Влад Волков
Анфиса. Гнев Империи

Пролог

Буря усиливалась. Мрачный утёс, такой крепкий и величавый, дрожал под натиском неистовой грозы и ураганного ветра. Выступ то и дело терзали пролетавшие переломанные ветки, поднятые в воздух камни и, казалось, даже выскобленные добела обглоданные кости. Самым зловещим был момент, когда в блеске тысячи ярких и оглушительных молний вокруг можно было разглядеть на костях некие борозды – следы чьих-то свирепых зубов.

Буря извивалась в вышине, создавая из серо-чёрных облаков колоссальную спираль, ведущую буквально в вечность вне времени и пространства, куда-то за грань дозволенного и доступного для понимания. Вихри свистели, как сонм взмахов плети, как армия стрел, готовая обрушиться в любое мгновение.

И звуки этого ужаса перемежались с нестерпимыми воплями, раздающимися отовсюду. А на длинном выступе утёса стояла маленькая фигурка в сильно колыхавшемся платье. Девочка аккуратно шагала вперёд, не ведая, где можно скрыться. Платье её колыхалось в резких порывах, уж чудилось, что саму её вот-вот сдует и сорвёт со скалы в бездонную пропасть, усеянную вокруг каменными зубами-наростами, будто перед ней открывался вид не на ущелье, а нижнюю часть пещеры, поросшую тысячелетними сталагмитами.

Не было видно ни дна, ни земли, ни леса, из которого бы брались эти куски стволов и проносящиеся в ураганных ветрах ветви мёртвых деревьев. При этом, сколь бы диким и неистовым не было всё вокруг, так и хотелось заглянуть вниз, в эту бездну, откуда раздавались знакомые и незнакомые крики.

Шум нарастал, сопровождаясь глубинным гудением, топотом ног, треском и шелестом. Гул не смолкал, он пронизывал звуком, заставляя вибрировать всё тело и сам крошащийся под ногами в широких трещинах утёс. Сердце стучало столь сильно, что казалось, рёбра не выдержат его натиска. Перехватывало дыхание, а посмотреть вниз всё же хотелось. Что-то так и манило туда. Было мало просто смотреть по сторонам на шторм и вперёд на поднятые в воздух мелкие предметы, позади которых стелился густой непроглядный туман.

Но прямо перед обрывом медленно и величественно выплыла фигура гигантского черепа. Она взялась буквально из ниоткуда, не то прямиком поднялась из бездны, не то выплыла из белёсой мглы, скрывавшей всё то, что ждёт по ту сторону неописуемого дикого каньона.

Только теперь бредущую по утёсу пробрал настоящий неистовый страх. Руки сжались у груди, волосы безжалостно трепал налетающий ветер, а хрупкие тонкие ноги слегка подкосились в коленях. На неё взирало нечто немыслимых размеров из пещер своих глубоких глазниц.

Гигантский череп с невероятной недопустимой мимикой, казалось бы – жёсткие неподвижны кости, но это существо явно хмурилось и зловеще улыбалось. Намерения гиганта оставались неясными, не то оно злилось на приход сюда девочки, не то наоборот, обрадовалось её присутствию. В чёрных пустых глазницах пряталась лишь необъятная густая тьма, что существовала с самого начала мироздания. Создание принялось открывать свой зубастый рот, способный резво отхватить весь выступ скалы вместе с застывшей фигуркой в платьице.

Морозный ветер с колким песком и острыми льдинами срывал капли слёз с юных зелёных глаз. Она пыталась закричать, но горло сдавило так, что оно уже было неспособно издать ни звука. Попыталась закрыть уши или лицо, но руки не слушались. Контроль над телом был потерян, девочка едва-едва каким-то чудом держалась ещё на трясущихся ногах. Холод, страх, мрак – всё перемешивалось и пронизывала её, словно какой-то призрак.

Костяной бог не то собирался ей пообедать, не то зарычать на неё, не то что-то сказать. Но она этого уже не слышала. Мрак, идущий из чёрных глазниц, её окутывал и порабощал, затмевая все остальные очертания. Лязг и костяной треск отдалялись на задний план, гул и терзаемые крики замолкали вместе с раскатами грома. Всё проваливалось куда-то из сновидений обратно в реальность, которая наступала ещё более неотвратимо, чем этот гремящий своими клубящимися вихрями калейдоскоп кошмаров.

Двенадцатое лето

I

Воздух полнился пением летних птиц, щебетавших над шумно журчащей водой бойко льющегося ручейка. Вокруг пахло садовыми цветами и персиками. Ко всему прочему добавлялся аромат свежего хлеба, масла и молока, отчего на душе становилось так мягко, приятно и спокойно.

– Просыпайся, а то опять всё прозеваешь, – резкий, слегка скрипучий голос бонны не давал поваляться в постели.

Анфиса открыла свои глаза малахитового оттенка и, потянувшись, протянула руки сквозь тёплые лучи яркого, заглядывавшего в окно солнца. Бледно-розовое одеяло было смято и слегка откинуто – под ним в эту пору года спать было довольно жарко, хотелось скинуть даже ночную рубашку и улечься загорать на зелёную лужайку справа от дома.

– Доброе утро, Нана, – проговорила девочка-подросток мягким соловьиным голоском.

– Давай поднимайся, помолись и иди завтракать, – торопила её худощавая молоденькая дама лет двадцати пяти со строгим вытянутым лицом с миниатюрным бантиком поджатых губ, облачённая в тёмно-зелёное платье с широкой юбкой.

Ворот, центральный узор наряда и манжеты у неё были белыми, волосы завиты и уложены назад сложным переплетением заколок и декорированного гребня, а ещё у неё полностью отсутствовал макияж. Полуприкрытый взор серо-зелёных глаз взирал на поднимающуюся на кровати девчонку, как обычно все гувернантки смотрят на озорную несносную детвору, с которой им велели возиться.

– М-м-м, пахнет волшебно! – отметила та, ленясь расстегнуть верхнюю пуговицу белой ночнушки и пытаясь из неё вылезти прямо так.

– Платье парадное тебе приготовила вон, одевайся скорее – кивнула женщина на аккуратно сложенный розовый наряд с нежно-голубыми лентами и бантами, украшенными россыпями жемчуга, напоминавшими омелу.

Вздохнув и покачав головой, бонна помогла девочке таки снять через голову полупрозрачную ткань и заодно подала со стула, что стоял возле светлой берёзовой тумбы, беленькие чулки, положив на кровать. Сидящая рядом Анфиса, правда, взялась не за них, а за расчёску.

Её не слишком длинные волосы были прямыми, но пышными. Так что привычная укладка каким-нибудь косым пробором создавала красивый ореол пламенной полусферы вокруг округлого милого личика с тонкими бровками, левая из которых была рассечена как бы пополам, и выразительным изгибом губ с заметной ямочкой-ложбинкой под маленьким прямым носом.

– Наденешь на праздник сегодня красивые серёжки. Гранатовые либо топазовые, сама выберешь после утренней молитвы. И чтоб с участка никуда ни ногой, не дай бог потеряешь! – предупреждала её Нана.

– Хотелось бы изумрудные, – мечтательно вздохнула Анфиса, закончив причёсываться и голышом выпорхнув из кровати под приятные солнечные лучики, заигравшие на нежной коже.

– Вот размечталась. У папочки своего проси ко Дню Рождения, – цокнула языком и только качала головой бонна.

– Хранила бы их дома в маминой нефритовой шкатулке с мелодией, – вздохнула Анфиса.

– Форточку бы хоть закрыла, мечтательница, простудишься! И так после вечерней бани, небось, спать легла, как всегда, с влажной головой, до конца не высохнув, – прикрыла окно за неё гувернантка, схватив платье, что приготовила.

– Ты гнала спать ни свет ни заря, а я виновата?! – надулась девчонка.

– «Ни свет, ни заря» говорят про самую рань, а не поздний вечер, балда маленькая, – посмеивалась бонна. – В твоём случае тогда уж «гнала спать засветло», но это не так, спать я тебе велела уже изрядно после заката. И штору на ночь следует закрывать, сейчас все мальчишки сбегутся на тебя раздетую полюбоваться, – качала она головой от возмущения и цокала языком. – Радуйся, что у твоей бабули своя банька есть.

– «Балда» – это игра такая, когда карточки или кубики с буквами бросают, и надо из них слова собирать. Кто больше придумает, – вредничала Анфиса. – Было бы на что смотреть, – фыркнула она, недовольная размером рельефа своей только начавшей округляться груди.

– Не болит? – прикоснулась бонна к её грудной клетке чуть ниже нательного равностороннего креста в круглой оправе на чёрном шнурке. – Дышать не больно?

– Нет, всё в порядке, – нехотя ответила девочка, хотя в прикосновении этом действительно не было ни боли, ни надавливания, ни эротики.

– Давай: вдох-выдох, вдох-выдох, глубокий вдох, медленный выдох, – руководила Нана действиями девчушки, заставляя ту делать дыхательную гимнастику, после чего помогла-таки Анфисе надеть платье. – Чувствуешь, что тяжело дышать, мысленно напевай считалочку, как бабушка велела, слышишь меня? Раз, два, три, четыре, пять. Я иду тебя искать.

– Я считаю: шесть и семь. Знаю, где твоя постель, – продолжила Анфиса.

На подоконник прыгнула чёрная гладкошёрстная кошка, довольно крупная и при этом элегантная. С жёлтыми большими глазами, каждый из которых был подобен полной луне, рассеченной линией зрачка чёрной бездны. Она тоже подставила переливающуюся шкурку своего грациозного вытянутого тельца под солнечный свет, как и хозяйка этой комнаты, заставленной полочками с фарфоровыми зверюшками да куколками.

Там и тут также на гвоздиках висели плетёные и тряпичные человечки, шарообразная, лохматая в полоску игрушка в форме шмеля, пара керамических лисьих масок «кицунэ» с дайконского фестиваля. В приоткрытых сундуках располагалась одежда и более крупные игрушки, в том числе не совсем для девочек, как, например, деревянные мечи.

На тумбе у кровати подрагивала страницами от лёгкого ветерка из распахнутой в жару форточки большая книга-энциклопедия «Бестиарий живых существ Квентина Барса: Грозные и грациозные». Это была любимая из книг Анфисы – крупный, составленный учёным друидом-аристократом двухтомник, в котором было всё о видах медведей, породах лошадей, о грифонах, динозаврах и всех остальных. А ещё там были очень красивые иллюстрации. Она упросила отца купить эту книгу, когда ей было лет семь и пришли они в городскую лавку за сборником сказок о приключениях юного императора.

– Вон, даже Буба пришла тебя будить, такую засоню. А для титек нужно капусту есть и молока много пить, – проговорила дама в зелёном.

– Провал! Опять мои цветочки пожрёт! – пыталась Анфиса в ещё не до конца застёгнутом сзади платьице с болтавшимися рукавами преградить левой ведущей рукой кошке дорогу к парочке горшков с проросшей зеленью среди чёрно-бурой влажной земли. – А квашеную капусту я не люблю! Фи! – поморщилась девочка, напоминая гувернантке свои привередливые вкусы.

– Тогда щи, – предложила бонна.

– Ну… тоже не очень, – скривила Анфиса губы. – Щи и рассольник точно не из моих любимых супов, я люблю грибной и ещё когда сельдереем пахнет… Томатный, фасолевый, только если из белой крупной фасоли. А то из пятнистой и тёмной он страшный такой получается, с непроглядным болотным бульоном.

– Сама ты «болотным», – коснулась нахмурившаяся Нана её губ, чуть толкнув их, словно изображая очень мягкий вариант пошлёпывания. – Болотница маленькая! Это глаза у тебя болотные, а у меня отличный фасолевый суп, особенно на говядине с мозговой косточкой. И бабушка твоя отлично готовит, вон какие ароматы! Молиться пора да завтракать идти, а я тут с тобой вожусь.

– Я и не просила меня будить… как там, ни свет ни заря, – глянула девчушка в окно, пока бонна, обойдя её и сев на кровать, застёгивала три пуговицы платья между лопаток.

– Деточка, уже полдень почти! Скоро обед, скоро Климент мой приедет, уж твой наставник давно за столом, а ты всё валяешься, – причитала Нана.

– Я не валяюсь, я стою, – поглаживала Анфиса кошку, приглядывая, чтобы та не повредила её цветы.

– Чулки надеть не забудь, – напоминала бонна.

– Пирожки с капустой люблю! – заявила Анфиса, видимо, перебирая в голове все капустные блюда. – У бабули и Кетли на пару получаются просто волшебные!

– Да хоть котлеты, хоть запеканки, – фыркнула Нана, – одевайся скорее.

– Котлеты? Это же из фарша лепят, не бывает капустных котлет, – плюхнулась девчонка вновь на постель, натягивая светлые чулки, и недоверчиво поглядела на свою гувернантку, подняв левую рассечённую бровь.

– Ох, маленькая балда. Бывают, конечно! – возмутилась бонна, – И морковные, и капустные, и картофельные! И всё вперемешку, фарш не только мясным бывает. С хлопьями злаков можно смешать… Ох, что говорить, разъедутся все после праздника, сделаем тебе с твоей бабушкой овощных котлет.

– Если мне не понравятся, сами съедите, – на всякий случай предупредила капризная в еде Анфиса. – А то вдруг будет полный провал…

– Ещё с каким удовольствием! – хмыкнула гувернантка.

– Может, чуть-чуть капусты добавить в тот суп, что папа готовил. С кабачками, шпинатом, бараниной и белым вином, – размышляла вслух Анфиса. – Там ещё стручковая фасоль была, лук с морковкой… Множество овощей. Сырку сверху натирала, м-м-м! Было волшебно!

– Рано тебе ещё о вине думать, – поправляла рукава и рассматривала, как сидит дорогое атласное платье на девчушке, бонна.

– Как там господин Лукьян? – поинтересовалась девчонка – Говорил про меня?

– При мне нет. Это уже который? Седьмой? Счастливая семёрка, в этот раз точно повезёт, – заверяла бонна.

– Я старалась, – вздохнула Анфиса, закончив с чулками и зажигая синее холодное пламя в уголках пальчиков. – Вот уеду с ним, ещё соскучишься по мне. А я буду где-нибудь в столице, в Академии… Слава императору!

– Я тебе что говорила про колдовство в спальне? – схватила и потрясла её за руку, тут же сбивая огоньки, Нана.

– Ай! Эй! Руку сломаешь! – отдёрнулась девочка с недовольным видом. – Оно же холодное!

– Лучше сломать руку, чем сгореть в доме! – рявкнула гувернантка. – Живо умываться, молиться Творцу, и за стол!

– Да иду я, иду. Уже бегу, – фыркнула Анфиса. – Так, а ты не лопай мои цветочки! – ткнула она кончиком пальца кошку Бубу в коричневый влажный нос.

II

За завтраком они сидели вчетвером: Анфиса, её бонна, её потенциальный учитель-маг – длинноволосый брюнет с крючковатым носом и тонкими усиками, в синем мундире, а также её бабушка Августа – полноватая женщина далеко в годах, низенькая, чуть сгорбленная, с округлым кончиком носа. Зеленоглазая старушка была в маленьких очках-пенсне, плотно сидящих на её переносице. А с обеих сторон к ним крепилась тонкая цепочка, чтобы не могли никуда упасть, в случае чего повиснув на шее. Пучок седых волос на её затылке был украшен двумя деревянными спицами, красными в утолщении.

Помощница-служанка по имени Кетли в перепачканном переднике помогала накрывать на стол да и вообще с готовкой. Что-то помешать, что-то нарезать, следить за временем, чтоб в печи ничего не сгорело. В четыре руки вместе с хозяйкой загородного особняка получалось кулинарить и быстрее, и веселее. Пожилой женщине было только в радость от помощи и компании. Тем более что гостящая летом внучка больше времени проводит в прогулках и играх, нежели со своей бабушкой.

Сейчас к фестивалю подготавливали в глиняных корчагах кашу для бедняков и суп-холодник на простокваше из отварной свекольной ботвы и щавеля. Кетли со второго, более узкого, чем трапезный, столика смахнула ботву и обрезки в переполненную лохань для скота да поспешила отнести её из дома в свинарник.

– Доброе утро, бабуля, мастер Лукьян. Пирожки! – обрадовалась Анфиса, схватив один. – С капустой? – поглядела она на Августу с надеждой в голосе.

– С белой рыбкой, ты такие не ешь, – ответила та.

– Фи! – пренебрежительно бросила, как бы выронив из пальцев, девчонка пирожок обратно на блестящий поднос.

– Не «фи», а хоть попробовала бы! – хмыкнула Нана и взяла себе один.

– Вот, с вишней есть парочка, – угостила внучку бабуля. – Солнцеворот настаёт. С сегодняшнего дня девицам можно ягоды есть!

– Ура, ягодки! – улыбнулась Анфиса, схватив пирожок. – М-м-м! Волшебно!

– А запретную вишню-черешню с самого длинного дня года всем молодым теперь можно, – заметил Лукьян. – А иначе детей не будет или малыми помрут, – поглядел он на девочку с поучающим взглядом, чтобы запоминала.

– Куда ты уже в рот всё тянешь до молитвы! Надо очистить еду, мало ли сглаз какой или ещё что! – заворчала старушка. – Творец всемогущий, благослови пищу, которую мы едим. Благодарим тебя за неё и за свет, что льётся с небес и что в наших сердцах, – обхватив одной рукой кулак у груди, читала Августа молитву, и все повторяли за ней. – Благослови Империю! Слава Творцу нашему!

– Слава Империи, слава императору! – произнесли хором сидевшие за столом, приступив к трапезе.

– Кетли, к обеду ботвинью будем делать, пока у всех гуляния идут, подготовь всё, пожалуйста, – попросила служанку старушка.

– Да, – кивнула молодая женщина, достав большой кувшин хлебного кваса, и сразу же начала рядом раскладывать на деревянной доске зелень.

Красивым рядком легли щавель, шпинат, лебеда, немножко молодой крапивы, свекольные листья, оставшиеся после приготовления холодника на деревенскую ярмарку. Тем более что всей этой «ботве» после варки предстояло ещё остыть, ведь такой суп подавали холодным, а в такую жару это было просто идеально. Заодно служанка открыла погреб, чтобы вытащить охлаждённую рыбу на бульон.

– Ах! – уплетая сырную лепешку, воскликнула Анфиса, задрав голову с прикрытым взглядом, и прислонила ладонь к груди.

– Что?! – выронила вилку Нана. – Болит? Опять приступ?

– Нет-нет! – раскрыв глаза, тут же ответила та. – Просто три вида сыра в лепёшке! Вкусно! В самое сыр-дечко! – вновь изобразила она позу с вскинутой головой.

– Не делай так больше, – фыркнула бонна, вновь взявшись за вилку в резкой хватке, выразив тем всё своё недовольство.

– Не расстраивай свою гувернантку и меня не пугай, я уже старая, от твоих этих визгов ещё сердечко прихватит, – качала головой Августа.

– Бабушка, расскажи ещё чего-нибудь про маму, – попросила внезапно Анфиса через какое-то время.

– Да что ж ещё добавить-то, солнышко. Мы… виделись как-то раз, – замялась та. – Ты ведь уже спрашивала. Каждый год. А я с каждым новым летом всё больше забываю свою жизнь, – отшучивалась Августа.

– Какой она была? – в который раз за жизнь интересовалась девочка.

– Это была женщина жёсткая, разъезжавшая на запряжённых грифонах и любившая наблюдать, как преступники убивают друг друга на арене за единственный шанс на свободу, – вздохнула Августа. – Ей нравились птицы, особенно смотреть, как орлы живятся плотью погибших. Подкармливала лебедей у пруда. Сама неплохо, к слову, владела мечом и плетью. Была воительницей, может быть, чародейкой. Кто теперь знает… – пожала старушка дама плечами.

– На грифонах! – дивилась Анфиса. – Волшебно!

– Августа, у нас завтрак, она ещё ребёнок, куда такие жуткие подробности! – всплеснула руками Нана.

– Девочка проводит здесь своё двенадцатое лето. В её возрасте уже замуж пора выдавать, – отметила бабуля.

– Куда ей, кожа да кости, ест мало, вся еле дышит. Ей бы лет пять ещё до брака свободной порезвиться да и там не спешить, как окрепнет, – оглядывала смущённую и недовольную Анфису бонна.

– Прости, я не могу сказать, что твоя мать произвела на меня впечатление достойной и величественной особы, – заключила Августа. – Мы, Крэшнеры, всегда пытались войти в высшее общество. Принадлежали к знатному роду. Мы натуры утончённые, тактичные, нам чуждо такое насилие. А она была настоящим воином, сильная строгая, словно крылатая валькирия!

– Валькирия… – мечтательно, глядя сквозь окно на небо, проговорила Анфиса. – Не нужно стесняться её критиковать, бабуль, – словно вернулась девочка тут же в реальность, – в конце концов она ведь меня бросила. Я не собираюсь ей восхищаться и превращать в свой идеал… Просто интересно.

– Какие мы слова знаем! – цокнула языком с явной иронией бонна.

– Уж не полная балда, – фыркнула с ухмылкой Анфиса. – А вы, господин Лукьян, останетесь на праздник? – поинтересовалась она у мужчины. – Всё-таки сам архиепископ Магнус приедет.

– Нет-нет, – качал головой тот, протирая блестящие от жира губы салфеткой, – я уже порядочно задержался. Всё утро собирал вещи в сундук и сумки.

– А я… мастер Лукьян? Я с вами поеду? – кокетливо проговорила девочка, повернув голову и косясь на чародея одним глазком.

– Я… – слегка замялся тот, отводя взор.

– Кто в теремочке живёт? – постукивая о декор на пороге, открыл деревянную дверь и зашёл внутрь высокий господин лет тридцати с длинными тёмными кудрями, среди которых светлыми полосами попадались равноудалённые жемчужные пряди, создавая красивый рисунок. – Ан? Мама? Где все? Только завтракаете, что ль? – прошёл он, не разуваясь, в багряных с позолотой сапогах прямо в столовую.

Он был одет как священник: в чёрной дзимарре – особой плотной сутане с фиолетовой окантовкой, такого же оттенка пуговицами и поясом. На плечах была меховая моццетта – накидка из бархата, отделанного горностаем, охватывающая плечи и застёгивающаяся на груди. На голове – чашеобразная, самую чуть остроконечная белая шапочка-скуфья, чьи складки образовывали перекрестие. Для летнего дня облачение казалось не самым подходящим, но всё же парадным и праздничным для наступавшего летнего Солнцестояния.

А поверх на господине была длинная, почти до щиколоток, переливающаяся блеском плащ-накидка ферайола из густо-сиреневого атласа без узоров и украшений, завязанная на бант узкими ткаными ленточками на вороте. Под этим бантом красовался символ веры – равносторонний крест с расширявшимися от центра концами внутри ровной металлической окружности.

– Папочка! – бросив вилку и нож, соскочила с места Анфиса и, засверкав счастьем в глазах, бросилась отцу в объятия.

Девочка едва верила своим глазам и своему счастью. Аж дыхание перехватило от неожиданного появления любимого папочки. На дворе стоял жаркий Солис, лето, а в груди и в душе расцветала и наливалась красками настоящая весна, словно поставленный в воду букет оживал и распускал лепестки своих ярких бутонов. Сердечко бойко выстукивало ритмы радости, а она жалась к отцу, буквально повисла на этом его наряде священнослужителя.

– Анфиса! Как ты тут? Соскучилась? Хулиганишь, небось, каждый день? Бабушке покоя не даёшь? – посмеивался мужчина, шагая к столу вместе с дочкой в объятиях.

Подбородок его был украшен скромной двухцветной бородкой. В ней, как и в волосах, одна светлая, перламутровая линия шла полосой посреди широкого тёмного окружения щетины. Сама борода была недлинной, зато довольно густой.

– Очень соскучилась, папочка! – отвечала Анфиса. – Садись за стол! Проголодался с дороги? Тут такие лепёшки! Вкуснющие! В самое сырдечко! А ещё пирожки и омлет с травами – перечисляла она.

– Здравствуйте, господин, – поклонилась Кетли вошедшему.

– Альберт! Приехал к празднику! – улыбалась старушка, поглядывая на сына сквозь очки, перестав переливать молоко в крынку. – Мы уже заканчивали трапезу после молитвы. Давай и тебе налью чего-нибудь, угощайся оладьями, пирожками с рыбой, сырными лепёшками, давай кандюшку кваса налью или, может, сделать тебе чай ромашкового сбора?

– Мама, я чай не пью, ты же знаешь. Завари мне хорошего крепкого кофе с дороги, если остался. Я весной привозил, помнишь? Да послаще: и сахару, и мёду туда добавь, ты сама всё знаешь, – опустил он Анфису на пол, поглядывая на Августу, и сел за стол напротив господина Лукьяна. – А вы тут как?

– Жарко, – протёр тот платком свой лоб от испарины, так как в столовой, плавно переходящей в кухню, и вправду сейчас после готовки воздух, пропитанный жаром и паром, был словно в бане. – Самый разгар лета всё-таки, господин нунций.

– Глядите, какой фареон подарил посол, – снял Альберт с головы свою шапочку с длинной золотой кистью. – Сам из красного войлока, кисточка из шёлка, красота!

– Шикарная! – улыбалась Анфиса, прикасаясь к головному убору в руках отца.

– Сюда где-то брошь-эмблема эвзонов императора должна крепиться, его элитной гвардии. Но мне не положено, я не военный, – пояснял мужчина в облачении священника.

– Можно фамильный герб прикрепить или что-то ещё, – предложила старушка, подав сыну небольшую чашечку ароматного таскарского кофе и длинную палочку корицы.

Ею он принялся размешивать сахар и мёд внутри чашки, а другой рукой из внутреннего кармана своей ферязи достал шкатулку из эбена – дорогого чёрного дерева, тоже подаренную за хорошую службу, и оттуда достал щепотку любимых пряностей для кофе.

– Ты же не на пару часов, да? Сходим на ярмарку? Там будут вертушки, разные вкусности! – проговорила Анфиса.

– Ах, моя вина, господин. Я обещала за лето научить её саму эти ветровые штуковины делать к торжеству, да забыла. Из головы вылетело. Так не хотела, чтобы вам пришлось тратиться, – с досадой причитала Нана.

– Полушка за деревенскую вертушку, чего там! – жестом отмахнулся Альберт. – Архиепископ Магнус здесь будет проездом, не думаю, что сельские жители прямо-таки настоящую роскошную ярмарку устроят с базаром и игрищами, – повернулся он к Анфисе.

– Устроят-устроят! Мы с ребятами видели, как они всё готовят. Зонтики от солнца ставят на столы для карт, костяшек и борьбы на руках… – тараторила девочка с явным убеждением. – Просто волшебно!

– Лишь бы не для танцев на столах, – фыркнула бонна.

Тем временем чёрная кошка тоже уже пришла сюда на людские голоса, решив, что валяться на солнышке в оставшейся незаправленной кровати Анфисы ей не слишком удобно, на ровной поверхности одеяла и покрывала было бы куда комфортней. А потому, в надежде, что что-нибудь вкусненького перепадёт, заявилась в столовую, запрыгнув на лавочку у ароматной кадки.

– Буба! Буба! Бубастис! – ворчала на неё старушка. – Ну, куда? Ну, куда ты! – оттаскивала она кадку от любопытной, всё обнюхивающей и топорщащей свои длиннющие белые усы кошки. – Я тут масло взбивала из молока, а она уже нос суёт. Лучше б мышей ловила, хоть бы раз принесла, ленивая туша!

– Так налей ей в блюдце, – просил Альберт, и Августа полезла рукой на полочку с глиняной бурой посудой.

– Котёнка ж нам её мать подарила? Лет семь назад, верно я всё помню? – уточняла у сына старушка. – Не впала ещё в маразм совсем?

– Помнится, да, – отвечал нунций, поглядывая на Бубу.

– Так ты мамин подарок! – нагнулась, поглаживая кошку, Анфиса. – Пап, расскажешь о маме что-нибудь?

– Ох, принцесса. Волосы у неё огненные были, как у тебя, я ж рассказывал тысячу раз. Если бы ты больше читала не о животных, а о военном деле, могла бы знать такое понятие, как «карательный отряд». Вот она была воительницей, которая его возглавляла.

– Унимала мятежи? Наказывала волхвов-безбожников? – любопытствовала девочка.

– Первое, вторым занимаются инквизиторы, – ответил ей Альберт.

– Бабушку зовут Августа, тебя – Альберт, меня – Анфиса, маму тоже звали как-то на «А»? – интересовалась дочь у отца.

– Нет, родная, это просто совпадение, – усмехнулся тот, поглаживая её по волосам.

– Сейчас я накрою на стол и такому гостю, – улыбалась Кетли под вежливый кивок священнослужителя.

– В сенях вещи ненужные собрала: побитые горшки, корзинки с дырой или сломанной ручкой, старые изношенные лапти, тряпьё и всё прочее. Отнесёшь сжечь в очищающий костёр на ярмарку, – велела старушка сыну.

– Там столб. обложенный хворостом, поставили, – тем временем продолжала девочка, – с колесом и черепом коня. Будут костры и игры, танцы разные.

– Не рано тебе ещё о танцах думать? – усмехнулся Альберт.

– Так не обязательно же с парнем каким, можно и одной, и в хороводе, – порозовела девочка.

– То «пляски», а «танец» – это когда пара танцует, – поучал отец. – Летнее солнцестояние – не церковный праздник, народ его справляет как бы… по старым обычаям, втихаря, без дозволения, хоть и на широкую ногу. Самый длинный день в году как-никак, не может простой народ не гулять в такое время. К тому же между сезоном посева и сбором как раз время расслабиться немного. Потому вот странствия архиепископа в этот год как-то накладываются на это дело, чтобы совсем язычества какого не было.

– Язычники – безбожники! И приносят в жертву детей! – содрогалась с ненавистью Анфиса.

– Вот господин Магнус и проследит, чтобы никаких чёрных обрядов не было. Ну, ты, если поела, беги поиграй, мы с господином Лукьяном поговорим, – бросил Альберт взор своих янтарного оттенка глаз на усатого мужчину с зачёсанными назад пепельно-серыми прядями.

– Анфиса, ты не доела, – заметила ей бонна.

– Я наелась! – бросила та, весело постукивая ярко-розовыми босоножками по дощатому полу в прихожей и выбегая на улицу.

Играть и гулять она, разумеется, не побежала. Но не потому, что гувернантка велела никуда не уходить с участка мадам Августы, её бабушки, а потому что надо было обогнуть дом и пристроиться возле ближайшего к столу окошка, чтобы подслушать разговор.

Она погладила пасущегося на привязи молодого бычка Кади, помахала взрослым рогатым обитателям коровника, аккуратно проходя мимо. Девочка заметила, что на ворота уже без её участия повесили стебли крапивы и зеркальца защитным ритуалом. А в том году она тоже со всем этим помогала, правда, изрядно обожгла руки кусачей травой.

Девочка приблизилась вновь к дому бабули, пролезая мимо двух больших бочек с неё ростом, в которые по стокам стекала дождевая вода. Взор Анфисы упал на кое-как воткнутые в наличники, ставни и подоконник кухонные вилки – один из местных праздничных обрядов на защиту от проникновения всякой нечистой силы.

По взору маленькой чародейки было понятно, что она сильно расстроена. А в мыслях только и вертелось, что это Нана с Кетли небось воткнули с утра пораньше ещё до того, как её разбудить. А ей поучаствовать не позволили, не то сочтя слишком слабой, не то просто не позволяя напрягаться. А ведь дочь нунция любила участвовать во всяких таких ритуалах. А теперь оставалось лишь с любопытством затаиться снаружи, у окна, чуть заглядывая внутрь и вникая во всё, что происходило сейчас за столом.

– Привёз ещё вот, – достал Альберт какой-то томик в твёрдом переплёте, – конфискованную книгу запретных знаний. Пусть уж не в библиотеке какой хранится, а здесь, чтобы уж точно никто до неё не добрался, – встал и положил мужчина том на книжную полку возле кулинарных сборников с разными рецептами.

– Главное теперь не спутать и не сварить зелий оттуда, – посмеялась гувернантка.

Анфиса проследила, куда это папа ставит книженцию. Очень уж хотелось посмотреть, что там такого запретного, но вряд ли бы ей это удалось. На кухне либо бабушка, либо её помощница. Ночью нос туда не сунешь, да и не почитать в темноте. А если выявить момент, когда вдруг нет никого, то кто знает – надолго ли. Вечно Нана заявится или кто ещё вернётся в дом да застукает за чтением. Потому приходилось расстаться со своими желаниями и сдерживать любопытство.

– Так что насчёт моей девочки? – повернулся Альберт к всё ещё сидевшему за столом чародею.

– Нет, господин нунций, не возьмусь я с ней возиться… Талант есть, но не то чтобы большой. Не знаю, куда его ей применить. Стихийных чар маловато, а боевой маг из такой хрупкой и хлипкой слабачки, увы, не получится, – развёл тот руками.

– Слабачки?! Слабачки?! – возмущалась шёпотом, едва не срываясь на крик под накатившие слёзы, Анфиса снаружи.

– Вы тоже не высшего класса чародей, – хмыкнул недовольно отец девочки. – Могли бы обучить её рунным гаданиям, картам тарота…

– Господин нунций, для таких вещей нужен дар предвидения. Я несколько раз проверял её карточным тестом, она угадала два символа из двенадцати за сеанс. Мне думается, это случайность. Не мудрено отгадать волну, квадрат или треугольник, когда самих символов всего-ничего. Я бы усовершенствовал систему проверок, чтобы отбирать самых достойных в ряды имперских чародеев, но к делу это сейчас отношения не имеет, – поднялся мужчина из-за стола.

– Прям вообще никак? Вы уже седьмой маг, который от неё отказывается. Бедная Анфиса, отказ убьёт её! – восклицал Альберт, надавливая на жалость.

– Её убьёт очередной приступ, она ни бегать, ни отжиматься не умеет. Руки слабые, хотя на дерево залезть и способна, так как лёгкая. Ветром сдует. Ей бы мяса побольше, что ль, кушать… Даже не знаю. Не увидел в ней такого зерна, чтобы браться его взрастить, – с сожалением ответил Лукьян.

– Мясо, блин, ещё бы рыбу сказал! Фи! – свирепела за окошком Анфиса.

– Я могу заплатить! Хотя бы приютите её на время, создайте видимость, – просил её отец.

– Господин нунций, я понимаю ваше положение, но я так не работаю. Пусть я не пятой гильдии чародей, но, я думаю, вы поняли, что я за честный отбор и за талантливых чародеев, которые будут в качестве белых боевых магов защищать свою родину, – откланялся чародей, подняв с лавки свой посох со спиральной позолотой и красным овальным камнем без граней, охваченном сеткой драгоценных металлов с мелкими самоцветами.

– «Господин нунций», «господин нунций», вот заладили! Все знают, что я один из вестников Его Высокопреосвященства! Архиепископ вот-вот сам нагрянет, потому я и здесь, – негодовал Альберт. – Приехал пораньше, думал, мы с вами всё подпишем, выпьем, а вы…

– Увы, – развёл тот руками.

– Провал… – рухнула на траву, усевшись, расстроенная девочка.

– А ну марш из моего дома! И смотрите, как бы вам этот отказ не аукнулся, а то ещё не сможете никуда сами примкнуть или протолкнуть в законы эту свою более строгую систему! – корча в недовольной гримасе лицо, прогонял гостя молодой Альберт Крэшнер.

