланской знал это наверняка, резались в карты всю ночь напролёт. В его комнатах было темно, но денщик Федька скорей всего не спал, а поджидал хозяина, коротая время за дрессировкой Голди, как он назвал щенка подаренного сеттера, или очередной книгой, которых у Ланского было изрядное количество. Обладал Фёдор недюжинным умом и хитростью. В детстве он служил казачком в барской усадьбе и, быстро подметив, каким уважением пользовались редкие грамотеи среди мужиков, старался почаще бывать на уроках барских детей, когда тех учили приглашённые "мусью". Барчуки, порой, с удовольствием соглашались на то, чтобы Федька за них делал скучные задания. А тому и в радость.Так и по-русски выучился читать, и по-французски понимать.

Едва Пётр прикоснулся к двери, как Федька тотчас же открыл, видимо, услышав подъехавшую коляску. Молча поклонившись, он сразу удалился, чтобы не смущать даму. Но Полетика и не смущалась. Она скинула на руки Ланскому салоп и сразу прошла в спальню. Мигом выбросив дурные мысли из головы, Пётр пошёл вслед за ней. Ничто не могло надолго омрачить его настроение, когда Идалия была рядом.

Через час с небольшим он пошёл провожать Идалию обратно на маскарад. Извозчик дремал невдалеке, словно догадывался, что снова понадобится.

– Стоит ли возвращаться? – засомневался Пётр.

Но Идалия была непреклонна.

– А вдруг Полетика приедет за мной? Нет… поеду.

Коляска укатила, шумно прыгая по булыжникам, а Пётр решил пройтись по пустынной улице. Ночная октябрьская сырость хорошо освежала разгорячённую голову. Снова поползли навязчивые мысли, приносившие с собой беспокойство. Когда Идалия была рядом, он терял голову, не желая думать о будущем.

Но стоило остаться одному, как один за другим возникали вопросы. Роман с замужней женщиной грозил неопределённостью, которая никак не могла разрешиться. А теперь к ней примешалась ещё и ревность. Но что можно было требовать от любовницы, уже неверной своему мужу? Это была дилемма, и Ланской пока не мог её решить.

Глава третья

Идалия не зря вернулась на продолжающийся маскарад. Уже подъезжая к дому Энгельгардта, она заметила супруга, растерянно стоявшего в дверях и оглядывающего улицу.

– Полетика! – звонко крикнула она, помахав мужу рукой, – я тебя жду.

– Ты как здесь очутилась? – поднял брови Александр, садясь в коляску, – я тебя везде искал, а ты на улице.

– Я поехала домой, а потом вдруг вспомнила, что забыла перчатки, – на ходу придумала Идалия, – да и ладно. Перчатки потеряла, а мужа нашла, – со смехом закончила она.

Александр Михайлович Полетика, уже погрузневший от малоподвижного образа жизни, поседевший, с чуть оплывшим лицом, принял её враньё без тени сомнений. Он выглядел сонным и уставшим. В обществе у него было странное прозвище – "божья коровка", вероятно, из-за добродушного характера, не склонного к обидам. Только такого человека могли пощадить злые сплетники, шепчущиеся во всех углах о слишком весёлой и ветреной жене, меняющей кавалеров как перчатки, не считаясь с положением замужней дамы. Сам же Полетика предоставил своей жене полную свободу, видимо, философски рассудив, что жить по-другому в столичном обществе не представляется возможным, тем более с такой прелестной внешностью.

– А ты откуда здесь? – живо спросила она, ещё чувствуя возбуждение после свидания с Ланским.

– У Вяземских был. В кои-то веки еду домой с выигрышем, – довольно улыбнулся Полетика, похлопывая по карману. – Они нас, кстати, ждут послезавтра вечером на бал.

Идалия уже об этом знала. Коляска покатила на Садовую, где супруг снимал квартиру. Когда они поженились, Идалия поставила условие, что в казарме жить не будет – казённая квартира слишком мала для приёмов многочисленных гостей и осуществления честолюбивых планов. А планы у неё были грандиозные – стать первой красавицей Петербурга. Для этого у Идалии были все данные. Медный, выгодно отливающий тёмным золотом цвет волос, голубые, с длинными ресницами, выразительные глаза, вздёрнутый носик, придающий даже в тридцатилетнем возрасте её лицу чуть детское выражение, – всё это вкупе свело с ума не одного офицера кавалергардского полка. Идалия упивалась постоянным, несомненным успехом. И это после многих лет внутреннего унижения в детском возрасте.

Она не любила вспоминать детство, но знала, что злые языки иногда шептались у неё за спиной о её незаконнорожденном происхождении. Отец Григорий Александрович Строганов принял её в свою семью только как воспитанницу. Имя Идалия де Обертей она получила от жены графа. Но только имя. Права называть женщину матерью она тоже не получила. Поговаривали, что графиня была вовсе бездетной, а Идалию Строганов прижил от одной француженки – гризетки или модистки. Идалия не хотела об этом слышать, но в душе иногда чувствовала ту лёгкость и весёлость нрава, которую подмечала только у француженок.

За внешним благополучием в семье Строгановых никто и не видел томящуюся душу хорошенькой девочки, растущей со своими старшими братьями, но называющей отца – господин граф. Кто мог понять, почему избалованная девочка вдруг разбивает дорогую фарфоровую куклу, только что привезённую из Парижа? Всё объяснялось очень просто – кукла говорила слово maman, которое было недоступно Идалии.

Не ощутив родительской любви, она и во взрослом возрасте стала бояться привязываться к своим детям. Поэтому смерть трёхлетней дочки, а потом и годовалого сына от холеры не поразили её так сильно, как мужа. И оставшаяся в живых пятилетняя Лизочка стала любимицей отца, который с удовольствием посвящал ей свободное время, в отличие от матери, занятой только собой.

Танцы на балах до утра, катание на санях до глубокой ночи, бесконечные походы по модисткам, заказы и покупки на огромные суммы. Александр Михайлович беспрекословно платил по счетам жены, но чаще это делали любовники. Когда любовник попадался небогатый, как Ланской, Полетика прибегала к помощи отца. И чем больше было поклонников, тем осмотрительнее приходилось себя вести, чтобы не опорочить своё имя, иначе женщине с подмоченной репутацией не помог бы и богатый вельможа-отец.

Однако вся эта светская жизнь была бы пресной для беспокойного ума Идалии и её горячего южного темперамента, если бы не освоенное искусство плетения интриг. Кружить головы чужим кавалерам, ссорить подруг, доводить до дуэли разъярённых ревностью поклонников, а потом недоумённо хлопать глазами в ответ на негодующие взоры друзей – вот истинное наслаждение для "Мадам Интриги", как успели прозвать Идалию в свете.

Странно, что все сплетни злопыхателей Идалии прошли мимо ушей Петра Ланского. Она никак не ожидала, что этот молчаливый любовник так сильно к ней привяжется. Уже давно приходило желание разорвать затянувшиеся отношения, но было что-то в любви Ланского такое, чего до этого она никогда не видела от других поклонников. Впервые в жизни ею любовались как будто изнутри, а не только снаружи. Ланской считал её хорошей матерью, доброй и заботливой. Она понимала, что это неправда, но разочаровывать любовника не хотелось, и при нём Лизочке доставалась порция ласки и от матери. Пётр стал не просто любовником, а ещё и другом, с которым хотелось быть чуть лучше, чем она была на самом деле.

Коляска подкатила к дому, и дверь тут же открыл вышколенный швейцар, не забыв низко поклониться хозяевам. Александр Михайлович, вовсю зевая, захотел уйти на свою половину, – они давно уже ночевали раздельно – но Идалия остановила его вопросом:

– А Пушкины там будут?

Замерев на первой ступени лестницы, ведущей на второй этаж, Полетика обернулся.

– Где? На балу у Вяземских?

– Да, – нетерпеливо снимая шляпку, подтвердила Идалия.

– Будут, наверное, – пожал плечами супруг, – а что?

– Ничего, – буркнула Идалия, раздражённо всучив шляпку горничной.

Не сказав мужу больше ни слова, она прошла на свою половину.

Пушкин и его жена, троюродная сестра Идалии, с недавних пор стали для неё нежелательными собеседниками. Наталью она считала своей соперницей, претендующей на титул самой красивой женщины Петербурга, а Пушкин… её оскорбил. Тот разговор в карете, случившийся месяц назад, до сих пор вызывал у неё приступ дурноты.

Александр предложил её подвезти до дома, когда они вместе возвращались от Карамзиных. Наталья задержалась поболтать с Катериной Андреевной, вдовой знаменитого историка, а Идалия решила воспользоваться счастливым моментом и проехаться с Пушкиным наедине.

– Что же, Александр Сергеевич, вы не просите у меня того поцелуя, который, как вы выразились, не приняли бы по почте? Я не прочь его вам подарить, – игриво начала она тогда разговор.

О, как сладок и страстен был его поцелуй! При воспоминании о крепких губах и сильных, цепких пальцах, которыми он обхватил её подбородок, у Идалии мурашки бежали по коже… Но дальше… кошмар. Когда она попыталась обнять его за шею, Пушкин внезапно отпрянул.

– Этого достаточно, радость моя, – усмехнулся он ей в лицо.

– Вы играете со мной? – прошептала она уязвлённо.

– Нет, что вы, – продолжая ухмыляться, ещё дальше отодвинулся от неё Пушкин и взял в руки тросточку, – это ваша прерогатива играть с мужчинами, доводя их до сумасшествия своей красотой, моя прелесть.

– По-моему, так называют развратных женщин, – с гневом произнесла она, чувствуя, что корсет стал невыносимо тесен для её вздымающейся от частого дыхания груди.

– А вы не такая, мадам Интрижка?

От бешенства у неё потемнело в глазах. Она осмотрелась близ себя, раздумывая, чем бы запустить в ставшее ненавистным насмешливое лицо. Под рукой оказалась дамская сумочка, которую она, не задумываясь, бросила в Пушкина. Тот ловко поймал её и, словно поддразнивая, стал вертеть в руках.

– Вы прекрасны и в гневе, мадам, но тем более мне жаль, что такая красота доступна для слишком большого количества мужских рук. Так можно и растерять всё.

– Следите, сударь, за своей женой, а ещё лучше за своей головой, чтобы там не выросло что-нибудь неподходящее, – бросила она в ответ и со злорадством увидела гримасу неудовольствия на лице Пушкина.

Однако больше смотреть на него не было сил, и она отвернулась. Последние минуты они проехали в тяжёлом молчании. Не попрощавшись, она выскочила из кареты и на следующих встречах всячески избегала Пушкина, боясь снова увидеть на его лице насмешку.

После столь неприятного разговора ей захотелось ещё больше отыграться на чувствах мужчин, но Ланской для этого не годился – слишком уж он её любил. А потом появился Жорж Геккерн, от одного вида которого каменное сердце Идалии таяло, как масло. Высокий, изящный блондин, своими голубыми глазами и весёлым нравом, он быстро очаровал всех дам. И неспроста Идалия поддела Пушкина – Наталья Николаевна смеялась громче всех над его шутками. Все видели, что настойчивость ухаживания Жоржа и пылкость его признаний вскружили ей голову. Уже давно по Петербургу злословили, что и сама Наталья была не против этого флирта.

Идалии было обидно, что Жорж уделял этой жеманнице внимания больше всех, но она не теряла надежды – от её прелестей ещё никто не отказывался, кроме… Пушкина.

Она вздохнула, раздумывая, как бы окрутить новоиспечённого барона Геккерна, бывшего Дантеса, и не потерять Ланского? Не придумав ничего особенного, уставшая Идалия в последний раз посмотрела на себя в зеркало. В желтоватом свете канделябра на дамском трюмо она с тайным удовольствием отметила и богатство распущенных густых волос, и красоту своего молодого лица. Не может быть, чтобы Жорж устоял перед ней. Такого просто не может быть.

Глава четвёртая

У подъезда Вяземских на Фонтанке длинной вереницей выстроились кареты. Дверцы поминутно открывались, и из них выскакивали разряженные девушки в сопровождении грузных дам и многочисленные кавалеры, уже с порога выхватывающих глазами пару для себя на этот вечер.

Открывающаяся дверь в дом Вяземских словно приглашала в рай: широкая лестница манила ярким светом бесчисленных свечей и большим количеством цветов. На улице была промозглая петербургская осень, а здесь – настоящее лето. На ступеньках чинно выстроились лакеи в бархатных ливреях.

Ах, как Идалия любила это предвкушение праздника! Стоило большого труда сдержать себя и не пробежать с детской радостью навстречу бальному, краткому, но такому сладкому счастью. Ей приветливо кланялись мужчины в чёрных фраках и мундирах, более холодно кивали дамы, покрытые брильянтами и сверкавшие в просторных залах как новогодние ёлки. Идалия была лучше всех, красивей всех! Она в этом не сомневалась, втайне посматривая на себя и на свой новый наряд, так вовремя прибывший из Парижа. Её медные волосы выгодно подчёркивало тёмно-красное платье, с воздушными пышными рукавами, а белизну кожи – рубиновое колье, подарок отца, которое таинственно поблёскивало из-под меха горностая, привлекая внимания к белоснежной лебединой шее.