– Попросите какого-нибудь самоучку, – напоследок предложил Лукьян, но вряд ли оттого, что был напуган угрозами, скорее стерпев их и просто по доброте душевной. – Понимаете, от её магии никакого толку. Империи нужны те, кто разгонят или призовут дождь, угомонят мертвецов, сожгут вражеские катапульты огнём или молниями. Сейчас друидам-то пристроиться некуда. А она… ни рыба ни мясо, уж простите.

– Я и не рыба, и не мясо, – фыркала под окном Анфиса. – Я… благородный гриб, может! Или сырок! Крепкий орешек! Вишенка на торте! На кой мне быть рыбой или мясом, я не как все! И не слабачка вовсе! – ломала она высокие стебли сорняков под окном, пока не обожглась крапивой и не зажмурилась, сверкая рыже-голубой аурой, сдерживая стон.

III

Когда по звуку шагов стало ясно, что Лукьян покинул столовую, отправившись к себе дособирать вещи, заплаканная Анфиса помчалась прочь, не желая сейчас ещё раз выслушивать про этот отказ её обучать от отца и ещё более не желая никаких утешений.

Казалось, если её обнимут, на душе станет лишь горше и больнее, слёзы совсем обратятся водопадом истерики и никакой праздник уже не спасёт. Но на ярмарку она тоже не шла, бежала подальше от суеты на лесную опушку, где раньше собирала землянику и грибы-лисички, но сейчас уже не было ни того, ни другого.

Лишь девичьи слёзы капали на широкие зелёные листья и сочную траву прилеска среди первых цветущих кустарников. В гневе девчонка сломала одну из веток, яростно обдирая с неё мелкие листики, и, взяв в левую руку, принялась, как саблей, колотить этой розгой всё подряд – те же кусты, широкие листья лопухов, оставляя в тех прорези, белые одуванчики, опадавшие, толком не разлетаясь своими воздушными семенами.

Когда-то одна тонкая ветка, заехав ей по лицу, рассекла девочке бровь так, что там образовался не зарастающий и поныне след. И с тех пор она будто бы была в обиде на растения и природу, вот так избивая сорняки, жадно вгрызаясь в овощи и обожая сжигать ветки в кострах.

– Слабачка! Слабачка! Я ему покажу! Гриф носатый! Что он себе позволяет?! Я ему покажу слабачку! – плакала Анфиса, вымещая злость на молчаливых растениях, лупя по борщевику, получая ожоги, но плача от боли душевной, а не от вспыхивающих и саднящих на коже волдырей.

Затем она отбросила тонкий прут и упала на траву, пытаясь отжаться, несмотря на покраснения кожи и жгучий зуд. Локти тряслись, но один раз выпрямиться у неё получилось. Второй раз уже это было похоже на пытку. Прижавшись к траве, изнемогая от напряжения, вбирая всю волю и злобу, направив ту в мышцы, ей почти удалось отжаться, но потом кольнуло в груди и она завалилась на бок, хватаясь за ленту банта на платье под шеей.

Казалось, что организм потерял способность дышать. От волнения девчонку накрыл новый приступ. Он и так подкатывал вчера перед сном, так как она сильно нервничала, опасаясь случившегося отказа от нового наставника, и вот самое страшное произошло. Точнее, нет, теперь Анфиса уверяла себя, что ещё страшнее вот так умереть, лёжа калачиком, не будучи способной ни выдохнуть, ни вдохнуть.

В голове вспомнились сегодняшние слова Наны – вдох– выдох, будто в ушах снова звенел её неприятный голос. Но это помогло. Хотя бы носом сквозь маленькие ноздри она смогла сейчас дышать, кое-как успокаиваясь. Прошло какое-то время, прежде чем она поднялась с парой травинок и листиков в красно-рыжих волосах, приходя в норму.

Внутри всё равно все болело от обиды. И даже как всё это выместить, она не знала. Бить лопухи, конечно, помогало слегка, но должной разрядки всё равно не давало. Она опять зажгла синие огоньки на кончиках пальцев и попыталась подпалить ту ветку, что сорвала. Сырой прут лишь слегка дымился, отказываясь воспламеняться.

– Да что же это… У меня вообще ничего не выходит?! – всхлипнула от новой волны разочарования и презрения к себе Анфиса. – Не орех, а слабачка… – бросила она сама себе. – Дура, неумеха, балда! – ругала себя девочка. – И что теперь?! И кем я буду? Обузой для папочки? Позором семьи? Вот поэтому-то меня мать и бросила. Я просто никуда не гожусь… Лучше б сдохла при рождении, – пнула она камень в слезах, а вкруг зашелестел сильный оглушительный ветер.

Деревья перешёптывались листвой, склоняясь под могуществом природных сил. Мелкие зверюшки разбегались подальше, завидев человека в колыхающемся ярком платье. Мелкая сухая листва и обломки палочек забегали по траве, гонимые потоком в сторону леса.

Раздался лай маленького рыжего пса с белой грудкой и пушистым, почти беличьим хвостом, изогнутым полумесяцем. Взлохмаченный и озорной, он подбежал к девочке, весело гавкая и высовывая язык, клянча что-то вкусное, а заодно как бы упрашивая с ним поиграть.

– Ты чего? Ты кто? Потерялся? Из деревни сбежал? М? – спрашивала она у весёлого щенка. – Я говорила «слабачка», а не «собачка», ты откуда вообще? Поиграть с тобой? М? Хоть тебе эта палка пригодится, – взяла опять девочка прут, который ещё не унесло ветром, и швырнула прочь, но собака за ним не последовала.

– Что? Нет? Не будешь со мной играть? И тебе даром не нужна? Провал… Ну, и ладно. Не очень-то и хотелось… У меня зато кошка дома живёт. А сушёного мяса или чего-то такого у меня с собой нет, нечем тебя угостить, извини, – говорила Анфиса.

– Чего разрыдалась-то? – преобразилась морда пса в нечто среднее между собакой и бородатым мужчиной, перепугав девочку, плюхнувшуюся на траву.

– Ах! Мистер Флориан? Это вы? – сидя, разглядывала девчушка это диковинное создание.

– Оленя тащил, тонкий голосок услышал со всхлипами. Думал, ребёнок заблудился, попал в беду, дай, думаю, выведу, обратился щеночком, чтобы, не дай боги, большой собаки не испугались, а тут ты воюешь с крапивой да лопухами, тю… – проговорил пёс с человекоподобным ликом.

– Оленя? Это как же? – не представляла она.

– Да вот так, – разрастался её знакомый, оборачиваясь в ещё более грозную помесь животных. – Мощь медведя, когти росомахи, ярость пумы, выносливость рыси! – обращался он в нечто лохматое, крупное, оставляя при этом в медвежье-кошачьей морде ещё и людские черты старика-бородача, после чего помчался в лес.

Девочка последовала за ним, ничего не боясь, ведь этого друида-отшельника она знала. Он жил в лесной землянке, местными считался нелюдимым и юродивым, а она, когда ходила с лукошком по ягоды и по грибы, несколько раз его встречала: они разговаривали и Анфиса не сочла его сколь-либо опасным.

Сейчас, неглубоко зайдя в лес, она наблюдала, как лохматое бурое нечто, опираясь на задние лапы, передними, не без помощи клыков, тащит рогатого зверя в сторону своего укрытия. Вид окровавленной души и остекленевших глаз убитого животного вызывал в ней куда больше тревоги, чем неописуемый зверочеловек, чьей жертвой и стал грациозный олень.

– Фи… – скривила губки Анфиса, глядя на окровавленную тушу со следами громадных когтей на груди и шее.

– Идём, помажу твои ожоги. Это ж борщевик проклятый. Молодые побеги – вкуснейшее, что может быть в твоём супе, но взрослое растение в солнечный день – просто бич всей деревни. Напасти страшней не представить, – заявил Флориан, оборачиваясь человеком и хватая накидку из шкуры, чтобы прикрыться.

– Не так уж и болит, – обманывала девочка, сама не зная зачем, просто лишь бы оспорить, хотя больше всего на свете как раз сейчас и хотелось, чтобы это жжение наконец прекратилось.

Бородатый старик вскоре показался из землянки, вынося ступку с мазью и принимаясь обрабатывать кожу на руках Анфисы, приговаривая друидические заговоры, взывая к духам трав и природы. Жжение прекращалось, намазанные участки кожи давали желаемую прохладу, и вокруг воцарился травяной аромат.

– Мыльник, подорожник, лаванда, облепиховое масло… все пальцы исколол, как же я эту ягоду не люблю добывать… – проговорил Флориан.

Это был дедуля поджарый и суховатый. Не тощий и немощный, а довольно сильный, но уже великовозрастный, когда только магическая сила его друидических способностей и перевоплощения в животных поддерживали в нём хорошую форму.

– Травы не захотят мне помогать, – насупилась и пристыдилась девчонка в розовом платьице. – Я их вон розгой лупила почём зря на опушке… А они мне бровь рассекли в детстве…

– Трава не злопамятна. Она живёт и растёт, чтобы выполнить свою функцию, – объяснял отшельник-друид, вынимая листву из своих длинных косм. – Ягоды нужны, чтобы их съедали, цветы тоже питают насекомых, распускаются, чтобы их опыляли. Стебли и листья тянутся на виду, чтобы собирали и помогали им отдать свою целебную силу. А иначе что? Зачахнет, засохнет, помрёт и сгниёт. Так хоть в мази и настойки пойдёт. Даже вечнозелёная хвоя на деле осыпается. Ты ж обращала внимание, сколько в ельниках и в бору её всегда под ногами, земли не видно, одни высохшие иголки.

– Угу… – нехотя кивнула девочка. – А у меня тогда что за функция? От меня опять отказались, не берёт в ученицы ни один чародей, – пожаловалась она.

– Ничего, не везёт в учёбе – повезёт в любви, может, замуж возьмут, – посмеивался Флориан.

– Не хочу я женихов никаких, фи! – отдёрнула Анфиса намазанные руки. – В столицу хотела, в Селестию, в Академию.

– Раскатала губу, – всё улыбался друид. – Разучивай теперь губозакатывательное заклинание.

– Может, хоть вы чему обучите? – с надеждой в зелёных глазах и жалобным выражением личика поглядела она на старика.

– Э, нет, куда мне. Ты ж во всяких собак и белок не обращаешься. Что я тебе подскажу? Рецепты мазей? Ну, носи сюда тетрадь, принесу кадку старого пня, будешь записывать на нём, – предлагал Флориан.

– Травницей типа быть… Целительницей? – кривя губы, произнесла девочка сама себе, размышляя, а вовсе не уточняя это у собеседника.

– Построишь себе шалаш, станешь главной лесной ведьмой, будешь собирать себе сатиров и лешачих на шабаш! – хохотал друид.

– Нет, как-то не привлекает, – нервно хихикнула девочка, оглядывая всё вокруг.

– Зря-зря, Кернунн за природой приглядывает, чтобы всё кругом силой своей наполнялось, – разводил старик руками, любуясь окружением.

– Кернунн языческий бог, Творец за лесами и полями присматривает, – недовольно фыркнула Анфиса.

– Пусть так, – усмехнулся друид, – Ты ступай, неприятное зрелище будет, когда я ножи и топор достану, начав оленя себе впрок разделывать. Приходи лучше под вечер, огонь разведу, мясо пожарю. Оленину любишь вообще? – спросил Флориан.

– Ну, она нечасто у нас на столе, – ответила Анфиса.

– У вас-то там козы, коровы да овцы. Человек, как начал фермы строить, охотиться позабыл. А я сам себе еду добываю, – гордо заявлял друид.

– Жалко оленя… такой красивый, – поглядела на труп животного девочка.

– Он и при жизни был благородным зверем, и посмертно стал благородным мясом. Ничего страшного, законы природы, – пожал плечами старик. – Главное, убивать ради еды, а не для развлечения.

В голове девочки отчего-то краткой фантазией разыгрались смертельные схватки осуждённых, о которых упоминала бабушка и которые так любила смотреть её мать. С одной стороны, там убивали именно для развлечения публики. С другой же, если копнуть глубже, у бойцов не было выбора, они боролись за себя и свою жизнь, пока в живых не оставался кто-то один, которому прощали все преступления и вручали грамоту о свободе. Правда, найти работу такой человек мог разве что палачом, мясником или каким-нибудь мелким подмастерьем плотника, камнетёса, кузнеца – на тяжёлый труд. Мог, конечно, и землепашцем стать где-нибудь на отшибе.

– Ничего страшного?! Разве смерть – это не страшно? Разве это не худшее, что вообще с нами может случиться?! – теперь Анфиса вспоминала скорее свой последний приступ с жутким опасением умереть прямо на прилеске.

– Смерть – это не страх, не зло, не какой-то там враг всего живого. Это лишь время, свершение событий, – философски отвечал ей друид. – Ты вон мясо ешь? Птицу ешь? Рыбу ешь?

– Рыбу нет, фи! – замотала головой девочка.

– Родители, значит, едят, – махнул Флориан. – А мясо ж от убийства животных нам достаётся. Окорок, бёдра, крылышки, рёбрышки – это всё смерть, разве ж плохо? Разве ж не вкусно? Котлеты, небось, любишь поджаристые, а я тут такого не готовлю.

– Сосиски люблю из мясного, – сообщила ему Анфиса.

– Вот. Сосиски, колбасы, солонина, сушёное мясо – это всё убийство животных, ловля птиц, ловля рыбы. Крючки, силки, топором голову тюк! Хе-хе! – усмехался друид. – Яйца в тесто – это лишение жизни гусёнка или цыплёнка. А меха, а кожа, что ты носишь и одеваешь! Шубы и шапки зимой! Пушнину добывают, убивая кроликов, енотов, лис. Подушки и перина, на которых, небось, спишь, – это ощипанные перед готовкой птицы. Разве что овечью шерсть стригут, и она вновь нарастает. Но их тоже не лишь для одной шерсти разводят, уж баранину-то наверняка пробовала. Смерть повсюду, в ней нет ничего ни страшного, ни плохого. Собака вроде у тебя была, ты как-то рассказывала.

– Кошка, – напомнила девочка.

– Тоже хищница. Мышей ловит, птиц, чтобы ими питаться да в хозяйстве помогает. А собаки сторожат и получают свою кость. Иногда выслеживают тех же лисиц на охоте, – рассказывал старик.

– А мыши вот едят зерно, – заметила ему девочка.

– Ха! Скажешь тоже! Мыши ещё поедают жучков, червячков, сороконожек, всяких насекомых. Могут и мелкую лягушку сожрать. А жучки-паучки друг друга едят, а не только нектар да растения. Циклы жизни и смерти нас окружают, такова природа! Всё взаимосвязано, всё питает и насыщает друг друга! Ты видишь в смерти лишь трагедию, но что-то не похоже, чтобы ты оплакивала коров и свиней, чьё мясо поедаешь.

– Жуть! Я даже никогда о таком не задумывалась, – погрустнела Анфиса.

– День умирает, чтобы возродиться после ночи. Луна умирает, чтобы вновь засиять серпом и наливаться с каждым днём своей силой. Умирают поселения, чтобы на их месте возникли новые города. Умирают горы, становясь холмами, низинами, долами и даже озёрами. Трава питает тлю, тля жуков, жуки крыс, крысы сов, совы соболей, соболи, умерев, питают почву, где вновь прорастает сочная трава для тли. Это круг жизни, девочка. Нет никакого смысла бояться смерти. Олень умер, чтобы у нас были мясо и шкуры. Таков смысл охоты.

– Но ведь так можно истребить всю красоту! – воспротивилась девочка, ещё раз взглянув на мёртвого благородного оленя.

– Красота ведь не только в оленях. Она в озёрах и горах, в музыке и хороводах, в праздниках и обрядах, в снеге и радуге. Сезоны охоты позволяют не истреблять молодняк, чтобы звери плодились. А если их вдруг станет слишком много, съедят всю листву и ягоды, всё вокруг будет в одних оленях, как же другие животные? Ты подумай! Сам лес вымрет, как и луга, где нечего станет есть леммингам да сусликам. Круг жизни – большой набор пересекающихся и вертящихся рядом друг с другом циклов-колёс. Насекомые в своём маленьком мирке, древесные ящерицы, подземные кроты, жизнь в кронах деревьев, птицы, еноты, белки… Леса переходят в горы, горы в низины, необъятный мир полон красок и красоты! От птичьего пения до причудливых узоров на коже змеи. Главное, открыть глаза и начать видеть всю эту красоту.

Анфиса огляделась вокруг: шёпот крон, перестукивание кустарников, порхающие, что-то там щебечущие птички, стрекочущие кузнечики, жужжащие жуки, журчащий ручей вдали и прочие звуки леса. Несмотря на мертвеца-оленя, всё вокруг и вправду било жизненной силой. Ей показалось, что это и есть та самая «медитация», о которой она слышала от учителей в разговорах. Нечто, позволяющее познать единение с миром вокруг и подпитаться от него внутренней живительной силой.

На душе стало как-то теплее, хотя принимать такие откровения и точку взгляда о смерти она не спешила, всё ещё страшась её, а не принимая как должное. Но пришло время ей задуматься, как же на стол попадают котлеты, стейки, запеченный язык, все те кусочки, что попадаются в супе или в пирогах.

Смерть, как выяснялось в потоке нахлынувших умозаключений, преследовала буквально повсюду. Даже разбитое яйцо в яичницу – убийство ещё нерождённого цыплёнка, о чём до этого момента Анфиса никогда не задумывалась. Жизнь и смерть шли по миру рука об руку в тесных страстных объятиях и переплетениях. Вспомнился символ с дайконской ярмарки, где внутри круга было две одинаковые капли: чёрная и белая, но внутри чёрной было белое пятнышко, словно глаз головастика, а внутри белой такой же, соответственно, чёрное.

– Я, пожалуй, пойду, – слетело с девичьих губ.

Захотелось держаться подальше от столь взрослых мыслей. Бабушка уверяла, что в её возрасте уже выдают замуж. Она себя такой и ощущала – достаточно уже умной, созревшей, не маленькой, но при этом и с детством прощаться совсем не хотелось. Будто ходила по грани между периодами жизни, как по каменной ограде или бортику цветника, опасаясь упасть, то и дело оступаясь то на одну сторону, то на другую, держа баланс, пока может, посерединке. То всё ждала, когда её уже станут называть «девушкой», а не «девочкой», то вот как сейчас стремилась гнать из головы серьёзные раздумья, оставаясь в собственном мирке простых и понятных взглядов на вещи.

Мир её всегда делился на чёрное и белое, на добро и зло. Сладости типа шоколада с орехами – это хорошо, а боль и ушибы – плохо. Были только свои – имперцы и враги – все, кто вне границ: хитрые эльфы, враждебные гномы, страшные фералы да сопротивленцы с бывших подконтрольных регионов, восставшие и свергнувшие власть – предатели короны, не заслуживающие в её мировоззрении даже права на жизнь.

– Вот видишь, не всё так плохо. Всегда может стать ещё хуже, помни. Это может утешить, – бросил друид ей вслед. – За мазь не стоит благодарности.

– Ой, простите! Спасибо за помощь! – прикусив губу, развернулась Анфиса. – Я вам принесу что-нибудь из дома. Сырных лепёшек, брусочек масла, бабушка там сегодня его взбивает. Может, вам соли нужно? Я отсыплю немного в плотный мешочек.

– С солью чародею нужно быть особенно аккуратно, – доносились до девочки слова друида, но она вот подсаливать печёную картошку или надкушенный помидор всегда очень любила.

Ожоги уже и вправду почти не болели. По крайней мере, большинство из них она даже не чувствовала. Мазь давала приятную прохладу при дуновении ветерка, столь желанную в летнюю жару второй половины Солиса. В деревне у бабушки ей нравилось, за исключением вездесущей гувернантки с её порядками. Она не вписывалась в идеальную для Анфисы картину мира. Хотелось бы как-то без неё, просто с бабушкой, которую можно не слушаться, да веселиться здесь дни напролёт. А то приходилось и читать, и навыки правописания не забывать, переписывая какие-то детские стишки. Все эти задания её угнетали. Особенно если выдавались дождливые дни и некуда было сбежать порезвиться.

Домой она, однако же, не пошла. Вздохнула, что вот и восьмой потенциальный наставник от неё отказался. Даже друиду-отшельнику она оказалась не нужна. Девочка сильно волновалась, что будет, если папа рассердится, если не пустит её на ярмарку. Вдруг архиепископ его отпустил отдыхать и не нуждается сегодня в своём советнике. Мысли и переживания охватывали её, повторяясь и возвращаясь, как назойливые насекомые, от которых негде было скрыться.

Анфиса прогулялась вдоль опушки в сторону журчащего ручья и моста через него, что недалеко от въезда на территорию деревни оканчивал лесную дорогу. Достаточно широкую, чтобы по ней могли разъехаться рядом две повозки или колесницы.

Сейчас там в платьях да косоворотках играла местная детвора, часть которой были подобны ей – те, кого на лето родители отправляют погостить у бабушки или у дедушки. В её случае – лет с пяти, если не с четырёх, отец привозил её сюда. Он был весьма занятым, будучи советником и вестником архиепископа, но при этом был для девочки всем. Эталоном, кумиром, идолом, образом для подражания.

Благодаря ему она научилась вежливости и тактичности, о которых, правда, могла позволить себе здесь забыть во время летнего отдыха под присмотром ненавистной бонны. Благодаря отцу она научилась держать меч, читать на нескольких языках, заучила молитвы, прониклась имперской идеологией о боге-творце и его светоче-императоре. Хотя миниатюрной копией Альберта при этом не стала.

Возможно, в ней было что-то от матери. Например, та самая вредность, даже с полным осознанием собственной неправоты. Некая строптивость, слетавшая с губ ложь, но уж точно не хрупкое телосложение и не слабое здоровье. Если уж мать её была сильной воительницей, Анфиса задыхалась при интенсивной пробежке. Её даже в подвижные игры брать не хотели ни здесь, ни дома.

В лучшем случае, она была водящей в салочках, шагая с завязанными глазами, стояла на воротах – меж двух воткнутых в землю палок – во время игры в мяч. Была также дозорной на дереве в ряде забав, зато нередко ей доставался титул судьи, ведь, наблюдая за всеми, только она могла сказать, как всё было на самом деле, кто виноват и как по-честному разрешить ситуацию.

Наверное, на этом здесь и держался её какой-никакой авторитет, позволяющий не быть изгоем в компании, а дружить и общаться на равных. Случись вдруг в её адрес какая-то травля, она не представляла даже, как бы на это среагировала и пережила. С кем-то ладила неплохо, с кем-то не очень. Играть во что-нибудь обычно было довольно весело, да и поболтать было о чём. И всё же настоящие друзья оставались в городе – одноклассники по школьным занятиям да соседские дети.

– Ты чего такая зелёная? – спросил её короткостриженный светленький мальчуган в подпоясанной рубахе. – Мхом покрылась?

– Ага, ритуал посвящения в страшную ведьму! Бу! – пугала она его да и остальных, засверкав кончиками скрюченных пальцев.

– Оставь её, Рем, упала где-то, небось. То бровь рассечёт, то мхом перемажется, – проговорил старший из мальчишек, тощий и высокий парнишка в тёмном жилете на голый торс.

– Уезжаешь с учителем? – поинтересовалась с нотками зависти одна из девчонок.

– Не знаю ещё, папа приехал, они с ним засели на застолье, – соврала стыдливо Анфиса.

– О, к нам, когда дядя приезжает в гости, эти застолья растягиваются на неделю! – посмеивался другой мальчуган с ровной каштановой чёлкой, без одного переднего зуба.

Его наряд был самым элитным в компании и отличным от остальных. Идеально подогнанный под рост кафтан, который явно делался на заказ. Лишь знать могла позволить своему ребёнку носить то, из чего он способен вырасти не то что за год, а просто за лето. И едва ли у него это была единственная одежда на выход. Скорее всего, таких костюмов да разных оттенков было хотя бы два-три, ведь ребятня способна перемазаться, зацепиться за ветку и порвать рукав, протереть дорогую ткань до дыр и износа.

С ним Анфиса ладила весьма неплохо, он тоже много знал о всяких животных – можно было поболтать о разновидностях грифонов. А ещё он тоже был не деревенским, а представителем небедной семьи. Даже более знатной, чем Крэшнеры, на ступень-другую выше, но здесь летом это имело мало значения. Они были погодками, одного роста, разве что дочь нунция была худощавой, а этот мальчишка слегка полноват.

– Не у всех родственники собираются, чтобы квасить, как не в себя, Ирвин, – фыркнула сложившая руки девчонка с пышными хвостиками золотистых волос.

– У всех, просто у некоторых это не настолько затягивается, – посмеивался тот ей в ответ.

– Спёр бы медовухи для нас, они у тебя всё равно там пьяные, не заметят, – вновь проговорил высокий паренёк в жилетке.

– Я говорю: «когда приезжает», а не что он приехал, ты чем слушаешь? Это пусть она сопрёт, у неё гости, – кивнул Ирвин на Анфису.

– Не буду я ничего! Я не воровка! – возмутилась та.

– Ладно, тогда будешь водящей, – бросил короткостриженный блондин ей спелое красное яблоко, вот только не в угощение, а как игровой предмет.

– Тарантулы! – попыталась придумать что-то самое страшное, мерзкое и несъедобное Анфиса, после чего бросила яблоко девчонке с хвостиками светлых волос.

Та сперва поймала, потом будто представила, что схватила и вправду свору лохматых ядовитых пауков, и с визгом, затрясясь, выронила фрукт на траву, корчась от страха и омерзения. В любом случае, это быстро прошло, и уже ей пришлось нагнуться за плодом и бросить его на свой выбор ближайшему, загадав обычный лимон. Тут-то и начался долгий спор, что лимон – это как бы «съедобное», но никто из них и даже их родных, которыми они часто гордо хвалились в компании, не способен прямо-таки съесть целый лимон, а то и хотя бы дольку.

IV

Через несколько часов не слишком подвижных и по большей части словесных игр на мостике через шумный ручей детвора разбрелась кто куда, в частности большая половина отправилась обедать домой. Осталось несколько мальчишек и светленькая девчушка Присцилла с двумя длинным косичкам.

Анфиса с дерева высматривала одну из двух повозок – либо синюю с золотым орлом, на которой должен был приехать Климент, женишок Наны, либо ту, в которой прибудет архиепископ. Тогда бы был повод бежать на ярмарку и забыть все свои неприятности, проведя какое-то время с отцом.

Но домой возвращаться всё равно было стыдно. Анфиса чувствовала, что подвела его в который раз. Не смогла никак себя проявить перед потенциальным учителем. Оставалось обдумать, что теперь любимому папочке предложить – может, пойти по его стопам, но женщин не брали в такого рода советники, а становиться монахиней она уж точно не собиралась.

Стоя на толстой ветке и держась за ствол полосатой берёзы, она размышляла, кем бы вообще хотела быть. Если в деревне обычно сыновья и дочери наследовали профессии матерей и отцов, для слоёв знати всё было немного по-другому. Была возможность выбрать что-то ещё, если к тому был талант и востребованность. Два тянущихся друг к другу вектора должны были сойтись, не вызывая при этом возражений со стороны родных и со стороны церкви. И тогда всё получалось.

Но для Анфисы сейчас собственное будущее было невероятно туманным. Она даже толком профессий-то многих не знала, а те, что приходили на ум типа писаря, казначея, нотариуса, – все закреплялись исключительно за мужчинами. По крайней мере, никогда сама ни в разговорах взрослых, ни в сюжетах книг или спектаклей она не слышала, например, о женщине-казначее. Хотя была убеждена, что девчонки не хуже мальчишек способны считать чужие деньги и следовать плану по их экономии, преумножении и вложении в выгодные дела.

– Как думаешь, фестиваль такой же, как год назад на летнее солнцестояние был? – спрашивал внизу один мальчишка другого.

– Смотри-смотри, чё покажу, – тыкал тот пальцем наверх, предлагая приятелю заглянуть Анфисе под платье.

– Прекратите! – притопнула на них девчонка с косичками, сдав подружке на дереве намерения парней, так что той пришлось коленями зажать юбку, прикрывшись, хотя вид голой задницы это не скрыло.

– Ненавижу платья… Почему девочки в Империи не могут носить брюки или хотя бы шорты, – сквозь зубы цедила и почти шипела Анфиса.

– Совсем не такая ярмарка будет, – краснея и хихикая, прикрывая рот ладошкой, отвечал теперь Ирвин. – То Солнцестояние справляли, праздник лета, а тут просто архиепископ проедет.

– Может, не только проедет, но и задержится мессу провести, – предполагала девчонка с двумя косичками.

– Он с самого утра по разным городам проездом, сквозь деревню промчится, как на духу, даже не останавливаясь, – махнул мальчишка-шатен без одного зуба. – В лучшем случае встанет, перекрестив толпу, и дальше двинется. Что тут праздновать.

– А бабушка говорит, они совпадают! Солнцестояние и приезд первосвященника в этом году. Типа древний праздник на этот день выпадает, что предки справляли, – рассказывал ему Рем.

– Справляли, да Творца не славили, – фыркнул Ирвин. – Раз архиепископ приедет, никаких древних обрядов безбожных недозволенно!

– Что ж теперь, без Творца и праздников нет? Я же могу на ушах стоять, когда родителей нет дома! – противился другой мальчуган.

– Во-первых, Творец вездесущ! От него не скроешься! – заверял мальчик с ровной чёлкой.

– Даже в бане?! – раскрыла рот Присцилла.

– Даже в туалете? – расхохотался младший мальчишка в компании с длиннющими волосами, видимо, ещё до первых стрижин.

– А во-вторых, – продолжал Ирвин объяснять Рему, – на ушах стоять нельзя! Максимум на голове или на руках! – показал он, сделав кувырок, так что какие-то деревянные солдатики выпали у него из кармашка и он рухнул на траву, чтобы их подобрать.

– Едет кто? – прикрыв ладошкой глаза от солнца, как козырьком, поднял голову вверх на Анфису младший мальчишка.

– Пока нет, – отвечала та, держась поближе к стволу, чтобы с той стороны дерево и крона защищали от ветра и юбка слегка перепачканного травой платья не колыхалась.

– Сдались тебе эти солдатики, лучше давай мечи из досок выпиливать, – предлагал Рем.

– Из города их привёз с собой! Дорогущие, подарили недавно. Десять штук ровно, и все разные! Можно пять на пять сражение устраивать. Кто с луком присел, кто копьём замахивается, кто с мечом бежит. Нельзя ни одного потерять! – заявлял Ирвин.

– Я надеюсь, ты их не все десять распихал по карманам, – закатывала глаза девчонка, стоявшая рядом.

– Двоих, – отвечал тот, – уже нашёл, – показывал он в руках деревянные фигурки среди нескольких сорванных травинок. – Сам в солдаты пойду! Генералом буду! И буду отдавать приказы войскам, – делился Ирвин своими планами. – Будут фигурки и такая карта местности. Лучник за полк стрелков, мечник за пехоту, тот, что на коне, за кавалерию! Я их двигать и отдавать приказы!

– Ага, а если тебе надо конницу поделить, чтобы взять вражескую пехоту в клещи? – нахмурившись, оспорил Рем. – Что тогда будешь делать?

– Тогда у меня будут запасные фигурки! – хмыкнул Ирвин. – Большая коллекция! – Было видно, как он сдерживается, чтобы не показать язык спорщику, но, видимо, воспитание или нежелание провоцировать драку его сдержало.

– Я бы хотела в конницу, верхом на лошадке, – мечтательно проговорила Присцилла.

– Так не бывает, откуда женщины в кавалерии?! – хмурился Ирвин.

– Бывает! Даже слово есть такое: «всадница», а не только «всадник». Папа рассказывал, – стояла девочка на своём.

– Твой папа мебель делает, что он вообще может знать о солдатах, о коннице, о всадницах! – качал головой Ирвин.

– Да нет, точно тебе говорю, бывают женщины-кавалеристки, – уверял и Рем.

– В сказках! – не соглашался другой мальчишка.

– Бывают! – заверял снова Рем.

– В твоих мечтах! – кривился Ирвин.

– Бывают! – спорила и девочка с косичками.

– Во снах у тебя! – фыркал мальчишка, сжимающий деревянных солдатиков.

– Сдалась вам эта кавалерия. Была бы лошадь, можно было бы поехать путешествовать вообще, – сказал Рем.

– И куда ты поедешь? На север мёрзнуть? Или в лонгширские тропики? – усмехнулся Ирвин. – Дома не сидится ему!

– К тарантулам, – нахмурилась и вздрогнула Присцилла.

– На болота, – хохотал младший со стрижкой под горшок.

– В Дайкон, например! Привезу оттуда лучшие изогнутые сабли! – показывал Рем, как будет ими сражаться.

– Биться иностранным оружием не патриотично, – хмыкнул второй, убирая солдатиков в кармашек.

– А Императору не всё ли равно, с каким мечом я буду его защищать, если это будет эффективно?! – спорил Рем.

– Вот-вот, – поддакивал младший.

– Наша сталь ничуть не хуже, – не отвечал на вопрос, а просто утверждал Ирвин.

– Можно чужие рецепты выведать, как шпионы, – ухмыльнулась Присцилла.

– И что, мечи из нашей стали по не нашим рецептам становятся нашими или не нашими? – поглядел Рем на Ирвина.

– Не знаю, если сталь наша, то и мечи наши. А рецепты, ну мало ли их, – пожал тот плечами.

– Не-а, если ты по рецепту готовишь таскарский или дайконский суп, какой же он наш? Не важно, что рыба в нём будет с наших рек и овощи с наших огородов. Если нет такого народного супа, значит, и блюдо не наше! – оспаривала девочка.

– А что, если не наше, его и есть нельзя? – фыркнул маленький мальчуган.

– Но вина же таскарские продают у нас, сливовые, со змеёй внутри. И все пьют, значит, ничего непатриотичного, – припоминал Рем. – Было ваше – стало наше!

– Не знаю, а если рабов из Таскарии сюда привести, разве они станут от этого имперцами? Или эльфов или орков тем более… – задумался Ирвин.

– Ага, ты попробуй хоть одного орка перевезти да ещё и рабом. Они, знаешь, какие здоровенные? Как дом! Как дерево! Никакой стали не хватит цепями удерживать, – уверял Рем.

– И всё равно будут орками, – кивала Присцилла.

– Не, вы как хотите там, в женскую конницу, в путешествия, я… если и быть генералом, то уж имперским! А не подаваться служить куда-то ещё. Что может быть хуже наёмников? Дома нет, кто платит, на того и работают, – кривился Ирвин. – Ни стыда ни совести у людей. Надо ценить что есть и служить своей стране, своей земле, своей империи!

– Значит, у них такая жизнь! Что ты их осуждаешь? Мало ли почему они там служат, – пожал плечами Рем. – Не ровняй наёмников и разбойников!

– Оправдывать их вздумал? Говоришь как предатель родины! – нахмурился мальчуган с ровной чёлкой.

– Да на Империю тоже наёмники работают! Они же свою родину тоже предают, получается! – спорил другой.

– Так они на нас работают же, на Империю! – заявлял Ирвин, словно это должно было что-то значить.

– И?! Типа другим на нас можно, а нашим на других нельзя, так?! – возмущённо уточнял Рем.

– Типа да! Именно так! – восклицал юный шатен.

– Угомонитесь уже! – метнула в Рема Анфиса, как копьё, тёмную веточку. – Не важно, кто наёмник, а кто нет. Есть только Империя и её враги! Кто за нас – тот свой, а кто против – тех и конницей зажимать в клещи!

– Слава императору! – подняв кулак, заявил Ирвин.

– Слава императору! – держась правой рукой за древесный ствол, тоже вскинула левую руку ввысь Анфиса Крэшнер. – И силе и могуществу его! Во веки веков!

– Во веки веков! – поддержал снова Ирвин.