Александр Михайлович подвёл её к княгине Вере Вяземской, которая беседовала с Софьей Николаевной Карамзиной. Учтиво улыбнувшись, хозяйка поприветствовала Идалию с мужем, произнесла пару дежурных фраз про давку на балу, про ненастный октябрь и после продолжила разговор с подругой, не собираясь подключать к беседе Идалию. Но той было всё равно. Холодные голубые глаза Вяземской и приторная улыбка Карамзиной её не трогали. Она знала, что эти две дамы её не любят и приглашают только потому, что не могут не пригласить Александра Полетика – любимого партнёра по преферансу хозяина дома Петра Вяземского. Сама же Идалия была ещё и троюродной сестрой Натальи Пушкиной, которая считалась любимицей царя и украшением любого бала. Что же, пусть император восхищается Пушкиной. Идалия Полетика знала себе цену. Вокруг неё, словно пчёлы, всегда вились молодые люди в мундирах, и она дарила царственные улыбки особо удачливым кавалерам.

– Мадам, вы не забыли, что обещали мне танец? – шепнул на ухо высокий адъютант, нервно играя кончиком своего аксельбанта.

Она благосклонно улыбнулась, лишь кивнув в ответ.

Муж направился к карточному столу, а она обмахивалась веером, смеялась нехитрым шуткам офицеров и искала глазами Ланского. Неужели он не придёт? Обещал же… Ланской был палочкой-выручалочкой – с ним у неё всегда было отличное настроение и спокойно, как с другом. Да и танцевать с таким высоким, красивым офицером, каким был Пётр, было одно удовольствие.

Свет словно стал ещё ярче, хотя казалось, что ярче уж некуда. Заиграла музыка. Гости оживились, присматривая подходящую пару. Взоры кавалеров стали нежнее, разговоры выразительнее. Адътант пришёл за обещанным танцем. Бал начался.

После окончания первого танца она забеспокоилась: придёт ли Пётр? Но вот и он. Его чёрные, глубоко посаженные глаза, с любовью смотрели на неё.

– Что вы так запыхались, мой друг? – ласково спросила Полетика склонившемуся к её руке Петру.

– Еле успел, – пробормотал он, ведя Идалию в центр зала для второго танца. – Получил неожиданный вызов к Его величеству.

– Вы, действительно, чуть не опоздали, – Идалия резко свернула веер и указала ему на адьютанта, провожавшего её грустным взглядом, – меня могли уже увести.

Гвардейские мундиры и чёрные фраки окружили прекрасных дам. Мазурка началась. Полетика чуть задержала дыхание, ощутила ласковые, сильные руки любезного друга и окунулась в знакомую атмосферу, которая давала упоение, радость и даже смысл её жизни.

Следующим был котильон. К счастливой Идалии снова подошёл Ланской и… Дантес. Когда он успел появиться? Наверное, пока она танцевала мазурку.

– Пьер, не будь таким жадным! – весело попросила она Ланского и подала руку Жоржу. Первый отступил с мрачным выражением лица, но Идалия недолго думала об этом.

Сердце её забилось быстрее обычного. Что это? Жорж заметил, что нравится ей или сам решил проявить инициативу? – спрашивала она себя. Ага, значит, не всё внимание лучших мужчин достаётся Пушкиной.

То, что новоиспечённый барон Геккерн был лучшим – с этим были согласны все женщины высшего света: высокий, с белокурыми волнистыми волосами, правильными чертами лица и чуть вкрадчивыми манерами, он успел очаровать всех, даже императрицу. И вот сегодня он пришёл и сразу пригласил именно её, Идалию. Это был хороший знак. Она видела, как Жорж одобрительно рассматривал её платье. Француз по крови – Дантес не мог остаться равнодушным к модному женскому наряду.

Он рассказал избитый анекдот, но Идалии вдруг стало так смешно, как будто она слышала его в первый раз. Котильон плавно перешёл в вальс. Дантес не отпустил её, и они продолжили танцевать. Идалия трепетала от удовольствия, едва опираясь на крепкую руку кавалера, и казалось, что её ноги не касаются паркета…

Чувствуя себя на седьмом небе от головокружительного успеха, после нескольких танцев подряд она наконец уселась у стены и развернула веер. Идалия не сомневалась, что Пётр сейчас подойдёт к ней. Но того что-то долго не было. Лёгкое беспокойство коснулось её сердца. Что это за кавалер, которого всё время приходится ждать или искать? Сидеть было скучно, и она решила пройтись вдоль стены. Навстречу попадались знакомые и незнакомые пары. Идалия со всеми вежливо раскланивалась, продолжая искать глазами Петра.

Он стоял у окна и смотрел совсем в другую сторону. Идалия подошла сзади и остановилась, наблюдая за ним. Чуть поодаль от него сидела Наталья Пушкина, тоже, вероятно, отдыхавшая после нескольких танцев. Рядом с ней стоял молоденький юноша, почти мальчик, и на полном серьёзе признавался в любви. Наталья слушала его внимательно, чуть покачивая высокой причёской каштановых волос.

– Прошу вас, не смейтесь над моими чувствами… Вы не могли бы дать мне ответ сейчас, Наталья Николаевна? – умоляюще протянул ещё ломающимся голоском юноша, – а то, боюсь, меня скоро родители увезут с бала, чтобы уложить спать.

Наталья сделала милостивый знак поклоннику, и тот с готовностью наклонил ухо к её губам. Что она ответила, Идалия не услышала. Её больше поразил взгляд Ланского, смотревшего на Пушкину. Он смотрел с восхищением и… с какой-то нежностью, которую раньше она замечала в его взгляде только по отношению к себе. В глазах Идалии потемнело от обиды.

– Пьер, ты забыл про меня? – резко позвала она Ланского.

Тот удивлённо повернул голову и смутился, поправляя свои роскошные усы.

– Идалия, где ты была? Я тебя потерял, – спросил он поспешно.

– А мне показалось, что ты меня и не искал, – раздражённо ответила она, отгораживаясь от Ланского веером. – Чем тебя так заинтересовала Пушкина?

Он взял её под руку и улыбнулся детской улыбкой.

– Меня поразила её любезность к этому ребёнку. Говорят, она и к своим детям очень добра.

Полетике были неприятны его восхищённые слова о сопернице. Настроение чуть подпортилось.

– Ты хочешь танцевать? – спросил Ланской.

– Нет. Пошли в игральный зал.

– Милая, ты знаешь, я не игрок.

– Ну хотя бы постой со мной. Я даже не знаю, где искать Полетику.

Они прошли под ручку в соседний зал, где за разными столами сидело, в основном, мужское общество с редкими вкраплениями пожилых дам, которых не интересовали танцы и сопровождающее их кокетство с противоположным полом. Нет, здесь страсти кипели нешуточные. Флирту было не место в азартных играх.

Муж Полетики сидел за штоссом. Напряжённый вид игроков, отрывисто бросающих краткие игорные слова, контрастировал с непринуждённой беседой любителей преферанса за соседним столиком. К нему и направилась Идалия.

Она знала толк в этой сложной игре, где нужна была хитрость, умение блефовать и рисковать. Живя в доме отца – графа Строганова, который не хотел признавать её своей дочерью, она пользовалась большей свободой, чем остальные дети. Прячась за тяжёлые шторы в гостиной, она имела возможность наблюдать долгими вечерами за взрослыми. Граф Строганов был весьма искусным притворщиком, а потому удачливым в преферансе. И много хитростей вольно или невольно Идалия переняла от него. Азартные игры – штосс или фараон – Строганов не любил. Такие игры уважали всё больше военные, вся жизнь которых была расписана на месяцы, а то и годы вперёд. И только вечерами за столами с зелёным сукном они в полной мере могли испытать фортуну, безумно рискуя.

Нет, Строганову это было не нужно и неинтересно. Гораздо увлекательнее для него была возможность обыграть умного и хитрого соперника, померявшись умением блефовать.

Идалии тоже не хотелось просто играть, ей хотелось общаться. Тем более, что за столом уже сидел интересующий её Дантес – модный кавалер, любимец женщин.

– Пойдём туда, Пьер, – прошептала она, показывая на свободное место рядом с Жоржем.

Ланской нахмурился, увидев Дантеса, но молча подвёл Идалию к столику. Она с удовольствием уселась между знакомым доктором Сперанским и Жоржем, поймав одобрительный кивок последнего. От этого её настроение ещё более улучшилось. Дантес сел на раздачу и уверенной холёной рукой резко сжал заклеенную новую колоду. С треском лопнула упаковка. Игра началась.

– Как же вы, господин Сперанский, решились всё-таки жениться? – вольготно развалясь в мягком кресле, спросил грузный генерал. Он не отрывал взгляд от карт, но чувствовалось, что его живо интересует напарник, по слухам, убеждённый холостяк.

– Да вот решился, господа, – рассеянно начал отвечать Сперанский. – Про свою жену рассказывать не буду. А поведаю вам лучше анекдот про нашего брата. Спрашивают одного доктора: что за охота была вам жениться? Какая тут охота, отвечает тот, приехала девица-помещица С-кой губернии лечиться от грудной болезни. Я был призван, мне удалось её вылечить. Так она из благодарности влюбилась в меня и начала преследовать. Куда мне деваться? Ну решил, что жить ей от силы год, можно и потерпеть. Так и женился. И уж пятнадцатый год, – жалуется он, – она мучит меня своим вздорным характером. Вот полагайся на диагностические указания нашей науки! Так и останешься в дураках.

– Надеюсь, вы сами-то не ждёте кончины супруги? – спросил Ланской, стоявший поодаль.

– Нет, Пётр Петрович, у меня жена здоровая, – задумчиво глядя в свои карты, ответил Сперанский.

– Тогда, полагаю, вы питаете более надежд на счастье?

– Смотря что вы под этим словом подразумеваете. Женщина понимает счастье по одному, а мужчина по-другому. Отсюда и конфликты.

– Господа, это звучит очень грустно, – кокетливо вставила слово Идалия, – не может такого быть, чтобы во всём наши взгляды не совпадали.

– Вы совершенно правы, мадам, – поощрительно кивнул ей Дантес, и она снова заметила недовольную гримасу Ланского, – когда взгляды любящих друг друга людей совпадают, – это самое большое счастье. В вашей удивительной стране строгие законы, но они компенсируются большим количеством красивейших женщин.

– Наши строгие законы компенсируются дурным исполнением оных, а не женщинами, – вставил своё слово Пётр Андреевич Вяземский, довольно полный господин с роскошными бакенбардами и круглыми очками, которые он специально выписывал из Италии. У него был довольный вид человека, выигравшего хорошую сумму. Теперь можно было и поговорить. А про законы Вяземский знал многое, потому что недавно определился чиновником для особых поручений в Министерство финансов.

– Вам виднее, Пётр Андреевич, – кокетливо ответила Идалия и поискала глазами мужа.

Александр Полетика продолжал сидеть за штоссом. Кто-то встал за её спиной, но она не оглянулась, обдумывая следующий ход. Весёлый и чуть взвинченный голос заставил её вздрогнуть.

– Вам не по душе наши законы, господин Дантес? Что ж, не вы первый, не вы последний, – послышался голос Пушкина. – Ваш брат, иноземец, иной раз даже не пытается разузнать получше наши обычаи, надменно рассуждая, что и так всё понимает. Отсюда и впросак попадает.

Пушкин резко отодвинул стул рядом с доктором и напротив Дантеса, с вызовом глядя на него.

– Решили примазаться к доктору, Александр Сергеевич? – холодно спросил Дантес, – может, приведёте определённый пример в подтверждение ваших слов?

– Охотно. – Пушкин начал свой рассказ слишком громко для спокойной игры. – Как-то вздумалось одному французу попробовать, что же такое русская баня? Пришёл в оное заведение и отдался в руки опытного банщика. Тот расстарался от души. А после этот французишка и рассказывает своим соотечественникам: мол, прошёл я все мытарства, будто в аду побывал. Жара нестерпимая. И даже, когда обвевают тебя берёзовыми ветками, то никакой свежести и ни малейшего облегчения не получаешь. Напротив, кажется, что становится ещё жарче.

– Так получается, что француз берёзовый веник за освежительное опахало принял? – с усмешкой спросил генерал.

– Точно так, ваше превосходительство, француз ничего не понял в нашей культуре, – с вызовом глядя в глаза Дантесу, ответил Пушкин. – Так и погибнуть можно от лишней прыти. Иду ва-банк, господа…

Идалия ощутила волну неприязни, исходившую от Пушкина. Его умные чёрные глаза смотрели необычайно зло. Губы, всегда готовые растянуться в нахальной улыбке, на этот раз были крепко сжаты, а тонкие ноздри расширились от гнева. Она осторожно перевела взгляд на Дантеса и увидела, что тот почти не обращал внимания на Пушкина. С гораздо большим интересом он смотрел на столик возле двери, где Наталья Николаевна играла в шахматы с Голицыным. Сердце Идалии ёкнуло от досады. Наконец, Дантес перевёл глаза на Пушкина. Взгляды их скрестились. За столом воцарилось неловкое молчание.

– Да-а, – протянул Вяземский, присаживаясь к их компании, но от избытка игроков он не мог участвовать в партии. – А я тоже знаю анекдотический случай, который прочитал недавно в газете. Видно, кто-то из европейцев насмешил нашего чиновника из цензурного ведомства. Тот распечатал его письмо и разболтал всему свету.

– И что же пишут про нас европейцы, интересно? – спросил доктор.

– Пишут, что стужа зимою в Петербурге бывает так велика, что попечительное городское управление пробует отапливать улицы. Но, заметьте, господа, это ничему не помогает, топка нисколько не согревает воздуха, – весело закончил Вяземский. Игроки охотно рассмеялись, а Идалии было не до смеха.