– За что слава-то? Разорались как сумасшедшие, – глядел на них обоих поочерёдно Рем, а Анфиса снова, вспыхнув краской, поправила платье, спиной прислонившись к берёзе.

– Сам такой, раз родину не поддерживаешь. Путешествовать в Дайкон надумал. Предатель! – негодовал мечтавший стать генералом.

– Да, надумал. Нравится мне Дайкон, книжки о самураях, легенды их, броня из чешуек… – заявлял Рем.

– Как рыба, что ль? – усмехнулся Ирвин, видать, не особо знакомый с дайконской культурой.

– Как динозавр, как дракон! – грозно заявлял второй мальчишка, что был в подпоясанной светлой рубахе-косоворотке.

– Ну, вот драконы в Империи не водятся. Лети или ползи отсюда, раз что-то не устраивает. У нас грифоны там, пегасы, гиппогрифы, мантикоры на юге, – перечислял любитель солдатиков.

– В горах-то, может, и водятся. Не драконы, так виверны какие-нибудь. И в пещерах заодно. Просто большую часть уже истребили, – с надеждой в голосе произнесла Присцилла.

– У меня в книжке есть заметки и описания когда-то живших и встречавшихся драконов, – сообщила Анфиса. – Так что вполне ещё могут водиться. Те, что убежали подальше в пещеры или горы, что затаились, что уснули, в конце концов у тех, кого убили, могли остаться гнёзда и яйца.

– А могли вылупиться и сдохнуть от голода, не умея ни охотиться, ничего, – заметил Рем.

– Жалко ж маленьких дракончиков… – проговорила дочь нунция с дерева.

– Ничего не жалко! Спятила?! Они бы выросли и нас сожрали! – возмущался светловолосый мальчишка.

– Сам ты спятил! – фыркнула Анфиса.

– А вот и нет! – задрал тот голову.

– А вот и да! – крикнула она в поисках, что бы такого в него швырнуть.

– Любительница драконов, блин! Пусть подальше от нас держатся! – заявлял Рем.

– Ты ж сам хотел броню, как чешую, – закатил на его слова глаза Ирвин.

– Броню, а не чтобы рептилия размером с замок спалила мою деревню! – хмурился тот. – Живые драконы мне здесь, в Империи, точно не нужны! Это в костюме здорово быть грозным, как дракон, а не страдать от их нашествий! Разные вещи!

– А на болотах Книта живут гидры, я слышала, – делилась Присцилла.

– До Книта отсюда уж больно далеко, – призадумался Ирвин, почёсывая затылок.

– Ничего, имперские войска доберутся и вернут себе всё, что своё! Что было отнято повстанцами-заговорщиками! – с дерева громогласно и уверенно заявляла Анфиса, даже её медово-соловьиный голосок сейчас звучал как-то бойко, как чеканящий молоточек по металлу.

– Почему если что-то не нравится, так сразу катись? А исправить, а улучшить? Если всё хорошо, это ещё не значит, что можно сделать ещё лучше! – заметила Присцилла.

– Не надо трогать то, что слаженно взаимодействует, нечего у нас исправлять, – гордо заявил юный шатен. – Как вообще император упустил полконтинента, – не понимал он, вздыхая. – Мы владели всем, от скал Орна до пустыни Нид, в этих двух областях делать нечего, вот они и окаймляли Империю, как Черногорье с драконами на севере. А сейчас…

– Не мы владели, а император, – поправила его девочка.

– Наши предки, – не согласился с ней Ирвин.

– Не наши, – снова спорил Рем. – Мои вот точно всю жизнь на этой земле жили. А твои?

– Что ж тогда тебя так тянет попутешествовать? – язвительным тоном, не отвечая на вопрос, Ирвин задавал ему свой.

– Да то и тянет, что засиделся каждое лето на одну и ту же деревню смотреть! – упёр руки в бока второй мальчуган.

– Это чем же плоха бабулина деревня?! – возмутилась Анфиса, кинув вниз в того кусочек коры.

– Да! Чем деревня плоха? – снова хмурилась Присцилла.

– А что такого хорошего они для нас делают? М? – интересовался Рем. – Родина и император. Архиепископ к нам хотя бы приезжает, а императора вы хоть раз видели? Засел в столице, и нет ему дела до народа! А вы всё рвётесь к нему, одна в конницу, другая в маги, – поднял Рем глаза на Анфису, – третий в генералы! – поглядел он и на Ирвина. – Это ты сюда лишь на лето приезжаешь к старикам, богатенький мальчик, а я тут живу всю жизнь, траву кошу, коз дою. Ты хоть доить-то умеешь?

– А ты только косишь и доишь, хороша подготовка к трусливому бегству! – напирал на него шатен без одного зуба.

– А ты в шелка разоделся и ничего не умеешь, белоручка! Хороша подготовка для будущего генерала! – хмыкнул тот, передразнивая и провоцируя настоящую драку.

– Ты что, совсем дурной? Читать не умеешь? Сколько для нас император делал! Сколько спас городов, сколько чудовищ победил! – возмущался Ирвин, хватая соперника.

– Это всё сказки и легенды! Их не счесть, у него что, каждый день – новый подвиг? Ну, бред жеж! Ты даже думать не хочешь, фанатик помешанный! – дрыгался под ним, пытаясь перевернуть пухлого мальчишку, более тощий, но более высокий Рем.

– Этим легендам столетия, это императоры разных поколений! Разные правители из династии Гростерн! Просто чтобы дети не запутались, в книгах сказок называют просто «Император», – тряс его обиженный шатен.

– Ага! А сами летописи ты видел? А даже если они есть, не сам ли император их писал и выдумал? – недобро восклицал светловолосый в рубахе, отпихиваясь ногами.

– Что?! Да я тебе сейчас за такие слова! – занёс соперник кулак, чтобы ударить Рема по лицу.

– Император избавил край от язычников, запретил жертвоприношение людей и установил главенство церкви! Не будь его, тебя бы уже от мельницей закопали или водяному в жертву утопили! – хмурилась с дерева Анфиса Крэшнер.

– Как можно наивно верить всему, что пишут, всяким бредням! – изогнулся Рем, подтянув ноги и оттолкнув от себя обидчика. – Изрубил змея, прогнал великанов, принёс голову циклопа, столько принцесс наспасал!

– Наспасал! Да! Император должен жениться на принцессе, у них рождался новый наследник! Что не так-то? Сам головой и думай, умник крестьянский! – снова ринулся на него Ирвин, словно пытаясь вразумить ударами кулаков.

– Да даже если это всё было, про морских змеев, утёсы, кракенов, минотавров, то это просто заслуги других героев, которые отдали свои подвиги или их просто переписали под императора! – сопротивлялся и бил в ответ Рем.

Присцилла и младший мальчишка даже не пытались их разнимать, а Анфису терзали противоречия. С одной стороны следовало слезать вниз, с другой – вдали наконец-таки замаячила повозка. Хотелось дождаться и посмотреть, кто это приближается к деревне.

– Едут! Едут! – закричала она в надежде, что это как-то образумит дерущихся, хоть Рем бесил своими высказываниями и её тоже.

На короткий миг крик подействовал. Один выпустил волосы другого из крепких пальцев, а тот из-за короткой стрижки соперника даже и схватить-то того точно так же не мог, так что просто выпустил смятую одежду, отходя на полшага. Но затем Ирвин обнаружил у себя ещё и частично порванную застёжку под плащ, болтавшуюся теперь «лямкой», словно кривая нашивка поверх бурой ребристой ткани, сложенной из нескольких полос.

– Ну, тебе конец, предатель! – понёсся разъярённый парнишка на Рема с кулаками.

– Кто едет-то? – поинтересовалась Присцилла.

– Не знаю, но кони, кажется, бурые, – скакала по веткам прыткая Анфиса, ухватившись за одну, и, раскачавшись, прыгнула прямо в сторону мальчишек. – Кто тут нашу деревню не любит, а? – попыталась схватить она Рема за грудки, но тот её оттолкнул от себя, так как был покрупнее и руки его были длинней, чем у девочки.

– Отвали, – бросил Рем, вскакивая на ноги. – Деревня как деревня. Захолустье, грязь, слякоть после дождя, не хочу я тут жить и становиться мебельщиком! Неправильные законы, всё неправильное. И император этот ваш плевал на народ.

– Заткнись! – отвесила Анфиса ему хорошенькую пощёчину. – Ты сыт, одет, не умираешь с голоду, твои родители обеспечены работой, деревня процветает, никакой дани не платит, набегами не посещается! Император это сделал для нас! Прогнал всех врагов, поработил воинственных соседей, усмирил и уничтожил чудовищ, чтобы мы жили в мире! Неблагодарная ты скотина! Да я бы тут жила и жила! Купить в городе грифона и кататься. Он и вместо вола в плуг, и вместо лошади куда-то выбраться на прогулку. И даже летает! Имперский и королевский грифон – специально выведенные породы!

– Дурочка! – держался мальчишка за красную щеку с отметиной ладони. – Жить в деревне – тяжёлый труд, а не веселье! Иначе не прокормишься. Ты тут только летом, зимой бы приехала! Фруктов нет, в огороде ничего, ягод в лесу нет! Ты вообще не понимаешь, как тут живётся! И жизни самой не знаешь, городская богатенькая дурочка! И император этот твой нам продукты не посылает!

– Я тебе сейчас нос разобью или ещё пару зубов выбью! – пыхтела Анфиса. – Ты знаешь, как живут за Империей? Крестьяне платят оброк или налог, в общем, дань землевладельцу, тот – своему землевладельцу. А Империя живёт и дышит свободно! Что вырастил на земле, то и твоё! И земля твоя! Никто не платит никаким вельможам, это они слугам платят. Вот что император сделал для нас! Подарил свободу своим людям!

– Ну, да, слугам, как у вас, – оглядывал Рем Ирвина и Анфису, так как у одной была гувернантка и кухарка в помощь бабуле, а у другого прислуги в особняке даже побольше в несколько раз. – Такая же рабовладелица, как за-имперские правители, только в рамках усадьбы. У меня вот слуг никаких нет, мы сами своим трудом здесь всё делаем! И постели взбиваем, и гвозди забиваем! И какая это свобода, если я хочу, может, торговцем быть или мечи изучать, а обязан дело отца наследовать. Не хочу я табуретки на продажу выпиливать, меня уже бесить начинает этот запах стружки и опилок из мастерской.

– В армию всегда можешь записаться, – не оставлял Ирвин явно надежды стать генералом. – Император проводит политику вооружения и укрепления войск! Наращивания имперской мощи! Так папа и дядя говорят! Новым воинам рады будут.

– Я бы хотел не столько воевать, сколько изготавливать, – отвечал мальчишка без зуба. – Но не просто кузнецом, а мастером по мечам быть! Знать все секреты, все сплавы, изгибы, я хочу лучшие мечи делать, а не сотню простых клинков, снабжая армию… И сабли, и дайконские изогнутые катаны хочу уметь делать! И мощные, и изящные! Чем плохо? Чем вам они не нравятся? Не обязательно всем быть одинаковыми же, это скучно! Это как сделать нелепый указ, что должны быть лишь односторонние топоры и секиры, а двухсторонние типа не такие, как все. Так нельзя. Пусть будут варианты. Вон сколько деревьев есть! Не только берёзы и дубы, но и ивы плакучие, а хвои сколько! Ели, пихты, сосны, кедры! Так и разновидности мечей. В Дайконе это называется «дайто», при каждом воине аж два! Большой и короткий.

– Мне тоже культура Дайкона понравилась, фестиваль два года назад такой классный провели! Но не в укор же своим традициям! Думай, что говоришь! Никаких языческих страшных вещей быть не должно вовсе! Сейчас на ярмарке всякие игры будут, соревнования, обряды, сладости, костры! – заявляла Анфиса. – Свои традиции прежде всего! Как и интересы своей родины!

– Дайкон разным богам поклоняется, но не припомню ни в одной легенде жертвоприношений. Там скорее от горя с собой кончали, – проговорил светловолосый мальчуган в рубахе.

– Самоубийство тоже страшный порок! Так нельзя! – восклицала дочь нунция. – А о чёрных обрядах могли и не упоминать в твоей книжке, мало ли.

– Был дайконский фестиваль, там столько их традиций было! – напоминал ей Рем. – Знакомили с культурой щуров и их обычаями.

– Там были бытовые, про обувь, про посадку, про экибаны и причёски! Ничего про верования духов и божков, это запрещено! Вот и про приношения не упоминалось! – парировала Анфиса. – У нас на Солнцестояние своих традиций уйма!

– Каждый раз одно и то же, я бы хотел новые необычные конкурсы, диковинные сладости, экзотические эльфийские фрукты, таскарский инжир, дайконские рисовые булочки те, что к нам привозили. И это они через пол-континента ещё, а представляешь, когда свежие, какие мягкие! – восклицал Рем. – Путешествовал бы и писал книгу о разной иноземной культуре и их оружии, вот! – определил он для себя желанную цель жизни.

– И думаешь, это многим было бы интересно читать? – хмыкнул Ирвин.

– Мне было интересно читать сборник дайконских легенд, – хмыкнул и отвернулся Рем с красной щекой, сложив руки на груди. – Там хоть не про императора… Точнее, иногда про правителей, но иностранных, там столько интересного в культуре. Сидят без табуретов за едой, духам молятся.

– Творцу молиться надо, а не бесам низким каким-то! – рявкнула Анфиса. – Я бы вот не смогла жить нигде, кроме родной земли, – призадумалась вслух она.

– Вот и сиди тут, – буркнул светленький мальчишка в крестьянской рубахе.

– Вот и буду! – фыркнула ему девочка.

– Вот и живи, как в погребе, ничего вокруг не видя, – ворчал Рем. – Мне мир вокруг интересен, а тебе – ничего за пределами своего двора.

– Она-то как раз в Селестию укатит, в столицу, побольше твоего увидит, – усмехнулся Ирвин.

– Да не укатит никуда, сколько раз её никуда не брали?! И опять не возьмут, кому такая нужна! – буркнул светленький мальчуган.

– Что ты сказал?! – со слезами на глазах вскрикнула Анфиса.

– А что слышала! – вскинув голову, заявил Рем. – Что ты умеешь-то? Шить? Вязать? Такая же белоручка!

– Слышь, «не белоручка», шить умеешь – так мне лямку эту зашей, что порвал! – кривил губы, недобро скалясь, Ирвин.

– Ни таланта, ни мечтаний, в голове один император! Влюбилась, так женись! – всё причитал Рем. – В смысле, замуж за него иди! Мне он ничего хорошего не сделал, чтобы славить! Я лучше буду славить солнце, что даёт тепло и дождь, что наполняет семена и посевы силой! Как бабушка моя!

– Ах ты! Изменник! Вероотступник! – бросилась на него Анфиса, хватая за горло, а тот ловким переворотом повалил её саму на траву, прижимая к земле возле моста на лесной опушке.

– Сама такая! – крикнул Рем. – Слепая, глухая, ничего дальше носа не видишь и знать не хочешь! Бесполезная девчонка! Узколобая! Я путешественником стану великим! А из такой, как ты, никогда ничего хорошего не вырастет!

Анфиса со злостью врезала ему под рубашку между ног, перехватив инициативу. Завалила, рыча от ярости, сначала на бок, ещё раз ударив по той же самой щеке, а потом на спину, уже занеся кулак, лишь на миг задумавшись, врезать по зубам или по носу и будет ли ей самой от этого больно. Какой-то луч здравомыслия внезапно пронзил переполнявшую её агрессию.

– Я тебе покажу бесполезную! – только и рявкнула она, решая, куда ударить, а потом занесла ладонь с замерцавшим голубым огнём, хотя мальчишка уже закрыл лицо обеими руками.

Вдруг правое ухо обожгло жуткой болью, будто это не конница из минувшего разговора пехоту должна взять в клещи, а реальными кузнечными и раскалёнными добела клещами её сейчас хватали прямо за ухо. Девочка, разумеется, вскрикнула, попыталась вырваться, но от этого становилось ещё больнее.

– Так, а ну-ка домой немедленно! – резанул слух Анфисы самый ненавистный голос на свете.

На деле же всё было не столь ужасно, но бонна Нана пальцами держала тоже довольно крепко, ещё и потянув, чтобы Анфиса встала с побеждённого Рема. Тот мгновенно кувыркнулся, поднимаясь и потирая ушибленную щёку. В его глазах самую малость тоже заблестели слёзы, непонятно только, от жгучей боли на лице и в ушибленной промежности или же от стыда, что его одолела девчонка.

– Перепачкалась, залезла на дерево! В платье! В парадном! – верещала Нана. – Я видела, идя сюда, как ты по веткам прыгала, словно белка, даже не подумав, что можешь упасть и сломать себе что-нибудь! Вся мхом покрыта, это что? Ссадины? Синяки? С ребятами подралась! Меня твой отец убьёт! А потом и тебя, мерзавку, заодно! Вот жеж балда! В такой день извазюкаться, в платье, что я ей подготовила, с утра раскалённым чугуном гладила, мизинец себе обожгла!

– Он сам её провоцировал, – вступился Ирвин. – Сказал, её никуда не берут и ничего хорошего не вырастет!

– Пусти! Пусти! Ай! – дрыгалась сама Анфиса, но ей лишь сильнее надирали ухо крепкой хваткой женских пальцев.

– Непослушная какая! Вот что ты со мной делаешь?! Сама вынуждаешь уши себе надрать! Мерзавка! Сказала тебе: с участка ни ногой! Я сейчас прут ближайший сломаю, так тебя высеку на глазах у твоих друзей, будешь знать! – угрожала бонна своей подопечной. – Отец приехал с ней на ярмарку пойти, она платье парадное угрохала! Балда и есть балда!

– Если будете ей так внушать, что она плохая, она такой и вырастет, – заявил Ирвин явно словами кого-то из взрослых: может, родителей, может, своих учителей.

– Будешь умничать, и тебе достанется! – строго зоркнула на него Нана.

По лесной дороге заслышался приближавшийся стук копыт. Повозка, которую Анфиса увидела далеко впереди, наконец приблизилась к деревне. Это в каком-то смысле спасло сейчас девочку – по крайней мере, её высвободили из хватки. Все, кто был внизу, приблизились к мосту, чтобы посмотреть и поприветствовать гостей.

Рем держался за щёку, протерев глаза, Анфиса, разумеется, за красное разбухшее ухо. Присцилла держалась подальше, чтобы не попастся ни под чью горячую руку. А вот Ирвин и Нана ближе всех стояли к дуге заграждения деревянного дощатого мостика, под которым, бывало, детвора пряталась с обеих концов на земляных выступах, от внезапно заставшего их за играми дождя.

Двойка крепких тёмных лошадей породы «чёрное золото», как знала Анфиса, с переливающейся блестящей шерстью и с шорами у глаз, дабы смотреть могли только вперёд, везла синюю карету с гербом в виде золотого орла. Так что именно молодая гувернантка в зелёном элегантном платье сейчас радовалась больше всех, сменив свой гнев на милость.

Кучер замедлил лошадей и вскоре, чуть поехав мост, карета встала. Оттуда выглянул мужчина чуть старше Наны, лет эдак на пять. Его светло-каштановые, ржавого оттенка волосы имели густой выступ чёлки и были пострижены довольно коротко. Прямоугольное грубое лицо было гладко выбрито, но у висков, где обрамление причёски резко сужалось, были оформлены небольшие полосы бакенбард.

Было некое ощущение, что тёмно-синий с позолоченными эполетами мундир заставляет его внешность производить впечатление человека крепче и крупнее, чем он был на самом деле. Подбородок его раздваивался ярко выраженной ямочкой, чуть подаваясь вперёд, глаза были под стать наряду, а на шее красовалась золотая цепочка, возможно, кулона, но скорее всего нательного креста. И под ней виделся небольшой завиток татуированного узора.

– Климент! – подбежала радостная Нана и, обняв выглянувшего мужчину за шею, поцеловала его в щёку.

– Я думал, ты у Крэшнеров, свет очей моих, а ты прямо тут встречаешь! Хорошо я заметил! Как некультурно с моей стороны было бы промчаться мимо. А ведь я устал созерцать однотипный лесной пейзаж по обе стороны, откинулся на сидении… Да что ж это я о себе, залезай, дорогая! Ты посмотри, каким алым бархатом мне тут за полцены всё оббили на той неделе! Даже в письме ещё не успел тебе всё расписать, – говорил он низким приятным баритоном, аккуратно приоткрыв дверцу и подав руку.

– Надо и девчонку их подбросить, а то как это мы… Нехорошо, – отметила вслух гувернантка. – Иди сюда! – обернувшись, махнула она Анфисе рукой.

Сейчас девочке хотелось показать бонне язык, как-то отомстить, сбежав и заставив за собой гоняться вместо воркования с женишком из богатого рода. Как-нибудь напроказничать. Но никуда ещё чудом не девшийся лучик здравого смысла подсказывал, что устрой она что-то сейчас – доложат отцу да ещё приукрасят, а он поверит им, а не ей, родной дочке. Хлопот не оберёшься, на ярмарку не пустят, накажут, накричат.

А ведь и так достанется за то, что ушла без спроса. И всё же Анфиса направилась в карету. Это был настоящий провал, что её тут обнаружили да ещё за ухо отодрали. Продолжать драку было бессмысленно, а оставаться рядом с Ремом не особо хотелось, он уже спровоцировал сначала Ирвина, потом её, опять ведь начнёт. Да ещё он их упрекал в принадлежности к элите, это тоже как-то резануло по сердцу: мол, как он вообще смеет. Она-то не виновата, в какой семье родилась. А унижать его ответными оскорблениями не хотелось: труд крестьян и простых работяг, как его отец, деревенский мебельщик, она всё-таки по-настоящему уважала.

V

Дома у бабушки обошлось без скандалов. Нане, конечно, пришлось объяснить красное ухо Анфисы, но та очень кратко и ёмко заявила о лазанье по деревьям, ссадинах на теле, перепачканном платье и драке с мальчишкой. Альберт осмотрел ухо, а бабуля сделала компресс с холодной водой и нашла, чем помазать.

Девочке было стыдно за всё случившееся. Она в этот раз даже не докучала гостю, как обычно. Ведь у жениха её гувернантке был вытатуирован столь впечатливший её в детские годы змей на левой руке от локтя к запястью, а ещё узор чёрного пламени внизу на шее, скрывая имевшийся там шрам, о котором мужчина рассказывать не любил.

Анфиса обычно и не расспрашивала, разглядывать с любопытством сложные завитки и выбитые краской под кожей узоры занимало её куда больше. А особенно цельная композиция вдоль руки. Хотелось чего-то такого же – грозного, красивого, впечатляющего. Но Альберт наотрез запретил ей даже мыслить о татуировках.

Сейчас её за случившееся на дереве не ругали, по крайней мере, пока. Вероятно, из-за того, что очередной учитель от неё отказался, о чём пока даже неофициально не сообщили. А может, бонна решила, что измученного уха с неё и достаточно. Устроили небольшое застолье, но есть девочке после завтрака не очень-то и хотелось. Она посидела больше за компанию. Послушать Климента, послушать отца, которого не видела несколько месяцев, живя здесь, а они и вправду рассказывали ей немало интересного про города и что сейчас там творится.

Их родной Брейтберг, под которым и располагалась это деревня Уислоу, сейчас был довольно крупным, большим центром, где развивались различные ремёсла, были алхимические и парфюмерные лаборатории, мыловарни, сыромятни, ювелирные мастерские и много всего.

Род Крэшнеров всегда находился где-то в среднем классе общества. В роду не было земледельцев и мастеров, по большей части предки Анфисы являлись военными и советниками при разной знати. Сейчас отец её как раз был своего рода поручиком архиепископа и много общался с имперским послом как связующее звено между государством и церковью.

В подробности своей работы он особенно не вдавался, но вот о людях, с которыми знакомился, мог рассказать немало интересного. Кто был настолько набожным, что отдавал почти всё состояние в храмы, кто пытался выпросить благословение на колдовскую деятельность, чтобы помогать людям, кто пытался наладить производство церковных освящённых сувениров, обратив каждую мессу в способ заработка.

– Огненной воды вам привёз к празднику, дорогого сладкого вина, чтобы отметить, – доставал Климент на стол бутыли. – Девочке нашей фруктов, – положил он в пустое блюдце неподалёку несколько персиков, и та, поблагодарив, с радостью взяла себе один, начав с аппетитом вгрызаться во фрукт.

– Помыть, хоть ополоснуть надо было, что ты… – качала головой Августа, осеняя персики и внучку хотя бы крестным знамением, сложив вместе средний и указательный пальцы.

– Бабуль, а что, правда, когда ты уводила коров и бычков на мясо их… ну, убивали? – робко спросила Анфиса.

– Ах, девочка моя, мне казалось, ты уже довольно взрослая, чтобы понимать значение фраз о том, что куры, коровы и прочий скот «даёт нам мясо», – чуть опешила та.

– Ну, они дают и яйца, и молоко, при этом не умирая… – вздохнула девочка. – Даже телят?! – Вопрос относился к предыдущему, насчёт уведённых из хлева, которые туда не вернулись, так как Анфиса припоминала многих, кто у них жил. – Жуть…

– Телятина нежна и полезна. Когда нет больше места, когда достаточно одного бычка на всех телиц, когда попросту понимаешь, что ещё одну корову попросту не прокормишь, то уводишь её на забой к мяснику в деревню. Понятное дело, я никогда не брала и вряд ли захочу брать тебя с собой, я и сама-то это зрелище никогда не видела. Всё происходит за дверью, там он разделывает туши, складывая на столы и телеги, – рассказывала бабушка. – А я потом прошу крепеньких мужичков или парубков, парнишек молодых, чтобы помогли мясо довести. Что-то солится, что-то убирается в каменные сундуки глубоко в погребе, где всегда холодно и оно отлично хранится. Что-то сразу идёт на супы, бульоны, гуляши.

– Без мяса и людей не было. Раньше были охотники и собиратели. Охотники добычу из лесов ели, а собиратели что? Ягод полезных и ядовитых не знали, ели всё подряд да помирали от всякой жимолости.

– Волчьих ягод, – поясняла Августа.

Анфиса только вздыхала. Воображение рисовало несчастных забитых телят, мёртвых куриц, кроликов, с которых сдирают шкурку. От всего этого становилось не по себе, хотелось вытрясти такие мысли из головы, но разум не слушался и буквально не мог после беседы с друидом теперь думать о чём-то другом. Это налетело, как наваждение, едва она вернулась сюда и взглянула на поданные к приезду Климента блюда.

Лукьяна с ними за столом уже не было. Вероятно, уехал так скоро, как мог, пока она била лопухи и разговаривала с лесным отшельником, проехав по мосту ещё до того, как девочка подошла к игравшей там ребятне. Наконец взрослые немного выпили, угостили даже её красным вином в рюмочке-сапожке на пол-глотка. Они парочкой стояли на видном месте в серванте бабули, но сейчас достали лишь одну, как самую маленькую во всём сервизе.

– Отдыхайте, располагайтесь в гостевой комнате наверху, – улыбался Альберт Клименту, но, когда он взглянул на дочку, улыбка эта сошла с его лица. – Пойдём в мой кабинет, принцесса, – поднялся он из-за стола.

Девочка даже в глаза ему смотреть не могла, тут же отведя свой малахитовый взгляд, не зная куда деваться. Накатил такой стыд, что от неё отказался очередной учитель, что она не находила даже слов в своё оправдание. Но ослушаться отца не могла. Раз он велел пойти вместе с ним, бежать и прятаться не имело смысла.

Они обогнули лестницу наверх и двинулись вдоль по коридору в самую уединённую комнату дома. Когда-то здесь просто была спальня Альберта, когда он был маленьким, а сейчас всё было оборудовано в кабинет: несколько шкафов, стопки бумаги, чернила, письменный стол, а позади него – карта региона большим полотном на стене. При этом не так много всего, он ведь работал в городе, а здесь всё это было лишь на экстренный случай, чтобы можно было продолжить какую-нибудь работу или просто сделать ряд важных заметок. А у левой стены стояла небольшая кровать, чтобы отдохнуть.

– Господин Лукьян уехал, Ан. Я думаю, ты всё поняла, раз его нет, – вздохнул Альберт, подойдя к столу, когда Анфиса закрыла дверь.

– Я… правда старалась, пап… – прикусила девочка губу. – Даже сильнее, чем в прошлые разы. Мне казалось, довольно неплохо, какие-то огоньки, какие-то лучики. Концентрация, попытки создать завитки силой воображения. Я даже пробежала, сколько он просил, прежде чем упала, задыхаясь.

– О, тебе не нужно передо мной оправдываться, – повернулся он. – Это я тут не знаю, как сообщать тебе такие новости.

– Я опять тебя подвела, только разочаровываю… Ни в стихийники, ни в медиумы, никуда… Я не специально, папочка, я очень стараюсь! Уж думала, в седьмой раз-то точно всё получится! Хотела в столицу, в Академию… Прости, что я твое разочарование, – всхлипывала Анфиса.

– Так, милая. Я не сержусь, для меня ты всегда будешь моей маленькой принцессой, – нежно запустил он свои пальцы в её красно-рыжие волосы. – Ухо болит?

– Почему ты позволяешь ей со мной это делать? – насупилась девочка. – Почему не запретишь наказывать? Не выгонишь её и не высечешь?!

– Ах, смотри, – присел Альберт на свою кровать, сложив кисти рук домиком перед собой, перебирая подушечками пальцев друг о друга. – Принцессе ведь нужны хорошие манеры и воспитание, ей однажды предстоит взойти на трон, а то и повести за собой войско в случае войны.

– Но я не принцесса… Я дочь помощника архиепископа… – проговорила Анфиса.

– И всё равно это не значит, что надо становиться вульгарной хамкой или быть деревенщиной, – улыбнулся Альберт, – Причешись так, чтобы красное ухо закрывало прядями.

– Красное ухо в красных волосах незаметно, – фыркнула Анфиса.

– Твоя жизнь только начинается, Ан, движется вперёд, расцветая и распускаясь. «Взойти на трон» – это образно. Найти дело по душе, найти себя. Стать тем, кем ты будешь по жизни. Смотри, что я тебе привёз, – достал он небольшой футляр наподобие той шкатулки, из которой подсыпал пряности в свой кофе, и, открыв, показал сложенную золотую цепочку, аккуратно достав оттуда.

– Ого! Волшебно! Настоящее золото? – широко раскрыла глаза удивлённая девочка, глядя, как металл переливается в солнечных лучиках.

– Для нательного креста, а то он у тебя на шнурке, несолидно для принцессы, – ухмыльнулся мужчина.

– Пап, ну перестань, – отвела девочка глаза от такого прозвища. – Я даже не заслужила, – отметила она, погрустнев.

– Я же говорю, мне не важно, сколько у тебя достижений. Я всё равно люблю тебя и принимаю с любыми радостями и неудачами. Просто верю в тебя и знаю, что ты всё преодолеешь, – вручил он дочери цепочку.

– Спасибо, – разглядывала она, водя пальчиками по изогнутым звеньям, потянув за чёрный шнурок, чтобы перецепить его на цепочку. – В самое сырдечко! – прислонила она нательный крест на новой цепочке к центру груди.

– Я бы не хотел, чтобы ты расстраивала бабушку или свою бонну. Старайся, чтобы тебе не оторвали уши за поведение, и веди себя хорошо, – просил Альберт дочурку спокойным голосом.

– А то что? Замуж не выдать без ушей? – усмехнулась Анфиса, косясь на отца.

– Я не подыскиваю тебе женихов, Ан. Выгодный брак – это последнее, что я бы рассматривал для продвижения нашей семьи. Думаю, эти выскочки из Академии магов просто не видят твой потенциал. Ты же помнишь сказку о страшном утёнке, который однажды стал лебедем. А ты у меня и так красавица, вообразить нельзя, что ж ещё более великолепное из тебя вырастет! – мягко улыбался ей отец.

– Смущаешь, пап… Что красивого? Глаза – болотные, уши теперь разного размера, фигуры никакой, волосы цвета огня, бровь рассекла в лесу веткой когда-то… Сколько мне было? Как я помню, это моя первая поездка сюда к бабушке как раз была. Впервые потрогала крапиву, впервые меня ужалила пчела, впервые попробовала горькие недозрелые ягоды, бровь рассекла хлестанувшая по лицу ветка, как я вообще потом вернулась через год, ужас! – вспоминала Анфиса с удивлённым личиком.

– Видимо, выбора не было. Я уезжал с архиепископом по делам и не мог взять с собой, отдал тебя бабушке, чтобы присмотрела. Маме здесь скучновато бывает, она любит твои приезды. Мы часто скованы жизненными рамками ситуаций, Ан. Тебе ведь здесь нравится? Надо всегда брать максимум из того, что имеешь. Искать положительные стороны, – утверждал Альберт. – Если не взяли семь учителей…

– Восемь, я ещё к друиду пыталась напроситься, он тоже не взял, сказал: мне надо для этого уметь превращаться в кого-то… – отвела взгляд девочка.

– А я считаю, тебе надо просто быть собой, – прикоснулся отец к девичьей щеке, мягко проведя вниз до подбородка. – Хватит пытаться им всем понравиться, Анфиса, – посмотрел он со всей серьёзностью. – Лезть из кожи, чтобы куда-то взяли. Пусть, как я, принимают такой, какая есть. А ты просто стремись каждый последующий день быть чуточку лучше, чем вчера. Быть собой ещё не значит застрять и стоять на месте. Самосовершенствуйся. Будь вежлива, учтива, начитанна и умна. Учись на ошибках. Предрекай события, планируя наперёд.

– Тест с карточками показал, что так себе из меня прорицательница, – вздохнула рыженькая леди.

– На ярмарке могут быть чародеи. Показывать фокусы. Раз они не при Академии и не преподают, значит, могут оказаться не такими снобами, как эти. Может, и возьмётся кто тебя обучить, – предположил Альберт.

– Мы всё же туда пойдём? – улыбнулась, снова взглянув на него, Анфиса.

– Я для этого и приехал, – отвечал ей отец. – Ну, точнее говоря, официальный визит состоит в помощи и сопровождении архиепископа в деревню, но почему не преследовать сразу несколько целей, когда они так пересекаются? Приехал сюда, проведал тебя и маму, передал подарок, нравится цепочка?

– Холодная сначала была, теперь привыкла, – ответила девочка. – Очень красивая. Спасибо за такой волшебный подарок! И что приехал! И за ярмарку заранее! Надеюсь, будет весело.

– Чудно-чудно. Вот и носи, храни тебя Творец. Иди ко мне, – обнял он дочурку. – Что бы ни случилось, для меня ты всегда будешь моей маленькой принцессой.

– Смущаешь, папочка, – прижималась к нему Анфиса.

– А ты не смущайся, а защищайся, – протянул он девочке рукоять деревянного меча с озорной зловещей ухмылкой и хитрым взглядом своих янтарных глаз, а сам выхватил такой же с ближайшей тумбы.

Тонкие пальчики схватили обтёсанную гладкую рукоятку с прямой гардой, и Анфиса сделала шаг назад от отца, чтобы быть вне досягаемости его деревянного клинка. Между отцом и дочерью разыгралась тренировка по фехтованию. Он нападал, поднявшись с постели, она защищалась, парировала, как он учил, под звучащую похвалу, а потом сама переходила в атаку, опять загоняя его на кровать.

– У тебя в рукаве всегда должен быть козырь, – поучал Альберт. – Пусть ты на вид нежный цветочек, ты уже неплохо владеешь мечом за наши с тобой годы тренировок. Если окажешься в неблагополучном квартале, неплохо иметь съемные рукава. Кто-то схватит, а ты его отстегнёшь, отбросив, как ящерица хвост. Судя по рассказу Наны, куда бить настырным мужчинам, ты и так уже в курсе.

– Ты должен ругать, а не хвалить за такие вещи, – насупилась Анфиса.

– О, – взмахнул мужчина свободной от меча рукой. – Если ты врезала мальчишке, значит, он это заслужил.

– Он сказал, из меня ничего не вырастет и что я типа не вижу дальше своего носа. Оскорблял императора за то, что он не помогает будто бы людям, – отвечала девчонка, парируя выпады постукивающего деревянного клинка.

– Людям свойственно заблуждаться, – объяснял ей отец. – Иногда и лучшие из нас совершают ошибки. В конце концов, каждый имеет право на своё мнение, не важно, верно оно или ведёт в тупик.

– Право оскорблять императора?! Говорить такие вещи?! – возмутилась Анфиса.

– Император не бог, он не вездесущ, – проговорил Альберт. – Он может и не знать, что кому-то тяжело живётся. Он может принять не самый верный закон, главное, узреть это вовремя и отменить либо внести поправки. Поэтому я и говорю тебе: не просто планируй наперёд, а думай о последствиях. Предрекай, что и к чему приведёт. Если залезла на дерево – не бойся падать. Если ушла без спросу с участка, будь готова, что схватят за ухо. Отдавай себе отчёт в своих действиях, – активно нападал он, заставляя Анфису пятиться к стеллажам с бумагой в дальнем конце не такого уж и просторного кабинета. – Иногда стоит идти на риск, а иногда игра не стоит свеч.

– Мне не нравится, когда кто-то оскорбляет мою родину, – хмурилась девочка.

– Тебе повезло, что мы живём в достатке, что наш род никогда не принадлежал к беднякам. Прояви сострадание к обездоленным и заблудшим. Прояви терпение, контролируй себя, – призывал дочку Альберт. – Не стоит в любой ситуации выплёскивать все эмоции и говорить то, что у тебя на уме. Иногда кое-что следует держать в себе. Даже человек с ошибочными убеждениями может вполне пригодиться, а ещё его доводы можно хитро использовать против него.

– Как это? – опустила свою рассечённую бровь девчонка, отбиваясь от деревянного клинка.

– Быть умнее, искать выгоду, видеть перспективы. Со временем поймёшь и научишься, я думаю. Но иногда выплеснуть гнев – это единственный выход. Ввязалась в драку, имей хотя бы ком грязи, чтобы бросить в глаза и удрать, если вдруг осознаешь, что проигрываешь, – свободной рукой швырнул кипу бумаги он ей в лицо, коснувшись мечом бедра и живота. – Попалась!

– Ты как всегда выиграл и меня убил, – опустила клинок Анфиса.

– Э-э, нет! – поднял своим мечом её клинок он снова вверх, – это лишь ранения. Превозмогая боль, ещё можно победить. За тобой уже преимущество, ты фехтуешь левой рукой. К левше никто не подготовлен. По закону природы, раненный волчьими зубами лось рано или поздно истечёт кровью, ослабнет и станет добычей преследующей его стаи. Но мы-то люди. Мы хитрее. Можно притвориться мёртвой, можно усыпить бдительность, заставив врага быть опрометчивым и самоуверенным во время атаки. Не получается победить «благодаря» – побеждай «вопреки».

– Например, если он очень разговорчив! – совершила Анфиса серию быстрых касаний мечом по грудной клетке отца.

– Чудно-чудно. Именно так, – с улыбкой опустил он оружие. – Имей козыри. Внезапность должна быть на твоей стороне. Строй глазки, забалтывай, имей второе оружие. Станешь постарше, можешь даже грудь показать, порвав платье. Мужчина точно отвлечётся и проиграет в рулетке похоти свою жизнь. Неплохо также знать и изучить своего врага, чтобы иметь представление о его слабостях.

– Например? – уточнила Анфиса.

– Ну, например, ты будешь драться с такой же, ещё более крепкой и дерзкой девчонкой. Тут уже глазки строить не вариант, – предложил Альберт.

– И что делать? Искать в ней союзника?! – удивилась девочка.

– Переубедить получается редко, обычно, если дело дошло до поединка, каждый будет готов умереть за свою цель и убеждения. Но ты можешь изучить технику, – поучал её отец. – Та, кто сражается с двумя клинками, будет слаба в защите. Та, что с клинком и щитом, – не слишком изворотлива. Есть такое понятие, принцесса, как «стиль боя». Кто-то плохо прикрывает ноги, кто-то вертлявый и крутится так, что можно успеть вонзить лезвие ему в бок. Главное при этом не лишиться головы.

– Мы же всё равно это делаем лишь для развлечения, – положила девочка меч на письменный столик. – Меня не возьмут в военный гарнизон из-за дыхалки. Я не могу долго бегать да и вообще слабенькая. Полный провал!

– Зато ловкая. Кушай здесь хорошо, ещё наберёшь форму, – советовал Альберт. – Тренировки ещё никому не вредили. Это и веселье, и отработка навыков. Никто не ожидает, что ты владеешь клинком. Можно делать всего одно отжимание перед сном, и через неделю твои руки будут готовы сделать ещё одно. Начнёшь делать по два. Начинать надо с малого. Вдох-выдох, вдох-выдох.

– Ой, фи! Говоришь прям как Нана, – фыркнула Анфиса.

– Если тебе не нравится человек, Ан, это ещё не значит, что он во всём неправ и к нему не надо прислушиваться, – отметил ей отец.

– Я знаю, что она это из лучших побуждений… Спать велит, чтобы не переутомлялась, следит, чтобы я не сломала себе ничего, запрещая лазать по деревьям. Платье для меня это погладила, но всё равно так бесит! Если уж слушаться кого-то, то учителя по колдовству! – заявила девчонка.

– А кто сказал, что он не будет говорить то же самое? – усмехнулся Альберт. – Разве что платье тебе точно не погладит. Надо ценить, что имеешь. Встречать каждый свежий день с улыбкой. Наслаждаться тем, что живёшь и стремиться улучшать свою жизнь, чтобы хотелось искренне улыбаться. Я вот сейчас вовсю этим занимаюсь, чтобы наша семья стала на ступеньку выше, чем есть.

– Надеюсь, получится, – произнесла Анфиса.

– Вечереет, уже архиепископ должен скоро приехать, – глянул мужчина в окно. – Беги к себе переодеть платье на что-то менее перепачканное травой, а то ты будто в лес маскировку устроила. Я допишу одно послание-задание кое-кому, и пойдём.

VI

На деревенской ярмарке было весьма многолюдно. Ребятня носилась друг за другом с пряниками в зубах, кто нёс пирожок, кто бублик, кто прочие сладости. Ещё даже не все прилавки были заполнены товарами, многое ещё лишь выкладывали, что принесли с собой или разгружали товар. Нигде не было ветровых вертушек, что слегка расстраивало дочку нунция, любящую эти палочки с вращающимися при дуновении цветастыми кусочками бумаги, а некоторые умельцы даже выдалбливали их из дерева.

Тем не менее самые длинные очереди были туда, где угощали бесплатно. Туда же кастрюли каши и кадь масла Альберт и Анфиса в белом платье с розовыми пуговицами спереди помогли дотащить пожилой Августе. Служанка Кетли осталась дома приглядывать за порядком и прибираться на кухне, а Нана с её возлюбленным проводили время вдвоём.

В ноздри ударил приторно-сладкий аромат самого разного варенья. С этого дня девушкам разрешалось есть новые спелые ягоды, а до сей поры довольствовать можно было на гуляниях разве что прошлогодним вареньем. Спрос на вишню с черешней был особо сильным, так как для неё в Империи был установлен строго первый день торговли на Солнцестояние.

Продавали её, разумеется, с самого утра, а кто приезжал за день и выставлял товар уже за полночь да подороже, с наценкой для самых богатых и нетерпеливых. Например, таким был Ирвин. Сколь его знала Анфиса эти годы, мальчишка был в деревне абсолютно свободен, на него не наседали с заданиями на лето, он сам выбирал себе под это время, так как любил учиться и мечтал о военной карьере. И ложиться он мог тогда, когда ему заблагорассудится. Так что, с учётом достатка в семье, мог и самую первую черешню на деревне отведать.

– Ух, сколько всего! – сверкала глазами Анфиса, пока они с отцом тащили всякий поломанный хлам на сожжение у центрального костра. Там же был возведён большой столб с колесом и лошадиным черепом, который полагалось сбивать камешками или огрызками яблок. Кидаться целым плодом считалось недопустимым кощунством, как и швырнуться печеньем или баранкой. Всё, что можно съесть, обязательно должно быть съедено. В крайнем случае использовано приманкой, наживкой или оставлено угощением для духов.

Последнее вообще касалось всех многочисленных ритуалов на летнее Солнцестояние. Проходя мимо домов и изб, Анфиса поглядывала, как крепкие мужики втыкают железные вилки в двери, подоконники и наличники окон. Через сами окна и раскрытые двери был виден аналогичный ритуал и со столами внутри дома.

Много где перед этим на подоконниках и у ворот складывали крапиву в один или несколько слоёв. Босяком теперь разгуливать было опасно. Двери и порог также украшали ветвями боярышника, чтобы упыри даже не думали соваться. Считалось, вампир может войти в дом лишь по приглашению хозяина, а к боярышнику они даже приближаться не хотели.

Дороги, по которым выводят пастись скот, были недоступны для прогулок. Все расхаживали по внутренним деревенским улочкам, пока те пути вспахивали, поливая процеженным отваром из муравьев и посыпая муравьями оттуда же, перемешанными с непроросшими семенами. Тоже некий защитный ритуал, который сейчас проводили старики-фермеры.

– Это что, дайконские яблоки в карамели? – удивилась Анфиса, заметив редкое лакомство.

– Молодильные мочёные яблоки, спрыснуты лимонным соком и облиты горячей, теперь уж застывшей, карамелью. Удивительное сочетание сладости и свежести с маленькой дерзкой кислинкой! – нахваливал торговец.

– Волшебно! Я такие только два года назад видела, когда в Империи объявлялся месяц культуры Дайкона в честь визита посла Набешимы. Такая важная статная женщина, помнишь, мы видели, папочка? – спрашивала девчонка у Альберта.

– Да, личность строгая и упёртая. Я бы не сказал, что переговоры тогда прошли гладко, архиепископ присутствовал и три его нунция, включая меня, – ответил тот.

Нунций был представителем Архиепископа, отправляемым в различные города, куда сам Его Высокопреосвященство добраться по каким-то причинам не мог. Такой человек отстаивал дипломатические интересы Пресвятой Церкви или решал конкретные вопросы на месте. Альберта отправляли периодически в разные уголки империи, а в остальное время, дабы знать, какие именно интересы нужно защищать и представлять, он как раз был при главе церкви на всевозможных слушаниях, мессах и заседаниях.

– Пап, а это наше лакомство теперь или иноземное? – интересовалась Анфиса, похрустывая карамельным яблоком.

– Аккуратнее, принцесса, дай мальчишкам пройти, – притянул Альберт дочь поближе к себе, уступая дорогу нескольким рослым юношам, держащим в зубах по деревянной ложке с сырым яйцом, а руки за спиной.

Это была местная забава для молодых людей перед танцами. Кто первым донесёт яйцо, при этом не уронив и не споткнувшись, тот первым и выбирает партнёршу на танцы. А если повезёт, то и на совместные прыжки через костёр парочкой.

Так что ребята выкладывались по-полной: кто шагал медленно, но уверено, кто нёсся, оббегая народ, стараясь успеть первым и при этом балансируя ложкой в зубах, иные предпочитали притормозить, пока некоторые не сойдут с дистанции, чтобы уже не толкаться и спокойно растратить скопленные поначалу силы в финальном рывке.

С выставленных на полянках железных мангалов доносился пряный и густой аромат шашлыка. Маринад, томаты, чеснок и дорогие специи, которые хранили специально для таких летних праздников, будоражили воображение и заставляли течь слюнки. Анфиса гнала мысли о мясе прочь, вспоминая обидное прозвище от «несбывшегося» наставника, а вот неожиданные фруктовые сладости на дайконский манер манили к себе её внимание ничуть не меньше.

– Яблоки наши, вода, в которой их вымачивали, тоже. Палочки, свекольный сахар и карамель из него – тем более свои, родные. Лимоны вот лонгширские или таскарские, в Империи они не растут. Точнее, не плодоносят, даже если разрастаются и приживаются в южных регионах, – ответил тем временем Альберт, вернувшись к вопросу дочери. – Идея сладости не наша, а остальное всё, кроме цитрусового сока, наше родное.

– Не очень поняла, но раз продают на праздник, значит, можно, – заключила Анфиса. – М-м-м! Вкуснющие!

– В самое сырдечко? – усмехнулся её отец. – Вон как раз закуски из сыров раскладывают, пойдём-ка туда. Не нужно думать, что чужие блюда или наряды превратят имперский народ в безбожников, вот жеж ты фантазёрка у меня.

Сыр дочка нунция очень любила. Считала себя в нём настоящим экспертом, зная разные сорта на вид и на вкус, в том числе козий и овечий. Из поездок обычно просила отца привезти именно сыра с тамошних сыроварен. Мягкие любила мазать на хлеб или печенье, твёрдые могла грызть и так, но больше всего обожала макать в мёд. Салаты и выпечка с сыром были частенько среди любимых блюд. А ещё она любила, когда бабуля обжаривала кусочки хлеба, укладывая между ними ломтики плавящегося сыра, а иногда и что-то ещё: слой ветчины, полоски бекона, небольшую плоскую котлетку, зелень. Многие виды сыра Анфисе казались ещё вкуснее, например, когда они с укропом или руколой.

Молодые девушки расхаживали в красивых венках из полевых цветов. Рядом с деревней некоторые из них всё ещё бережно плели их, потом расхаживая и раздавая всем желающим. А так же с утра до вечера в такой день собирали целебные и колдовские травы.

Так, например, корень плакун-травы, выкопанный в день Солнцестояния, был способен обезвредить чары колдунов и ведьм. С его помощью можно было изгнать бесов из одержимых и бесноватых, так что его относили в церковь, продавали странствующим монахам и просто держали в доме как оберег, на всякий случай. Мало ли в кого из домочадцев демон вселится, чтобы прибывший экзорцист смог воспользоваться корешком, хранимым и намоленым семейством.

А цветок-кашку, собрав в полях, рассыпали перед входом в дома, хлева, бани, сараи – любые помещения, чтобы не воровали скот и вещи. Считалось, что от вчерашнего заката до нынешнего захода солнца обязательно надо искупаться. Потому-то Нана и заставила вчера Августу баню топить.

К большому разочарованию Анфисы, на ярмарке не оказалось ни кукольных представлений, ни заезжих артистов со своим театром. А ведь ей очень нравилось смотреть на разыгранные сценки между ряжеными людьми или хотя бы управляемыми ими марионетками. Было какое-то погружение в историю, воображение дорисовывало детали образов и окружений, что сглаживало впечатление от дизайна костюмов или облика кукол, представляя на их месте действительно тех сюжетных героев и существ…

Мусор был брошен в огонь, но, сколь ни старалась дочь нунция, сбить конский череп с постамента не удавалось. Периодически от чьих-то метких и сильных ударов он подрагивал и чуть ёрзал, сдвигаясь на самую малость. Много таких удачных бросков рано или поздно должны были привести к падению костей в огонь под всеобщее ликование, но сейчас было видно, что пока ещё до этого очень далеко.

Огонь от этого самого большого костра представителей семей несли домой и разводили новый огонь в очаге. Как и у всех костров на Солнцестояние, это пламя считалось очищающим, оздоровляющим, несущим лад и мир в дома. Сейчас этим занималась Августа, не желая напрягать ни сына, ни внучку, которые ей и так помогли всё дотащить. А еду раздавали уже её подруги-старушки.

«Обетной» кисло-сладкой ржаной кашей с маслом и ягодной кулагой угощали бедняков и всех желающих, дарили друг другу созревшие к этому времени плоды с деревьев, а иногда и овощи. Сыр, творог, бабки – конусообразная рельефная выпечка, похожая на юбку, суп-холодник из свеклы и щавеля – всё ютилось в изобилии сейчас на столиках и прилавках да разбиралось всеми желающими. Доставали также ягодное вино и огонь-воду.

Заодно жители деревни тем, неместным, приехавшим или пришедшим сюда на ярмарку, пытались продать какого-нибудь щенка или поросёнка в хозяйство, выставляя тех в специальных загончиках. Вокруг проводились различные конкурсы: бег в мешках, бег родителей с ребёнком на шее, для чего Анфиса была, пожалуй, уже совсем не подходящего возраста, попытки без рук одними зубами выловить яблоки из бочки, кручение обруча, перепляс и прочие забавы.

Двое хихикающих мальчишек на небольшой дворовой лужайке между домами изображали из себя рыцарей и играли в борьбу на мечах при помощи палок. Анфиса, доедая сладости, не могла не усмехнуться, глядя на их забавы, а потом потолкала локтём отца, чтобы и тот обратил внимание.

– Смотри, держит оружие почти у середины, это ж где такую длинную рукоять на мече можно увидеть! – дивилась вслух отцу Анфиса.

– Даже у двуручных не так далеко гарда находится, – ответил ей Альберт. – Малыши, что с них взять. Фантазии и воображение нередко лучше суровой реальности. Я и забыл, когда сам мог вот так просто мечтать на любые темы, работа заставляет быть приземлённым и максимально собранным.

– Не дорого хоть я тут наела? – покраснев, поинтересовалась Анфиса с перепачканными от обожаемого шоколада губами.

– Не бери в голову, это ярмарка, тут всегда всё дороже, чем полагается. В Империи сейчас всё довольно неплохо с экономикой: везут много угля – дешевеют дрова. Потом к зиме начнут дорожать дрова, станет дешевле уголь, накопившийся с избытком. Так и крутится всё это. Конечно, я упрощённо, не только на них двоих всё держится. Но опять же, зимой мясом и соленьями торгуют, а летом фрукты да ягоды поспевают, круговорот товаров. Что-то сезонное – подешевле, когда в избытке, а потом всё дорожает или вовсе исчезает.

– Да уж, осенью свежей вишни не поешь, – согласилась девочка. – А засахаренная есть, варенье есть, компоты с ягодами есть.

– И всем обильно торгуют, кто чем запасся на продажу. Не прав твой… кто там? Что народ плохо живёт, – размышлял Альберт. – Кто хочет, тот ходит сейчас по грибы, по ягоды, травы вон собирает, чтобы посушить. Огороды свои возделывают. Видала, сколько в одном огурце или помидоре семечек? Скупаешь себе один перезрелый или даже просишь бесплатно отдать, сажаешь себе целую грядку! Даже не пойму, откуда бедняки и попрошайки берутся. Разве ж можно у нас здесь оголодать? Трудись и возделывай, будет тебе счастье! Слава Империи!

– Слава императору! – подхватила и дополнила Анфиса. – Ну, просто ты же ещё и цепочку мне купил, – прикоснулась она к блестящему изделию на шее пальчиками.

– Купил, значит, были на то деньги. Не переживай, не обеднеем, – заверял её отец, погладив по голове. – Веселись и развлекайся, детство одно, а вырасти ты всегда успеешь.

– Ты же думал, это будет прощальным напутственным подарком, да? Перед моей поездкой в Академию? – Навернулись на малахитовые юные глаза капельки слёз.

– Я купил её в поездке, там золото по другим ценам, чем у нас, не растратил всё фамильное состояние, не волнуйся. Купил, потому что мы давно не виделись, купил для тебя, тем более тут праздник и ярмарка. Хотел порадовать, чтобы у тебя был крест на золотой цепочке, а вовсе не для каких-то там памятных напутствий в дорогу. Тем более чего там напутствовать, если архиепископ прикажет перебраться в столицу. Всё равно б вместе там жили, – ответил дочери Альберт.

– Купили бы своего грифона! – мечтательно проговорила Анфиса.

– Вот на эту покупку и его содержание и вправду стоило бы тогда поднакопить и хорошенько затянуть пояса, – усмехнулся нунций.

Кругом становилось всё веселее. Музыканты брались за инструменты, ударяли по струнам. Начинали греметь лютни и дудочки. Народ распевался. Женщины затягивали песни. Обрядовые – на тёплое лето без засухи и хороший урожай. И судейные, в потешной форме высмеивающие тех, кто за год чем-либо провинился: был на лжи серьёзной пойман, долг не отдаёт, денег заняв, опозорен как-то был или деяние нехорошее совершил. Не слишком серьёзное, чтобы это можно было в шуточной форме преподнести на общественное осуждение да напомнить, чтобы больше неповадно было преступничать.

Крестьянские мальчишки из многодетных небогатых семей с удовольствием уплетали бесплатные угощения, а также выпрашивали мелких монеток на те сладости, которые были выставлены на прилавках на продажу. С протянутой рукой сидел и один деревенский оборванец в помятой широкой шляпе и бурых лохмотьях.

Это был местный рыбак, предпочитающий сидеть на берегу, когда все работают в поле. И, судя по его виду, улов его был обычно не слишком удачным, но на выпивку, судя по расходящемуся от него запаху, явно хватало. И он уже с раннего утра успел пригубить чего-то крепкого и пенного. А теперь подпевал музыкантам, усевшись на земле и просил милостыню.

– Папочка, а вон мужичок, явно бедняк, он-то откуда взялся такой? Чего не работает? – поинтересовалась дочь нунция, косясь на попрошайку.

Замявшийся отец призадумался, почесав макушку под скуфьей и слегка сдвинув ту на лоб. Конкретики о жизни этого пьяницы он не знал, чтобы всё пояснить дочурке в деталях. И всё же пытался подобрать слова, чтобы что-то ответить.

– Анфиска! Вот ты где! – подбежала и надела ей на голову подошедший цветочный венок девица лет шестнадцати. – Идём, пока мальчишки костры разжигают, нам пора купайло украшать, – с улыбкой схватила она дочку нунция за руку.

– Марси! Привет! – улыбнулась ей Анфиса, свободной левой рукой прикасаясь к зелёным стеблям венка.

– Идём-идём! Все девчонки там! Я за ней присмотрю, – бросила она Альберту.

– Чудно-чудно, девчата, развлекайтесь, – произнёс он, сложив пальцы в своей обыденной манере: домиком перед собой, перебирая ими поочерёдно.

Анфиса взглянула на отца ещё раз, и тот кивнул обеим девушкам в знак своего согласия и одобрения. Старшая тут же принялась тащить подопечную подружку через толпу по улочкам. Раньше, когда сама Марси была помладше, они общались и играли куда больше. Последние два года она больше проводила времени с ребятами своего возраста, а дочь нунция – как раз с ребятнёй помладше, где ровесниками были лишь несколько парней.

В девичьих зелёных глазах отражались вспышки подожженных деревянных колёс, смазанных горящей смолой. Молодые мужчины, развлекая изумлённую публику, вертели их на шестах, бродя по дорожкам, словно артисты. А когда им надоедало или они уставали, то пламенные колёса скатывали с горки для забавы, празднуя Солнцеворот. Зрелище тоже было восхитительным, особенно под вечер.

Но Марси вела её на поляну у края деревни перед лесом, где уже собрались все местные девочки и девушки. Ну, может, кроме совсем малюток, которых нянчили на руках или водили за ручку родители по ярмарке. Здесь была и Присцилла, и другие знакомые подружки по летнему времяпровождению Анфисы в Уислоу.

VII

В центре поляны, уже хорошо вкопанная в землю, стояла срезанная макушка берёзы, словно небольшое самостоятельное деревце. Девушки по традиции украшали его венками, полевыми цветами, фруктами, плетёными фигурками, лентами, иногда свечами и какой-нибудь утварью, неотправленной на сожжение. Например, тем, что не горело: какими-нибудь фарфоровыми и глиняными игрушками-свистульками, из которых уже выросли, у таких как раз были дырочки, чтобы продеть кончики веток и хорошо закрепить.

Начинались дружные быстрые хороводы и весёлые песни-веснянки, несмотря на то, что на дворе был самый разгар лета. Просто название за ними издревле закрепилось именно такое, ведь первый раз за год они звучали именно по весне. Девочки танцевали и кликали скорейшие «воробьиные ночи», напевая: «гром с грозой придут и посевы польют». Призывали дождь, чтобы узреть, как будоражащие молнии соединяют мир небесный и земной, напоминая о всеобщем единении и могуществе бога.

Периодически они синхронно отпускали руки, кружась вокруг себя, причём в одну сторону. Могли разбиться на пары и тройки, которые тоже порхали в платьицах вокруг образовавшегося между ними пространства, и вновь распадались, хватаясь все вместе за руки в большой и общий хоровод, резвясь и смеясь.

По окончанию девичьих песен к ним подключались мальчишки, развёдшие костры в разных местах для игрищ и ритуалов. За огнём сейчас присматривали взрослые, а ребятня и молодёжь приступали к разыгрыванию эдакого спектакля.

Парни делали вид, что пытаются похитить деревце или хотя бы старались стащить с него украшения. Бывало, подбегали гурьбой, в шутку как бы намереваясь повалить, раскачивали из стороны в сторону – именно поэтому сруб хорошо и глубоко требовалось предварительно закопать. Ну, а девчонки своё деревце защищали, отталкивая, отгоняя, громко свистя в те же игрушки, у кого были прихвачены с собой и не навешаны на дерево.

Анфиса развлекалась, используя свою магию: воспламеняющиеся синими огоньками кончики пальцев, какие-то спирали переливающихся цветов, мерцающие чародейской пыльцой объекты, напоминавшие нечто среднее между кружевами, изогнутыми лентами и крыльями бабочек. Особо это всерьёз отпугнуть никого не могло, но на всё это многие смотрели не без зависти и восхищения в глазах.

Заканчивалось представление тем, что все вместе они объединялись, разбивались снова на пары, тройки, четвёрки, кружились вокруг и создавали общий хоровод. Также получалось создать хоровод мальчишек, кружившихся в одну сторону, и хоровод девчонок, танцующих в другую. В зависимости, кого в деревне было больше, то кольцо и оказывалось внешним. В данном случае изрядно больше было парней. А потом, наплясавшись и умаявшись, они дружно уже доставали из земли деревце и шли топить купайло в реке.

Там сейчас на звуки праздника пришёл погреться у огня Флориан, лесной отшельник в обносках. Анфисе показалось, он выглядит как-то более ухожено, чем при их дневной встрече, словно каким-то костяным или деревянным гребнем – что там у него такого было в землянке, – причесал свои длинные лохмы и даже бороду.

Он был умыт, чист, обут в новые лапти. И девушка заодно смекнула, что он не прямо сейчас к ним вышел из леса, а пришёл сюда из деревни, где как раз и лапти эти ему в дар кто-то выдал, и фруктов да каши он наелся вдоволь. А теперь мужчина наблюдал за ритуалом дружного бросания деревца в воду, понёсшую его вдаль, прочь от празднества.

Чуть отдохнув, принялись бросать венки в ручей. Поплывший мог означать, в зависимости от загаданного, долгую жизнь или скорую свадьбу, но сейчас изначальный обычай превратился по большей части в загадывание любых желаний. Так, например, Анфиса загадала отыскать и обрести настоящего наставника по магии.

– Уже раннюю картошку, небось, печёте? – осмелился спросить у друида Ирвин, который сейчас был уже не в том кафтане, на котором у ручья порвалась застёжка, а в тёмно-зелёном с тонкими золотыми нитями.

– Картошку… Всё бы вам о еде! Знаете ли, что костер призван был «помочь» солнцу одолеть верхушку неба! – заявлял им Флориан. – Он символизировал победу света над тьмой. Разжигая костер и поддерживая его до утра, люди словно приветствовали новое солнце, чтобы приветствовать его подобным ему. Так длился самый долгий день.

– В языческих обрядах, – недовольно хмыкнул на это Ирвин.

– Почти всё, что вы видите вокруг, это и есть языческие обряды, – ухмыльнулся отшельник. – Что сбивать череп коня, что прыгать через костёр… Ждать темноты, когда в лесах зажгутся огни светлячков – напутственные маячки духов предков, наблюдающих за празднествами, и идти к опушке собирать вечернюю росу для умывания.

– Это народные гуляния, – оспорил юный шатен с генеральными планами.

– Пусть так, – только и улыбался Флориан. – Говорят, на рассвете в этот день на небе появляются три солнца, из которых только среднее «наше», а остальные – это его братья, что светят в другое время и над другими землями…

– Красиво, наверное, – вообразила себе это Присцилла.

– Одно, небось, красное, другое – жёлтое, третье – белое, – представлял вслух и один из мальчишек.

– Язычники людей в жертву приносят, ничего красивого! – фыркала на это Анфиса.

– А знаете, что символизирует эта Купайла и почему её топят? О! Тоже стародавний языческий обряд! – рассказывал друид, оглядывая молодёжь и ребятню. – Жили в древности брат с сестрой, разлученные в детстве. Повзрослев, девушка сплела себе цветочный венок и, проходя по мосту, бросила его в реку, а проплывавший мимо на лодке парубок его выловил. Юноша вернул девушке венок, и между ними вспыхнула любовь. А после свадьбы выяснилось, что они и есть на деле друг другу брат и сестра.

– Ничего себе… – качала головой Марси.

– Девушка, не выдержав, бросилась с того самого моста в реку, утопившись. Стала мавкой или русалкой, а брат её бросился следом, но зацепился за борт моста и, перевалившись, шею свернул и повис, не достигнув воды. Даже умереть вместе с ней не смог. С тех пор наряженная берёза, мужское дерево по-нашему, друидическому мировоззрению, – задрал Флориан палец, привлекая внимание слушателей, – и символизирует этого парубка. Пытаются реке вернуть возлюбленного. А духи, соединив их, сплетают цветок, который так и зовётся: купайла-да-мавка. Наш марьянник дубравный, или желтяница ещё его зовут, с цветками жёлтого и кистью сиреневого цвета, диковинка! Двойной цветок! Хороший медонос, с него знатная медовуха получается, – посмеивался бородатый старик.

– Жуть… – только и произнесла на эту историю дочь нунция.

Ребятишки принимались играть в салки, жмурки, горелки. Мальчишки соревновались в беге, прыжках в длину и высоту. Нередко, благодаря судейскому авторитету, они упрашивали Анфису посмотреть и оценить, кто пришёл первым, кто прыгнул выше и всё такое прочее. Она не отказывала, была лишь рада такой чести. Плюс скакать и куда-то мчаться самой не хотелось из-за проблем с дыханием. И так уже вон сколько натанцевала и навертелась.

Анфису больше всего забавляла игра в «коршуна», где один водящий – собственно Коршун и одна защитница – гусыня, курочка, куропатка. А остальные – как бы цыплята, гуськом за ней стоят в одну вереницу, держа друг дружку за пояс и периодически разбегаясь от коршуна кто куда в рамках оговорённой зоны.

Между защитницей и водящим то и дело происходят разговоры, представляющие собой ещё одно целое ритуальное представление. Коршун должен идеально играть свою роль, важно расхаживать, злобно поглядывать на «цыплят» позади защитницы. Требовалось вжиться в роль. И смотреть на такую игру Анфисе нравилось куда больше, чем участвовать в защите берёзки-купайло.

Суть сводилась к тому, что цыплята, мол, сами виноваты, ходили к нему на чужую землю. А теперь он здесь собирает, в зависимости от игрового кона, то камешки, чтобы в цыплят кидать, то зёрнышки, из которых «своим детям кашу сварит, а чужим кипятком глаза зальёт» – с угрозой гусыне. И по одному вылавливал да отводил за зону игры, выводя из забавы, пока так не победит, схватив всех.

«Цыплята», убегая от водящего, пытались поднять с поля прутья и веточки. И, когда у каждого было по одному, начиналась финальная часть, где Коршуну предлагали лучшую баню и он соглашался, тогда вместо веника его в шутку колотили розгами, прогоняя прочь.

Вся игра сопровождалась заученными, иногда переделанными на свой лад, песенками и стишками, разыгрывая эти разговоры, будто маленький детский театр. Анфисе нравилось быть и коршуном, и гусыней, и цыплёнком. Девочку устраивала любая роль, в каждой она находила определённые плюсы и веселье.

Иногда играли так долго, чередуясь, что, когда Коршун хватал последнего, он сам становился Защитником, а бывшая Гусыня – нападающей Пустельгой, например, или играли в наступившую ночь, что она теперь – Сова, а защитник – какой-нибудь заплутавший тетерев с выводком молодняка.

Сегодня тоже играли долго и со сменой ролей, пока не раздался топот копыт. Тут-то все и сорвались с места, стремглав побежав к центральной улочке с большущим костром. Ведь именно по ней должна была проехать церковная повозка Его Высокопреосвященства. Анфиса Крэшнер пыталась увидеть где-нибудь отца, но это не удавалось. Да и взор был больше прикован всё-таки к приезду почётного гостя.

Зрелище было удивительное. Белые грациозные кони породы «высокогорный альбус», с сильными ногами, густой гривой и впечатляющими щётками на ногах у копыт. Украшенная крестами сама бледно-бордовая с белым декором повозка везла кардинала, чей крючковатый крупный нос сейчас Анфиса видела в профиль. Мужчина даже не выглядывал и не приветствовал никого из собравшихся на праздник, а просто спокойно сидел внутри, даже не повернувшись к окну.

А позади кареты была прикреплена устойчивая телега, украшенная букетами цветов и пучками различных трав – целебных и отгоняющих злых духов. На ней среди различных сподручных предметов, бочонков со святой водой и церковной утвари и стоял сам архиепископ Магнус.

Это был человек лет сорока или чуть больше. В глазах Анфисы он выглядел прямо-таки старым, даже при учёте её знакомства с намного более пожилым, зато очень крепким и поджарым друидом-отшельником. Лицо у архиепископа снизу поросло жёсткой густой щетиной небольшой прямой бороды. Усов он не носил. А из-под высокой красивой митры виднелись короткие светлые волосы. Мужчина казался самую малость лопоухим. А его серо-голубые глаза на уже покрытом рядом морщин лице были большими, но среди сгустков кожи у скул и наплывающих надбровных дуг выглядели при этом глубоко посажеными.

Кони встали. Музыка и гуляния вокруг затихли. Архиепископ в знак приветствия распростёр приподнятые руки, улыбаясь толпе, и вокруг раздалось ликование, сопровождаемое вскоре бурными хлопками в честь прибытия столь важного гостя. Магнус низко поклонился радостной публике, откупорил бочонок со святой водой и поднял метёлочку – кропило, принявшись разбрызгивать им святую воду на присутствующих. Те подставляли одежду и лица, поднимали различные предметы обихода на освящение и взятые с собой специально для этой церемонии ветки вербены.

На первосвященнике была фиолетовая казула из плотной жёсткой ткани без высокого воротоподобного подъёма сзади, как у фелони. Она покрывала тело верховного клирика спереди и сзади, оставляя открытыми бока и шею. К ней был пришит орнат – накладка с узорами крестов. На шее красовалась, свисая почти до колен, широкая стола с длинной бахромой и золотистыми узорами шишек, крыльев, завивающихся и переплетающихся стеблей и, конечно, религиозных символов. Всё это смотрелось невероятно парадно и красочно, переливаясь блестящими золотыми нитями в последних лучах заходящего солнца.

А из-под казулы виднелись рукава белого кружевного рокетто с узкими рукавами на фоне тёмной сутаны. Поясом вокруг тела и выше талии служил цингулум – бело-золотой, переливающийся перекрученный шнур с пышными крупными кистями, украшенными жемчугом. И поверх всего наряда – полукруглый плащ-плувиал без рукавов, застёгнутый спереди броской декорированной пряжкой со всё тем же равносторонним крестом внутри окружности. От всего этого блеска у верующих жителей деревни так и сверкали глаза в благоговейном трепете и восхищении.