Ей был невыносим вид Пушкина, сидящего напротив. Она всё время вспоминала, как была отвергнута этим жалким писакой… Решив поскорее закончить игру и пойти потанцевать, она оглянулась в поисках Ланского. Но того уже не было поблизости.

– Идалия Григорьевна, вы ещё играете? – с улыбкой возвращая её к картам, спросил Сперанский.

– Я пас, господа, – рассеянно ответила она, досадуя, что не видит Петра.

В этот момент от столика шахматистов раздался шум. В первую секунду никто не понял, что произошло. Пётр Андреевич Вяземский встрепенулся, опасаясь неприятного инцидента, но оказалось – зря. Александр Николаевич Голицын с досады, что проиграл Пушкиной, неловко повалил фигуру королевы, так что перевернул на пол шахматную доску. Фигуры рассыпались по полу. Картёжники прервали игру. Идалия заметила, что и Дантес, и откуда-то появившийся Ланской бросились на помощь Наталье. В роли спешащих незваных помощников своей сопернице Идалии было неприятно видеть и того и другого.

Ланской подбежал первый и протянул им несколько фигур. Пушкина встала с места и поблагодарила. Идалия, вопреки своему желанию, не могла не восхищаться её точёным лицом и тонкой талией, невероятной для матери четверых детей. Причёска делала её ещё более высокой, но рядом с таким же статным Ланским она смотрелась удивительно гармонично. Уж лучше, чем с этим коротышкой-поэтом…

Демонстративно оттесняя Дантеса, Пушкин подошёл к Наталье. Она взяла под руку мужа и стала прощаться с Вяземским. Внезапно Пушкин бросил руку жены, быстрым шагом подошёл к Петру и схватил его за локоть.

– Так это вы? Вы? – каким-то сиплым и будто придушенным голосом проговорил он, пристально вглядываясь в его лицо.

– Что я? – опешил Ланской, поворачиваясь к нему.

Пушкин наклонил кудрявую голову и потёр лоб.

– Нет, ничего… Мне показалось, извините.

Странная сцена вызвала недоумённые взгляды гостей. В последнее время поведение известного поэта всё больше тревожило свет.

Идалия видела его мрачное настроение, которое, она знала, было вызвано безденежьем, и тайно злорадствовала. Пушкину не везло и в карты, как всегда бывает с теми, кто хочет игрой поправить свои дела. Она с удовольствием взглянула на себя в большое зеркало: рубиновое колье переливалось на её белой шее. Только один камень из него мог бы поправить дела нищего поэта. Но… каждому своё. Ей – богатство, успех и радости жизни. А Пушкин пусть утешается своей жеманной жёнкой, да пишет вирши, если больше ничего не умеет.

Ланской вежливо прощался с Натальей. Идалия тоже кивнула ей издалека. Дантес стоял расстроенный в стороне от всех. К нему решительно направилась хозяйка бала – Вера Фёдоровна Вяземская. Даже в свои почти пятьдесят лет она была довольно милой, если бы не пронзительный, строгий взгляд, которым она смерила Жоржа.

– Господин барон, вам не кажется, что неприлично так бесцеремонно смотреть на замужнюю женщину? По-моему, Наталья Николаевна вам ясно дала понять, что не желает ссориться из-за вас со своим супругом, а вы продолжаете её преследовать.

– Что же я могу сделать, если влюбился по уши? Так, по-моему, у вас говорят? – грустно улыбнулся Дантес.

– Говорят-то так, но предупреждаю вас – если вы не прекратите преследовать мадам Пушкину, я откажу вам от дома и дам распоряжение швейцару не пускать вас.

– Это жестоко с вашей стороны! – воскликнул Дантес.

Идалия стояла неподалёку и с горечью увидела, что он не притворяется, а, действительно, влюблён.

– Я вас предупредила, месье, – холодно закончила разговор Вяземская и отошла от него.

Идалия задумалась, как бы ей повернуть эту ситуацию в свою пользу?.. Ланской наконец-то вспомнил о ней и предложил пойти ещё потанцевать.

– Хорошо, – медленно протянула Идалия. Ей вдруг в голову пришёл прекрасный план. – Пьер, иди, принеси мне шампанского. А я сейчас… Мне нужно кое-что…

Ланской понятливо кивнул и ушёл, а Идалия быстро подошла к Жоржу Дантесу и нежно взяла его под руку.

– Месье, не грустите так откровенно. Если уж вы так безнадёжно влюблены в мою сестру, я помогу вам.

– Вот как! – Дантес вскинул голову и с надеждой уставился на неё прозрачными голубыми глазами. – Я чувствовал, что вы будете мне другом.

– О да… – с усилием улыбнулась она, не зная радоваться или печалиться такому званию. – У меня есть план.

Глава пятая

Ланской стоял чуть позади царя, который наблюдал утренний развод караула на Дворцовой площади. От толпы праздных городских зевак Николая отделяли гвардейские офицеры, чином не ниже полковника. Бесконечные тренировки несчастных караульных не прошли даром – движения были чётко выверены. Солдаты как на подбор – высокие, ловкие и не смущавшиеся придирчивого царского взгляда, смогли угодить императору, любившему во всём порядок и определённость. Обычная беспокойная суровость царя при удачных манёврах на плацу менялась на благожелательное выражение лица.

Когда Николай улыбнулся своим красивым ртом и кивнул офицерам, все вздохнули с облегчением. Он не спеша пошёл во дворец. За ним последовал и Ланской. Казалось, что император снимает в Зимнем отдельную двухкомнатную квартиру. Попасть в неё можно было и изнутри дворца, и через подвал с улицы. Это позволяло Николаю выходить незаметно, чем он иногда с удовольствием пользовался, предпочитая в минуты отдыха гулять без охраны.

Ланской уважал царя за его аскетизм в повседневной жизни и за его потрясающую работоспособность. Кабинет самого могущественного человека империи представлял из себя небольшую узкую комнату, совершенно лишённую декора, с выбеленным потолком и стенами, оклеенными тёмными бумажками – обоями. На двух огромных письменных столах лежали книги и папки. Но ничего не было завалено – порядок во всём царил исключительный. Всякая вещь знала своё место. Единственным украшением царского кабинета были большие малахитовые часы с таким же циферблатом. Одно окно выходило на Адмиралтейство, и Николай любил иногда задуматься, устремляя взгляд на его золочёный шпиль. В соседней комнатке стояла складная походная кровать императора. Глядя на жёсткий волосяной тюфяк, покрытой вместо одеяла старою шинелью, Ланской подумал, что если бы ему пришло в голову рассказать о быте императора, то мало кто бы ему поверил… Как всё это отличалось от кричащей роскоши в домах вельмож, составлявших высший свет!

Николай прошёл в свой кабинет, а Пётр Ланской стал разбирать множество прошений у себя в комнатке, предназначенной для флигель-адъютанта. Его обязанности уже давно стали для него привычными. Не реже, чем раз в неделю Николай приглашал его отобедать со всей августейшей семьёй. Александра Фёдоровна, красивая, томная женщина, была, ко всем внешним достоинствам, ещё и гостеприимной хозяйкой. Обстановка за обедом была непринуждённой. Николай любил баловать жену подарками, а она платила ему бесконечным обожанием. Семья казалась образцовой.

И всё-таки с царём нужно было держать ухо востро и ни на минуту не забывать, с кем имеешь дело. Вспыльчивый и обидчивый нрав Николая был всем хорошо известен. Чиновники даже самого высокого уровня на доклад к царю приходили с замиранием сердца. А граф Павел Дмитриевич Кисилёв вообще разработал целую тактику для еженедельных докладов императору. Для этого он всегда приходил с двумя портфелями: один – синий, другой – зелёный. Предварительно он осведомлялся у флигель-адъютанта, в каком расположении пребывает государь. Исходя из этого, он брал то один, то другой портфель.

Вот и сегодня Павел Дмитриевич сразу обратился к Ланскому с обычным вопросом о настроении Николая. Пётр уже открыл было рот сказать, что всё отлично, как из царского кабинета раздались крики.

Первым посетителем оказался губернатор Саратовской губернии, где казначей из-за тряски на дороге, которую и дорогой-то нельзя было назвать, обронил портфель. А в нём было ни много ни мало – триста тысяч рублей. Деньги искали, но так и не нашли. Либо в грязи утонули, либо людишки подобрали да затихарились. А тут – удача. К саратовскому губернатору на приём пробился крестьянин, который в целости и сохранности портфель-то и принёс. Хотел его губернатор выпороть за то, что долго думал, но пожалел, не стал пороть, а в награду ещё и червонцем одарил…– Сколько ты ему дал? Червонец?! Ах каналья! Да я тебя на такое жалованье посажу! Не хочешь? Да ты в ножки ему должен был поклониться, что он твою губернию от моей немилости спас… Вон! И чтобы пятьсот рублей ему выделил из собственных средств! Понял?

– Понял, ваше величество, не извольте гневаться, выделю…

– Я проверю! – гремел из кабинета зычный голос, привычный к командам на плацу.

Дверь открылась, и оттуда, как из парной, красный и потный, вылетел невезучий и нерасторопный губернатор. Граф Кисилёв, уже больше ничего не спрашивая у Ланского, поменял зелёный портфель на синий и нетвёрдой походкой зашёл в кабинет. Ему повезло – криков больше не слышалось. И когда граф вышел, царь лично выглянул из кабинета и с каким-то загадочным видом поманил Ланского.

– Иди-ка сюда, Пётр Петрович, у меня к тебе важный разговор имеется.

Заинтригованный Ланской молча вошёл и встал возле письменного стола. Николай не спешил начинать разговор, словно обдумывая слова. Это было необычно…

– Вот что, голубчик, Пётр Петрович. Ты помнишь, что я всегда ценил в тебе честность и… какое-то внутреннее благородство что ли…

Царь говорил не спеша, как будто ещё не решил, стоит ли быть до конца откровенным.

– Благодарю, ваше величество, на добром слове, – поклонился Ланской.

– Подожди, подожди благодарить, голубчик. Деликатное дело у меня к тебе. Деликатное, потому и трудное. Даже Бенкендорфа не хочу просить, потому как его молодцы скрытно расследовать такие вещи не умеют. Посмотри, что он мне принёс. Почитай…

Николай подал Ланскому бумагу, похожую на грамоту. Но это была не грамота, а шутливый диплом мужу-рогоносцу графу N.

– И вот такие дипломы в последнее время стали получать некоторые господа, у которых жёны… гм… не вполне осмотрительно себя ведут.

Ланской боялся поднять голову. Уж не получил ли подобный "диплом" штабс-ротмистр Полетика?

– А откуда образец? – наконец выдавил он, чуть откашлявшись.

– Мне доложили, что в Петербург их привёз какой-то дипломат, а наши бездельники-шутники рассылают письма по адресам.

Царь подошёл к окну и почему-то не хотел смотреть в глаза Петру. Похоже, что он тоже был смущён. И тут Ланской понял, что Николай опасался за репутацию кого-то из своих возлюбленных. От сердца отлегло, и Ланской тихо выдохнул.

– Что требуется от меня, ваше величество? – спокойно спросил он.

Бросив быстрый взгляд на замеревшего Ланского, царь прошёл на своё рабочее место.

– Вот что, Пётр Петрович, во-первых, выясни, кто эти шутники. Во-вторых, если это кто-то из офицеров твоего полка, так мне намекнули, то поговори с ними по-хорошему, чтобы они перестали этим заниматься, иначе будет по-плохому. Ну и доложишь мне потом. Задание понял?

– Так точно, ваше величество. Когда прикажете этим заниматься?

– Ну уж не в дежурство, – нахмурился Николай. – Не стоит это того… Но всё-таки дело серьёзное. Хватит на наш век войн и восстаний, не хватало ещё дуэлей и общественного беспорядка. Ступай. Подумай пока, кто из офицеров способен на такое.

– Слушаюсь, – поклонился Ланской, не зная радоваться ему или огорчаться.

То, что его связь с Идалией пока не дошла до царя – это радовало, но копаться в грязном белье других было противно.

Квартира Ланского в офицерском корпусе почти не отличалась от царских покоев в Зимнем дворце – такие же тёмные бумажные обои, диван да письменный стол. Из дорогих вещиц у полковника был только жирандоль – большой фигурный подсвечник. Писать приходилось много, а делать это при дневном свете в Петербурге было весьма затруднительно. Комнат было три – кабинет, столовая и спальня, но в придачу ещё имелась небольшая кухня, где хозяйничала крепостная Агафья, да маленький чуланчик для денщика Федьки. Агафья, пожилая женщина, ещё приятная лицом, с добрыми глазами, уже поджидала барина.

– Пётр Петрович, сегодня ваш любимый пирог с грибами испекла. А на горячее соляночка, барин, уж не побрезгуйте.

Ланской с удовольствием втянул аппетитный аромат пирогов, наваристого супа и опять сравнил своё житьё-бытьё с царским. Николай не признавал за обедом больше трёх блюд, и каким бы вкусным ни было четвёртое – оно вызывало только царский гнев. Не так любил обедать Ланской. Ему нравилось разнообразие. И кухарка Агафья готовила понемногу, но каждый раз придумывала что-нибудь необычное. Вот и сегодня пирог был испечён в виде большого гриба. Выдумщица…Зато Федька-денщик, казалось, не заботился о том, чтобы угодить барину. Пётр уже давно ругал себя, что много дал воли и распустил денщика, но так уж получилось, что иногда с этим бездельником, любившим читать те же книги, что и он, разговоры заводились более откровенные, чем с кем-либо в полку или в обществе.

Приняв барскую шинель, долговязый Федька лениво почесался.

– Не забудь Каурку покормить, а то с щенком все обязанности забросил, я смотрю, – строго напомнил Ланской.

– Не забуду, ваша милость… Какие новости у царя? – фамильярно осклабился тот с полотенцем в руке, пока Пётр мыл руки перед обедом.

Он раздумывал отвечать или нет. Хотелось поделиться неприятным поручением, но в глубине души Ланской боялся увидеть в серых глазах мужика насмешку. Правда, был ещё один аргумент в пользу того, чтобы поделиться с денщиком. Уже давно он подметил – то, что для господ составляет секрет, для низших чинов не являлось загадкой. Вдруг Федька уже слышал про позорные дипломы рогатым мужьям?

– Царь сегодня не в духе, – вытирая руки и проходя к столу, задумчиво начал Ланской.

– Может, его ампираторское величество не с той ноги встал? – усмехнулся денщик, вставая позади Ланского, чтобы одновременно сослужить барину в качестве лакея.

– Да нет… Расстроил его сегодня один губернатор.

Ланской в красках рассказал о царском гневе на недогадливого чиновника, надеясь, что Федьке понравится решение Николая.

– Зря он повелел столько денег мужику дать, – зевнув, ответствовал денщик, нисколько не воодушевлённый царской милостью.

– Это почему же? – опешил Ланской.

– А всё равно пропьёт мужик деньжищи… не впрок пойдут. Хорошо, если не помрёт.

– Так уж и пропьёт? – не поверил Пётр, но задумался.

А ведь прав, паршивец, такой исход был более чем вероятен. Здравое рассуждение денщика положило конец сомнениям Ланского.

– Фёдор, – начал он не торопясь, – сядь-ка рядом.

Если бы Федька кому-нибудь рассказал, что он сидит с барином за одним столом, а тот ещё с ним советуется, сочли бы его трепачом и наглецом. Но хитроватый мужик знал, что такого барина он больше не сыщет в Петербурге, а потому, при всей своей наглости, держал язык за зубами.

– Слухаю, барин, – с готовностью оживился мужик, прямо как Ланской перед царём.

Пётр Петрович достал из папки злосчастный диплом и без лишних объяснений показал денщику. Тот внимательно прочитал и присвистнул.

– И что, Пётр Петрович, требуется от вас?

– Должен я найти автора сего пасквиля. А как искать? С чего начинать? Я же не сыщик, сам понимаешь, братец. Не буду же я ходить по части и показывать кому ни попадя сей гадкий документ. Поэтому прошу тебя, Фёдор, поспрошай денщиков, лакеев, да прочих дворовых при несчастном графе N. Может, кто что видел. Кто принёс письмо, кто приметил посыльного… Ну сам понимаешь… А я попробую почерки наших полковых офицеров сверить. Так, с двух сторон, глядишь, быстрее выясним.

Федька почесал затылок и ещё раз посмотрел на документ, потом перевёл глаза на барина. Ланской заметил едва заметную усмешку и подсунул ему под нос кулак.

– Только скажи лишнее слово – получишь у меня розог, – грозно раздувая ноздри, предупредил Ланской.

– Что вы, Пётр Петрович, – притворно испугался денщик, – я молчу. Кто же бы не влюбился в такую… "подобна ветреной надежде, резва, беспечна, весела…"

– Ты Идалию с Ольгой Лариной, что ли, сравниваешь? – удивился Ланской.

– Так похожа, ваша милость, – нагло ухмыльнулся Федька.

Ланской не знал, что и ответить. Действительно, похожа…

Цепкий ум мужика уже не раз изумлял Петра. Сам он не запоминал стихи так быстро, хотя и любил их. Зато Федька не только помнил наизусть, но ещё и умудрялся вставлять вовремя нужную цитату. И переспорить его, порой, было очень трудно. Среди денщиков офицерского корпуса про него и пословицу сложили: Федьку поносить, что редьку укусить…

– А ну, марш отсюда! – скомандовал Ланской.

– Слушаюсь, ваше высокоблагородие, – вскочил с места денщик.

– Разрешите идтить?

– Ступай на конюшню, а оттуда прямиком по моему поручению. Всё ясно?

– Так точно, – рявкнул Федька, и, нарочито печатая шаг, вышел из комнаты.

– Построже с ним надо, ваша милость, – подала голос Агафья, входя в комнату, чтобы налить чай Ланскому, – совсем распоясался, бездельник.

– Молчи, старая хрычовка, – донеслось из коридора.

– Шут гороховый, – проворчал Ланской.

Отдохнув после сытного обеда, Пётр отправился в штаб полка. Звание флигель-адьютанта его величества открывало все двери и избавляло от лишних вопросов. Штабисты выложили перед ним все необходимые документы, и Ланской, заперевшись в кабинете, начал сверять почерки офицеров с шутовским дипломом. От напряжённого внимания заслезились глаза – почерк большинства офицеров был мелким, плохо читаемым, а на "дипломе" – почти каллиграфический…Наконец, Пётр нашёл более-менее пару похожих документов. Один из них принадлежал капитану Нефёдову, а второй поручику Воронцову. Ланской знал этих офицеров. Нрав у них был весёлый, а уж у Нефёдова репутация была заядлого скандалиста… Эти язвительные господа вполне могли быть замешаны в гнусную историю…

– Подпоручик, а где обедают офицеры Нефёдов и Воронцов? – спросил Ланской у секретаря.

– Так в Бражницкой, ваше высокоблагородие. Они завсегда засиживаются допоздна. Думаю, там и найдёте их.

Оседлав Каурку, Ланской поскакал на Шпалерную, но сначала решил заехать домой – вдруг Федька что-то разузнал? Однако, уже подъезжая к дому, он издалека заприметил высокую фигуру своего денщика. Тот шагал с довольным видом, лихо маша руками, что свидетельствовало о его хорошем настроении. Значит, есть сведения – обрадовался Ланской. И действительно, пронырливый денщик выяснил, что к несчастному графу приходил денщик капитана Нефёдова.

– Ну конечно, он не лично его сиятельству вручал пакет, а его лакею. А тот возьми и спроси: кому ответ-то присылать, если что… Дурак-денщик и проболтался.

– Что ж… Теперь всё сошлось, – пробормотал Ланской, – поеду искать этого Нефёдова. А ты ступай домой, да сам не проболтайся про всё это, – строго повелел он Федьке.

– Слушаюсь, ваше высокоблагородие, – опять вытянулся тот, громко отрапортовав на всю улицу. И почему Ланскому всё время казалось, что его денщик не тот, за кого себя выдаёт?

Глава шестая

Ланской не любил обязательные кутежи и забавы, которые были приняты в Кавалергардскому полку. Для молодых офицеров устраивался негласный экзамен – выпить десяток стопок и постараться не опьянеть. Пётр с усмешкой вспомнил и себя. Испытание он прошёл в своё время успешно, не опьянеть ему помогли высокий рост и крепкое телосложение, и больше проверять его никто не решился. Даже самые разудалые гуляки сообразили, что перепить Ланского не удастся. Сейчас и возраст не тот, да и охота кутить пропала…

Его отец, Пётр Сергеевич Ланской, был сподвижником Михаила Илларионовича Кутузова, а потому в их семье к военной карьере относились серьёзно. Может, поэтому Петра и выделил император за его усердную службу и честность.

Но как бы ни относился к нему Николай, для Ланского высшим мерилом была его совесть. Вот и сейчас, хотя он должен был выполнить поручение Его величества, его душа искала выход, как не подставить товарищей. То, что они были виновны, он был почти уверен. Уж столько легенд ходило по столице про их проказы. Взять хотя бы последнюю…

Минувшим летом по ночам на Чёрной речке стал разъезжать катер с гробом, обитым тёмным бархатом. Гребцы и факельщики возле него тоже были одеты в чёрные плащи и большие чёрные шляпы. Все заунывно пели "Со святыми упокой". И дачницы, и крестьяне окрестных деревень просыпались и с мистическим ужасом взирали на сие мрачное зрелище. Конец безобразию положил полковой командир, случайно узнавший в гребцах офицеров собственного кавалергардского полка. Как выяснилось, в гробу был не покойник, а шампанское, которое проказники очень почитали.

Чем ближе подъезжал Ланской к Бражницкой, тем больше его охватывала досада, что он заинтересованное лицо в этом щепетильном вопросе. Известно ли Нефёдову с его компанией о его связи с Полетикой? Не заподозрят ли и его в том, что он боится подобного письма несчастному супругу Идалии? На душе было скверно, но ослушаться царя он не мог.

Офицерская столовая изнутри чем-то напоминала царские палаты Московского кремля – густая роспись сводов стен, откосов дверей и окон была выполнена в растительном орнаменте. Отличие было в изображении атрибутов Кавалергардского полка: там кавалергардский шишак, там мальтийский крест, такой же как и на парадной одежде офицеров, там штандарты полка, пожалованные в 1799 и 1810 годах.

То, что это была столовая, выдавали народные пословицы над панелями стен: "Красна ложка едоком, а лошадь – ездоком" и "Голод не тётка, пирожка не подсунет". Со скудным жалованьем полковника, Ланской не раз убеждался в правдивости последнего изречения.

Вечер только начался, поэтому офицеров в Бражницкой было немного. Ланской огляделся – Нефёдов с двумя товарищами что-то весело отмечали в самом дальнем углу столовой.

Капитан Владимир Сергеевич Нефёдов был ещё довольно молодым мужчиной, но уже начал стремительно полнеть. Мундир туго обтягивал его раздавшийся живот. И этому было объяснение – обильные возлияния шампанского и вина всегда сопровождались хорошей закуской. Но самыми несимпатичными, на взгляд Петра, были усы Владимира Сергеевича – они были похожи на его собственные, только мельче, и напоминали раздвоенный хвост скорпиона.

Отношения между ними были прохладными, но всё-таки при виде полковника Ланского Нефёдов и двое других офицеров почтительно привстали и пригласили его к столу. Ланскому это было и надо.

– Благодарю, господа, за приглашение, – без долгих предисловий начал Пётр, – мне как раз нужно с вами поговорить по весьма деликатному поводу.

Офицеры переглянулись.

– Выпьете с нами, полковник? – предложил поручик Воронцов, протягивая ему бокал.

– Нет, благодарствую, я сейчас на службе. Я хотел бы кое-что узнать у вас, господин капитан…

Пьяные ухмылки сползли с лиц офицеров. Ланской медлил, раздумывая, стоит ли задавать вопросы о дипломе мужьям-рогоносцам при всех? Нефёдов словно что-то почувствовал и произнёс:

– Можете свободно спрашивать, Пётр Петрович, у меня от товарищей секретов нет.

– Ну что ж… тогда не знаю, хуже или лучше это для вас, Владимир Сергеевич. Вам знаком этот документ?

Ланской достал "диплом" и показал Нефёдову издалека. Если тот был его автором, то узнает сразу, а нет, то и не стоило давать читать. Бледность капитана и забегавшие глаза при виде злосчастной бумаги всё сказали за него.

– А откуда это у вас?

– Представьте, от государя.

Капитан, фамилию которого Ланской не знал, шумно обронил ложку на пол.

– А как… к-как она оказалась у Его величества? – чуть заикаясь спросил Воронцов.

– Это вы у Его величества и спросите, если интересуетесь. А мне поручено расследовать, кто занимается рассылкой подобных бумаг?

– А почему именно вам? – неприятно шевеля усами скорпиона, зло усмехнулся Нефёдов. – Вы заинтересованное лицо? Боитесь дуэли?

Глаза Ланского окутала мгла. Он ждал этого. Челюсти сжались так сильно, что скрип зубов, вероятно, услышал и Нефёдов, потому что его лицо вдруг сделалось серьёзным.

– Какова бы ни была моя личная жизнь, господа, во-первых, она вас не касается, а во-вторых, при нахождении доказательств, а их я почти нашёл, я вынужден буду доложить царю.

Молчание было ему ответом.

– Зачем вы это делали? – строго продолжил он.

– Да ради смеха, Пётр Петрович, – заискивающе начал Воронцов. – Забавно же… Мы даже название своей группе придумали "Весёлая банда".

– А вы понимаете, какие последствия будут от вашей забавы?

– И какие же? – ухмыльнулся Нефёдов.

– Дуэли, – сурово ответил Ланской, – и я полагаю, вы знаете, как Николай Павлович ненавидит дуэли… Наказание за неё понесут и участники, и секунданты, и все, кто имеет хоть малейшее к ней отношение. Вы этого хотите, господа? Все последствия просчитали?

Нефёдов молча налил себе рюмку водки и так же молча выпил. Товарищи растерянно переглядывались. Всем был известен крутой нрав царя. Ланской взглянул на офицеров и вдруг подумал, что, в отличие от него, те совсем молоды. Если рассказать государю про дурную "банду", то карьера и жизнь их изменится кардинально. Может, в лучшую сторону, если попадут в хорошую часть, а может, и в худшую, если сопьются с горя.

– Пётр Петрович, – хрипло заговорил Нефёдов, – а есть ли вариант, при котором вы сможете нас не выдать Его величеству?

– Есть, – медленно начал Ланской, обдумывая, что может обещать проштрафишимся офицерам, – я не назову ваши фамилии, если дадите слово чести, что прекратите рассылать подобные бумаги. Кстати, у кого вы нашли сей образец? Насколько я понял, вам его передал дипломат? Так?