Архиепископ читал молитву, благословляя всех и каждого из присутствующих. А народ вторил его словам, повторяя религиозные тексты, ведь как раз подступало вечернее время богослужения. Всё это перерастало в хоралы «Славься, Творец и храни императора», «Бог и Империя едины!» и «Благослови же, благослови!» – самую нежную и лиричную из знакомых Анфисе молитв.

Магнус возжёг огнивом кадило, раскачивая его, так что на площади, под треск большого костра неподалёку, воздух наполнялся ароматами ладана и сандала, тлеющей миррой – особой древесной смолой и елея – смеси оливкового и розового масла с вкраплениями ещё нескольких компонентов.

– Самый длинный день года знаменует собой любовь Творца, торжество лета, плодородия и расцвет жизненных сил всей природы вокруг, им сотворённой! – высоким напевным тоном проговорил архиепископ. – Славьте солнце, как славили, угощайте нищих и бедняков, как подкармливали, творите добро и держитесь друг за друга, как водите хороводы под песнопения! Не вздумайте гадать и волошбить, – наказывал он, грозя пальцем, – чтоб ни един из вас среди ночи не смел в поисках червонной руты к лесным огонькам захаживать, дабы не сгинуть, дабы душу его тёмные силы не выхватили! Указ даю с этого года и во веки веков: назначить Солнцестояние праздником Лета! Праздник света, любви, песен и отказа от всякого колдовства!

– Просто боится, что в такую могущественную ночь кто-то дел натворит, – недовольно проскрипел недалеко от Анфисы женский старушечий голос.

Она повернулась в поисках источника этих слов, но пожилых жителей среди толпы было слишком много. Девочка даже не знала, зачем туда поглядела. Пыталась разоблачить ведьму? Найти себе учителя? Просто из любопытства? Папа, похоже, был сейчас с другой стороны от повозки, ведь, по сути, приезд архиепископа разделил местную толпу на две неровные полусферы, собравшиеся от него слева и справа.

Магнус тем временем закончил речь, запрещая колдовать, но позволяя молиться и праздновать. Наверняка ввёл ещё какие-то уточнения, которые Анфиса прослушала. И, ещё раз всех перекрестив, потихоньку двинулся дальше. Конечно, не сам, а кучер в широкой кардинальной шляпе тронул красивых белых лошадей с места.

Теперь можно было сказать, что древний праздник преобразился в церковный. Тут вспомнились слова отца о том, что народ все эти века справлял Летнее Солнцестояние как бы без разрешения, тем более что старик-друид вон рассказал о языческих корнях многих традиций. Но ни хороводы, ни купайло, ни посыпку троп отваром из муравьёв первосвященник не запрещал, к тому же ритуалы, за исключением пускания венков по реке, по большей части были призваны к защите от тёмных сил и злых духов. Главное было не гадать и не волошбить, дабы не навлечь на себя гнев божий.

На пастбища побежали втыкать вербу, освящённую архиепископом, а на скотном дворе, как знала Анфиса, вбивали окроплённые осиновые колышки, чтобы нечисть не портила скот и не воровала молоко. Если б не подслушанный разговор и не сам отказ от неё Лукьяна, она наверняка бы и сама во всём этом участвовала

Помогла бы развесить чеснок и боярышник у двери, пробовала бы воткнуть вилку прямо зубьями в стол, в том году у неё это даже слегка получилось со злости после ряда неудач и с хорошего размаху. За исключением ритуалов с крапивой, всё остальное ей хоть и частенько было не очень понятно, но довольно-таки нравилось.

Ещё позже, когда венки были сплетены, травы собраны, а еда роздана, все женщины должны были водить хоровод на площади. А не пришедшие подозревались в ведьмовстве. Мол, насобирали не только целебных, но и запретных чародейских трав и теперь сидят по домам, втихаря варят зелья в столь сильную в своей энергетике ночь.

Таких вытаскивали из изб, раздевали и секли крапивой прямо возле огня костра, чтобы тоже очистились за компанию вместе со всеми. Конечно, вместо ведьм обычно доставалось самым занятым, ленивым или просто позабывшим о ритуале хоровода, забегавшимся в делах и заботах.

VIII

Наступало время ночных костров. Солнце закатилось за еловый лес, что за широким пологим холмиком возвышался на западе от деревни. Очищающий огонь, который старинными способами добывали мальчишки, мужики и молодые парни, был призван очистить касанием языков своего пламени от всяких немочей, порчи, и колдовских заговоров, снимая проклятья. А так же, как считалось, укреплял ауру, чтобы нечисть разная не трогала, русалки не топили, домовой не душил.

Влюблённые и молодые женатые пары прыгали через костёр, взявшись за руки. Если во время прыжка их руки оставались сцеплены вместе, то считалось, что это явная примета их будущего брака. Анфиса тоже прыгала через костёр в надежде исцелиться от своего недуга, от проблем с дыханием. Дышала этим жаром, что вокруг себя создавал огонь, при этом стараясь, чтобы на неё не шёл горький дым.

После ритуальных прыжков парни доставали из костров головешки, раскручивали, устраивая в темноте изумительное световое представление из искр и тлеющего дерева, а затем бросали их в воду, наблюдая вместе со всеми, как они гаснут с гулким шипением.

Некоторые музыканты расхаживали с лютнями и вообще напевали обо всём, что только видели. Например, могли приставать к девушке, бренча по струнам и горланя: «Светит полная луна, что ж красавица одна?». Анфисе такие певцы не слишком-то нравились. Она продолжала выискивать глазами отца, бродя по улочкам.

– Кто там с кладбища идёт, уж не дед ли наш Федот? – бренчал пьяным голосом изрядно подвыпивший молодой человек в белой рубахе с парадным алым поясом в тонкую светленькую полоску. – Тили-тили, дили-дили… мы ж тебя похоронили… – сощурив взор и нахмурив брови, вглядывался он с недоумением на ковылявшего старика.

Тот резким выпадом набросился на парня, схватив зубами за руку. Да так укусил, что аж кровь брызнула, мигом обагрив ткань рубахи алыми разводами. Раздался визг, люди переполошились, кто звал на помощь, кто пытался их разнять, а пара перепуганных женщин устремились прочь от такого зрелища… Но дорогу им перекрыли ковылявшие из темноты мертвецы.

Полуразложившиеся, гнилые, с торчащими костями и видневшимися из-под слезшей кожи деталями черепа, покойники целой толпой шли с кладбища в деревню и уже были здесь. Были повсюду, тихо подкравшись в пелене сгущавшейся ночи.

Ожившие мертвецы набрасывались на жителей со звериной жестокостью. И при этом все в жутких обликах озлобленной нежити к ещё большему ужасу для себя признавали в них своих предков – умершего мужа, родителей, даже скошенных болезнью детей. Любое замешательство стоило жизни. Почти каждый, кто остолбенел, становился добычей. Паникующие жители не понимали, как им сопротивляться, многие просто опешили, оказавшись вмиг жертвами свирепых покойников, не представляя, как можно руку поднять на тех, кто был дорог.

Но поднявшиеся из могил явно не помнили, кто они такие, не имели воспоминаний о прежней жизни и не узнавали теперь своих соседей и близких. Они нападали со всех сторон, безжалостно хватая и разрывая на части. А вот те вполне признавали недавно умерших и до последнего боялись их оттолкнуть, не веря своим глазам. Воздух огласило ещё больше криков и воплей, сопровождавшихся треском рвущейся одежды и мерзостным чавканьем.

Анфиса застыла на месте от окружающего её ужаса, и спасало её от гибели лишь положение посреди дороги. Впереди кипели краткие вспышки сражений, быстро подавляющие всякое сопротивление со стороны живых. Слева и справа пробудившиеся покойники вовсю ужинали теми, кого им удалось схватить. Надо было бежать, пока и до неё не добрались. И, взяв себя в руки, перепуганная девчонка, бросилась прочь.

Дыхание перехватывало от пережитого ужаса. В глазах так и стояли эти сцены вонзающихся в плоть сквозь наряды и кожу зубов. Мороз пробирал по коже, а по спине то и дело пробегали мурашки. Казалось, даже волосы у неё встали дыбом от всего увиденного.

Мёртвые не кричали, не рычали, даже не шипели. Они молча набрасывались и с остервенением срывали куски кожи, вгрызались в плоть ещё живых и вопящих горожан. Даже сквозь самые дикие предсмертные визги доносился этот пробирающий до мурашек скрип костей, стук старых зубов, грубые тошнотворные звуки пережёвывания и новых жадных укусов. Это были зомби – полоумные, деградирующие в свои самые низменные инстинкты марионетки, руководствующиеся только жаждой насилия и голодом.

И сердце Анфисы сдавливала беспомощность с осознанием того, что она сейчас ничего не способна сделать для тех, кто отчаянно трепыхался, кричал и звал на помощь. Вот теперь было и вправду полное ощущение собственной бесполезности в этом мире.

Девочка даже не знала, куда деваться. Прятаться? Но где? С разных сторон раздавались перепуганные крики и виднелись шагавшие с кладбища зомби. Следовало и побежать в дом бабушки, заодно предупредив Нану с Климентом и помощницу Кетли, но в то же время отец её был где-то здесь, ведь они вместе пришли сюда. Нужно было отыскать и его. Но насколько в доме бабули вообще безопасно? Может, лучше всем убраться подальше, хоть в лес, хоть куда. А вдруг это восстание началось повсеместно, и в ближайших сёлах и городах сейчас творится то же самое?

– Нет! Нет… только не сейчас, – сгорбившись, хваталась девочка за грудную клетку, комкая ткани, ленту банта и передние пуговицы платья, в которое переоделась после дуэли на мечах. – Полный провал…

Анфиса в приступе паники не могла дышать. Внутри всё сжималось, горело, отдаваясь по лёгким пульсирующей волнообразной болью. В глазах то плясали зайчики, застилая обзор, то наоборот, сгущалась по краям тёмная пелена, делая видимость ещё хуже.

«Вдох-выдох, вдох-выдох» – звучал в голове неприятный голосок Наны напоминанием о дыхательной гимнастике, что ей приходилось делать регулярно по нескольку раз в день под присмотром строгой бонны. Кое-как удалось справиться: нос задышал, а с воздухом, преисполненным дыма и всё ещё церковных ароматов, вернулось и ощущение реальности. Вот только сейчас она была страшнее любого ночного кошмара.

Вокруг деревенский народ начал сопротивляться. Хватали, что было под рукой, загоняли с улиц своих по домам и вооружались кто молотком, кто вилами, кто косой. Но армию мертвецов это не останавливало. Они легко теряли отсечённую руку, даже не обращая внимания. Отсечённая голова продолжала клацать зубами, а обезглавленное тело всё шагало и тянуло костяные пальцы с гнилой плотью, хватая всё, что попадается под руку.

Ожившие покойники двигались с застрявшим в черепе топором, даже не думая останавливаться. Не ощущали ни боли, ни страха, лезли вперёд, врывались в дома, и, казалось, никакие ритуальные действия сейчас от них не защищали. Ни чертополох, ни освещённая верба, ни крестное знамя.

Суматоха усиливалась, мужики бегали туда-сюда, сшибая друг друга с ног. Вместо взаимовыручки сейчас каждый бежал к себе и стремился уберечь собственных жён и детей, пытались отыскать их на гуляниях, но даже в толстых бревенчатых избах было небезопасно.

– Климент! Анфиса! Альберт! – раздался неподалёку знакомый женский голос. Пришедшая на песнопения глубоко верующая Нана сейчас искала жениха и членов семьи, которой прислуживала.

Девочка уже было метнулась к ней на голос, но из деревенского переулка меж домами раздался вопль атакованной гувернантки. Ничем не вооружённая дочь нунция никак не могла сейчас помочь своей бонне и в страхе пятилась прочь от жуткого места. Но деваться было попросту некуда.

Анфиса воочию видела, как мертвецы пролезают в окно друг за другом, ломают ворота и двери, вламываясь толпами под визг домочадцев. Они проникали и в амбары, и в бани, в сараи с инвентарём, куда некоторые жители прятались или забежали, дабы вооружиться. Нигде нельзя было спрятаться от настоящей орды тех, кто за века скопился на большом деревенском кладбище позади церкви.

Не стала и она сама оплотом защиты. Учитывая, что покойники шли именно с той стороны, в неё даже мало кто стремился попасть. Немногие отважились помчаться туда, но даже самые ловкие счастливчики обнаруживали внутри растерзанных монахов и множество залезших внутрь зомби. Не защищала от них ни освящённая земля, ни кресты, ни запахи ладана, ни святая вода. И не было людям спасения от этого гнилого шествия прожорливой нежити.

Но было и ещё кое-что, что удивило дочь нунция больше всего. Некоторые незнакомые люди, приехавшие сюда гостями на ярмарку, будто бы помогали этим ожившим покойникам. Они хватали людей и тащили их против воли. Некоторые обнажали свои громадные клыки и буквально впивались в шеи тех, кого могли схватить в смертоносные объятия на улочках Уислоу.

Девочка сразу смекнула, что это вампиры. Один из томиков любимого бестиария посвящал им аж несколько страниц, расписывая известные подвиды. И это явно были представители высших, разумных и контролирующих свои аппетиты, как утверждал книжный текст. Но сейчас Анфиса видела, как те полностью отдавались низменным инстинктам, обращаясь в чудовищ.

Некоторые из них были в хороших и дорогих одеждах, другие в кафтанах попроще, но совсем уж крестьян и бедняков среди пришлых носферату явно не было. Самое страшное скрывалось где-то на задворках сознания, в нахлынувшем, как шторм, как гром среди ясного неба, понимания, что кто-то ведь должен был пробудить всю эту ораву оживших трупов.

Где-то был некромант, догадалась девочка. Могущественный, способный контролировать целое войско. И заявился он не иначе как за той таинственной книгой, что её отец привёз сюда на хранение. Это также означало, что кто-то предал Альберта, тот, кто знал о его визите, о книге, о планах здесь её спрятать. И едва ли он многих бы стал посвящать в такие планы. Необходимо было срочно разыскать его и обо всём рассказать.

Вокруг загорались некоторые дома. Не то головешки от костров разлетались, не то в результате борьбы внутри из печи падали уголь и дрова, поджигая скатерти, занавески и разную мебель. От жара было ощущение, что вокруг развернулся настоящий ад. Крики мучеников, треск прогорающих брёвен, полчища чудовищ, пожиравших людей…

– Анфиса! – раздался голос Альберта издали справа, что девчонка аж вздрогнула.

Он тоже искал её всё это время, явно с той стороны дороги от горящего костра на площади. А теперь пылало ещё и несколько зданий. Полыхали даже волосы и некоторые ткани истлевшей одежды на мертвецах, но те не страшились ни жара, ни света, продолжая бесчинствовать.

– Папочка! – ринулась она к нему, но приблизится и схватиться в объятия им не позволили: чьи-то холодные крепкие руки тут же схватили с обеих сторон её за предплечья.

Вся жизнь пронеслась вмиг перед глазами. Детство в Брейтберге, какие-то яркие воспоминания об играх с отцом в детской и во дворе, ярмарки, тренировки на мечах, поездки к бабушке, рассечённая бровь, открытие магического дара и не берущие её учителя…

Тем не менее после её истошного вопля не последовали никакие ожидаемые укусы. Её держала парочка вампиров, а не зомби, и эти клыкастые не собирались прямо сейчас испивать её до последней капли. Один – тот, что слева, был крепкий и плечистый, а по правую руку – более худой и высокий с длинными, уложенными назад волосами.

Кругом слышались звуки борьбы: свист и взмахи, удары мотыг и лопат о костлявые неупокоенные туши. И некому было сейчас прийти на выручку схваченным и попавшим в беду. Анфиса попыталась создать хоть какую-то магию, ладони засияли, замерцали, из этих вспышек народились какие-то огоньки и затухающие в воздухе фиолетово-голубые спирали. Её держали так, что она даже прикоснуться к обидчикам не могла.

Только заметила, что у каждого из них есть собачьи черепа на поясе сбоку и где-то на нарде металлические броши тоже не то с волчьим, не то с собачьим профилем, словно все они принадлежали к единому ордену или какой-то секте. Это, впрочем, и так было понятно из слаженных действий, но добавляло какой-то организованности, что они не просто колесящая банда упырей, наведывающаяся в деревни.

И как бы ни пытался помочь ей Альберт, ринувшийся вперёд, ему это не позволили, тоже налетев с разных сторон, поваливая на землю перед удерживаемой девчонкой. Упыри в кафтанах попроще, чем те, что схватили её, явно подчинялись длинноволосому.

– Папа! Папочка! – плакала Анфиса, переживая за отца, а тому заломили руки и приподняли, спешно уводя вместе с ней с улиц в ближайшее здание маленькой деревенской харчевни.

Внутри мебель была опрокинута, валялось несколько трупов горожан, слышались какие-то звуки ударов снизу из раскрытого погреба. А девочку швырнули спиной на наклонённый столик, буквально пригвоздив за запястье крепко вонзёнными и изогнутыми приборами, как кандалами. Вампир-крепыш остался рядом, готовый схватить её в любой момент, если вдруг выберется. Тем более что Анфиса отчаянно сопротивлялась.

А тот, что с длинными белыми волосами, достал изогнутый сверкающий нож с птичьим орнаментом в рукояти и повелел своим сподвижникам, державшим её отца, подтащить Альберта поближе к прикованной дочке. Те так и сделали, крепкой хваткой удерживая нунцию руки за спиной.

– Убери от неё свои когти, ты, нелюдь! – рявкнул мужчина, брызжа слюной.

– Папочка! – рвалась к нему Анфиса, тщетно пытаясь выбраться из изогнутых вилок и ножей, слишком плотно засевших в дубовой крепкой древесине.

– Я спрошу только один раз. Где она? Где книга? Тебе лучше отвечать мне прямо и сразу, иначе ты даже не представляешь, что я с ней сделаю, – угрожал худощавый вурдалак в шёлковой мантии.

– Анфиса! – вместо ответа глядел Альберт на дочь, будто бы вопрошая своим взглядом, как она и не ранена ли, но при этом мужчина и так видел, сколь сильно она перепугана, оказавшись в плену.

И она сама видела, что он тоже совсем не в порядке, что отец серьёзно напуган, что он волнуется и переживает за неё, раз за разом пытается изо всех сил скинуть с себя прихвостней-упырей, но те обладали нечеловеческой силой, так что даже у крепкого Альберта шансов выбраться не было.

Да и она устала сопротивляться – прогулки по ярмарке, помощь с кастрюлями и разным хламом из дома, танцы и хороводы, песнопения-хоралы подле первосвященника и ещё теперь вся эта беготня. Дёргаясь всем телом, Анфиса смирилась с тщетностью всех попыток. Её запястья лишь больно тёрлись о металл столовых приборов, что пальцы этих вампиров играючи изогнули, будто изделие из эластичного и дорогущего каучука. Вырваться у неё никак не получалось.

– Где книга? – не церемонясь, лидер вампиров рассёк девочке руку от запястья до локтя глубоким порезом.

Боль была такой резкой, сильной, нестерпимой, что Анфиса заметалась и забилась, дрыгаясь ногами и так плотно сжав глаза, что в них снова бликами заплясали «солнечные зайчики». Казалось, от этой муки она попросту ослепла. Ушей достигали вопли отца с различными угрозами, но вампир-садист не желал даже слушать.

– Вы заставляете меня повторять, господин нунций, – вздохнул он, приставив лезвие к девичьей шее.

– Лукьян! – снизошло озарение на Альберта с этой фразы. – Он нас сдал, он работает на тебя! Он рассказал вам о книге!

Личность предателя раскрылась сама собой. Тот недаром уехал достаточно давно, чтобы предупредить и всё рассказать этой группе вампиров. И в то же время оставалось непонятным, почему они не ринулись в дом и не забрали её с полки, ведь туда её поставили при волшебнике. Сейчас девочку пытали вовсе не с целью узнать, где она живёт. Для этого не требовались ни стол, ни нож, можно было и снаружи заставить вести к коттеджу бабушки Августы, угрожая Анфисе или Альберту, чтобы кто-то другой из них показал дорогу.

Здесь что-то было не так. Если Лукьян про них и рассказал, то, быть может, вовсе не потому, что был изменником или служил упырям. Он дал лишь крупицу информации. Сообщил, что книга у нунция, которого и пытались разговорить угрозами забрать жизнь его дочери. Может, даже у чародея всё это выудили под пытками и, быть может, самого господина мага уже даже нет в живых.

Мысли Анфисы путались, заглушаемые болью в рассечённой руке. Страх сковывал тело, ведь к горлу крепко прижалось крупное окровавленное лезвие изогнутого кинжала с прожилками, узорами и округлым отверстием ближе к вздёрнутому концу острия.

– Она истечёт кровью у тебя на глазах, – предупредил вампир Альберта. – Это последний шанс дать ответ.

– Нет! Не говори им! – крикнула вдруг Анфиса, жмурясь и корчась, со слезами в глазах взглянув на отца. – Пожалуйста! Не предавай ради меня всю Империю! – всхлипнула девочка.

Меньше всего на свете ей хотелось бы знать, что любимый отец стал предателем, и ещё хуже было осознавать, что она тому стала причиной. Девочка готова была умереть, но не выдать тайны этим мерзким убийцам. Более того, она опасалась, что им с отцом всё равно не дадут жить, даже когда всё узнают. Лучше было призвать его ничего не сообщать, унеся все тайны в могилу и уйти вместе. Так ей казалось сейчас правильным.

– Что ты такое говоришь! – был Альберт совсем ошарашен. – Анфиса!

– Мастер Лукьян сказал, я всё равно долго не проживу… Враги Империи не должны узнать из-за меня никакие тайны! Ничего им не говори, папочка! Пожалуйста! – рыдала Анфиса.

– Заканчивай здесь, – раздался грубый громовой голос выходящего из подвала харчевни мужчины.

Это был хорошо разодетый высокий мужчина в стёганном чёрном камзоле с отложным воротником и переплетающимися, едва заметными узорами по всему покрою, что на груди, что в рукавах. На голове его красовалась шляпа с широкими полями, из-под которой виднелись тёмные прямые волосы средней длины, самые передние пряди которых чуть-чуть закручивались кончиками в сторону строгих ярко-бирюзовых глаз.

Костяные наплечники изображали собой верхние половинки волчьих черепов, а металлическая пряжка узорчатого плотного ремня была уже в форме человеческого. У левого бедра в длинных узких ножнах была не то шпага, не то рапира, у правого – колыхалось что-то наподобие металлической маски со скалящейся собачьей мордой. А высокие сапоги заканчивались выступом голенища с вышитым узором крыльев летучей мыши. Позади него виднелся тёмный, с синевой изнутри атласный плащ.

Пронзительный взор его был надменным и полуприкрытым. Вытянутое лицо с прямыми выразительными бровями украшали небольшие, косо идущие усики и аккуратная треугольная бородка под нижней губой. Господин сжимал в руке трость с металлическим черепом, казался статным и сильным, но более худощавым на фоне Альберта и вампира-громилы. По крайней мере, смотрелся покрепче, чем тот уточнённый носферату, что пытал девочку.

Он поправлял окровавленные манжеты своих рукавов, оглядывая всех собравшихся, а ещё двое упырей в бурых дуплетах и с короткими стрижками вытащили из подвала избитого и еле живого архиепископа. Кое-как пришедшая в себя, но ощущавшая слабость от потери крови Анфиса была потрясена, узнав, что первосвященник тоже был пленён, как и они. А выглядел и того хуже – живого места не было.

Разбито лицо, весь в крови и наверняка в переломах, судя по тому, что не мог ходить да и толком пошевелиться. Правый глаз даже не открывался. Упавший на бок священник презренно выругался, сплёвывая кровью, и причитал: «Как я мог… как я мог… прости меня, господи-боже». Казалось, он сильно раскаивался, ненавидя себя за всё, что выдал внизу на допросе.

На самом деле всё сходилось, ведь повозка двинулась именно в сторону церкви и кладбища. Так что там, на выезде из деревни, пока большая часть жителей праздновала в центре, повозку вполне могли поймать эти вурдалаки и тот, на кого они работают.

– Если выберешься отсюда… – прохрипел Магнус девочке, будучи брошенным возле стола к которому её приковали. – Опереди их… Прошу… Молю! Найди крипту в лесах под Шильди… Император укажет путь… – слетело с губ измученного мужчины, после чего он замолк и больше не шевелился, вызвав новый поток слёз из юных девичьих глаз.

– Монсеньор Мельхиор добыл, что так его интересовало? – поинтересовался длинноволосый вампир.

– Даже больше, – ухмыльнулся мужчина с чёрной тростью, заодно окинув высокомерным взглядом пленников. – Долго возитесь. Они нам больше не нужны.

У Анфисы не было сомнений, что тип в камзоле здесь главный и является некромантом. Он-то и ответственен за всё, что случилось. Упыри ему только прислуживали, что стало понятно по их разговору. А вот поднял покойников на деревенском кладбище именно он.

– Но, монсеньор, как же книга? – спросил его всё тот же носферату.

– Я высосу из неё душу и увижу, что она знает. А если она ничего не знает о книге, то высосу душу из него, – поглядел этот Мельхиор на Альберта. – Всё равно убить придётся обоих. Заставим его хоть страдать, глядя на смерть дочери, церковники ничего иного не заслуживают, – щёлкнул он пальцами снизу по своей шляпе, как бы приподняв ту, чтобы она тут же наскочила обратно. – Моё почтение.

В этом его жесте на миг блеснул серебристый перстень в виде собачьей головы на указательном пальце и ещё одно гладкое, без заметного декора кольцо на безымянном, свидетельствующее, что господин, вероятно, женат или был когда-то.

– Ты ублюдок! – вскричал ему нунций, изо всех сил пытающийся вырваться от удерживающих его носферату. – Анфиса! Анфиса, девочка моя!

– Папочка, прости… – слетело с её губ в надежде, что тот и вправду ничего не расскажет злодеям.

Сердце её колотилось ещё стремительнее, чем прежде, по мере того, как этот господин приближался. Мужчина в шляпе же кивнул длинноволосому упырю, и Анфиса ощутила, как лезвие на её шее сделало резкое движение, рассекая плоть в новом приступе боли. Было ощущение, что кровь полилась и внутри, и снаружи. Порез полыхал так, что затряслось всё тело, а воздуха вновь не хватало.

В этот момент дверь харчевни влетела внутрь, выбитая снаружи потоком пурпурного заклятья, расколовшего её в щепки. А затем вихрь огня обдал жаром тех, кто удерживал Альберта, обращая упырей в живые задёргавшиеся факелы. Это заставило вампиров выпустить мужчину из хватки и согнуться в конвульсиях, чернея на глазах вместе с буквально таящей на них одеждой.

Анфиса ещё видела, что отец подбежал, пытаясь её освободить, что-то говорил, но она едва слышала. Был отчётливо различим сам столь родной голос, но он почти не складывался в понятные слова. Реальность покрывалась туманом, в глазах всё плыло, лишь изредка возобновляясь на краткий миг, когда звучали какие-то обрывочные фразы. Впрочем, девочка уже не могла ответить даже на них.

Тем временем, сразу после пламени, в здание вбежали какие-то люди. Ещё один мужчина в тёмном, на этот раз чёрно-синем одеянии, с белоснежно-белыми волосами, длинным посохом и блеснувшим кольцом-черепом. Бледный, словно вампир или альбинос. А с ним в красном кафтане с косым запахом и высоким торчащим воротом какой-то молодой светленький парнишка с пламенными шарами у обеих ладоней.

Они оба были чародеями, причём первый, похоже, некромантом. Но они освободили Альберта, сражались с вампирами и пытались спасти Анфису. Девочка уже едва разбирала происходящее. Бугая и длинноволосого упыря вбежавшие тут же убили резкими ударами вбитых кольев. А вот их монсеньор, сняв с пояса металлическую маску пса, – под которой оказался тоже, как и у всех своих сподвижников, собачий череп, – надел её и попятился. Исчез из поля зрения девочки и, похоже, сбежал через запасной выход, откуда в харчевню поставляли продукты.

– Сделай хоть что-нибудь, Маркус! – кричал отец на того некроманта-альбиноса, что был, судя по всему, на их стороне.

Эта фраза пронзила общий гул вокруг, достигнув ушей. Но его ответа Анфиса толком даже не расслышала. Полыхающие болью израненные рука и шея не позволяли сосредоточиться, в горло капала собственная кровь, а дышать она уже не могла. Насколько хватало последнего воздуха – столько и держалось девичье создание, а она всё вглядывалась в затухающую реальность.

– От Гильдии Некромантов при Академии Его Императорского Величества… Часы Хроноса, – было последним, что услышала Анфиса прежде, чем всё померкло.

Она успела заметить лишь, как блеснули вытянутые, с красивым декором песочные часы в пальцах у чернокнижника-альбиноса, названного Маркусом. Маленькие, компактные с, казалось, золотым песочком внутри хрустальных, изумительно прозрачных колбочек.

Резким движением мужчина в чёрном зачем-то ударил этим изделием девочку по окровавленной руке. Сквозь притупившиеся чувства единого жжения и мучительной боли тело пронзила новая вспышка прямо в месте касания. Походило, будто он буквально собрался этим ударом впечатать часы прямо в руку сквозь этот глубокий разрез ниже запястья, вживить их в неё, проминая жилы и плоть.

А потом всё затихло. Ни боли, ни голосов, только свист чёрной усиливающейся бури. Девочка будто оказалась на каком-то отдалённом утёсе в сером, безрадостном краю с чёрными скалами и бледным туманом. Выступ то и дело терзали пролетавшие переломанные ветки, поднятые в воздух камни и, казалось, даже выскобленные добела обглоданные кости. Самым зловещим был момент, когда в блеске тысячи ярких и оглушительных молний вокруг можно было разглядеть на костях некие борозды – следы чьих-то свирепых зубов.

Буря извивалась в вышине, создавая из серо-чёрных облаков колоссальную спираль, ведущую буквально в вечность вне времени и пространства, куда-то за грань дозволенного и доступного для понимания. Вихри свистели, как сонм взмахов плети, как армия стрел, готовая обрушиться в любое мгновение.

И звуки этого ужаса перемежались с нестерпимыми воплями, раздающимися отовсюду. Девочка аккуратно шагала вперёд, не ведая, где можно скрыться. Платье её колыхалось в резких порывах, уж чудилось, что саму её вот-вот сдует и сорвёт со скалы в бездонную пропасть.

Но прямо перед ней медленно и величественно выплыла фигура гигантского черепа с невероятной, недопустимой мимикой. Колоссальное неистовое существо явно хмурилось и зловеще улыбалось. Костяной гигант принялся открывать свой зубастый рот. Морозный ветер с колким песком и острыми льдинами срывал капли слёз с юных зелёных глаз. Но теперь девочка знала, кто это перед ней.

Богиня смерти вглядывалась из пещерной глубины своих глазниц на хрупкую фигурку в терзаемом на ветру платьице. Раскрыв рот, внутри которого зияла истинная бездна всего сущего, она издала вопль такой силы, что казалось, он вырвет волосы и просто сдует, сорвёт кожу с Анфисы. Но вот тело девушки дрогнуло целиком, вихрь сбил её с ног и бросил в поток яркого света, что сиял у неё из-за спины. А она лишь сейчас смогла это заметить, уносясь с черноты утёса в слепящий поток.

– Просыпайся, а то опять всё прозеваешь, – резкий, слегка скрипучий голос бонны разрезал воцарившуюся тишину, и Анфиса открыла глаза, лёжа в своей, залитой солнечным утренним светом постели.

Повторение – мать учения

I

Девочка первым же делом коснулась своей шеи, а потом запястья – ни следа того, что случилось. Горло она, разумеется, не видела, но пальцы ощущали отсутствие там какого-либо шрама. А вот на руке воочию можно было узреть, что следов от пореза или удара песочными часами под запястье там не было. На всякий случай она даже понадавливала туда, пытаясь их прочувствовать внутри, но ничего не обнаружила.

– Чего ты? Пульс щупаешь? Живая, живая, с добрым утром! Давай, поднимайся! – стянула бонна с неё одеяло до колен, поторапливая. – Поднимайся, помолись и иди завтракать.

– Просто сон? – всё ощупывала себя девочка.

– Да что с тобой? – нахмурилась бонна.

– Никогда бы не подумала, что буду рада тебя видеть и слышать, – ответила Анфиса, лёжа в кровати.

– Это как понимать?! – Теперь взор гувернантки от возмущения наоборот расширился, брови полезли на лоб, а кожа на лице аж раскраснелась от ярости. – Я ей платье парадное приготовила, а она…

– Снова Солнцестояние? – приподнялась девочка в сидячее положение, глядя в окно.

– Балда неблагодарная! – фыркнула Нана. – Наденешь на праздник сегодня красивые серёжки. Гранатовые либо топазовые, сама выберешь после утренней молитвы. И чтоб с участка никуда ни ногой, не дай бог потеряешь!

– Это я уже слышала, – удивлённо вздохнула девочка. – Весь день по-новой? Жуть… Тогда… надо бежать! – выпрыгнула она из кровати.

– Чулки не забудь, – напомнила ей бонна. – Дыхательную гимнастику давай, – остановила она её. – Вдох-выдох! Вдох-выдох! Глубокий вдох, медленный выдох! Ну? Вот это сердце у тебя колотится.

– Мертвецы! Папа! Магнус! Всё случится! – заявила перепуганная девочка со слезами на глазах.

– Так, тебе кошмар какой-то приснился или что это вдруг начинается? Снимай рубашку и платье одень, – кивнула Нана. – Форточку бы хоть закрыла, простудишься после вчерашней бани! И шторы на ночь принято закрывать! Ты же леди! Сейчас заявятся деревенские оболдуи на тебя переодевающуюся глазеть! Девочка на выданье! А ведёшь себя, как дитё малое, о господи! Храни тебя Творец.

– Тебя храни, – обняла её неожиданно для себя самой Анфиса.

– Так, ну что за телячьи нежности? – вздохнула, закатив глаза, Нана и прикоснулась к девичьим волосам. – И причешись заодно, волосы клочьями…

– В этот раз я забыла, точно, – припомнила Анфиса, как «тот» день начала именно с расчёски.

– Нигде не болит? – прикоснулась бонна сквозь ночную рубашку к грудной клетке девочки. – Дышать не больно?

– Нет, не знаю… Всё в порядке, – бормотала девчушка, расстегнув пуговицы и начав быстро скидывать ночнушку, потянувшись к платью.

Бонна предусмотрительно задёрнула шторку, хотя на лужайке не виднелось никого желающего подглядывать. На подоконник прыгнула чёрная гладкошёрстная кошка, не успев в «этот» раз подставить под солнце переливающуюся шкурку.

– Вон, даже Буба пришла тебя будить, такую засоню. – проговорила дама в зелёном.

– А дальше? – покосилась на неё девочка в розовом платье.

– Что дальше? Смотри, опять пожрёт твои ростки в горшках, – бонна всё косилась не на неё, а на подоконник.

– Это моя реплика, а ты должна была сказать про квашенную капусту, – произнесла Анфиса.

– Какую капусту? Пирожки сегодня с рыбой, и ещё вишню немного соседка Августе передала, угостить. С сегодняшнего дня нам с тобой её есть можно как раз, – отвечала Нана.

– Буба, ну не ешь цветы! – отгоняла девочка кошку от горшков, пока бонна поправляла её рукава платья и застёгивала сзади.

– Так, деточка, уже полдень почти! Скоро обед, скоро Климент мой приедет, уж твой наставник давно за столом, а ты всё валяешься, – причитала Нана.

– Я не валяюсь, я стою, – поглаживала Анфиса кошку, приглядывая, чтобы та не повредила её цветы.