– Так, – вздохнул и неохотно подтвердил Нефёдов.

После заключительной рюмки он как-то сразу раскис, расстегнул тесный мундир, и создалось ощущение, что он вот-вот ляжет на руки и уснёт прямо за столом.

– Продолжайте, Нефёдов.

– У барона Геккерна играли в карты… Там я увидел отпечатанный экземпляр с пустыми строчками. Ну и выпросил… вернее, выиграл в штосс, – неохотно ответил он.

– Понятно… Так вы даёте слово чести, господа, что перестанете рассылать эти гадкие дипломы?

– Даю… даю… даём, господин полковник, – за всех подытожил Нефёдов, снова наливая себе водки. – Если вы не… донесёте… – он икнул, выдыхая перегаром на поморщившегося Ланского, – я буду вашим должником.

– Не нужно, Владимир Сергеевич, надеюсь на ваше благоразумие. – Пётр встал с облегчением, – честь имею, господа.

На следующий день, когда Ланской пришёл на дежурство, Николай его встретил особенно тепло и предложил вместе пойти поздравить императрицу с днём рождения младшего сына – Михаила Николаевича, которому исполнилось четыре годика.

В покоях Александры Фёдоровны не придерживались строгого этикета, в отличие от вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны, поэтому фрейлины, разливавшие чай, часто по приглашению царицы присаживались за стол и беседовали со своей патронессой. Сегодня к завтраку позвали и детей – Ольгу Николаевну, застенчивую девушку четырнадцати лет, и самого именинника – Михаила Николаевича, подвижного мальчика, с удовольствием принимавшего поздравления и подарки.

Когда император, торжественным шагом и доброй, отеческой улыбкой на красивом лице, в сопровождении Ланского вошёл в гостиную супруги, все дамы, кроме Александры Фёдоровны, всполошились и поспешно поднялись. Однако Николай тотчас усадил их обратно и подозвал к себе сына.

Ланской нёс за царём подарок – небольшую, но настоящую саблю в ножнах. Николай торжественно вручил оружие Михаилу, благословив на ратные подвиги "во славу Отечества". Царица с любовью наблюдала за этой сценой, сложив тонкие руки, унизанные перстнями, на коленях. Выглядела она не совсем здоровой. Казалось, что роды вытянули из неё последние соки, и её худоба стала чрезмерной.

Посередине гостиной был накрыт стол для торжественного завтрака: в центре, в узких фарфоровых корзинах, стояли лиловые цветы и тонкими завитками зелёных стебельков тянулись к каждой тарелке. Весь стол был уставлен любимой едой детей – аппетитными пирожными со свежими фруктами, на которые восхищённо смотрел и царственный малыш, и более взрослая Ольга Николаевна.

– Мы вас ждали, государь. Давайте уже пить чай. Прошу вас, Пётр Петрович, сюда, – слабым голосом позвала императрица.

Ланской сел на предложенное место в конце стола. Фрейлины тут же принялись разливать в маленькие чашечки с золотым ободком ароматный чай. Старшая из фрейлин, Шишкина Олимпиада Петровна, была пожилой и излишне болтливой женщиной. При виде царя она робела, и это было лучше для неё. А вторая, княжна Мария Ивановна Барятинская, была под стать своей патронессе – Ольге Николаевне, такая же скромная и спокойная, а в придачу ещё очень красивая – блондинка с чёрными бровями. Пока она наливала чай, Николай откровенно любовался ею.

Александра Фёдоровна заметила интерес супруга:

– Скажите, Мари, – начала она по-французски, – это правда, что молодой барон Геккерн сделал вам предложение?

Белое лицо княжны побледнело ещё больше.

– Нет, мадам, это только слухи. Я бы чувствовала себя несчастнейшим существом, если бы должна была выйти за него замуж.

– Вот как? – тонкие брови царицы выгнулись дугой. – Странно, он мне показался приятнейшим кавалером.

– Он забавляет меня, вот и всё. Говорят, что господин Дантес более всего увлечён мадам Пушкиной, а она его поощряет.

– Наталья Николаевна Пушкина, по моему мнению, весьма скромная особа, при всей её редкой красоте, – убеждённо возразил царь.

По лицу императрицы пробежала тень – ей не понравилась подобная характеристика со стороны августейшего супруга, но она разумно не решилась возражать. За столом повисло неловкое молчание.

– Ваше величество, а вы не слышали игру талантливого бельгийского скрипача Иосифа Арто? – решила сменить тему Шишкина.

– Нет, мадам, а где он выступал? – вежливо спросил Николай.

– В доме нидерландского посланника Геккерна. Мы были там на прошлой неделе с Верой Фёдоровной Вяземской. О… потрясающий концерт! Кроме того, у барона всегда можно прикупить без пошлины какую-нибудь вещицу. Вот, мадам, этот браслет я как раз приобрела после концерта, – простодушно похвасталась пожилая фрейлина, не замечая, как побелело лицо императора.

Ланскому было известно, что даже за малейший заказ из-за границы государь уплачивал в городскую казну положенную пошлину. А Геккерн, пройдоха, постоянно получал значительные партии вещей якобы для личного пользования: и вино, и ткани, и картины… Вся его квартира, по слухам, была наполнена какими-то красивыми безделицами, которые он успешно продавал или менял, естественно, не платя в городскую казну ни копейки. Почему царь терпел голландского посланника, который беззастенчиво занимался торговлишкой, пользуясь своим привелегированным положением дипломата, было непонятно. Ланской подозревал, что Николай только и ждал случая выслать дипломата-спекулянта под благовидным предлогом. Однако пока таковой не находился, уж больно осторожным был барон.

Его размышления прервал звон брошенной ложки. Пётр вздрогнул и с волнением увидел, как разгневанный император медленно поднимается из-за стола во всю вышину своего большого роста.

– Извольте уплатить положенный налог, сударыня! – сдавленным голосом проговорил Николай Павлович, – и благодарите Бога, что здесь дети, а то бы я вам высказал всё, что говорю своим провинившимся подчинённым!

Он раздражённо бросил салфетку и, кинув сердитый взгляд на замеревшую с открытым ртом фрейлину, быстро вышел из комнаты. Ланской вскочил следом, на ходу извинившись перед императрицей. Но той было не до этикета – ужас, напавший на неё, лишил её, похоже, и зрения, и слуха.

Дверь в кабинет императора захлопнулась с такой силой, что Петру не надо было думать – заходить вслед или нет. Он с облегчением прошёл в свою дежурную комнату и занялся разборкой документов. Однако в душе его свербило будущее объяснение с государем по поводу анонимок, которые писали неразумные офицеры. Усилием воли Пётр отогнал от себя мрачные мысли о том, что будет, если Николаю не понравится его ответ…

Когда-то давно Николай похвалил Ланского за честность и прямоту, не взирающую на чины. Пётр не считал свои качества чем-то особенным, его так воспитали. Но всё же похвала Николая стала для него залогом приятной службы флигель-адъютантом, где не надо вступать в сделки с совестью.

Ещё при его службе в Кавалергардском полку произошёл случай, который приблизил его к императору.

Царь любил входить во все подробности полковой жизни и при распределении освободившейся вакансии адъютанта решил походатайствовать за одного из своих любимцев.

– Пётр Петрович, у тебя, говорят, очищается адъютантская вакансия?

– Так точно, ваше величество, – ответил Ланской.

– Я слышал, что ты избираешь Черткова?

– Ваше величество! Должен ли я считать этот вопрос изъявлением вашего желания? – почтительно спросил Пётр.

– Это почему же? – удивился царь.

– Потому что одно ваше слово для каждого из нас становится законом, и только в силу его я имею право обидеть другого офицера, которого собрался назначить на эту должность.

Царь помедлил с ответом несколько секунд.

– Нет, Ланской, всегда поступай по совести. Я люблю, чтобы мне так служили…

Просьба Николая – поступать по совести – вселяла уверенность, что ему удастся сегодня избежать императорского гнева…

Однако через короткое время, глядя на искажённое лицо Николая, когда тот его вызвал и потребовал объяснения по делу анонимок, он понял, что был слишком самонадеян.

– Что? Вы отказываетесь отвечать?!

После окрика Николая, сопровождавшегося яростным взглядом, у Петра в груди что-то оборвалось. Будто он долго решался прыгнуть в пропасть и всё-таки прыгнул. Была ещё надежда, что он разобьётся сразу и не будет долго мучиться, но и эта надежда не оправдалась – придётся и мучиться.

– Я не понял, господин флигель-адъютант, вы отказываетесь назвать мне фамилии офицеров, виновных в сей гнусной выходке? – с плохо сдерживаемой яростью спросил Николай.

Второй приступ гнева за утро изменили внешность царя до неузнаваемости – глаза будто налились кровью, так что, когда он приблизил своё лицо, Пётр даже испугался, что Николая хватит удар. И ради него, а не из страха, он постарался ответить как можно спокойнее и миролюбивее.

– Так точно, ваше величество, отказываюсь. Я взял с них слово прекратить сию деятельность, и они мне это пообещали.

– Да вы понимаете, Ланской, что я могу сделать с вами за непослушание? – вдруг совсем тихо спросил Николай, подходя поближе.

И от этого зловещего шёпота побежали неприятные мурашки. Никогда и никого Пётр не боялся, кроме отца. Царя уважал и почитал. Но выше почитания и отца, и государя Ланской ставил свою совесть. А она упрямо сомкнула его губы, властно напоминая, что за совесть да за честь – хоть голову снесть.

– Понимаю, ваше величество, – спокойно ответил Ланской, вытянувшись по стойке "смирно".

Николай некрасиво скривил губы, досадливо и тяжело стукнул по столу.

– Убирайтесь с глаз моих… Сегодня можете идти домой. Только не рассчитывайте, Ланской, что я оставлю без последствий ваше непослушание. Я подумаю, что с вами делать, ожидайте приказа. Кругом, марш!

Глава седьмая

Ланской вышел из Зимнего дворца и задумался – куда идти? Домой не хотелось. Он взял лихача и наказал ехать медленно по Невскому проспекту. Извозчик недовольно скривился, но ослушаться не посмел.

– Хозяин-барин, – только и вздохнул мужик, видимо, опасаясь, что ему не заплатят, как за быструю езду.

Петру хотелось немного отойти от разговора с царём, а для этого нужно было побыть одному. Он словно оцепенел, и даже сам не понимал, что чувствует. Навалилось странное безразличие к собственной судьбе.

Пролётка неспешно тащилась по тёмному городу. Лавки были закрыты, народишка почти и не было. Лишь редкие коляски катили по ровной дороге главного проспекта столицы. В отличие от булыжных мостовых, ехать здесь было намного приятнее. Однако от сырости деревянные шашочки, которыми была выложена дорога, распухали, и в темноте даже самый глазастый извозчик рисковал напороться на выросший словно из-под земли горб. Пролётка подпрыгивала, заставляя ругаться и седока, и извозчика.

Вдруг вспомнилась смешная заметка в "Северной пчеле", где провинциалка, приехавшая в Петербург, посчитала, что столица должна быть наводнена рыбами, поскольку людям тут жить невозможно из-за постоянной сырости. Что ж… не так уж это и глупо, – подумал Ланской, ощутив неприятный озноб.

Холодный октябрьский дождь совсем испортил настроение. Сколько бы Ланской ни старался придумать выход из тяжёлого положения, куда сам себя и загнал, ничего не получалось – в голову лезли какие-то посторонние мысли… А какой сегодня день? Пётр вспомнил, что ещё на балу у Вяземских Александр Сергеевич обещал почитать главы из "Капитанской дочки" у Карамзиных. Тогда Пётр пожалел, что не сможет присутствовать. Что ж, нет худа без добра.

– Подъезжай к дому двадцать пять по Фонтанке, – крикнул он извозчику, и тот с готовностью завернул к нужному адресу.

Весь промокший и продрогший Ланской был хорошо принят у Карамзиных и быстро отогрелся и духовно, и физически в гостеприимном доме.

Софья Николаевна Карамзина, радушная хозяйка, внешней красотой не отличалась и доброго характера, по мнению Ланского, не имела, но сумела образовать такой кружок, какого больше нельзя было сыскать в столице. В салоне была самая дружеская обстановка, которую только можно было пожелать. Всё здесь было по-простому. Говорили больше по-русски, не стесняясь в выражениях. Великосветские правила и условности, от которых иногда так уставал Ланской, здесь были не в чести. Ценились, наоборот, свобода и остроумие. Душой салона, конечно же, был Пушкин.

Ланской издали наблюдал за этим удивительно талантливым, умным, подвижным человеком, который имел множество друзей и столько же врагов. Из-за этого Пётр невольно ощущал к нему какое-то странное чувство, похожее на жалость. Но, естественно, никогда никому не говорил об этом. Разве можно жалеть гения? И всё-таки поэт напоминал ему светильник, горящий, в отличие от своих собратьев, ярче всех, большим пламенем, но от этого возникало ощущение, что и сгорит он первым.

Странная сцена с Пушкиным в последнюю встречу на балу повергла Ланского в недоумение. Почему он так пристально смотрел на него, словно видел в первый раз? Общих дел у них не было, и ничто с поэтом их не связывало…

Тепло и негромкое жужжание гостей салона, усаживающихся для прослушивания последнего произведения Александра Сергеевича, чуть не усыпили уставшего Петра. Сначала он с тайной надеждой высматривал Идалию, которая тоже обещала сегодня приехать. Однако её всё не было, и Пётр, устроившись в уголке салона на маленьком канапе, почти задремал.

"В день, назначенный для выезда, в самую ту минуту, когда готовился я пуститься в дорогу, Зурин вошёл ко мне в избу, держа в руках бумагу, с видом чрезвычайно озабоченным. Что-то кольнуло меня в сердце. Я испугался, сам не зная чего. Он выслал моего денщика и объявил, что имеет до меня дело. "Что такое?" – спросил я с беспокойством. "Маленькая неприятность, – отвечал он, подавая мне бумагу…"

Ланской вздрогнул – слова романа чем-то напомнили ему собственное беспокойное состояние в ожидании наказания от императора за непослушание. Пушкин читал так выразительно, что, казалось, это он и есть Гринёв. Встревоженные взгляды устремились на автора, а Ланской из своего угла стал рассматривать гостей.

Вот и господин голландский посланник – барон Геккерн. Чем-то он всё-таки не нравился Петру: может, спесивым и важным видом, а может, тем, что про него ходили нехорошие слухи по столице. Никто не верил во внезапную бескорыстность жадного до денег барона, который завещал приёмному сыну всё своё состояние. Дантеса некоторые острые языки называли "женой Геккерена". Но Ланской в этом сомневался – уж больно охочим до женского пола был этот смазливый офицер. Чем-то он напоминал денщика Федьку – такой же балагур с двойным дном. Только Федька был свой, понятный русский мужик, а Дантес – холодный и расчётливый тип. Петру был неприятен его всегдашний насмешливый тон, которым он частенько донимал Пушкина. Вот и сейчас – делает вид, что внимательно слушает Александра Сергеевича, а сам, небось, ничего не понимает, что тот читает, потому что не знаком с началом романа, да и вряд ли ему интересно. Говорят, что он влюблён в Пушкину, а посмотришь в глаза молодого барона и недоумеваешь – где там любовь? Одни ледышки.

Пётр вспомнил последний вечер у Вяземских, и сердце его заныло от ревности. Почему Идалия так льнёт к нему? Что в нём такого особенного?

Позади Ланского раздался слабый шёпот. Он оглянулся и увидел пробирающуюся к нему Идалию. Вся какая-то воздушная, румяная, будто на улице был мороз, а не противная морось, нежно улыбающаяся красными губками, она села рядом с ним, и Пётр потерял способность о чём-либо думать. Его уже не интересовал ни роман, ни Пушкин, ни кто бы то ни было в этой комнате. Хорошенькое личико Идалии, с широко раскрытыми голубыми глазами, казалось здесь самым прекрасным и единственно достойным внимания. Она слегка пожала ему локоть, ответив на его радостный взгляд, а потом аккуратно сложила руки на коленях, всем своим видом показывая, как ей хочется послушать нашумевшее произведение Пушкина.

– А я думал, вы не испытываете симпатии к Александру Сергеевичу, – на ухо прошептал ей Пётр, едва удерживаясь, чтобы её не обнять.

– Если мне не нравится автор как человек, это не значит, что я не ценю его произведения… Тс-с-с, на нас оглядываются.

"Прошло несколько недель… Вдруг батюшка получает из Петербурга письмо от нашего родственника князя Б… Князь писал ему обо мне. После обыкновенного приступа, он объявлял ему, что подозрения насчёт участия моего в замыслах бунтовщиков, к несчастию, оказались слишком основательными, что примерная казнь должна была бы меня постигнуть, но что государыня, из уважения к заслугам и преклонным летам отца, решилась помиловать преступного сына и, избавляя его от позорной казни, повелела только сослать в отдалённый край Сибири на вечное поселение…"

Последние слова, прочитанные Пушкиным, снова ввели Петра в мрачное настроение. Может, и его ушлёт государь куда подальше? Тогда… прощай, любовь… Снова служба и… одиночество. Он осторожно вздохнул, не желая выдавать никому своё настроение. Идалия ни о чём не подозревала и ни о чём не беспокоилась. При мысли, что он уедет, а она останется в этом обществе, успешных и спокойных за своё будущее людей, Пётр почувствовал досаду и ревность.

Любила ли она его так, как он её? В этом и была мука. Частые смены её настроения, всегда неожиданные свидания, выражение её лица – то равнодушное, то, как сейчас, ласковое – изводили его. Иногда хотелось прервать эту муку, но каждый раз, когда она приходила – свежая от впечатлений, яркая от своей тайной, неизвестной ему до конца, жизни – он чувствовал, что готов на эту пытку, лишь бы быть с ней…

Александр Сергеевич прервал чтение, и гости стали увлечённо обсуждать услышанное. Идалия упорхнула поздороваться с хозяйкой и, словно пчела, собирающая нектар, пообщаться со всеми, кто мог наговорить ей ожидаемых комплиментов. К великой досаде, Ланской заметил, что Дантес уже был тут как тут – рядом с ней. Выглядели они странно – будто заговорщики. Что их могло связывать? Пётр хотел подойти поближе, чтобы не мучить себя подозрениями, но Идалия и Дантес внезапно отошли к карточному столику. Полетика взяла ручку и на маленьком листочке что-то быстро написала. Дантес прочитал и довольно поклонился.

У Петра потемнело в глазах. Неужели это будет бесконечно – он обречён следить за каждым её шагом, ловить её взгляды к другим, замечать каждую мелочь и беспрестанно нервничать, не сводя с неё глаз и не видя больше никого вокруг? Нет, так дальше продолжаться не может. Нужно прояснить раз и навсегда, решил Ланской: если она назначила Дантесу свидание, значит, должно убедиться и порвать эту связь, чего бы это ему ни стоило.

Пётр стал лихорадочно, отчаянно соображать, как прочитать то, что написано в записке, но судьба смилостивилась над ревнивцем – Дантес небрежно сунул клочок бумаги в карман мундира и тот, не удержавшись от трения рукавом, упал на пол.

Никто его не увидел, кроме Петра. Он быстро подошёл и поднял злосчастный листок. "Завтра в пять часов по адресу…" Адрес был Полетики. Горько усмехнувшись, Ланской спрятал записку в карман и, не в силах больше ни с кем общаться, быстро попрощался с хозяйкой и уехал.

Комната за ночь остыла от холодного ветра, бьющегося в стекло. Ланской проснулся очень рано. Он лежал и слушал тишину, нарушаемую только храпом денщика и воем ветра. Вскоре, с кряхтеньем и ворчаньем, загремела кастрюлями Агафья. Потом пробудился щенок и заскрёбся маленькими лапками в комнату к Петру, всё-таки больше признавая его за хозяина, чем Федьку. Денщик вставать не торопился.

За чёрными окнами утра не просматривалось. Не было в Петербурге мрачнее времени, чем поздняя осень и ранняя зима. Горожане старались не выходить в тёмное время суток на улицу, а так как солнце появлялось всего на несколько часов, то в остальное время город казался вымершим. Темнота давила на душу, и только выпавший за ночь первый снег немного осветил мрачную улицу – осень внезапно уступила место зиме.

Вздохнув, Пётр встал, запустил щенка к себе и стал одеваться. Все его мысли были о предстоящем свидании, где судьба отвела ему жалкую роль – роль ревнивца и в худшем случае неудачника, которого отвергли.

– Пётр Петрович, вы куда? – вытаращил сонные глаза Федька, увидев, что барин собрался на прогулку.

– С собакой гулять, лентяй ты эдакий. Не дождёшься, пока ваша милость проснётся, – язвительно ответил Ланской, застёгивая шинель.

– Давайте я, ваше благородие, – засуетился денщик, пряча взгляд.

– Отставить. Помоги лучше Агафье самовар согреть. А я прогуляться хочу.

Морозный воздух освежил голову, и, вышагивая по первопутку, Пётр ощущал, как тяжесть с души отступает. Может, и к лучшему всё? Зачем ему замужняя женщина? Разве их связь сможет продлиться долго? Ходить или не ходить к дому Полетики? Его не покидало устойчивое предчувствие, что государь сегодня обязательно примет по нему решение, а значит, пошлёт за ним курьера…

Щенок бегал вокруг ног, вынюхивая под снегом следы собратьев, а потом вдруг решил поиграть и вцепился маленькими зубками в сапог Петра. Немного опешив от подобного сюрприза, Ланской замер, а потом стал трепать Голди за уши. Тот крутился как юла и пытался укусить хозяйскую руку. Вдоволь навозившись и довольные друг другом, они пришли домой.

За завтраком Ланской принял окончательное решение.

– Вот что, Фёдор, – строго, как всегда говорил он с денщиком, когда хотел, чтобы тот слушал внимательно, – сегодня мне нужно быть в пять часов возле одного дома…

– Какого? – не выдержал тот.

– Я скажу какого, дослушай! – разозлился Пётр, – твоя обязанность сидеть в это время здесь и ждать нарочного. Если приедет курьер от… государя или из полка, ты сразу бежишь ко мне. Понял?

– Понял, ваше благородие. Так куды бежать-то?

– На Садовую, к дому… капитана Полетики. Но… – Пётр замялся, – я буду стоять напротив, у Гостиного. Понял меня? В дом Полетики заходить не надобно. Ясно?

– Так точно, ваше благородие, – лениво кивнул он.

– Ты чего такой сонный? Небось, опять полночи читал?

– Читал, читал, окаянный, – подала скрипучий голос Агафья, наливавшая чай, – все свечи извёл, ирод. Уж сколько раз ему сказывала – економь, а он… жжёт и жжёт, полуночник…

– Смотри, не проспи у меня, – погрозил Пётр, – а то пойдёшь обратно в полк.

– Не сумлевайтесь, ваша милость, я не подведу.

В полку оказалось много дел. Пётр с удовольствием позанимался в манеже с новобранцами. Потом посидел пару часов над рутинными документами. В полк вдруг приехал брат Павел, и они с приятностью провели обед в обществе друг друга. День катился как обычно, но всё время, где-то глубоко внутри Петра будто невидимые часы отщёлкивали минуты, оставшиеся до свидания. Он говорил, ел, проводил занятия в манеже, а часы тикали и тикали, приближая час, ставший уже ненавистным .

До последней минуты Пётр не мог решить, ехать или нет по столь неприглядному делу, но ровно в четыре тридцать он уверенно оседлал Каурку и отправился на Садовую, раздумывая, куда спрятать лошадь, пока будет стоять в засаде.

У Гостиного двора было ещё людно, но купцы уже постепенно закрывали свои лавки, провожая последних покупателей. Извозчики рядом с лавками ожидали нагруженных товарами горожан, и Ланскому пришло в голову пристроить кобылку возле одного из них.

– Послушай-ка, братец, – обратился Пётр к ближайшему извозчику, – у меня к тебе просьба.

– Слухаю, ваше высокородие, – встрепенулся мужик. – Чего изволите?

– Мне надобно отлучиться ненадолго, без лошади… Посмотришь за кобылкой? Я заплачу за простой, – Ланской пошарил в кармане и нашёл пятак.

– Давайте повод, ваша милость, – с готовностью наклонился к нему извозчик.

Ланской легко спрыгнул с Каурки и сунул повод мужику.

– Здесь будь, чтобы я тебя не искал.

– Слушаюсь, ваше высокородие.

С бьющимся сердцем Пётр быстрым шагом пошёл в сторону дома Полетики, одновременно опасаясь, что опоздал. На другой стороне улице лавка бакалейщика уже была закрыта. Пётр, как настоящий сыщик, встал около неё, спрятавшись за небольшую колонну, и стал ждать.

На Думской башне часы пробили пять часов, и тут же показалась одинокая пролётка. Извозчик ехал с мучительной неспешностью, а Ланской всё пытался разглядеть седока, досадуя на сгустившиеся сумерки. И всё-таки он узнал Дантеса, отчасти по росту и римскому профилю, но скорее, оттого что ждал его. Тот вышел из коляски и позвонил в дом Идалии.

Вот и всё… Если барон задержится на какое-то время, то можно больше ничего не выяснять.

Ноги и руки Ланского похолодели. Ему безумно, до дрожи в груди, до темноты в глазах было жалко и своего времени, и своих чувств, так пошло попранных, будто он играл роль в дешёвой пьесе… Однако дверь тут же открылась и… из неё выскочила Идалия. Как? Она вышла, а Дантес, значит, приехал не к ней?

Кликнув того же лихача, который словно её поджидал, Идалия вскочила в коляску и куда-то помчалась. Ланской ничего не понимал и в задумчивости продолжал наблюдать. Ждать пришлось недолго. К дому Полетики подъехал ещё один экипаж, из которого вышла дама. То, что это была не Идалия, Ланской понял сразу – слишком высокая… Но рассмотреть незнакомку он не успел – сумерки сменились почти полной темнотой. Единственное, что Пётр разглядел – дама была в плотной вуали.

– Ваше высокоблагородие, – вдруг услышал он за спиной шёпот Федьки.

– Тьфу ты, чёрт, – сплюнул Пётр, оборачиваясь, – напугал. Курьер был?

– Да, Пётр Петрович, вот письмо велел передать.

Денщик подал плотно запечатанный конверт с печатью канцелярии Его величества. Вот оно – наказание… Но как ни странно, волнения в душе Петра почти не было, словно переживания за свою любовь и радость, что не нужно от неё отказываться, пересилили неприятность, скрывавшуюся в этом пакете.