– Чулки надеть не забудь, – напоминала бонна. – Ноги голые.

В этот раз не было никакого смысла заводить разговор ни о капусте, ни о Лукьяне. Анфиса знала наперёд, что мастер-маг от неё откажется. Она плюхнулась на незаправленную постель, одевая чулки и причёсываясь. Бонна собиралась уйти, но решила, что без её присмотра девочка будет всё делать лениво, медленно и отвлекаясь на что угодно, например, на раскрытую книжку бестиария, что на тумбе. Так что стояла над Анфисой как надзиратель.

Умывшись и помолившись, чтобы никаких ужасов не произошло «на самом деле», Анфиса направилась вниз, где царил целый сонм ароматов завтрака. Августа, Кетли и Лукьян ожидаемо были на своих местах. Брать в руки пирожок с рыбой она не стала, выглядела ошарашенной и не понимающей, как вообще всё может вот так повторяться. Сев за стол, девочка даже ударила себя по щеке, дабы удостовериться, что уж теперь всё ей не сниться.

– Ты чего это? – подметила это Нана, садясь по ту сторону прямоугольного дощатого столика.

– Не пойму, я сплю или не сплю. Не выспалась, – проворчала Анфиса.

– Легла, небось, поздно? Я тебя когда загнала? М? – недовольно хмурилась гувернантка.

– Мастер Лукьян, доброе утро! – только сейчас поглядела девочка на мужчину напротив. – Уезжайте сегодня другой дорогой, а не той, что планировали, пожалуйста!

– Не понимаю, – поднял тот глаза, перестав есть.

– Она видела дурной сон, – пояснила Нана. – Что-то нехорошее привиделось.

– Там были вампиры, мертвецы, и все умерли! Они схватили архиепископа! – кричала Анфиса, активно жестикулируя.

– Кто умерли? Вампиры и мертвецы? – не понимала бабуля.

– Мы все… – оглядела девочка собравшихся за столом со страхом в глазах.

– Любопытно, ты же всё провалила. Как у тебя может быть дар предвидения? – удивлённо посматривал на неё чародей. – Тебе, наверное, просто приснилось.

– Просто… ага… Бабуль, может, уедем сегодня куда-то? Ну, не знаю, на озеро, в другой город, а? – повернулась девочка к Августе.

– Анфиса… солнышко моё… У нас же Солнцеворот, у меня каша сготовлена, холодный суп, надо людям раздать, да и хлам надо сжечь! Такой день, столько дел! Все традиции и обычаи предков с ним связаны! Как так уедем? Что ты? Тебе нехорошо? – пощупала старушка внучке лоб.

– Кетли, поставь, пожалуйста, ещё тарелку и приборы, папа сейчас придёт, – сообщила девочка.

– Кто в теремочке живёт? – постукивая о декор на пороге, открыл деревянную дверь и зашёл внутрь Альберт Крэшнер всё в той же чёрной дзимарре и белой скуфье на голове. – Ан? Мама? Где все? Только завтракаете, что ль? – прошёл он, не разуваясь, в багряных с позолотой сапогах прямо в столовую.

– Папочка! – бросилась Анфиса к живому отцу в объятия, а мастер-чародей даже есть перестал, удивлённый таким предсказанием.

– Анфиса! Как ты тут? Соскучилась? Хулиганишь, небось, каждый день? Бабушке покоя не даёшь? – посмеивался мужчина, шагая к столу вместе с дочкой в объятиях.

– Очень соскучилась, папочка! – отвечала девчушка. – У меня жуткие видения были, мы можем уехать из деревни, пожалуйста? Только все вместе, и бабуля, и Нана, и Климент, он скоро приедет, и Кетли с господином Лукьяном.

– Альберт! Приехал к празднику! – улыбалась старушка, поглядывая на сына сквозь очки. – Мы уже заканчивали трапезу после молитвы. Давай и тебе налью чего-нибудь, угощайся оладьями, пирожками с рыбой, сырными лепёшками, сделать тебе чай ромашкового сбора?

– Мама, я чай не пью, ты же знаешь. Завари мне хорошего крепкого кофе с дороги, если остался. Я весной привозил, помнишь? Да послаще, и сахару и мёду туда добавь, ты всё знаешь. – опустил он Анфису на пол и сел за стол напротив господина Лукьяна. – А вы тут как?

– Жарко, – ошарашено моргая глазами, протёр тот в задумчивости платком свой лоб от испарины. – А у девочки-то дар предвидения, похоже, – недоверчиво разглядывал он Анфису.

– Нет, это другое, – та смущённо отвернулась, не принимая такой похвалы.

– Глядите, какой фареон подарил посол, – снял Альберт с головы свою шапочку с длинной золотой кистью. – Сам из красного войлока, кисточка из шёлка, красота!

– Очень красивая, пап, ну давай куда-то уедем? – упрашивала Анфиса.

– Принцесса, смотри… Тут же ярмарка, не хочешь совсем туда? Подралась, может, с кем? – пристально глядел мужчина на дочку.

– Нет, я люблю ярмарки, там было классно, а потом с кладбища напали мертвецы! Нас убили! И архиепископа тоже! – заявила Анфиса.

– Тревожные какие-то знамения, я бы поехал и вправду отсюда подальше, – встал из-за стола Лукьян.

– Только другой дорогой! Вы знаете… Ме… Мен… Ман… Мантикора? Мелигора? Мель… Мельхиора? Какого-нибудь… – спрашивала она.

– Мантикоры – свирепые твари с юга, про остальных, право, не слышал, дитя, – отвечал тот.

– Вас схватят вампиры! – заявила ему Анфиса и тут же повернулась к оцту. – Папа, молчи про книгу!

– Какую книгу? – изумился Лукьян.

– Всё! Провал… теперь вы о ней знаете, я нас всех погубила! – разревелась Анфиса.

– Альберт, сынок, ты привёз сюда какую-то книгу? – спрашивала Августа, пока нунций обнимал плачущую дочь.

– Вообще-то да… – замялся тот.

– Хватит! Не говори им! Никому не говори! Им нужна книга! Они придут за ней! В деревню, сюда, бежим скорей! – подняла Анфиса взгляд на отца.

– Принцесса, я прибыл не просто на ярмарку, у меня тут важные дела, важная встреча, приезжает мой и наш всеобщий архиепископ Магнус! – отвечал Альберт.

– И его тоже схватят, будут пытать… Как же… Почему вы не верите? – вскочила Анфиса.

– Вот твой кофе, Альберт, – подала Августа сыну небольшую чашечку ароматного таскарского кофе и длинную палочку корицы, которой он принялся размешивать мёд и сахар, а также достал небольшую коробочку душистых специй.

– Выпей, принцесса, – предложил нунций дочке. – И накапайте сюда валерьянки, что ли.

– Буба! Буба! Бубастис! – запричитала старушка, когда чёрная кошка запрыгнула на лавочку у ароматной кадки. – Ну, куда? Ну, куда ты! Помянешь валерьянку, она уже тут! Я в кади масло взбивала из молока, а она уже нос суёт. Лучше б мышей ловила, хоть бы раз принесла, ленивая туша!

– Так налей ей в блюдце, – просил Альберт.

– В сенях вещи ненужные собрала, побитые горшки, корзинки с дырой или сломанной ручкой, старые изношенные лапти, тряпьё и всё прочее. Отнесёшь сжечь в очищающий костёр на ярмарку, – велела старушка сыну.

– Отнесу, мам, что вы все сегодня какие-то странные! Успокойтесь! – призывал Альберт.

– Ты совсем мне не веришь? – разочаровано всхлипывала Анфиса.

– Я перепрячу книгу. Никто не будет знать. Ты останешься дома, раз так хочешь, но мне придётся пойти на ярмарку. Запритесь, читайте молитвы, облейте порог святой водой, сегодня все самые сильные обряды от нечисти проводятся же! – восклицал нунций.

– Они не работают против зомби… Там некромант, Мельхиор! Ты тоже его не знаешь? С усами такой… В шляпе! – показала его дочь руками широкие поля.

– О, подозревать бы всех, кто в шляпе и с усами, – покачал головой Альберт.

– Точно! Они же среди толпы… Они, наверное, сначала напали на церковь, забрали рясы и прятали свои вампирские головы под капюшонами! – предполагала Анфиса.

– Я возьму какое-нибудь оружие и господина чародея, если вы не против, – глянул Альберт на Лукьяна. – Или вы собрались уехать? Без Анфисы?! Не говорите мне…

– Он не берёт меня, папа, – опустила глаза девочка. – Я слабачка, у меня проблема с дыхалкой, я ничего не умею. Разбираюсь лишь в сортах сыра и бестиарии. Мне надо в сыромятню при музее животных, – придумала она себе профессию.

– На сыромятне изделия из кожи делают, на сыроварню тебе тогда уж, – качала головой Нана, и было видно, как в конце она уже собиралась добавить своё любимое «Балда!», но при Альберте всё же не стала.

– Всегда думала, это одно и то же… Понятно, чего учитель по письму придирался к этим словам, а я думала, он просто ненавидит меня… – фыркнула Анфиса.

– Не берёте её? – удивлённо и раздосадовано поглядел на чародея Альберт.

– Увы, не могу… – скромно ответил тот, даже не подняв глаза. – Я с утра уже собрал сундуки с вещами. Попросите какого-нибудь самоучку. Понимаете, от её магии никакого толку. Империи нужны те, кто разгонят или призовут дождь, угомонят мертвецов, сожгут вражеские катапульты огнём или молниями. Сейчас друидам-то пристроиться некуда. А…

– А я – ни рыба ни мясо, – закончила за него девочка самостоятельно. – Тупо овощ.

– Анфиса! – недовольно нахмурился нунций, но, разумеется, не за то, что она провалила экзамены в ученицы магу, пусть даже шестому по счёту.

– Ну, а что? Придумай, кем мне ещё быть. Этот дар – пустышка! – показала она синие огоньки на кончиках пальцев. – Могу делать холодный огонь и какие-то спиральки цветастые. Давай я в театр устроюсь в столице, представления дополнять различными сияниями? Может, там пригожусь, и театр я люблю! Только уедем, пожалуйста!

– До визита архиепископа не могу. Пойдём в мой кабинет, поговорим, – предложил он.

Девочка согласилась. Тренировка на мечах, подаренная золотая цепочка, немного другие разговоры, но по большей части всё те же советы и полезные, вероятно, как ей казалось, нравоучения о слабых местах противников, стиле борьбы… Вот только воевать с мертвецами она не сможет, что Анфиса прекрасно понимала. Даже если день повторится снова. Даже если вся неделя будет из таких повторений.

Ни один самый отважный рыцарь не сможет убить такую орду, была девочка абсолютно уверена. В крайнем случае, ему понадобятся шипованные доспехи, причём покрытые серебром, надо же и с вампирами ещё что-то делать. Озарила мысль, что можно добавить чеснок во все блюда, вдруг вампиры станут что-то пробовать, но это казалось слишком уж непосильной задачей, оббежать все прилавки. Да и где столько чеснока достать?

День шёл своим чередом. Только девочка не ходила к друиду и к мосту. Хотя думала побежать предупредить Флориана, но силы шли на уговоры домашних покинуть деревню. Приехал Климент, делился всё теми же рассказами о работе нотариуса, сколько интересных людей повстречал за последнее время.

До последнего девочка надеялась, что что-то пойдёт по-другому. Не было ни драки с Ремом, ни отодранного уха, осталось невредимым парадное платье, а на коже не было кучи ожогов от борщевика, помазанных травяной мазью. Даже Лукьян остался, никуда не уехав, так как у них не было ссоры с Альбертом, в «прошлый» раз выгоняющим его прочь из дома.

Приехал архиепископ, и всё повторилось. Как бы ни старалась Анфиса, город был схвачен толпой голодных зомби. Воздух наполнялся криками, стонами, звуками борьбы, а кругом начинался настоящий кровавый хаос. В этот раз всё казалось даже ещё более отвратительным и ужасным, так как она лицезрела ещё больше кровавых сцен, разыгравшихся с разных сторон.

Даже не расставаясь с отцом, отказав Марси в украшении дерева, так как плясать и веселиться девочка никак не могла, Анфиса никого не спасла и ничего не исправила. Альберт пытался увести её с улиц, а их схватили даже быстрее. Так ещё и книга оказалась при отце, когда его обыскали. Он, похоже, за всеми тренировками и разговорами позабыл её вообще куда-либо спрятать.

Чёрная, с плоским металлическим черепком и украшениями по углам жёсткого переплёта. В прошлый раз Анфиса её не особо-то видела, а сейчас могла разглядеть, что это некий старинный чародейский гримуар, которому весьма радовался этот Мельхиор.

И в этот раз он приказал убить обоих. Альберту перерезали горло на глазах у дочери, а Анфисе вбили кинжал в грудь, заставляя пережить новые мучения. За агонией следовала буря и утёс, из бездны под которым поднялась громадная фигура богини смерти. Теперь Анфиса видела, что это нечто со множеством огромных костяных рук, но кончилось всё как и раньше. Из-за спины ударил поток света, и вопль с дуновением черепа откинул её в эту сияющую воронку.

II

– Просыпайся, а то опять всё прозеваешь, – резкий, слегка скрипучий голос бонны разрезал воцарившуюся тишину, и Анфиса открыла глаза, лёжа в своей, залитой солнечным утренним светом постели.

– А… жуть! Опять… Твою мать… – произнесла девочка.

– Что?! По губам сейчас у меня получишь! – приблизилась и замахнулась Нана.

– Все умрут, – сообщила ей перепуганная девочка, заставив остановиться с изумлённым лицом.

Спешка, причитания, задёрнутая штора, кошка на подоконнике – всё повторялось. Анфиса уже наперёд знала почти каждую реплику, за исключением реакций на её молчание и задумчивый вид. Бонна щупала лоб, интересовалась самочувствием уже сильнее, чем просто прислоняла ладонь к груди и спрашивала про боль в лёгких.

– Ни очищающий огонь, ни бузина, ни святая вода, ничего не помогает, – слетело с губ девочки, переживающей стоящие перед глазами сцены ужаса.

За завтраком она была грустна, задумчива и молчалива, так что все лезли с расспросами, решив, что у неё депрессия. Мастер Лукьян даже предложил ещё раз пройти весь курс экзаменов, словно сжалившись над настолько печальной малышкой.

– Всё тлен… – отвечала она. – Полный провал… Все умрут…

– Да с такими настроениями её никак жрицы Мары охмурили! Срочно проводить очищающие обряды, и пусть Магнус её святой водой окропит, – велел чародей.

Даже когда заглянул отец, Анфиса лишь бросила ему «Привет, папочка» вместо того, чтобы самой броситься в объятия. Ведь и вправду, помимо всего прочего, уже не было тех эмоций после долгой разлуки. Они уже дважды гуляли по ярмарке, но она хотя бы радовалась тому, что сейчас он был жив.

– Что это с тобой, принцесса? – приобнял её Альберт.

– Вы всё равно не хотите ни верить, ни слушать, – вздохнула Анфиса.

– Гляди, – теперь нунций достал подарок-цепочку уже прямо на застолье.

– Шикарная, – улыбнулась девочка, любуясь, как золото поигрывает в солнечных лучиках, и обняла отца, шепнув: – Не говори Лукьяну про книгу. И Нане, и бабушке, и Кетли… И Клименту. И кучеру его, что привезёт. Никому не говори!

Тот кивнул так, чтобы по трению его щеки об ухо и висок дочери та поняла, что он внял совету. Но хоть девочка и не видела сейчас отцовского лица, тот был крайне удивлён этим проницательным словам. После чего мужчина сразу же позвал её поговорить к себе в кабинет. Там Анфиса всё рассказала в мельчайших подробностях, но Альберт первым же делом предположил, что у той был плохой сон из-за волнения, что на ярмарке может что-то пойти не так. Даже принялся анализировать, что могли значить вампиры, зомби и всё прочее вплоть до кинжалов и избитого первосвященника.

Днём Анфиса заготовила пару осиновых колов, наведавшись в лес, но Флориана там не повстречала. Трудно было найти то самое место, где она лупила лопухи веткой. Вся опушка казалась примерно одинаковой, а он ведь должен был издали расслышать её всхлипы и плач.

В любом случае, теперь при себе было какое-то оружие. Она уже ждала тех двоих вампиров, что её схватят, но поразить смогла только тощего. Теперь уже громила заламывал ей руки, вывихнув правое плечо, пока тащил в трактир. Избитый священник причитал, сколь сильно виноват, что выдал некие тайны под пытками, и умер у неё на глазах, перестав дышать.

Её не пытали, книгу нашли у отца и обоим перерезали горло. Не сказать, что Анфиса привыкла. Она не любила боль, боялась её, ненавидела уколы, крапиву, укусы насекомых, царапины, порку и подобные наказания, в конце концов, типа хватания за ухо. И уж тем более ей не нравилось умирать в который раз столь болезненным путём.

Буря, закольцовывающая спирали облаков, обносила утёс мелкими костями и веточками. Гигантская фигура многорукого скелета приподнялась своим громадным, словно башня, черепом прямо напротив, взирая из бездны непроглядно-чёрных пещер-глазниц.

– Что тебе надо? – крикнула Анфиса. – Долго ещё это будет продолжаться?!

Костяная богиня взирала на неё, не давая ответов, а зубастая пасть её шириной с всю деревенскую площадь или даже ту поляну, где украшали купайлу, начала в который раз медленно раскрываться, чтобы с дыханием смерти и оглушительным воплем оттолкнуть девочку назад.

Анфиса обернулась, глядя, как свет бьёт на неё из пещеры. Она будто бы каждый раз выходила из неё на этот утёс непонятно зачем. Девочка не понимала ничего. Ни что хочет от неё скелет, ни что это за место, но ей уже надоедало появляться здесь каждый раз.

– Просыпайся, а то опять всё прозеваешь, – опять раздалось где-то рядом, и Анфиса открыла глаза, оказавшись снова в постели.

III

В этот раз был какой-никакой план. Она повела себя прилежной девочкой, торопилась одеться, отвечала на все вопросы, перекусила вкусной сырной лепёшкой и хорошо встретила отца. Но попутно, ещё в своей комнате, выхватив бумагу и грифель, писала на листе, выводила какие-то стрелки и примечания.

Наконец, ей сказали пойти поиграть, и она не стала подслушивать. Помчалась к опушке разыскивать Флориана. В конце концов она знала, что он рано или поздно притащит оленя к своей землянке. Её-то расположение она явно помнила, столько общаясь с ним в лесу эти годы.

– Гостья? Вот ты время нашла, – заявила девочке, сидящей на поваленном дереве, помесь медведя с рысью и росомахой, сделав чуть более человеческое лицо.

– Я живу этот день уже третий… четвёртый раз… – запуталась и сбилась Анфиса. – Я вижу саму смерть, она издаёт вопль, отбрасывая меня, и всё начинается заново. – На серьёзном лице блеснули искренние слёзы.

– Так-так-так, интересно, – принял старик человеческий вид, забыв прикрыться шкурой, но девочку вид голого старика даже никак не смутил.

Пожалуй, отсутствие её всякой реакции придало ему понимание всей серьёзности происходящего. Она всё рассказала, а он выслушал, всё-таки накинув на бёдра повязку из медвежьей шкуры, усевшись на валун напротив. Девочка тараторила, сбивчиво всё пересказывая, периодически возвращаясь к каким-то упущенным, важным, по её мнению, моментам, делилась подробностями с отшельником-стариком.

– Что мне делать? Там покойники, жрут людей, каждый раз! Как помочь деревне? Как спасти всех? – спрашивала, всхлипывая, Анфиса.

– Себя бы спасти, – хмыкнул друид. – Раз тебя вечно убивают, с себя начинай! Беги прочь! – предложил он.

– Тогда убьют папу, всю деревню! – возмутилась девочка.

– Всех не спасти, значит. Такова воля богов! – заявил он.

– Воля Творца… – поправила девочка. – Почему он так жесток?

– Ты видела Мортис и всё ещё веришь в Творца? – удивлялся Флориан.

– Творец создатель остальных богов! Они – его аспекты! – утверждала Анфиса. – Мортис аспект смерти, потому что мир был бы перенаселён дряхлыми стариками, немощными зверями, всем. Было бы одно гнилое болото.

– Как древнейший Абхот, из которого когда-то всё вылезло, – подметил друид. – Боги хранят мир, чтобы не было хаоса. Деревья, воду, огонь, всё в гармонии. Есть старые боги – они отвечают за солнце, за ночь, за глобальные вещи. Есть боги молодые, – рассказывал Флориан, – они отвечают за земледелие, скотоводство, за лад в семье, за войны между народами. А есть боги новые. Отвечают за новые ремёсла, за ювелирное дело, например, за книги, за то, чего прежде не было. Есть боги театра, ты говорила как-то, что любишь представление. Так вот, есть боги драмы, комедии, трагедии. А потом будут новые жанры и их новые боги. Из маленьких духов, из муз, из покровителей однажды они вырастут настоящими богами-хранителями!

– Зачем мне всё это?! Как это спасёт папу и Уислоу? – протирала Анфиса глаза от слёз. – И всё равно их всех создал великий демиург, Творец! Начало всех начал! Что от меня надо костяной богини?

– А можно поподробнее про первую смерть, с которой всё началось? – попросил отшельник.

– Полосонули по горлу, – ногтём большого пальца провела по шее девочка.

– Тьфу ты, блин, – хлопнул он её по руке, уводя ту прочь, – на себе не показывают!

– Я уже умирала, ворвались двое магов. Там был ещё некромант. Ну, мне так кажется. Но за нас. И пиромаг молоденький такой, симпатичный, сжигал упырей. Отца спасли, а меня уже нет. И тогда мне в запястье всунули песочные часики. Так больно, так резко, прямо сюда! – показывала Анфиса и снова щупала. – Но их там нет! Их нет там, брыть! – выругалась она на оркском: эти ругательства зеленокожих знали невесть откуда почти все деревенские дети, а вот надавливания большого пальца от запястья и ниже на своей ведущей левой руке не давали результата.

Девочка даже решила, что она что-то попутала, и начала уже левой щупать по правой, да всё так же тщетно. Стеклянные колбы и оправа не прощупывалась. А ведь ощущения были, что их прямо всунули ей в руку, под разрезанную кожу, разрывая плоть. Это было несколько смертей назад, а она всё помнила этот кошмар, словно часы вживляли ей каждый раз.

– Хронос когда-то был богом времени. Его атрибутом были песочные часы… Одним из богов времени, – поправился тут же отшельник. – Его убили в одной из великих войн древности.

– Убили бога?! – возмутилась Анфиса.

– А что ты думаешь? Это столь невозможно? Боги боролись с чудовищами, с титанами. Все боги гномов считаются погибшими, но люди, которых они спасли, возродили человечество, – рассказывал друид.

– Боги гномов спасли людей?! Да ни один гном в это не поверит, – фыркнула девочка.

– Все гномы верят. И недолюбливают неблагодарных людей за это, – отвечал ей отшельник.

– И что мне делать? Что за Хронос? Что за часы? – пыталась хоть что-то понять дочка нунция.

– Часы Хроноса – это артефакт. Древняя могучая штуковина, которая и материальна, и не материальна одновременно. Они могут быть внутри, а ты их даже не почувствуешь, – взглянул друид на её левую руку.

– Артефакт… Артефакты в музеях хранят, – пожала плечами Анфиса.

– Древние и могущественные артефакты богов – нет. Копьё Луга, Ожерелье Фрейи, Молот Тора, Серп Мары… Их много, но силу их постичь практически не дано. Нельзя, чтобы они попали не в те руки.

– Мне в руку тут попал один из них, хотите сказать? Я верующая, я не хочу языческие артефакты! Вытащите! – расчёсывала ногтями Анфиса себе запястье. – Не хочу с этим иметь ничего общего!

– Уймись ты! Вскроешь вены – опять в кровати очнёшься, – предупреждал друид

– Почему? – вскрикнула девочка со слезами. – Почему я даже умереть не могу? Может, я когда-то в детстве и загадывала жить вечно, но не в одном дне, в котором зомби сжирают всех, кто мне дорог!

– Это называется «лимб». Его создал тот, кто поместил артефакт в тебя. У песочных часов есть задание. И когда ты его не выполняешь, они переворачиваются. Всё начинается по-новой, – пытался Флориан объяснить.

– Задание? – качала головой Анфиса с полным непониманием во взгляде своих зелёных глаз.

– Беги отсюда, ты поняла? – пристально посмотрел старый друид Анфисе прямо в глаза. – Тот некромант, вероятно, друг твоего отца. Знакомый. Раз они с напарником вбежали и вас пытались спасти.

– Даже имени его не помню! – хмурилась девочка, суматошно пытаясь вспомнить. – На «М» что ли… Маркус, кажется. «Маркус, сделай что-нибудь!» – папа ему крикнул тогда…

– Он явно понял, что для твоего папы самое главное – спасти тебя. Часы дали тебе задачу: убежать отсюда подальше… – размышлял, мужчина, бегая взглядом по наряду собеседницы. – Переоденься в кого-нибудь, чтобы не узнали, например. И беги.

– Нет! Я не хочу! – сжала девочка руки в кулаки, поднявшись с упавшего дерева. – Я не побегу от опасностей!

– Хватит быть храброй дурочкой, тебе надо быть живой умницей, пойми! – вздыхал Флориан. – Будь умнее!

– Может, у них программа, чтобы я всё исправила! – притопнула Анфиса. – Спасла архиепископа Магнуса!

– Магнуса? Ты ж смотри, переставить две буквы, будет почти «мангуст», – лишь усмехнулся отшельник. – Восстание мёртвых не остановить, я думаю. Тебе нужно бороться с тем некромантом и одолеть его. Как ты себе это представляешь? Архиепископ не смог с ним справится. Есть кто-то более святой в твоём понимании? – интересовался друид.

– А в вашем? Кто может с ним сладить? Языческий волхв? – нахмурилась девочка, но спрашивала всерьёз, в надежде, что и вправду кто-то сможет помочь.

– Ты что-то говорила там про собачьи черепа, – припомнил Флориан. – Так вот, было такое божество когда-то – Симаргл. Внешне – чудище лютое, нечто вроде мантикоры, только представь вместо тела льва тушу свирепого пса, а крылья не перепончатые, а пернатые. Полусобака-полуптица, так о нём часто говорили. Бог-вестник, бог перемен. Ещё до времён, когда богов представляли с людскими чертами и атрибутами. До того, как стал отшельником, я слышал, что сохранились некоторые культы, где волхвы ему поклоняются, кличут в Империю перемены. Этому божеству ещё крылатые псы симураны всегда прислуживали. Они же – аралезы, может слышала? Вдруг, это как-то связано. А ещё бог с головой шакала или собаки – таскарский бог смерти Анубис. Но он тоже мёртв, как и Хронос.

– Ага, убить бога смерти, – хмыкнула Анфиса, явно не веря.

– Его оружие не то цеп, не то хопеш, тоже легендарный артефакт, – вздохнул друид.

– И я теперь ходячий артефакт или что?! – не понимала девочка.

– Ты, скорее, носитель, – оглядел её друид. – В тебя его спрятали, как твой отец дома ту книгу, о которой ты упомянула. Я не вижу, чтобы артефакт передал тебе каких-то сил и способностей. Он срабатывает в момент смерти и перематывает время назад, стирая реальность. Наколдуй что-нибудь, – попросил он.

– Большое пламя! – воскликнула девочка, но зажглись лишь привычные мелкие огоньки на кончиках пальцев.

– Ну… не густо, – отметил друид.

– Может, всё же возьмёте меня в ученицы? Я буду переживать этот день, у нас целая вечность впереди. Каждый раз приходить уже с отработанными практиками, всё лучше и лучше! – предложила она.

– Чему может научить тебя старый друид? – усмехнулся старик. – Умей ты хоть в зверей превращаться… Я синего пламени никогда не видел. Понятия не имею, к чему у тебя дар.

– Уж не к пиромагии, это точно, – вздохнула Анфиса. – Пламя холодное… Если я не убегу, что можно сделать?

– Заладила… Я уверен, что в тебя их вживили с одной целью – спасти! Прячься где-нибудь. Хочешь, в землянке моей, я не знаю, – развёл руками отшельник.

– Но так убьют папу! – Снова на зелёные глаза накатили слёзы.

– Да нельзя его спасти и деревню, и меня, возможно. Не знаю, попрётся ли нежить в лес, тьфу ты ну ты, – сплюнул Флориан.

– И вы, зная, что вам может угрожать армия мертвецов, сами не побежите? А меня заставляете? – хмурилась Анфиса.

– Как ты себе это представляешь? Пожилой друид в шкуре и его маленькая спутница? Да в той чёртовой книге знаний больше, чем я тебе могу дать! – сложил руки друид.

– В книге… – задумчиво проговорила девочка.

– Возьми вещей в дорогу и убегай прочь, пока жива. Ты за советам явилась, вот мой тебе совет. Артефакт выполнят программу создать ситуацию, в которой ты выживешь. Переживёшь ночь или нашествие на деревню. Спроси у того, кто вживил. А мне оленя разделывать надо. Что ты так смотришь? Ну, приводи сюда отца, давай попробую спрятать твою семью, – вздохнул Флориан.

– Он не пойдёт, даже не верит. Но я попытаюсь его убедить, – произнесла девочка. – Я пойду, вы берегите себя, пожалуйста! Творец не зря вам послал меня сегодня, наверное, всё рассказать и предупредить.

– На всё, девочка, воля богов. Хранители нас не бросят, – утверждал старик. – Без живых Иггдрасиль обратится в скучный клочок суши.

– А мне кажется, наоборот. Хоть истреблять животных никто не будет, – покосилась Анфиса на убитого оленя, – и леса вырубать.

– И всё же пусть старые боги оберегают тебя и людей, – проговорил ей друид.

– Здесь почти не молятся древним богам. Ни древним, ни молодым, никому из них. Вряд ли им сейчас есть до нас дело… – вздохнула дочь нунция.

– Вот и твориться начала всякая чертовщина, – гнул свою линию друид.

– Есть лишь воля Творца! – заявила Анфиса. – И если он не даёт мне погибнуть… Это должно что-то значить, – произнесла она тихо, после чего направилась домой.

IV

Дома она уже застала прибывшего Климента. Немного выпив с гостем, отец позвал её наверх, захотел провести время с дочкой, потренировать её на мечах, всё как и прежде. После игры с деревянными клинками она показала ему свою бумажку, где были расписаны наперёд все его взмахи, выпады и движения.

– Чудно-чудно… – проговорил Альберт. – Не помню вот этот подшаг, видимо, нервное… И что это, принцесса? Ты наш новый пророк?

– Это чтобы ты мне точно поверил. Я могу расписать все фразы Климента, что он тебе сказал, пока меня не было. Надеюсь, ты не решишь, что я где-то подслушивала за окном… Как тебе доказать, что я не вру? Сам скажи, а я в следующий раз это сделаю! Начертить тут крест на полу или что? Я с утра знаю, что ты приедешь. Что тебе подарили шапку, а мне ты привёз цепочку, что у нас будут занятия на мечах, что ты с этой книгой проклятой. Что там хоть?! – интересовалась девочка. – Я люблю читать, можно я посмотрю? – Явно разъедало её любопытство.

– Запретные вещи, Анфиса, – заверил её отец. – Чёрная магия. Чародеи, работающие на Империю, берут свои силы из эфирного тонкого мира стихий, насколько я знаю. Огонь, вода и так далее. Есть магия природы, света, а есть магия тьмы. Этот Гримуар содержит больше, чем стоит знать рядовому некроманту. И если за ним охотится тот, кто может поднимать толпу нежити…

– Значит, он не такой уж и сильный! – заявила Анфиса. – Уедем вместе с книгой? Они помчатся за нами, может, деревню не тронут, – предложила она.

– Мне нужно обязательно увидеться с архиепископом и с кардиналом Квинтом, что его сопровождает, – сообщил дочке Альберт.

– Тот носатый? – уточнила девочка.

– Ан, ну имей совесть, это невежливо. У Квинта выдающийся нос, конечно, но наши пороки не повод для оскорблений, – заявил ей отец.

– Прости, папочка. Я помню дядю Квинта, всегда такой строгий, широкоплечий, большой и суровый… Ух… Что же нам делать… – вздохнула Анфиса.

– Надеяться, что твои предсказания не сбудутся, – коснулся Альберт её плеча и вышел из кабинета, чтобы припрятать книгу.

– Почему её просто не уничтожить? Сунь в печь и сожги! – бросила она вслед.

– Не всё так просто, принцесса, – не оборачиваясь, отвечал ей отец у лестницы вниз.

В этот раз девочка не пошла на фестиваль вовсе. Умоляла Климента увезти их всех в повозке, но тот не желал и слушать. Это ведь не ему она предоставляла разные доказательства, а теперь его слов наперёд, оставшись дома, Анфиса не знала. Убедить было нечем, разве что на будущее подготовиться.

– Бегите, коровки! – выбежав на улицу, когда со стороны центра деревни раздались вопли, девочка попыталась спасти хотя бы скот.

Но из стоил на неё просто смотрели с полным непониманием и абсолютным спокойствием. Анфиса открыла каждую дверцу, но коровы и молодой бычок не желали в темноте куда-то бежать и пастись. Они устали, намаялись за день, собрались ко сну и явно не понимали, что сейчас от них хотят.

– Ну же! Спасатесь! – визжала на них Анфиса, прогоняла, тянула, но коровы только смотрели на неё и не двигались с места. – Вас же сожрут! Ну, впрочем, и так сожрали бы рано или поздно… – опустила девочка руки, вздохнув и вспомнив разговор с бабушкой и с друидом в первый из повторяющихся дней.

Альберт с площади до дома не добрался. А вот вампиры заявились за книгой, несмотря на все попытки защититься и забаррикадироваться. В этот раз всё обратилось самым болезненным из всех случаев: всех обитателей дома отдали на корм ворвавшимся живым мертвецам, забрав с собой чёрный томик.

Дальше был вопль на утёсе, и всё повторялось с раннего утра. Анфиса без завтрака побежала в деревню, пытаясь там всех предупредить. Кто-то верил, кто-то не особо, а стражники и вовсе её схватили, отведя на ратушу, где держали в плену до прихода отца.

– Что на тебя нашло, принцесса? – не понимал он. – Всегда была такой хорошей покладистой девочкой.

Пришлось всё ему рассказать, а Альберт опять сослался на неотложные дела и отказывался уезжать. Предложил уговорить Климента её увезти, но Анфиса не желала оставлять отца одного и жертвовать им ради собственного спасения. Её отдали ему на поруки, и домой девочка не пошла. Не желала больше никогда в жизни быть съеденной заживо гнилыми зубами.

Этот треск, хруст, чавканье и агония по всему телу от пронзаемой плоти, чувство беспомощности, тошнотворный запах и холодные полусгнившие пальцы, разрывающие кожу, варварски пробираясь по всему телу. Ей казалось, что она сойдёт с ума от страданий прежде, чем день заново начнётся, но каждый раз всё стихало, не оставляя даже фантомных чувств недавно разгоравшейся смертельной пытки. Будто каждый раз она просто просыпалась от дурного сна.

Анфиса тщательно пыталась разработать план действий. Выявляла, кто ей поверит из местных, чтобы хотя бы часть деревни успела убраться до нашествия мертвецов, но уж больно многие желали посмотреть на архиепископа. Она выходила на площадь, предрекая беду, и её опять хватали местные, уводя в темницу при ратуше. Однажды она просто выкрала книгу с полки и пошла на кладбище, дождавшись темноты, когда туда со сподвижниками явится Мельхиор.