Он перешёл дорогу, чтобы идти за Кауркой, как дверь дома Полетики снова распахнулась, и оттуда выбежала та самая таинственная дама. За ней, как ошпаренный, выскочил Дантес. Широкий чёрный салоп не позволял разглядеть фигуру женщины, Ланской только успел отметить её высокий рост. Она быстро поймала лихача и уехала. А Пётр чуть не столкнулся нос к носу с молодым Геккерном, разглядев на его лице досаду, и тайно позлорадствовал, что свидание не увенчалось успехом – уж слишком коротким оно было.

Всё-таки странная история и непонятно, зачем Идалия это всё устроила? Ланской не находил ответа.

Однако вскоре его захватили другие мысли и другие хлопоты – государь отправлял его в Малороссию для наблюдения за рекрутским набором. Ехать нужно было завтра и, скорее всего, надолго, очень надолго.

Глава восьмая

Вот и кончилось её недолгое замужество. А вместе с ним и счастье… Будет ли в её жизни ещё радость?

Под мерное покачивание кареты, везущей их большую семью в Полотняный завод, текли и текли слёзы под вуалью, которую Наталья опустила на лицо, чтобы не пугать своим грустным видом детишек. Ехали они без кормильца, без мужа и отца, из холодного, не принявшего её Петербурга, в поместье, где она должна будет утешиться и начать новую жизнь. Только какая будет эта жизнь без Саши?

Няня Прасковья, вздыхая и чуть укоризненно глядя на неё, занимала старшеньких Марию, Сашу и Гришу чтением папиной сказки, а самую младшую – грудную Наташеньку – держала на руках сестра, Александра Николаевна, которая тоже сердилась на слёзы Натальи.

– Сколько можно плакать, Таша? Все слёзы выплакала. Дети уже забыли лицо матери – всё прячешься под вуаль. Так недолго малышей заиками сделать.

Наталья ничего не ответила, но, быстро вытерев глаза, послушно подняла вуаль и нежным взглядом обвела детей. Каждый из них что-то взял от папы, и теперь Наталья с жадностью в них искала знакомые, любимые черты мужа.

Старшенькая Мария внешне и внутренне была похожа на Александра. Не удивительно – говорят, на кого больше всех смотрит женщина во время вынашивания ребёнка, на того он и будет похож. На себя Наталья не очень любила смотреть в зеркало, зато Саша для неё был свет в окне. Вот и родилась девочка – копия папа. Саша был и доволен, и раздосадован. Себя он не считал красивым, внешность свою называл арапской. Но Машенька всё-таки стала его любимицей – такая же живая, проказливая, со звонким голоском, несущим радость, словно колокольчик в степи. Сейчас вытянулась и стала больше походить на неё, на Наталью…

Рыжеватые кудряшки трёхлетнего Сашеньки, его голубые глаза смотрели на неё отцовским нежным взглядом, и сердце Натальи таяло от воспоминаний лучших минут их жизни.

Гришенька, их третий сынок, – кареглазый, чёрненький, кудрявый. Ему ещё не исполнилось и двух лет, однако было заметно, что нравом он застенчивый и тихий. Наталья оглядывала малышей по очереди и, чтобы опять не заплакать, прислушалась к бормотанью няни.

– У лукоморья дуб зелёный, златая цепь на дубе том… – мягким, таинственным голосом выводила Прасковья.

– Няня, а что такое лу…молье? – картаво спросил Сашенька.

– Лукоморье, дитятко… Место заповедное, где растёт большое-большое дерево, волшебное. Верхушка его в небо ведёт, а корни в преисподнюю упираются. Во как…

Да, после смерти Саши ей показалось, что она побывала в преисподней. Невозможно было видеть его подвижное лицо застывшим, а глаза – такие умные, выражавшие тысячу эмоций одновременно – закрытыми. Открой, открой глаза, родной мой Сашенька – просила, умоляла она, стоя на коленях рядом с любимым. Но он уже был не с ней, не в этом мире, лучшем, чем этот… А Наталья будто спустилась в ад – её ломало и корёжило, судороги не давали спать, выгибая её тело так, как она бы ни за что не смогла бы согнуться сама.

В памяти всплыла хмурая, зимняя Мойка с чернеющими толпами, вереницей тянувшаяся к их дому. Открытые настежь двери, и просьбы, мольбы Жуковского, Одоевского, Вяземского: можно мне это… подарите на память это… Хоть всё заберите – хотелось крикнуть ей, – только верните Пушкина!

Единственное место, где Наталья чуть пришла в себя – церковь во время отпевания. Жандармы оцепили небольшой Конюшенный храм, оставляя толпу на улице. Здесь Наталья впервые вздохнула с заметным облегчением вдали от любопытных, сочувствующих и осуждающих взглядов, которые непрестанно ощущала на себе все последние дни.

– Дела давно минувших дней, преданья старины глубокой…

Ах, если бы это, действительно, было так давно, чтобы сердце хоть чуть-чуть успокоилось. Но прошло всего два месяца, и Наталья знала, что слёзы на её глазах ни разу полностью не высыхали.

– Ну наконец-то, – с облегчением выдохнула Александра, глядя на родной пейзаж Полотняного завода. – Дети, одевайтесь, приехали…

Наталья тоже посмотрела в окно, и сердце её сжалось – как уныло стало после смерти дедушки – Афанасия Николаевича, владельца завода. Куда делись прекрасные цветники, оранжереи с диковинными, заморскими растениями? А ведь даже крестьяне называли их чудесный сад "земным раем". Всё исчезло. Лишь плодовые деревья – высокие груши и раскидистые яблони – бурно, по-весеннему цвели, радуя глаз.

Две сенные девушки-горничные да важная экономка Устинья встречали гостей у крыльца. Устинья шумно распоряжалась, куда заносить вещи, кому где расселяться. Александра недовольно поморщилась, оглядываясь вокруг.

– А где хозяева, чего не встречают нас?

– Лизавета Егоровна простудились, – после лёгкой заминки ответила экономка, – ждут вас в доме-с с Дмитрием Николаевичем.

– Ну-ну, – нахмурилась сестра.

Наталье было всё равно. Она взяла на руки проснувшуюся и расхныкавшуюся Наташеньку и пошла в дом. В большой столовой слуги спешно накрывали на стол, а из гостиной с распростёртыми объятиями, одетый в тёплый халат, вышел брат.

– Прости, Таша, что не встретил на крыльце. Мы с Лизой чего-то простудились, теперь бережёмся. Как ты? Как детки перенесли дорогу?

– Спасибо, Митя, всё нормально, – оглядывая и обнимая брата, ответила Наталья. – Как я соскучилась, спасибо, что принял нас…

– Ну-ну, милая, – брат похлопал её по плечу, заметив у неё на глазах проступившие слёзы, – я понимаю твоё горе. Ничего, ничего, время лечит… А где Александра?

– На улице, наверное, а вот и она…

Быстрым, решительным шагом, таща за собой Марию и едва успевавших за ней мальчишек Сашу и Гришу, Александра Николаевна вошла в гостиную.

С Дмитрием они были очень похожи – у обоих немного вытянутые лица, чёрные брови вразлёт, тёмно-карие глаза. Только у брата были полные, мягкие губы, выдававшие его безвольный характер, а у Александры чаще всего губы были крепко сжаты, словно всё, что она видела вокруг – ей не нравилось. Она обняла брата и тут же начала ему выговаривать, какие бестолковые у них слуги.

Наталья прошла дальше, чтобы поздороваться с невесткой – Елизаветой Егоровной.

Молодая женщина, всего лишь на три года старше Натальи, выглядела не очень хорошо. То ли она, действительно, была больна, то ли неряшлива от природы – непонятно. Елизавета Егоровна полулежала на кушетке в старом, замызганном, с жирными пятнами, платье, грязный воротничок которого покрывали чёрные, как смоль, нечёсаные волосы. Они с братом поженились меньше года назад. Детей у них ещё не было, и не похоже, чтобы намечалось, как машинально отметила Наталья.

– Наталья Николаевна, милости просим, – слабым голосом поприветствовала хозяйка, – а я болею, уж не обессудьте за внешний вид.

– Берегите себя, Елизавета Егоровна, – вежливо пожелала Наталья, – я пойду в свою комнату, не буду вам мешать отдыхать.

– А ваша комната сейчас занята, – вдруг более живым голосом заметила невестка, приподнимаясь. – Там наша с Митей спальня.

– И какая же будет теперь моя? – неприятно поразилась Наталья, остановившись на пороге.

– Ну… поселитесь пока с Александрой в одну комнату.

– Не пойдёт, Елизавета Егоровна, у меня четверо детей, и с двумя из них я сплю вместе. Так что извольте выделить мне отдельную комнату.

Хозяйка нарочито вздохнула и встала.

– Хорошо, занимайте дедушкин кабинет. Я распоряжусь, чтобы туда принесли ещё одну кровать для ваших детей.

– Благодарю, – грустно-насмешливо поклонилась Наталья и отправилась на второй этаж. На сердце у неё стало ещё горше.

До шести лет Наталья жила в этом доме вместе с дедушкой – Афанасием Николаевичем. То время теперь вспоминалось будто короткий, но сладкий и счастливый сон.

Когда-то было время, когда у дедушки не имелось другого желания, как только угодить любимой внучке. Казалось, что и слуги были озабочены тем же. Все желания Таши исполнялись почти мгновенно. Из-за границы выписывались лучшие платья – от нарядов ломились сундуки. Покупались самые интересные игрушки, куклы, которых не было не только во всей округе, но и, пожалуй, во всей Москве. Для своей любимой внучки Гончарову было не жалко никаких денег. В один миг всё это кончилось… Мать забрала её в Москву, и жизнь Таши превратилась в кромешный ад, который она до сих пор вспоминала с содроганием. Сначала была разбита кукла, потом соболья шубка разрезана на кусочки… А вскоре за живость, за весёлые шутки и проказы Наталья стала получать пощёчины, и быстро, очень быстро поняла, как надо разговаривать с матерью, чтобы не злить её. Правда, Наталья Ивановна оказалась весьма недоверчивой воспитательницей и не верила даже хорошему поведению младшей дочери: "Слишком уж покорна да тиха, – кому-то жаловалась она за приоткрытой дверью, – не верю я в такое послушание."

Ах дедушка, спасибо тебе, родной… Незадолго до смерти он сделал ей последний подарок – принял Александра Сергеевича, когда они уже были помолвлены, и устроил ему здесь, в Полотняном заводе, незабываемый день рождения… Нет, вспоминать об этом счастливом времени не было душевных сил, да и возможности тоже – дядька Никита тихонько постучал и почтительно спросил:

– Барыня, кудыть кровать-то ставить?

Наталья вздохнула – надо жить дальше.

К обеду Елизавета Егоровна внезапно ожила и даже приоделась. Наталья, хоть ей было не до невестки, успела заметить, что новое ситцевое платье было почти такое же неопрятное, однако на плохо расчёсанных волосах хозяйки, свисая на лоб, красовалась бриллиантовая фероньера, которую положено было одевать только с вечерним нарядом.

– Вы куда-нибудь собираетесь ехать? – не выдержала Александра, заметив подобную нелепость в платье невестки.

– Нет, – поджала губки Елизавета Егоровна, – не носить же мне чёрное платье, как Наталья Николаевна. Вы уж извиняйте – я не в трауре.

Наталья замечание пропустила мимо ушей и не собиралась отвечать, но её вдруг удивило, что за столом не было Маши.

– Прасковья, а где Маша? – позвала она няню, – приведи-ка её обедать.

– Как? Вы хотите посадить маленького ребёнка с нами за стол? – удивилась хозяйка.

– Да, – твёрдо ответила Наталья, поднимая глаза и выдерживая недовольный взгляд невестки, – старшая девочка давно обедает с нами. Поверьте, её манеры не хуже, чем у некоторых взрослых.

Елизавета Егоровна поджала губы и повернула обиженное лицо к Дмитрию.

– Митя, ты разрешишь сесть ребёнку за стол?

– Брось, Лизочка, – миролюбиво проронил брат, – ничего страшного, если Маша будет обедать с нами. А вообще, Таша, ты уж согласовывай свои желания с моей женой. Теперь Елизавета здесь хозяйка.

Дальнейший обед прошёл в неловком молчании, но для Натальи главное было, что Маша хорошо покушала. Быстро отобедав, она пошла проследить, как поедят трое других детей. Скорей бы этот день закончился – думала она, устраивая комнату. На сердце лежала тяжесть и от холодного приёма, и из-за безвольного брата, разрешившего устраивать Елизавете Егоровне свои порядки в родном для Гончаровых имении. Ничего не поделаешь. Просто открылась ещё одна неприятность после гибели Саши – у неё теперь не было родного дома.

Давным-давно, когда она была маленькой и жила здесь с дедушкой, Наталья просыпалась с ощущением счастья от наступления нового дня. Бывало, проснётся и гадает, что сегодня дедушка придумает интересного? Что ей подарит? Потом, после тяжёлой жизни со строгой матерью и с безумным отцом, который гонялся за ней с ножом, это ощущение утренней радости забылось.

И вдруг появился Саша… Когда мать уступила её просьбе и дала согласие на их помолвку, радость вернулась. Она жила и мечтала о свадьбе.

Саша был так сильно в неё влюблён, так пылок, так страстен, что иногда было страшно оставаться с ним наедине. А какие стихи он читал… Её сердце таяло, как у Снегурочки. Наталья вспоминала их разговоры и всё время спрашивала себя, чем же она могла так приворожить Пушкина? Разве мало красивых женщин? Она помнила, как не смела поднять глаз, когда он читал ей стихи, страстные, нежные, хотя написанные, может быть, и не для неё, но глаза Саши сверкали такой любовью, такой страстью, соединённой с нежностью, что о подобных пустяках и не думалось.

Я влюблён, я очарован,

Я совсем огончарован…

Мама была недовольна тем, что из-за Пушкина, из-за его сватовства к ней, к Наталье больше никто не сватался. Александр Сергеевич пользовался такой славой, что ни богатый, ни знатный жених не смел перейти дорогу знаменитому поэту. Господи, спасибо Тебе за это счастье…

Теперь, утром, едва начинало брезжить сознание, Наталья ощущала какую-то тяжесть, казалось, навсегда поселившуюся у неё в груди. Она была невыносима, эта болезненная подавленность, разрушающая радость нового дня. Вот и сегодня – Наталья открыла глаза и скорбно смотрела на портрет дедушки, висевший на противоположной стене кабинета. Его внимательный, пытливый взгляд, с каким изобразил его художник, заставлял задуматься о жизни… Почему так несправедливо устроен мир, когда умирают самые лучшие люди, самые любимые, без которых ты не можешь не только быть счастливым, но трудно даже дышать?

Весеннее солнце не разделяло с ней печаль и светило в окно так ярко, что оставаться дома не было никакой возможности.

– Иди, иди, матушка, прогуляйся, – согласно кивнула няня Прасковья, когда после некоторых раздумий Наталья надела салоп и взяла в руки зонтик.

В глубине аллеи тенистого сада, по дорожкам которого она всегда любила гулять, словно старый знакомый, её радушно встретил порывистый ветер, силясь вырвать из рук ненужный зонт.

Она остановилась, с болью вспомнив, что именно в этом месте, вот так же, гуляя с Сашей после помолвки, он вдруг усадил её и, присев рядом, начал читать стихи:

Когда так нежно, так сердечно,

Так радостно я встретил вас,

Вы удивилися, конечно,

Досадой хладно воружась.

Вечор в счастливом усыпленье

Моё живое сновиденье

Ваш милый образ озарил…

После стихов он целовал ей руки, щёки, губы, а она обнимала его за шею и нежно гладила его непокорные кудри.

Господи, куда всё это ушло? Хотя нет, не ушло. У неё остались дети, так чудно напоминающие, каждый по-своему, Сашу.

Наталья осмотрелась вокруг. Сейчас деревья ещё не создавали такой тени, весна едва-едва обогрела землю, и почки только набухли, кое-где выпустив из себя молодые листочки. Она посидела ещё немного и побрела дальше, пытаясь разобраться в своей душе, которая ощущала не только тяжесть утраты, было что-то ещё… Иногда ей хотелось попросить у мужа прощения, но не за то, в чём её обвинял свет. Нет, она даже в мыслях ни разу не изменила Пушкину… Может быть, за то, что осталась жить без него. Что продолжает ходить по аллее, любуется весной, вдыхает свежий ветер, чувствуя приятную ласку его дуновения, слушает птиц. Она живёт, а его уже нет. Но представить, что он, такой жизнерадостный, добрый, весёлый, лежит в земле, она не могла. Нет, он жив, просто живёт в другом мире. Саша достоин лучшего мира, в этом она не сомневалась.

Глава девятая

Весна пробудила сонных мух, и они с утра до вечера нудно и упорно бились в закрытое грязное окно. На душе Елизаветы Егоровны было неспокойно. До приезда золовок в большой усадьбе было скучно – гостей зимой встречаешь хорошо если раз в месяц. Теперь повсюду слышались детские и взрослые голоса родни мужа, но веселее почему-то не стало. В душе жила обида, что никто из сестёр не побывал на её свадьбе. Да, она знала, что в то время ещё одна сестра Гончаровых – Екатерина выходила замуж, но… всё равно обидно, будто ею брезгуют.

– Что, Лизочка, закручинилась? – спросила Елизавету Егоровну входящая тётушка Сара, что приехала вместе с ней из далёкого Кавказа. – Не заболела часом?

Чем-то они были похожи, только Лиза была помоложе, а тётя – сестра матери, высокая, как жердь, с желтоватой кожей, крупным носом, пятидесятилетняя женщина, так и не вышедшая замуж, – постарше. Объединяли их чёрные, как смоль, волосы, которые и у той и у другой были частенько распущены. Но у Лизы густые локоны были скреплены черепаховым гребнем, а Сара свои поседевшие и поредевшие волосы даже не пыталась спрятать под платок, отчего прислуга тётку за глаза называла лохудрой.

– Да здорова я, – лениво ответила Лиза.

День клонился к вечеру, было скучно, и она перебирала любимую шкатулку с украшениями на туалетном столике Заходящее солнце красными закатными лучами высвечивало то зеленоватый топаз в бь почерневшем серебре, то тёмный, как густая кровь, рубин в старом золотом кольце. Драгоценности были забавой и слабостью хозяйки. Она могла часами рассматривать украшения, доставшиеся ей от матери. Но сегодня не радовали даже они.

– Вот скажи, Сара, – обернулась к тётке Лиза, – почему некоторым достаётся так легко, без усилий такая красота? Я стараюсь, наряжаюсь, а приехала эта фифа из столицы со своей сестрой и смотрят на меня, как на выскочку. А чем я хуже?

– Да ничем ты не хуже, Лизочка, и ничего они не смотрят, – затараторила тётка, всплеснув руками, – Наталья вообще ни на кого глаз не поднимает, словно неживая. Да и можно её понять – осталась без мужа, а деточки без отца.

Лиза отодвинула шкатулку и развернулась к собеседнице.

– Сара, а ты знаешь подробности? Что в газетах писали?

– Так известно что – дуэль с этим… Дантесом. Пушкина-то и ранили.

– Да это я всё знаю, – с досадой перебила её Лиза, – а что на самом-то деле было? Изменила Наташка Пушкину или нет? Может, спросишь у няньки её?

– Ой, не знаю, – испугалась Сара, – странная она какая-то, да и на меня волком смотрит.

– А ты попробуй, попробуй, тётенька, может, выведаешь чего…

Но никаких новых подробностей Сара не узнала, и Лизавета Егоровна продолжала ревниво замечать, как прекрасно выглядит Наталья Николаевна даже в трауре, в неизменных чёрных платьях. Ещё до приезда золовок она с любопытством ждала, правда ли окажется, что Наталья красивей всех, кого она знала? И с тайной завистью и досадой убедилась, что это сущая правда.

– Повезло твоей сестрице с внешностью, – вечером в постели, еле сдерживая завистливый вздох, заметила она Дмитрию.

– Не завидуй, Лиза, – спокойно ответил он, – если бы ты знала, как строго её воспитывала наша мать, то, думаю, вряд ли согласилась бы с ней поменяться местами. Она же раньше, когда только приехала от деда, была резвой, весёлой девчонкой. Бегала по дому, как маленькая козочка. Да матушка быстро её взяла в ежовые рукавицы. Теперь уж Таша совсем не такая.

– А давай развеселим её, – загорелась Елизавета идеей, которая внезапно осенила её.

Дмитрий удивлённо поднял голову.

– Это после смерти-то Пушкина? Чего ты придумала?

– Давай ей нового жениха найдём, – села в кровати воодушевившаяся Лиза, – конечно, у неё сейчас траур, но не вечно же она будет его носить. Траур закончится, а жених может и обождать. Вон, Сара говорила, Пушкин её тоже два года ждал.

– Я смотрю, тебе заняться нечем, Лиза. Не думаю, что Наталье понравится твой план.

– А мы ей не скажем. Надо потихоньку подключить Александру. Может, и она жениха найдёт.

Лиза не могла остановиться. Скучная провинциальная жизнь ей надоела. В Ставрополе, где она родилась, было хоть какое-то общество, а здесь из-за долгой осенней распутицы, потом из-за сильных морозов русские помещики сидели, как медведи в берлогах, и неохотно приезжали в гости. Всё это раздражало Елизавету Егоровну, которая выходила замуж с расчётом блистать в новом обществе, а на деле вышло – поселилась в ещё большей глуши.

Теперь, с приездом Натальи Пушкиной, о которой ходило столько сплетен в Петербурге и в Москве, никто из соседей не откажется приехать к ним в усадьбу. И она уже не понимала, чего ей больше хочется – самой блистать на приёмах или устроить судьбу несчастной золовки.

– Да ты не в свахи ли решила податься? – усмехнулся Дмитрий.

– Почему бы и нет? – пожала пухлыми молочными плечами Елизавета, – всё лучше, чем от скуки в этой дыре помирать.

Первыми гостями оказались сосед с сыном – Михайловские Сергей Иванович и Николай Сергеевич, что жили дальше всех от Гончаровых, почти у самой Москвы. Но приехали они не просто по приглашению Елизаветы Егоровны, а, скорее, по просьбе Дмитрия Афанасьевича, желающего продать дальний лес на своей земле. И всё-таки Елизавета Егоровна была в этом убеждена, именно её приглашение с упоминанием вскользь, что у них гостит вдова Пушкина, заставило приехать младшего Михайловского.

Гости прибыли к ужину, когда и Александра, и Наталья, уложившая детей, сидели уже за столом.

Отец, Сергей Иванович, был упитанным, средних лет господином с хваткой, напоминавшей о его происхождении от весьма успешного купца, поднявшегося при Александре Павловиче во время отстраивания Москвы после пожара 1812 года. Сын был, на взгляд Лизы, более симпатичным – не таким скучным, как отец, без конца сводивший разговор к цифрам и расчётам. Николай Сергеевич умел и анекдот рассказать, и по-французски прекрасно изъяснялся, а главное, он не был женат. Этого-то Лиза и добивалась. Слегка подкачал только возраст младшего Михайловского – Николаю Сергеевичу едва исполнилось двадцать, а Наталье уже скоро стукнет двадцать пять. Однако золовка выглядела такой хрупкой в чёрном наряде, что, если не знать, что у неё четверо детей, ей нельзя было дать более восемнадцати лет.

Сама Елизавета Егоровна оделась в праздничное платье, которое купила ещё в Ставрополе – стоило оно больших денег, а продавец уверял, что привёз его из Парижа. Может быть, и так, судя по обилию рюшей и кружев на рукавах. К зелёному пышному платью так хорошо подходили изумрудные серьги и такое же кольцо с крупным камнем. На шею она надела длинные жемчужные бусы и теперь чувствовала себя, по сравнению с бедными золовками, почти королевой, особенно когда старший Михайловский с такой любезностью и восхищением в глазах наклонился к её руке.

Дмитрий, к неудовольствию Лизаветы, забыл о её планах и сразу завёл деловую беседу о предстоящей продаже леса. Михайловский успевал и основательно распробовать жареную утку, и выторговать изрядную сумму из-за удалённости и отсутствия дороги. Елизавете Егоровне стало скучно, и она решила прервать мужчин.

– Сергей Иванович, а расскажите нам, провинциалам, что у вас в Москве творится? Вы же часто бываете в Первопрестольной?

– Совершенно верно, Елизавета Егоровна, по делам приходится частенько наведываться в город, хотя сейчас, по весне, это весьма затруднительно. А последний год я и за границу нашего Отечества ездил. Учился у немцев, как вести своё дело. Очень, очень поучительно. Немцы – великие аккуратисты.

– Ой, как я вам завидую, Сергей Иванович, а каковы они, немцы? – чуть кокетливо спросила Елизавета.

– Повторюсь, Лизавета Егоровна, – весьма толковые, но… порой, доводят до полного недоумения. Вот, например, поверите или нет, но это правда – из двадцати встреченных немцев пятнадцать из них более всего интересует – отмораживаем ли мы, русские, зимой носы или нет? Дальше этого их любознательность не простирается.

– Вы хотите сказать, Сергей Иванович, что в нашем обществе более обширные интересы? – недоверчиво спросил Гончаров.

– Не буду говорить за всех, но могу сказать, что в московском обществе, по примеру столицы, сейчас обрели популярность шахматы. Дмитрий Афанасьевич, вы не увлекаетесь?

Наталья впервые подняла на гостя заинтересованный взгляд, а Дмитрий покачал головой.

– Я плохо играю, а вот Наталья Николаевна весьма преуспела в шахматах.

– Вот как? – заинтересованно воскликнул младший Михайловский, – давайте сыграем, Наталья Николаевна!

Слегка поколебавшись, она согласилась.

– Хорошо, Николай Сергеевич, после обеда я сыграю с вами партию.

– Не боитесь проиграть, Наталья Николаевна? – с мягкой улыбкой спросил Сергей Иванович, – мой сын – искусный шахматист. Вас кто-нибудь учил?

– Да, меня учил Александр Сергеевич, а его сам Александр Дмитриевич Петров.

– О, как бы я хотел познакомиться с этим потрясающим человеком! Он и книгу написал, вы знаете? – наклонился к ней поближе старший Михайловский.

– Конечно, Сергей Иванович, – тихо ответила Наталья, – у нас дома книжка с его личной подписью Пушкину.

Глаза обоих гостей были устремлены на Наталью, и Елизавета Егоровна почувствовала досаду. В этот вечер она ясно поняла, что в её доме, где должны поклоняться, говорить комплименты в первую очередь ей, хозяйке, интересоваться её взглядами и восхищаться только ей, теперь всё внимание гостей заняла другая. И хотя она сама частично всё это устроила, решив выдать золовку замуж, ущемлённое самолюбие не могло смириться со второй ролью.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.