Монсеньор, опираясь на трость с навершием-черепом, шагал среди могил в компании вампиров, выбирая место для начала ритуала. Уверенный, надменный, холодный. Сам его вид вызывал в девочке лютое отвращение, но она всё равно сделала то, что собиралась. Это был жест отчаяния, помутнение рассудка, хлипкая соломинка на «будь что будет». Анфиса выскочила прямо перед ним, сжимая книгу в руках и ничего не страшась.

– Это что у нас тут? Юная ведьма? – поинтересовался мужчина, сняв маску и повесив её поверх собачьего черепа на пояс.

– Именно, – показала девочка огоньки на кончиках пальцев.

– Дочь нунция, – проговорил за его спиной кто-то в капюшоне, и, как показалось Анфисе, это был один из упырей, что её мучил. – Она нужна нам, чтобы её отец выдал книгу.

– Эту книгу, – сурово заявила им девочка, ощущая яркий цитрусовый аромат от мужчины в широкой шляпе и жуткими наплечниками.

– Сама принесла мне гримуар? Как мило, – усмехнулся некромант.

– Пришла предложить сделку. Вы же за книгой здесь, правда? Я вам её отдаю, а вы не трогаете деревню! – предлагала Анфиса.

– Знаешь, звучит, конечно, заманчиво, но горожане пополнят отряды нежити, а мне, кроме книги, нужен ещё и архиепископ со своими знаниями, – заявил Мельхиор.

– Ну, пожалуйста! Ну, оставьте Уислоу в покое! – умоляла девочка, и слёзы её капали на плитку кладбищенской дорожки. – Вы же всегда нападаете на карету за городом! Зачем тащите в трактир? Оставьте деревню! – слетало с её губ, а она боялась саму себя.

Даже вообразить, что она предлагает, было в её понимании недопустимо. Отдать книгу, отдать Имперские секреты архиепископа казалось немыслимым предательством своей веры и страны. Анфиса ненавидела себя за такое предложение, стыдилась, не знала, куда деваться, но обстоятельства толкали на самые отчаянные меры защиты близких. Она пережила столько боли и мучений, а день-кошмар всё повторялся, и не думая отпустить её на тот свет.

Впрочем, мольбы и попытки сговора всё равно плодов не принесли. Анфиса узрела яркую чёрно-фиолетовую вспышку и не ощутила даже боли, как оказалась на утёсе, окутанном бурей, туманом и тучами. Позади гигантского объявившегося черепа небо и землю соединяли корявые уродливые молнии. Всё вокруг кипело какой-то яростью, удручало отчаянием и крахом надежд под завывания злых потусторонних ветров. Добиться от Мортис каких-то ответов вновь не получилось.

По крайней мере, открыв глаза от голоса гувернантки, Анфиса перестала себя презирать за предательство. Теперь поутру ей казалось, что она была просто сама не своя и подобное даже в мысли пускать больше не стоит. Она попробовала, и смерть без боли оказалась самой мерзкой и чудовищной, ибо муки совести и ненависть к себе уже нельзя было заглушить даже на том свете, даже в новом повторившемся дне.

Через какое-то время Анфиса просто простила себя, решив, что хотя бы узнала, что с Мельхиором невозможно договориться. Ему никого не жалко, у него есть свои цели, и на диалог он попросту не способен. Он не остановится не перед чем, и это стало ясно, как божий день. Но повторилось немало дней с воплощением разных неудачных планов, прежде чем нотки презрения к себе окончательно выветрились.

Девочка просто попыталась искать свежий взгляд на решение ситуации. Она словно автор пьесы расписывала фразы всем и каждому, пытаясь убедить Нану, бабулю и отца в серьёзности происходящего. Бабуля заявляла о важности праздничных ритуаов, Альберт – о первосвященнике. Причём отца девочка вполне убеждала, но тот тогда начинал пытаться всеми силами её спасти. Пришлось убегать из дома, чтобы Климент насильно не вывез по отцовскому навету, иначе, как считала девочка, всему конец.

Пришлось стать чуть менее убедительной и всё же пробовать всех спасти. Неплохой задумкой было звонить в набатный колокол – это переполошило народ и сорвало ярмарку. Многие думали, что на деревню движется вражеское войско, переместившееся через какой-нибудь магический портал – иначе откуда ж ему вдруг здесь взяться. Но проезд через деревню первосвященника отменить было нельзя.

– Вот представь, – после тренировки на мечах проговорила отцу Анфиса, – в той сказке, что я прочла, герой знает, кто предатель, кого он убьёт, и день повторяется раз за разом, но победить он никак не может. И том кончается, а конца так и нет. Дурацкая книжка… – придумывала девочка способ подачи обстоятельств для Альберта. – А из головы никак не выходит.

– Смотри… Может, дело не в обстоятельствах? – спросил нунций.

– Ну, а в чём тогда?! – не понимала Анфиса.

– Не в злодее, а в его мотивах. Что он там делает? – переспрашивал мужчина.

– Убивает монаха, чтобы у него выведать, где герой, а потом приходит и убивает героя. А если тот убежит, убьют его семью, родных, соседей, его город! – адаптировала и перефразировала девочка реальность под эдакий выдуманный книжный сюжет, на всякий случай вообще опустив тему с поиском тома-гримуара, чтобы для отца не было каких-либо подозрений и всё это не выглядело столь очевидным.

– Что если не позволить ему убить монаха? Злодею важно что-то выведать. Пусть лишат его этой возможности, – посоветовал девочке отец.

– Он уже пробовал. Защищал, сопровождал, предупреждал… Монах свято верит в своё высшее предназначение и путь паломничества. А потом всегда раскаивается перед смертью, что выдал какие-то святые тайны. Его никак не убедить. Даже если показать всю заготовленную речь для города, он говорит, что это переданная копия на случай, если ему станет плохо в дороге и он что-то забудет, – вздыхала Анфиса.

– Смотри, а что если в этом вся соль? – перебирая пальцами, проговорил Альберт Крэшнер. – Что если герой этой истории не имеет, в общем-то, никакого значения? Может, он лишь случайная жертва на пути злодея, узнавшего священные тайны?

– И что тогда делать? – спросила девочка.

– Если герой не желает спасаться бегством, чтобы сохранить свою шкуру, ему следует не позволить злодею любой ценой выведать информацию у первосвященника. Ты поняла меня, Анфиса? Любой! – Сверкнули янтарные жёлтые глаза нунция.

– Нет… – опешила Анфиса и затрясла головой. – Нет-нет-нет… Жуть! Только не так! Так нельзя! Это невозможно… – Не укладывалось у неё даже в голове.

– Иногда герою, чтобы совершить подвиг, предстоит весьма низко пасть и стать антигероем, – проговорил ей отец. – Пожертвовать моральными и этическими принципами, уподобляясь злодею, но всё это лишь для того, чтобы противостоять злу ещё большему. Герой не всегда сказочный, не всегда во всём положительный, правильный и благородный, Ан.

– Надо хотя бы выведать, что такого знает монах, чтобы герой стал хранителем этих знаний! – предположила девочка.

– Уверен, чем меньше знают о тех тайнах, тем лучше для всех. Вдруг там соблазн, который обречёт героя на вечные противоречия? А если он сообщит тайну другу, который предаст и вонзит нож в спину? Значит, вообще всё было зря! Герой – это не всегда рыцарь, разящий драконов у всех на виду. Истинное геройство обычно скрыто из летописей и легенд, Анфиса. Они шпионят и выведывают умыслы наших врагов, они не позволяют выкрасть наши ценности, не допускают утечки информации, как в данном случае, что ты рассказала.

– Герой должен… сам убить священника?! – По девичьей щеке прокатилась крупная слеза.

– Чудно-чудно, Анфиса, схватываешь на лету. Во-первых, это сломает злодейский умысел. Всё, что он планировал и как он действовал после полученных знаний, без этих самых знаний прервётся. Ткань времени и пространства, что сдерживает будущее и не позволяет герою шагнуть в новый день, рискует порваться. Действие пойдёт дальше, а там, кто знает, как всё повернётся. Во-вторых, это обескуражит злодея. Кто-то совершил за него его злодеяние. Это выведет из колеи, опять-таки поломает все планы, это перевернёт всё. Ну, принцесса? – приподнял Альберт личико дочери за подбородок. – Мы же много раз играли с тобой в настольные игры. Иногда приходится жертвовать фигурами, даже самыми крупными и могучими, ради победы. Общей победы.

V

Анфиса долгое время не могла принять и осознать, что победить можно, лишь принеся невероятную жертву. Приходилось много думать, молиться и размышлять. Заглянуть внутрь себя, может ли она действительно пасть на самое дно, не то что став убийцей, а даже подумав о подобных вещах. Каждый «новый день» она начинала с отцом эту беседу и слышала практически одно и то же.

Самым странным было отсутствие чувства вины, словно она согласилась с мнением отца на этот счёт. Был страх стать плохим человеком, преступницей, опасение, что у неё никогда не получится, боязнь крови и гибели, что её окружали теперь изо дня в день. Она боялась, что Творец не примет её после смерти за такое деяние, и всё же это было ради высшей цели, чтобы помешать Мельхиору. Хотя бы попытаться помешать – отсрочить тот момент, когда он узнаёт некие сокровенные тайны церкви.

Девочка не могла поверить, что только кровью можно заставить течь время в нормальном русле, искала обходные пути. Она стащила драгоценности из шкатулки бабули и подкупила дровосеков, что перекрыли архиепископу стволами путь до деревни. Его всё равно нашли упыри, и ничем хорошим это не кончилось. Она придумала ещё несколько препятствий и даже сломала мост, но это всё даже не помешало первосвященнику таки прибыть в Уислоу в эту повторяющуюся ночь.

Она прерывала хоралы, предупреждала архиепископа во время церемонии, пыталась убедить народ, что мертвецы уже идут в город. Когда-то получалось, и многие жители убегали прочь, когда-то нет, но архиепископ был верен Творцу и своему пути, считая, что его святой магии будет достаточно против некроманта, который даже не все гримуары ещё прочитал.

Но эта самоуверенность Магнуса вечно губила. Анфисе было его жалко, но она утешала себя, что тот, выдав секретные сведения врагу, ненавидел себя и сам желал бы умереть, не в силах смириться с тем, как оказался слаб и немощен под натиском пыток. Всё твердил про какую-то крипту под Шильди и умирал. В каком-то смысле девочка осознала, что смерть спасёт его от предательства и оставит его душу чистой, что тот не переполнится презрения и сможет предстать перед Творцом невинной жертвой, а не опозоренным изменником всех принципов веры.

Что же до неё самой – она не представляла, как станет к себе относиться. Многократно девочка пыталась кого-нибудь подкупить, кто согласился бы выступить убийцей, но таких не нашлось. Всё оборачивалось криками, скандалом и темницей. Несколько раз её даже не возвращали отцу, а там и запирали до серьёзного суда как заговорщицу, вот только ночью добирались живые мертвецы и вновь сжирали заживо. Впредь кого-то нанимать Анфиса отказывалась, решила твёрдо взять дело в свои руки.

Клинка своего у неё не было, зато фехтованию отец её обучил. В любом случае Магнус не носил брони, можно было разить в живот, в шею, придумать что-то. Она бы стрельнула из лука, вот только не умела с ним обращаться, и каждый стрелок да охотник, к кому бы девочка не обратилась, ей предлагали начать учиться с «завтрашнего» дня – с того самого, который никогда не наступит. Ведь сегодня у всех были свои дела на ярмарке и не только. Ритуалы, вонзание вилок, украшение построек, молитвы, помощь с кастрюлями и прилавками, охрана, которая ничего не могла противопоставить толпе мертвецов.

Ей очень хотелось поговорить с тем некромантом, что вживил в неё реликвию Хроноса. Но тот с молодым напарником-пиромагом появлялся слишком уж поздно. Они добирались в деревню, когда Анфиса оказывалась в шаге от смерти или вовсе уже была мертва, что дождаться их не получалось, где бы она ни караулила. От зомби и упырей было не скрыться. Она даже, встав ногами в ведро, как-то спустила себя в колодец. Один раз утонула, так как не умела плавать, а в другую попытку ожившие трупы полезли за ней и туда, заглядывая буквально в каждый дом, в каждый подвал. Спасались те, кто бежал прочь. В самой деревне безопасных укрытий попросту не было.

Утром девочка пыталась стащить с кухни большой нож, но бабуля и Кетли столько готовили, а потом прибирали, что это оказалось невозможным. Потом приезжал Климент, а после уже просили помочь с кастрюлями. Оставшись с отцом в кабинете, Анфиса пожаловалась на тревожный сон и попросила его дать ритуальный кинжал священника, что те носят на поясе, ей для защиты. С учётом, что они шли на ярмарку вместе и Альберт предполагал, что она всегда будет под его присмотром, свой прямой нож в узорчатых ножнах он ей передал. Лезвие с обеих сторон было не заточено. Единственным опасным был кончик острия, но это девчонку устраивало.

И когда она уже решилась на покушение, вдруг раздалось «Анфиса! Нет!» от завидевшей её Марси, что сразу же сорвало весь эффект внезапности. Девочка выбирала разные стороны подхода к телеге, но нож в её руках замечали даже рядом стоящие, тут же хватая и созывая стражу.

Она попыталась действовать издали, пробираясь сквозь толпу во время песнопения. Тем не менее её узнавали по платью, успевали схватить за юбку, не подпустив к первосвященнику. Раз за разом ничего не удавалось. Все попытки метнуть нож – тоже. Максимум она могла лишь поранить Магнуса, но вампиры и некромант, добравшись до архиепископа, узнавали у него всё, что хотели.

Девочка не сдалась. Разве что просила Мортис поскорее отправить её назад, чтобы не блуждать по утёсу. Была даже мысль как-нибудь наплевать на всё и броситься оттуда в бездну до того, как появится многорукий скелет в чёрном саване невероятных размеров, но страх взял верх. Анфиса испугалась, что попросту потеряет себя. Что там и вправду ждёт абсолютное и полное забвение.

А хотелось, чтобы все её муки были не зря. Сподручный Мельхиора истязал её нещадно. Вскрывал руки, живот, перерезал горло. Это всё равно было не сравнить с десятком грызущих ртов, но каждый провал начинал невероятно злить расстроенную девочку. Жалость к себе стимулировала перестать быть немощной и бесполезной.

В конце концов она научилась кольями убивать обоих – худощавого и громилу, так что лишал жизни её отныне сам монсеньор заклинанием. Казалось, агония наконец закончилась, а то этот лимб стал буквально её персональной преисподней за неведомые проступки. Вероятно, за те, что она собирается сейчас совершить. Пришлось принять себя такой, обновлённой и наметившей цель.

Созрел новый план – сделать так, чтобы её не окрикивали и не узнавали. А то бывало, что даже сам Альберт замечал её бегущей к архиепископу. Дочь нунция взяла с собой из дома одну из своих масок «кицунэ» – демонической человекоподобной лисы о девяти хвостах, как писали дайконские легенды. А вот бестиарий-двухтомник утверждал, что это просто раса фералов – полулюдей-полулис.

Это была белая объёмная маска-полусфера с рельефом зверо-человеческого лица, внутри которой дышать было довольно комфортно за счёт прорезей не только для глаз, но и в местах кончика носа и нарисованного, хитро улыбавшегося рта. Эти элементы имели чёрный оттенок, потому мелкие отверстия в них были совсем не заметны. Остальной же узор был красным – по бокам расположился рисунок языков пламени, чуть-чуть таких же линий на подбородке.

Волнообразные, вытянутые щели-глаза тоже имели алую обводку, как и внутренняя часть декоративных, торчащих ввысь ушей. А ещё извилистые пламенные чёрточки симметрично располагались на лбу, окончательно дополняя рисунок нотками визуального изящества.

Маскарад не прошёл удачным: её распознавали по платью да и хватали за ленты, банты, за подол, широкие рукава. В этом наряде что-либо сделать казалось немыслимым, порою попросту неудобным. Так что следующим шагом стал план избавиться от заметного наряда, чтобы совсем перестали узнавать. Догадываясь, где точно есть костюм на её рост и в котором никто не разглядит Анфису Крэшнер, она заявилась на территорию усадьбы мальчишки Ирвина.

Стараясь никому не попасться на глаза, воображая себя умелой имперской шпионкой, она попыталась выведать, где его комната, где хранятся костюмы. Но внутри было столько прислуги, что ни один из вариантов пути не сработал. Не попадаться на глаза у девчонки не вышло. Благо в ней видели лишь подругу сына хозяев, пришедшую позвать того на ярмарку.

Впрочем, у самого Ирвина попытаться выменять костюм или уговорить его продать не получилось. Он считал ткани слишком дорогими и что родители хватятся, если хоть один из нарядов пропадёт. Зато проговорился, что одну лямку с застёжкой плаща ему порвал Рем – видать, драка мальчишек у моста была неизбежной даже при полном отсутствии Анфисы сегодня в их компании.

От шатена, мечтавшего стать генералом, зато удалось вскользь также узнать, что этот его наряд пообещали зашить на заднем дворе, как только освободится портниха. Он жаловался, что заставили сменить кафтан, а ведь пристёгивать плащ он всё равно не собирался. Мол, прихоть родителей: заставить носить на праздник идеальный костюм.

Дело оставалось за малым: проникнуть на задний двор усадьбы, поймав момент, когда кафтан уже принесёт служанка, разложив на лавочке, но за ним ещё не явится портниха. С учётом, что роста Ирвин с Анфисой были одного, наряд отлично ей подошёл. Только мальчишка в сравнении с ней был полноват, но это решалось более тугим подпоясыванием.

С бельевой верёвки, на которой висело высушенное на солнце после стирки бельё, были также «одолжены» тёмно-зелёные кальсоны. Так как в кафтане и девичьих чулках до середины бёдер было как-то не слишком комфортно, а теперь хоть зад был прикрыт плотной шёлковой тканью в обтяжку. Никаких неудобных юбки, бантов и всего прочего. Анфиса себя чувствовала просто идеально.

VI

В мальчишеской одежде, в керамической маске дайконской лисицы, с заготовленными колышками для тех, кто попытается её схватить, – она была готова. Так, по крайней мере, считала сама Анфиса, уставшая переживать жуткий день и постоянно смотреть в лицо смерти во всех смыслах фразы.

Дело оставалось за книгой. Нельзя было её оставлять этому Мельхиору. Если уж она собралась священника убить, дабы тот ничего не рассказал, гримуар тем более следует спрятать подальше. Добраться до него можно было, лишь вовремя уйдя из-за стола, когда Альберт просил пойти поиграть-погулять, чтобы поговорить с Лукьяном.

В его комнате девочка предусмотрительно оставила записку с советом двигаться иным путём, нежели он планировал, если ему жизнь дорога. Ведь Альберт буквально выгонял его из дому, и этому девочка мешать не должна была.

Она с отцом и бабулей относила кастрюли с едой и мусор на сжигание. Дома оставались Кетли и Нана с приехавшим Климентом. Но девочка знала, что её набожная гувернантка не пропустит приезд первосвященника. Значит, именно в этот момент можно будет рвануть домой за гримуаром. Даже если на кухне окажется Кетли, уж что-то она придумает, чтобы стащить томик с полки.

Между визитом архиепископа и нашествием нежити промежуток времени вполне позволял оказаться в обоих местах. И на площади совершить то, о чём до сих пор было страшно подумать, и успеть до мертвецов забежать домой. Было не так далеко, Анфиса решила ещё помчаться к набату, чтобы посильнее распугать местных.

В красно-буром кафтане, зелёных плотных штанах-кальсонах и в маске кицунэ на лице девчонка с красно-рыжими волосами в сумерках рванула с наилучшей позиции прямо во время ликования после объявления праздника Лета официальным имперским и церковным. Были только она и цель, остальной мир померк. Разбег, отскок от выступов, прыжок на прилавок с почти распроданной свежей рыбой, рывок вперёд в смертоносном стремительном ударе…

Отцовский кинжал крепко вонзился в самое сердце сквозь все слои ткани. Тупой по краям, но крайне острый в кончике лезвия, ритуальный нож так и остался в груди мгновенно умершего мужчины. Анфиса пыталась сделать так, чтобы тот не сильно мучился. Благо попыток отработать удар у неё хватало.

Несчастный Магнус упал на спину с телеги, не успев даже схватиться за рану в груди и торчащий из неё кинжал. Издав протяжный стон, он не проронил ни слова. Лицо его выражало напоследок немыслимое потрясение, серо-голубые глаза остекленели, глядя в пустоту, видимо, где-то там старик уже приветствовал Творца, приоткрывая дверь таинства посмертной жизни, если та действительно была. А Анфиса видела в них собственное отражение. Буквально лицезрела, как невинный ангел ради высшего блага стал вмиг безжалостным убийцей.

Но медлить было нельзя. Стоять и раскаиваться сейчас было совсем ни к чему. Что сделано – то сделано. Опять-таки ради всеобщего блага, ради высшей цели. Под визги и вопли, прежде чем народ успевал спохватиться и ринуться на неё, девочка ловко, отработанными путями, нырнула среди домов и по дворам ринулась прочь. Путь нападения и отхода был отработан идеально, и главное – сил и дыхания на весь этот акт ей хватило. Рядом с колокольней она склонилась, уперев руки в колени, и пыталась отдышаться.

Разум старался примириться с тем, что она делала. Произошедшее едва укладывалось в голове. Грызущая совесть кое-как отступала под натиском идеи о высшей цели, сердце обливалось кровью от жалости к убиенному. Девушка буквально просила прощение у Творца и всего мира, стыдясь, ненавидя себя, но твёрдо осознавая, что иного выбора просто не было. По крайней мере, беседы с отцом убедили именно в этом. Либо она спасётся одна, убежав прочь, либо попробует спасти родных и всю деревню.

А для этого требовалось не просто «принести в жертву» первосвященника, но и залезть наверх и дать набат, что она и принялась делать, кое-как придя в себя. Убийство Магнуса внесло и так большой переполох, сорвав праздник. А от громогласного перезвона побежали прочь из деревни даже те, кто оставался в домах «прошлые разы», когда девочка пыталась пробраться на колокольню.

Сверху было видно всю суматоху. Некоторые бежали прямо как есть, без припасов и вещей. Другие созывали детвору, складывали вещи, запрягали телеги или складывали всё в ручные тачанки, которые за вожжи тащили руками. Звонарей на месте, разумеется, не было: все ведь в центре города до этого пели хоралы и славили ныне уже покойного первосвященника. От погони она ушла. Теперь нужно было спускаться и бежать домой за книгой.

Кетли в коттедже не оказалось. Она явно тоже была где-то на площади, но время сейчас поджимало. Люди же разбегались, собирали вещи и покидали дома. Значит, как прекрасно понимала юная чародейка, и сюда вот-вот забегут Нана, Климент, бабуля и папочка. Хотя нет, они, скорее всего, будут искать её повсюду. Звать: «Анфиса! Анфиса!», пойдут на поляну, где играла детвора, утопив купайло, у разных костров поглядят… Девочка, встав на стол, схватила томик, ощутив нежное тёплое прикосновение к ногам.

Это Буба, всеми оставленная дома, радовалась её визиту, ластясь и тихо мурча. Выхватив книгу, Анфиса тут же присела за стол, глядя на зловеще оформленный переплёт. У томика не было даже названия. Узорчатая гравировка, металлические вставки по углам в виде костяных рук, череп по центру без нижней челюсти. Хотелось, нарушив все запреты, хоть одним глазком заглянуть туда.

Книги она любила. Даже очень. Сказки, романы, энциклопедии, исторические труды – всё было девочке интересно. И, пока никто не видит, рядом с любопытной кошкой, обнюхивавшей книгу, она таки открыла чёрный блестящий гримуар, грубый и неприятный на ощупь, поглядывая на выведенный текст.

Он был такого тёмно-бордового оттенка, что девочка сразу решила, что писали эту книгу именно кровью. Она, засыхая, становится прямо такой, ведь нежные девичьи пальчики пару раз резались о страницы бумаги, оставляя в своих книжках мелкие пятна от капель.

Взгляд привлекла одна из начальных страниц, а точнее – большой разворот с двумя пентаграммами. Первая была остроконечной, как типичная звезда мага, где были подписаны стихии – свет, огонь, вода, земля и воздух, а также сферы альтернативных источников, где, например, для друидов верхний конец означал не Свет, а Природу.

А под «рогатой» пентаграммой, представляющей собой как бы перевернутый вариант первой, писалось, что удержать баланс с одной главенствующей аж над четырьмя стихиями силой крайне трудно. Потому предлагался вариант с двумя силами, главенствующими над тремя. А также список тайных источников силы.

Утверждалось, что маг может сделать источником своей силы вещи, о которых классическая школа колдовства даже не догадывается. И, помимо всякого огня и воздуха, расположения к которым у одарённого чародея может и не быть, предлагалось черпать могущество из боли, страха, гнева, из ночной темноты и непроглядной бездны всеобъемлющего космоса. Текст сообщал, что любви и сострадания многим может быть недостаточно и они нередко из сильных чувств перерастают в бесполезную слёзную жалость, которая скорее забирает силы, нежели их отдаёт.

– Уж чего-чего, а боли я натерпелась, – пробубнила под нос Анфиса, выставив левую руку и сосредоточившись на всём пережитом ужасе, чтобы зажечь пламя.

Огонь вспыхнул с такой силой, что она испугалась саму себя. А страх этот, как новый источник энергии, лишь поддал жару. Ладонь с ореолом сиренево-голубого огня походила очертаниями на когтистую лапу чудовища – столь высоко задирались языки пламени от девичьих пальцев.

– Класс! Буба, ты видела? – повернулась девочка к изрядно напрягшейся от такого зрелища кошке.

В «лунных» жёлтых глазах той плясало отражение завораживающего танца холодного огня. Анфиса сосредоточилась и уняла немного пламя. Начала дыхательную гимнастику, как привыкла, успокаиваясь, и то потухло совсем.

На пороге слышались шаги и голоса, так что больше времени на чтение не было. Она схватила книгу и поднялась к себе, спешно собирая вещи. Надо было уезжать отсюда всем вместе. Никто не знал, что девочка уже дома, нужно было спуститься к своим поскорее, дабы её не ринулись искать, теряя столь драгоценное время. Нападение нежити уже должно было начаться с дальнего края деревни.

– Анфиса! Ты дома?! Мы тебя обыскались! Там такое творится! – Поднимала голову наверх, Нана смотрела на выглядывающую со сторону перил девчонку.

– Знаю! Я так испугалась! – отвечала та, не спускаясь к ним, дабы не узнали её наряд.

Маску же она уже предусмотрительно скинула в свою мешкообразную красную сумку, затягиваемую сверху шнурками с деревянными мелкими шариками в узелках. Они скрепляли переплетённые верёвки, дабы те не разошлись и не развязались.

– Климент и его кучер нас отвезут, набат гремел! Что-то страшное идёт на деревню! Срочно в повозку! – велела Нана.

– Анфиса, поторопись! Возьми, как я, только серьги и прочие украшения, некоторую одежду на смену, оставь всяких кукол, – просила бабуля, занявшись сбором припасов с кухни.

– Где папа?! – не понимала девочка, не видя его среди всей суматохи.

– Отпевает архиепископа, случилось страшное! Покушение на главу Пресвятой Церкви! Прямо здесь, прямо на площади! – ответила ей Нана, – Спускайся скорее! Папа с кардиналом Квинтом отправятся с телом первосвященника в его карете в Квинтесберг.

– Нет-нет… – вздрогнула Анфиса, чьё сердце вновь заколотилось до боли в груди. – Как отпевает? Там же уже началось… – тихо произнесла она самой себе, ринувшись в комнату.

Хотелось спуститься вниз и взять с собой сыру в дорогу, но на это не было времени. Да и там туда-сюда сновали все остальные. Несколько вещичек, серёжки, скомканное в рулон платье, маска и книжка. Оружия с собой не было, только болтавшиеся на поясе отцовские ножны с обилием церковной гравировки. Кинжал-то сам остался в груди первосвященника. Взглянув на деревянные мечи, девочка покачала головой: как только такая глупость вообще могла прийти в голову. Были б они хоть из осины, как припрятанные в рукавах колышки…

Вылезла наружу Анфиса через окно. Со второго этажа было не так высоко, так ещё и под ногами сперва был косой скат веранды, покрытый тёмно-синей черепицей. Отсюда прыгать было уже всего-ничего на зелёную лужайку. Разве что по спине как-то больновато ударила сумка с гримуаром и смятой в свёрток одеждой – похоже, что набрала слишком много всего.

– Анфиса! Сюда, в карету! – заметила её издали Августа, грузившая кульки с едой у порога коттеджа.

– Я должна найти папу! – бросила она бабушке с жалобным видом.

– Боже милостивый, что это на тебе? – поправила своё пенсне старушка. – Где твоё платье?

– Мы же бежим, в платье неудобно! – ответила девочка и помчалась прочь. – Уезжайте скорее! Я найду папу, и мы уедем на карете архиепископа! – крикнула она, обернувшись, уверенная, что Альберта вполне подвезёт кардинал, тот, что с крючковатым носом.

– Вот непоседа, а! – слышалось вслед негодование старушки, но бабуля была не того возраста и комплекции, чтобы отважно ринуться в погоню за внучкой.

Вот только на полпути Анфиса встала, как вкопанная, взглянув на себя и осознав, что, собирая вещи, так и не успела переодеться. Свой внешний вид совсем вылетел из головы. И это притом, что в комнате и в шкафах было немало зеркал, в которые она могла и посмотреться, пока набивала сумку всем необходимым. Переодеваться прямо здесь и сейчас на улице среди суеты и криков – тем более глупая затея.

Зайти в тенёк за угол? В пустой дом, откуда уже убежали его обитатели? А если она чуть-чуть не успеет к отцу? Вдруг его в который раз убьют у неё на глазах. Может, он вообще уже давно спасён и действительно уехал в карете, но не броситься на его поиски девочка попросту не могла.

Альберт был для неё светочем большим, чем сам император Лор де Рон Гростерн. Всё, что она сейчас делала, было именно ради него, иначе бы, спасая саму себя, она уже давно бы сбежала с книгой, как ещё друид ей велел. Но поймёт ли он, что и зачем она сделала? И сможет ли Анфиса донести суть? Они, в конце концов, днём беседовали о том, что «герой» должен убить «священника» в той выдуманной истории…

Стоять в растерянности и жалеть себя, при этом ругая за забывчивость переодеться на чём свет стоит, было некогда. Застывшая девчонка в мальчишеском кафтане стремглав ринулась по улочкам, огибая разбегавшиеся со своим добром семьи. Мужчины тащили мешки и рюкзаки, женщины хватали на руки детей, а где-то вдали уже кричали об ордах живых мертвецов и вопили: «Бегите! Бегите!».

Лицо обдало жаром: полыхала одна изба, на которую угодили случайно кем-то разбросанные или нагнанные ветром головешки, видать, ещё во время убийства архиепископа, когда все рванули кто куда и праздник был сорван. Сейчас здание было уже всё охвачено огнём, зато хорошо в ночной темноте освещало вокруг себя путь к площади.

– Помогите! Пожалуйста! Кто-нибудь! – раздались позади женские вопли, когда Анфиса уже стала к дому спиной.

Следом послышался тонкий пронзительный визг, похожий на детский. Столь сильный, столь истошный и многоголосый. Воображение рисовало, как беспощадный огонь застал мать-одиночку с детьми прямо во время сбора вещей, преградил упавшей полыхающей балкой путь к отступлению, и даже вылезти в окна они сейчас не могли из-за разгоревшегося повсюду пламени.

Девочка опять застыла на месте, теряя драгоценное время. Было вдали даже видно повозку: она ещё не уехала. Горело ещё несколько домов, так что теперь, все их обходить и вытаскивать зазевавшихся или самых жадных, решивших побольше добра захватить с собой в дорогу, да попавших в огненную ловушку?!

Надо было бежать туда, к отцу, но сердце сдавливало жестокой хваткой от этих громогласных криков из горящей избы. Она буквально ощущала эту боль, словно внутри застрял какой-нибудь осколок, терзающий теперь муками совести. Глаза наполнились слезами жалости. Разум твердил отцовские слова, что приходится кем-то жертвовать ради общего блага. Анфиса это понимала, но не принимала. Слишком много получалось жертв, когда погибнуть надо было лишь первосвященнику.

Она обернулась. Сени и крыльцо наполовину обрушились, из окон, словно трепыхающиеся инфернальные щупальца, тянулись крупные языки пламени. Девочка не видела ни единой возможности подойти к полыхающему дому и что-то сделать. Разве что через крышу, а для этого требовалось залезть на веранду соседнего дома, колонны которой уже тоже начало лизать хищное пламя. Не хватало ещё бежать туда, терять драгоценное время.

Анфиса бросила ещё раз взор в сторону площади, попыталась загасить хотя бы собственную совесть, сжав кулаки и всхлипнув. Мертвецов видно не было, как раз шанс добраться до отца и безопасно уехать. А этих нечастных, кричащих в огне, надо было бросать, пока до повозки первосвященника не добрались орды нежити.

Но сзади вновь раздался детский плач и крики о помощи. Пронзительные, звонкие, слёзные. Они болезненными лучами, словно лезвия, пронизывали её душу. Находящиеся внутри были всё ещё живы. Девочка осознала, что эти вопли отныне будут преследовать её всю её жизнь за то, что она бросила в беде нуждавшихся. И придётся бороться с собой, убеждая, что попросту ничего не могла для них сделать.

– Ну, хватит! – крикнула она всему безжалостному миру, зажмурив глаза и брызнув слезами по щекам, дёрнув головой так, словно в страхе уворачивалась от пощёчины.

Внутри разъедали противоречия. У неё была цель, никаких шагов влево и вправо. Если она собиралась медлить, то надо было хотя бы кафтан Ирвина скинуть и переодеться, а лучше вернуть, где взяла, вместе с кальсонами, вернув себе чулки и платье. Можно было стащить любимый сырок с кухни, если уж на что-то терять драгоценное время, а то в мешкообразной сумке еды никакой не было вовсе. Но сейчас она могла хотя бы попытаться искупить свою вину перед Творцом и вселенной за убийство Магнуса, спася из огня несколько детей.

Решимость отозвалась дрожью по телу. Ноги помчались к соседнему дому быстрее, чем заплаканные глаза успели увидеть, как дощатый козырёк тоже начинает по своей кайме там и тут подсвечиваться огнём. Дочь нунция смекнула, что быстрее всего будет попасть наверх, опираясь по сдерживающим полукольцам оправ водостока. Затем она ухватилась за балку и повисла на ней, не в силах подняться, рухнув на спину, больно ударившись о собственную сумку.

– Мозгов смекнуть, как залезать, – хватило, а ума скинуть тяжёлую поклажу – нет, – рычала мысленно Анфиса на саму себя.

Скинув бархатную сумку с вещами, маской и книгой, она вновь полезла, несмотря на полученные небольшие мозоли. Рельеф ладони розовел, болезненно пылая от неудобного ухвата за брус, но девочка вложила всю свою волю и ярость, чтобы подтянуться и ухватиться за крышу. Благо не в платье, благо не переоделась: запрокинула ногу в обтягивающих зелёных кальсонах и уже на четвереньках стояла на козырьке, пытаясь отдышаться.

А на дыхательную гимнастику времени не было. Даже толком не разогнувшись, она помчалась вперёд, перелезая на горящую избу, запрыгивая на чердак. Дверь оказалась запрета, и как бы Анфиса не звала тех, кто внутри, они, похоже, подойти к горящей, полуобвалившейся лестнице никак не могли. Даже не отвечали! Может, они уже мертвы? Надышались дымом, и она опоздала? Мысли рисовали самую неутешительную картину, но лезть обратно на крышу девчонка не стала.

Она разбежалась по спуску ступенек, налетев плечом на дверцу чердака, и та треснула с гулким хрустом, однако никак не открылась. Одна из петель дала трещину по коробу, выскочив гвоздями, сам каркас затрещал, но этого было мало. А левое плечо от удара болело так, что Анфисе показалось, она его вывихнула, бережно придерживая теперь и потирая. И на всё это уходили драгоценные секунды.

«Лучше сломать руку, чем сгореть в доме!» – зазвучал в голове голос Наны воспоминанием с утра. С сегодняшнего ли или с дней минувших в повторах, это никак не меняло сути. С яростным криком, свыкнувшись с болезненным ударом, девочка разбежалась и таки сломала хлипкую дверь чердака избы, ввалившись среди крупных щепок и обломков в нестерпимо-жаркое помещение пылающего коридора.

Здесь было куда хуже, чем в бане. Каждый вдох будто был глотком пламени, недобро согревая всё внутри. По потолку струился дым, будто это какой-то перевёрнутый противоестественный водопад густо-чёрного цвета. А вдали, держась подальше от огня, женщина с младенцем в руке прижимала к себе ещё двоих перепачканных слегка сажей ребятишек в пижамах – мальчика и девочку, близнецов, как показалось Анфисе, отличавшихся по большей частью лишь стрижкой.

– Кто ты? – не понимала женщина, вглядываясь в ворвавшуюся незнакомку, пытаясь понять, мальчик перед ней или девочка, тем более что длина волос Анфисы изрядно уступала девчонке лет шести, что рядом с братом спиной жалась к длинной материнской юбке. – Анфиса Крэшнер? – вглядывалась хозяйка дома в её лицо, признавая гостью.

Саму эту женщину, вроде бы, звали Руана. Анфиса с ней почти не общалась, та могла лучше знать её бабушку. А детишки тут были слишком уж маленькие, чтобы бегать в компании Ирвина, Рема и остальных, с которыми периодически шаталась дочь нунция. Она лишь помнила, что Руана была швеёй, но внутри комнат с обрушавшимися кусками прогорающих стен сейчас полыхали все ткани и мебель. Выход был перекрыт множеством поваленных балок, несмотря на то, что сама дверь прогорела и частично обрушилась.

– Услышала ваши голоса, а к вам не пройти, – отвечала Анфиса, подойдя ближе, изнывая от жуткой боли в плече.

– Нам и не выйти! Как же ты теперь сама выберешься! – в панике вскрикнула женщина.

Девочка в кафтане обернулась, уставившись на охваченную огнем лестницу, от языков пламени которой её недавно уберегли лишь куски двери. На них она тогда проехалась по ступеням и полу, словно на санках. А сейчас пламя усилилось, да и древесина вся прогорела. Взбираться отсюда на чердак было теперь немыслимо.

И что теперь делать?! – гремело в голове собственными мыслями, пока Анфиса оглядывала обстановку. Лицо больно обжигало подбиравшимся со стен огнём. Она испугалась, что вспыхнут волосы, пригладив их правой рукой. А потом выставила руку вперёд, концентрируясь на синем огне.

Пальчики слегка запылали. На подушечке каждого, по ощущениям, которые были всегда при таком колдовстве, будто бы закручивался небольшой энергетический вихрь. Она обошла женщину с детьми, приблизившись в полыхавшей прихожей, где тлели и чернели развешенные предметы одежды, и выставила ладонь, концентрируясь на собственной боли в плече.

Это было единственным, что пришло сейчас в голову. Те слова из книжки, поистине бездонный источник, который девочка для себя представляла, – это все пережитые ужасы, страх за себя, за отца, за этих людей в доме, и буквально бездонный колодец полученной боли – вскрытые руки, живот, вбитый в грудь кинжал, пожирание заживо – все предсмертные муки, которые она пережила. Да сейчас ещё не в отзвуках прошлого, а самая что ни есть настоящая, дикая, пульсирующая до слёз и стонов боль вывихнутого плеча рабочей руки, которой толком даже шевелить не хотелось.

Выставленная же правая, даже не будучи основной, начала сиять и разгораться синим пламенем, буквально порождая его в больших количествах. Кисть обратилась в колдовской факел, а затем девочка сделала рывок рукой вперёд, как будто пыталась сделать бросок. И пламенеющий голубой шар действительно вылетел в выбранном направлении. Недалеко, зато в красный огонь, который тут же перекрасил и поглотил.

Анфиса улыбнулась, сделав шаг вперёд и водя рукой в сторону стен, где тоже огонь становился голубым, синим, густо-сапфировым и снова светлел в своих переливах. Чем больше был язык пламени, тем бледнее становился его цвет. Поэтому всё это подрагивание огня кругом, помимо трепета и ужаса, что он нёс, превращалось ещё и в необычную невиданную красоту.

– Это холодный огонь! Идёмте! Скорей! – махнула девочка за собой, обернувшись к вызволенной семье, и зашагала вперёд, пустив из ладони ещё один крупный шар к полыхающим преграждающим балкам.

– Идём, детки. Аккуратно, осторожно! Смотрим вокруг, над собой, смотрим под ноги! – тихо произнесла Руана детям, двинувшись вместе с ними за внезапной спасительницей.

Юная леди Крэшнер не просто перекрашивала цвет пламени, но и управляла теперь теми участками пожара, где огонь переливался сине-голубым. Она делала его меньше, совсем унимала, позволяя детям и женщине безопасно проползти под опавшими досками и брёвнами, расчистив от жара путь и пропуская их вперёд, где они спрыгивали с обгоревшего крыльца на траву.

– Спасибо! – обняла её одной рукой заплаканная Руана, придерживая хнычущего запеленгованного малыша. – Что мы бы без тебя делали! Вероятно, погибли, сгорели бы здесь! Храни тебя господь! – прижала она Анфису покрепче, а затем отпустила и пошла прочь с детьми, пока холодный огонь был слабым и не столь пугающим.

Тушить весь пожар вокруг не имело смысла. Да и сил, скорее всего, бы попросту не хватило. Спасти здесь из утвари уже почти ничего было нельзя. Какие-нибудь закопченные кастрюли потом и так найдут на пепелище и попробуют отмыть, если получится. Дом продолжал гореть, зато семья осталась в живых, обнимаясь снаружи.

Но на этом их кошмар не заканчивался – по городу уже шастали живые мертвецы, так что Анфиса велела им бежать скорее хотя бы в соседнее село. А заодно по пути просила посмотреть, нет ли синей повозки у коттеджа Августы. Бабушка наверняка будет очень долго грузить всё на свете, как бы на словах не поторапливала сама Анфису там, ещё дома. Тогда Руану и спасённую ребятню бы подвёз Климент, заодно им бы выдали еды и одежды. Женщина благодарно кивнула и, забрав детей, поспешила туда.

Вокруг уже не было беготни и суеты, жители деревни её покинули. Оттого и некому, кроме Анфисы, было прийти сейчас на помощь. Девочка уняла огонь, успокоив эмоции, хотя боль в плече никуда, разумеется, не девалась. Направившись к площади, она хлопнула себя рукой по лицу и развернулась за сумкой под уже вовсю горящим соседним домом. Благо хоть никакая полыхающая деревяшка не упала прямо на бордово-алый мешок, иначе бы сгорела и ткань, и одежда внутри, и даже книга. Впрочем, последнее, может, даже и к лучшему. Девочка задумалась, а не швырнуть ли её в огонь.

VII

Хотелось спешно бежать к повозке, надеясь, что отец именно в ней. Но топот мог бы привлечь мертвецов, поэтому, вопреки всем желаниям, Анфиса старалась шагать аккуратней. Что она скажет Альберту, опознавшему в ней убийцу по наряду, она ещё даже не представляла.

На подходе к карете слышался отцовский голос, заканчивающий молитву. Нунций Крэшнер стоял по ту сторону, прямо у тела Магнуса, отпевая его и перекрещивая пальцами. Девочка была несказанно рада сейчас узреть папу живым и невредимым, потому ускорила шаг, смахивая пальцами здоровой руки слёзы с глаз, а на лице заиграло подобие улыбки.

– Папочка! – схватила Анфиса нунция в крепкие объятия. – Я… это всё я, это было нужно, чтобы…

– Тише-тише, принцесса, – коснулся Альберт её волос. – Тебе нельзя волноваться! Дыши и считай считалочку, успокойся. А то, ты думаешь, я не знаю, кто это сделал, если мой кинжал торчал у него из груди, – ответил он.

– Вот, – девочка передала ему ножны. – Я переживала этот день столько раз…

– Мы же с тобой именно об этом и говорили в кабинете, – напомнил он, ведь и дня без этой убедительной беседы для Анфисы не проходило. – Я понимаю, что он не должен был всё рассказать, – вздохнул Альберт, глядя на труп первосвященника. – Маленькая принцесса превратилась в настоящую яростную фурию, получив высшую цель. Горжусь тобой.

– Гордишься?! Этим?! – скривила губы и изогнула брови девочка, всхлипнув и тоже посмотрев на несчастного Магнуса.

– Не тем, что ты сделала, а тем, ради чего это всё! – ответил отец. – Ты спасла Империю от вторжения мертвецов, но это не значит, что нет новых угроз и новых путей для зла распространиться повсюду.

– Я вызволила из огня несколько ребятишек и портниху… – как бы добавила девочка в оправдание или искупление, а потом вздрогнула, встревожено озираясь. – Бежим скорее! Нельзя здесь оставаться! – потянула она отца за руку.

– Залезай в карету, кардинал Квинт сейчас подойдёт, – повелел Альберт.

Двинувшись к карете, Анфиса заметила в отражении противоположном окне жуткий лик гниющего зомби, громко завизжав и попятившись. Отец приобнял её, тоже двинувшись от кареты подальше, глядя, как с разных сторон полукругом к ним приближается всё больше ковыляющих мертвецов.

– Спасла от вторжения, называется, – пробубнила девчонка. – А ну не с места! – выставила она вперёд вновь засверкавшую синим огнём правую ладонь. – Не подходить!

– Поднятие кладбища Уислоу ты предотвратить не могла, но это далеко не самое страшное, что могло приключиться. Готовься побежать к большому костру. Их там, кажется, больше. Но ты не бойся. Попробуем кинуть в них полыхающие поленья, – предложил Альберт.

Сзади на мужчину из темноты набросились двое уже «хорошо знакомых» вампиров. Громила и тощий с зачёсанными назад длинными волосами. Обычно они хватали девочку, но в этот раз старались заломить руки Альберту. Загасив пламя, Анфиса правой рукой кое-как потянулась за припрятанным кольями из осины, ринувшись на спасение отца.

Бугаю удалось с разбега вогнать первый прямо в грудь, а вот сил на второго уже не хватило. Только ранила в ногу. Работать правой рукой для маленькой левши было категорически непривычно. Казалось, она буквально не слушалась и не могла бить с должной силой.

Кричащий крепыш быстро истлел, хватаясь за торчащий кол и корчась в конвульсиях, а вот тощий достал свой нож с изогнутым дырявым лезвием. Сколько раз видела Анфиса это оружие. Сколько раз боялась, сколько раз встречала уже без страха, как должное. Потому опасения не было и сейчас. Чего бояться: если всё пойдёт не так, у неё есть уже отточенный план и всё можно будет начать опять с чистого листа. Разве что запас песчинок в этих часах рано или поздно закончится, ведь девочка не знала, насколько артефакт бесконечен.

Она сделала выпад первой, но вампир легко отвёл наточенный кол ударом лезвия, едва тот не выбив. Фехтовать-то её учили, но опять-таки левой. К правой руке даже стоек подходящих не было, не то что взмахов и ударов. Девочка, защищая отца, попыталась ещё раз, но носферату сильным взмахом срезал самый кончик кола, затупив тот и обратив в бесполезную палку.

– Вот и всё девочка, – ухмыльнулся кровосос, которому очень нравилось её пытать.

И затем в нападение перешёл уже он, помчавшись вперёд со своим ножом. Анфиса заслышала шёпот отца и резко пригнулась. Тут же над ней пронёсся выпад отцовских рук вперёд вместе с зажатым колом – тем, что остался от истлевшего бугая. И замахнувшийся в ударе худощавый упырь тоже получил своё, застыв на мгновение с колом в сердце, потянувшись к ранению и начав обращаться в мерцающий пепел, напоминающий тлеющую сгоревшую бумагу.

– Именно, «вот и всё», – произнёс Альберт, отряхнув руки.

Девочка выпрямилась и обняла его, но полукруг приближавшихся мертвецов всё ещё оставался. Они уже обогнули карету, спотыкаясь и поднимаясь, так что теперь были совсем близко. Тянули свои гнилые руки, уже намериваясь схватить, смотрели стеклянным, ничего не выражающим взором, отчего их облик казался ещё более страшным. А дочь с отцом пятились в сторону стены ближайшего дома, где даже окна не было, чтобы заскочить внутрь.

Нужно было держаться правее: там как раз между избами был небольшой тёмный проход к яблочной рощице, но зловеще постукивающие зубами безмолвные мертвецы перекрывали путь. Они всё приближались, сужая расстояние между друг другом. А у отца с дочерью на двоих были лишь тупой кинжал и ещё более затупившийся кол-палка.

Тут позади, со стороны поворота, что на углу харчевни, вырвался крупный всплеск пламени, потоком хлынувший сначала вперёд, а затем снизу вверх. Дальний участок озарили загоревшиеся зомби, продолжавшие двигаться, но при этом значительно медленнее.

Прежде в бесконечной веренице повторов девочка видела лишь, как слегка горит на спине или плечах одежда у живых трупов, как вспыхивают их волосы и это никак не сказывалось на их агрессии и напоре. А вот теперь, когда их целиком обращали в живые факелы, было видно, что это действительно вредит сковывающей их магии, делая медлительными, а то и заставляя прогорать и бездвижно падать, словно убивая их навсегда.

– Ну? Вот! Нравится тебе? Вижу, что нравится! Как горят твои глаза! – слышался молодой озорной голос с той стороны дороги, особенно выделяя эмоциями слово «горят». – Хей, а ты? Тебе мало? Гори-гори ясно! Что? Солнцеворот справляем, как-никак! А тебе, папаша, огоньку не дать? – разбрасывался молодой златовласый парнишка огненными шарами направо и налево. – Архиепископ же предупреждал: курить – здоровью вредить! А ты не слушал! Вот и валенок!

– Вот это настоящая магия! Как волшебно! – воскликнула девочка, глядя на ловкость молодого златовласого паренька.

Глаза её наполнились искренним восхищением. Разум будто бы позабыл, что к ним с отцом приближались голодные твари. Сердце заколотилось с надеждой и трепетом. Девочка была буквально очарована тем, с какой ловкостью юноша справляется с огненными залпами. Многообразие мерцающих колец, вспыхнувший купол, летящие снаряды разной величины, линии огоньков из пальцев и настоящий столп пламени из совмещённых ладоней, будто дыхание дракона.

Это было совсем не похоже на приезжих, жонглирующих факелами артистов или местных, крутящих головешки, вынутые из костра. Здесь искрился талант, виднелась куда большая лёгкость, и при этом оставалось ощущение бесподобного уличного спектакля, настоящего представления, что тот устраивал из своего сражения с нежитью. Он был явно спортивным и хорошо сложённым, раз мог выполнять такие прыжки и кувырки.

Неподалёку шагал ещё один господин. Анфиса узнала обоих – те, что врывались, когда уже не могли помочь. И этого звали Маркус, как она помнила, именно он «вручил» ей Песочные Часы Хроноса. А сейчас он вертел свой посох с костяным навершием из козьего черепа, в глазницах которого полыхало яркое малиново-розово пламя. То и дело некромант-альбинос ниспускал со своего орудия сгустки энергии в виде сиреневых, раскрывающих рты людских черепов прямо в бродячих зомби, лишая тех сил.

Из-под накинутого чёрного капюшона виднелось белёсое, гладко выбритое мужское лицо и по краям сползали вниз длинные белые волосы прямыми нитями, словно колышущаяся паутина в давно забытой, полуразрушенной хижине. Кожа его выглядела бледноватой, словно он давно не был на солнце. Нагрудный доспех своими пластинами напоминал рёбра скелета. К крупным наплечникам крепились звериные черепа и торчащие большие шипы. При этом руки его выглядели довольно худыми, а запястья тощими и костлявыми.

Чёрно-пурпурный наряд чернокнижника имел подвесные украшения, на шее виднелось ожерелье из пронзенных монет, а поверх него был накинут свисавший нательный крест со сверкающими топазами. На поясе у некроманта располагались какие-то склянки, перья, мешочки, колья, клыки и настоящие человеческие черепа связкой.

На фоне взбалмошного молодого напарника этот мужчина лет порядка тридцати выглядел аккуратным и сдержанным. Перенимал на себя всё внимание Анфисы, потрясая своим мрачным и жутким нарядом. Он молчаливо шагал прямо к Альберту с дочкой, в то время как златовласый, с короткой стрижкой парень в красном кафтане и начищенных до блеска сапогах откровенно веселился, бегая по улицам и голося по всю мощь.

– М-м, детка! Да ты сегодня просто огонь! – посмеивался юноша-чародей с иронией, испепеляя женщину-зомби. – Так, а вы что встали, голубчики? Дай мне, дай мне немного огня! – напевал он. – Как костры горят, м-м-м, обещания…

– Маркус! Друг мой! Наконец-то! – воскликнул Альберт, прошагав вперёд, когда синеглазый мужчина с черепами на плечах, да и много где ещё в декоре и инвентаре, приблизился к карете, взмахом посоха вытянув сиреневую ауру у затрясшихся, окружавших отца с дочерью мертвецов, так что весь этот «отряд» из десятка трупов просто разом пал бездвижно на землю.

– Ого, – удивилась Анфиса. – А так можно было…

– Кто-то вкладывает силу в зомби, чтобы их поднять. Зачем ей пропадать зря, если я могу её вытащить, – резким взмахом руки некромант-альбинос направил посох вбок, выпустив яркий прожигающий луч малинового пламени сквозь толпу ковыляющих мертвецов, – и преобразовать! – закончил он, изрядно проредив толпу. – Нам надо поторапливаться.

Высокий лоб с парой заметных морщин, казалось, всегда нахмуренные брови из-за выразительных деталей черепа, наплывавших вперёд так, что глаза будто всегда прятались в темноте. Широкий рот с бледными, терявшимися на фоне белого цвета лица губами. Для Анфисы этот мужчина выглядел весьма зловеще.

Пока девочка разглядывала его перстень-череп, со стороны правого бедра некроманта взлетели с пояса в воздух и ярко засияли те самые песочные часы – миниатюрные, аккуратные, испускающие столь сильный и при этом совсем не слепящий мягкий свет. Оправа из переливающихся металлических завитков, плоская основа из дорогой древесины, золотые песчинки внутри… Артефакт облетел Анфису, обвился вокруг опущенной левой руки и, будто став призрачным, проник внутрь, вернувшись «на место» чуть ниже запястья.

– Так вот в чём дело. А я думаю, почему вокруг всё кажется таким знакомым, будто всё это уже было… – проговорил Маркус, не меняясь в лице.

Голос его был низким и грубым, словно всегда недовольным, словно мужчина вообще не любил разговаривать и каждую фразу выдавливал из себя будто под пытками. Тембр вязкий, напористый, властный. Он вызывал у девочки неприязнь, напоминая учителя по чистописанию. «Как вы выводите букву «В», леди Крэшнер? Это что там у вас? Восьмёрка? Так вы себе её представляете?» – эти издевательские насмешливые интонации так и гремели воспоминаниями в голове.

– Ты спас мою дочь, – произнёс Альберт мужчине, пока напарник того развлекался, делая кувырки с огненными залпами, – Разговор о герое и монахе обрёл ещё больше смысла.

– Хоп! Хей! Пла-ме-ней! – веселился паренёк, зачищая местность от ковыляющих трупов, выстреливал с ладоней серией по три небольших пламенных сферок подряд, нагибался кренделями, изворачиваясь и пуская огонь под коленом…

– Похоже на то, – недоверчиво оглядел девочку в её наряде некромант. – Больше походит на мальчишку. Что ж. Уговор есть уговор, Альберт. Видать, часы здесь уже дел наделали… Надеюсь, ход времени от того не сломался. А я, кхм-кхм… Маркус Брандт, от лица Гильдии Некромантов и всей столичной Академии, вашей семье Крэшнеров на хранение вручаю Песочные Часы Хроноса! Это формальность, которую меня обязал произнести старый магистр, храни его господь, – осенил себя беловласый мужчина крестным знамением.

– Некромант крестится? И не сгорает при этом? – наклонила ошарашенная Анфиса голову.

– Малышка, мы тебе не упыри какие-нибудь. Некроманты Империи, как и официальные маги, работают на церковь, – грубо ответил тот, явно обидевшись.

– Но не все, – из темноты вышел монсеньор в чёрном камзоле, широкой шляпе, с тростью и металлической маской скалящегося пса – более вытянутой, чем был рельеф лица на маске кицунэ у Анфисы, но все же не настолько реалистичной и длинной, как настоящая собачья морда: нечто своеобразно адаптированное именно под форму надеваемой маски.

– Мельхиор! – оскалилась Анфиса.

– Как мило, – чуть наклонил голову, покосившись на неё, тот. – Признаться, польщён, я не думал, что слава обо мне так быстро распространится, – дёрнул он плечом, будто красуясь и поправляя плащ.

– Я ведь имел в виду «официальных» чародеев, а не кучку полоумных поклонников Мары, – недовольно сощурился Маркус.

– Лучше быть свободными идолопоклонниками, чем тупым барашком из покорного стада, – сквозь свою маску сверкал бирюзовыми глазами чернокнижник, поднявший здесь с кладбища трупы.

– Мельхиор, лови топор! – раздалось сбоку, и действительно, в направлении некроманта в маске стремительно нёсся сгусток огня, по форме напоминавший топорик.

Тот взмахнул пальцами левой руки в чёрных перчатках, и заклятье растворилось о невидимый барьер, проявившийся чёрной спиралью лишь в самый момент столкновения, так как затухающий огонь «топора» его чуть подсветил.

– Я ведь мог отразить заклятье и разрубить твоего паренька напополам. Считай, я сегодня в хорошем расположении духа. Мне льстит известность, и я рад тебя повидать.

– Убирайся, – выставил вперёд свой костяной посох беловласый чернокнижник, оскалившись.

– Мы ведь когда-то были друзьями, Маркус. Почему ты сменил сторону? Ещё ничего не поздно вернуть всё обратно, – проговорил куда более мягко, чем гремел обычно его голос, Мельхиор, но мужской тембр сопровождал гулкий лязг эха металлической маски.

– Это ты помешался, изменник! – угрожающе отвечал второй некромант, встав перед девочкой и её отцом, а козлиный череп его посоха засверкал ещё ярче. – Ты предал всё и всех! Ты убил… Розу…

– Как же меня бесит всё розовое, ты бы знал, – хмыкнул Мельхиор.

– Потому и выбрал такой цвет, для тебя старался, – скалился Маркус, и глазницы навершия его посоха засверкали ещё ярче.

– Верни себе рассудок, друг. Царица-тьма направляет нас обоих, пусть и разными путями. Они вечно пересекаются, как видишь. Не пора ли уже прозреть? Сбрось церковные оковы, забери у них книгу и передай мне, – велел некромант в маске. – У тебя даже имя в честь Мары. Не позорь свои корни и своих предков! Я знаю, как распорядиться гримуаром. Тебе понравится. Ты будешь очень удивлён.

– Зря стараешься! – топнула вперёд Анфиса, выглядывая из-за закрывавшего её Маркуса. – Я бросила её в огонь! Сожгла твою хитрую тетрадочку с ответами для контрольных! Всё! – показала она ему язык, правой рукой всё ещё держась за ушибленное плечо.

– Рукописи не горят, – хладнокровно хмыкнул чернокнижник с тросточкой, переведя взор с другого некроманта на девчонку.

– А я отпел душу архиепископа, так что его секретов вы здесь не добьётесь, – широко улыбнулся Альберт.

– Понял, голубчик? – с улыбкой подошёл с правой стороны паренёк лет шестнадцати с пылающими руками. – А как это – «отпел душу»? Что-то случилось? Мы что, не успели? Специально шагали с той стороны дороги, и повозка здесь…

– Вы мне только помогли, – явно, судя по глазам в прорезях, ухмыльнулся под своей маской Мельхиор.

– Я сказал тебе, убирайся! Мы шли с самой церкви по пятам за тобой, с кладбища, сожгли всех твоих упырей… – цедил Маркус.

– Зажигали не на шутку! – его молодой помощник с озорством дунул на танцующие огоньки правой руки, как бы задув их, а через миг снова возобновляя пляску ярких горячих язычков своего магического пламени.

Теперь Анфиса могла увидеть, что в левом ухе у него золотая серьга-кольцо. Брови его были какими-то необычными, сильноизогнутыми, а глаза ярко-зелёными, совсем не такими приглушённо-малахитовыми, как у неё, а прямо-таки яркие, сочные, цвета свежей зелени.

– Синдри, – недовольно выдохнул ему некромант с посохом, покачав головой и вновь подняв взор тёмно-синих глаз на Мельхиора и продолжая свою речь. – Сожгли всех твоих упырей, разделаемся и здесь с каждым мертвецом! У тебя нет больше армии! Лучше сдайся на милость Императора! Это тебе, может, ещё не поздно сменить сторону, раскаявшись в том, что ты сделал, – проговорил мужчине в металлической серебристой маске альбинос.

– Вот ещё, – хмыкнул тот. – У меня немало единомышленников. Сколько ни жги костры, друг, а ночь по-любому наступит. Что вы станете делать, когда света больше не хватит, чтобы сиять сквозь густую тьму?

Мельхиор выпустил трость, вспорхнувшую и зависшую перед ним. Он элегантным, но быстрым движением достал из кармашка небольшую прозрачную склянку и пробку к ней, сжимая ту пальцами. Сделал несколько пассов руками, отчего завращалась и трость. И из раны первосвященника крупицы крови, переплетаясь в воздухе алыми нитями, в одно мгновение проплыли мимо всех прямо к нему, опускаясь в горлышко сосуда и заполняя тот. Затем он резво его закупорил и подхватил трость выпадом руки вперёд.

Прежде, чем кто-либо успел что-то сообразить и что-либо сделать, Мельхиор, едва заметно ударив кончиком трости о землю, вызвал вспышку густого синеватого дыма, застлавшего его в полный рост. А когда дым рассеялся, перед ними уже не стояло этой статной фигуры, как не виднелось некроманта и где-либо ещё вокруг.

VIII

Оставшиеся озирались по сторонам, но даже если кто и собирался ринуться в погоню и преследовать Мельхиора, было совершенно не ясно, в какую сторону за ним бежать. Быть может, след могли бы взять какие-то ищейки: призванные либо созданные духи, а может, охотничьи деревенские псы, но тех должны были забрать с собой хорошие и ответственные хозяева, покинувшие деревню.

– Исчез? Сбежал, голубчик? Вот конь-огонь, а! – изумился Синдри. – Трусишка! – крикнул он, приподняв голову и чуть покрутившись вокруг свой оси, явно желая оскорбить и задеть некроманта, если тот ещё слышал, а не исчез в каком-нибудь портале. – Я-то думал, будет драка… Ох, бедный Магнус – заметил он лишь сейчас, во время действий Мельхиора, валявшееся рядом с каретой тело архиепископа с кровавой раной по центру груди. – Вот что значит «душу отпел». Маркус, мы всё-таки не успели к покушению…

– Произошла трагедия, но благодаря вам удалось избежать больших жертв, – проговорил Альберт как бы двум подошедшим, но сжал несильно плечо дочери, намекая, что и ей эти слова тоже предназначаются.

Внутри от его прикосновений и выраженной гордости стало невероятно тепло. С совестью примириться было непросто, но когда папочка одобрял, в груди будто бы поднималось и сияло лучезарное солнышко. Она уже позабыла о творившихся вокруг ужасах, о гниющих пальцах, смертях и убийствах, хищных оскалах, полуразложившихся мертвецах – всё это было позади, как насыщенный сон, как закончившееся её триумфом приключение. Альберт её хвалил, и не было в жизни больше счастья, чем слышать его похвалу и одобрение.

– Ох, храни Творец его душу, – качал головой и крестился молодой парень.

– Это и есть твой хвалёный подмастерье? – оценивающе оглядывал этого пиромага Альберт.

– Лучший был на своём курсе, – нехотя ответил Маркус, косясь на партнёра.

– Семь лет учёбы за пять экстерном, голубчики! – гордо заявлял мальчишка. – Рекорд по вступительным баллам, рекорд по выпускным экзаменам, семь золотых медалей, по одной на курс. Расплавил их и сделал себе серьгу, ха-ха, шутка! Дома они висят, маму радуют… Ах, ну и мелочи всякие: почётный диплом, личная благодарность ректора, титул инквизитора и целый гарем влюблённых первокурсниц, рыдавших, когда меня выпустили из Академии! – блеснув гордой белозубой улыбкой, взглянул он на искрящуюся восторгом Анфису. – Могу тебе где-нибудь расписаться, если захочешь.

– Он… своеобразный парнишка, – сообщил Маркус со вздохом.

– Я предпочитаю эпитет «зажигательный», – принялся златовласый юноша красоваться подброшенными и пойманными огненными шариками с кулак размером.

– Синдри из рода Линдбергов, потомственный пиромант, вот на нём и сошлись все силы предков… Даже гномы были в роду, он весьма интересен, – рассказывал беловласый некромант с бледноватой кожей.

– Седьмой сын седьмого сына, что ль? – усмехнулся Альберт.

– Пиро-манты гадают на огне, а я – пиро-маг! Я огнём управляю! – вертел парнишка вокруг рук обручи огненных колец. – Ну? Как вам? Скажите же потрясно, гори-гори ясно!

– Исполнительный, чётко понимающий инструкции, амбициозный, что в наше время редкость, – хвалил некромант, перейдя к недостаткам. – Но несдержанный, непоседливый, выпендрёжный, как видишь. А ещё беспардонный и неделикатный. На переговоры его брать точно не стоит, но он и обучен для полевой работы, а не для застолий-посиделок со знатными гостями или кабинетных дел.

– Исполнительный-то мне и нужен, – проговорил Альберт. – Такой, который не задаёт лишних вопросов.

– Что ж, папаша, ну в смысле, шеф, тогда сработаемся, – ухмыльнулся юноша. – Надо быть телохранителем вашего сынка?

– Это девочка, – пояснил ему Маркус.

– Где девочка? Это девочка?! – удивился Синдри так, что аж его чародейский огонь начал полыхать как-то криво и несколько по-другому, чем прежде. – Значит, охранять девицу?

– После того, что ты устроил с дочерью канцлера, такой работы тебе уже не видать, – проворчал Маркус.

– Она же сама попросила. Глазами! – отнекивался ловелас с нотками возмущения в своём юном и бойком голосе, но некромант лишь свои глаза закатил к небу.

– И вас совсем не обжигает собственное пламя? – дивилась Анфиса, ощущая расходящийся жар от всех его манипуляций. – Вот оно, волшебство!

– Огонь сжигает тех, кто не умеет с ним обращаться. Умельцам же он даёт свет и тепло! – гордо заявлял светловолосый юноша, жонглируя пламенными шарами.

– Вот ваше задание, Синдри, – достал из кармана своего одеяния Альберт Крэшнер небольшой свиток, перевязанный алой лентой, тот, что писал перед ярмаркой у себя в кабинете. – Надеюсь, ваш расхваленный взрывной потенциал удастся раскрыть во всей красе.

– В Квинтесберг?! Просто огонь! – тот быстро бегал глазками по тексту, когда унял чародейское пламя и развернул послание. – Это ж так далеко отсюда, а я засиделся в столице с этой учёбой, только рад буду ещё попутешествовать!

– Оплата будет ожидать вас на месте, – кивнул нунций.

– Понял-понял, никаких карманных расходов на винишко и бордели по пути. Впрочем, как и всегда, эх. Ничего нового, – усмехнулся Синдри. – Квинтесберг так Квинтесберг, будем зажигать!

– Теперь ты работаешь на господина Крэшнера, – пояснил ему Маркус, – а я хоть немного от тебя отдохну, – свободной рукой коснулся он виска, как если бы страдал головной болью.

– Замётано, шеф. Ну, в смысле, бывший шеф. Ну, вы поняли, голубчики, – посмеивался молодой инквизитор, продолжая жонглировать, растворяя падающие шары в рыжей ауре вокруг ладоней.

– Можно я с ним? – попросилась Анфиса.

– Ни в коем случае, – тут же отрезал Альберт, причём при всей резкой строгости ответа его отцовский тон по-прежнему оставался мягким и приветливым.

– Ну, блин… Провал, – расстроилась девочка.

– Всему своё время, наверняка мы все вновь ещё увидимся, – задумчиво произнёс Маркус.

– Не грусти, малышка, будут и на твоей улице фестивальные костры! – утешал юноша.

– Да вот были как раз здесь повсюду… – вздохнула Анфиса, представляя, что летнее Солнцестояние для неё будет довольно грустным праздником из-за жутких воспоминаний. – А теперь никакого праздника… Всюду трупы, дома полыхают тут и там…

– Оставляй угольки прошлого тлеть в прошлом. Веселей смотри вперёд, пусть сердце горит навстречу приключениям! И ничего не бойся – улыбнулся Синдри, – огнём огонь не затушить!

– А я, кстати, затушила, – чуть розовея, но с нотками явной гордости проговорила Анфиса, выставив правую руку вперёд и показав синие огоньки.

– Холодное пламя, – изумился некромант, нагнувшись к её ладони. – Какая диковинка.

– Возьмёшься её учить? – поинтересовался Альберт. – У неё проблемы с дыханием, нельзя перенапрягаться. Может, выручишь по-дружески, станешь наставником, обучив её всяким азам, как использовать и раскрыть свои силы.

– Ты же знаешь, я не преподаватель. И сидеть подолгу в столице не могу, всегда есть задания или подготовка к ним, – ответил Маркус.

– А ты многое знаешь и многое умеешь, мог бы за ней присмотреть, всему обучить, передав знания, – всё настаивал нунций. – Она у меня сообразительная в учёбе. Вполне могла бы выучиться под стать тебе.

– Ох, в принципе, могу, я ведь теперь без подмастерья, – пожал плечами альбинос, чуть повернув голову на молодого пиромага.

Во вздохе некроманта ощущалось явное нежелание браться за чьё-либо обучение. Он определённо не считал себя мастером этого дела, не имел ни цельной программы, ни какого-либо опыта в преподавании и даже чтении лекций. Но по просьбе старого друга всё-таки согласился.

– К нему?! – сделала жалобное лицо Анфиса, да так, что аж все огоньки на её ладошке потухли.

– Мы с Синдри отправимся в Квинтесберг, там будет конклав по выбору нового архиепископа, все нунции Магнуса и кардиналы должны присутствовать, да и тело его надо отвезти на родину, чтобы похоронить. Могу я тебя попросить… – повернулся Альберт к пиромагу.

– А, да, конечно, – без особо рвения, с немного брезгливым взглядом он присел и попытался занести тело покойного первосвященника в карету, уложив на одно из сидений. – Нет вот, чтобы кремировать на месте, – с причитаниями вздыхал парнишка и бубнил себе под нос.

– Мы, в таком случае, в Гильдию, – сообщил Маркус Анфисе.

– Нет, мы в крипту, – ответила она, вредничая.

– В крипту? – удивился новый наставник.

– Поясню всё, когда ответите, кто этот Мельдодон с маской Бобика и чего он хочет. Зачем ему склянка? И что мне делать с этой штуковиной в руке теперь? – сурово смотрела девочка.

– Мельхиор-то? Есть орден некромантов-язычников, вышедший из запретных культов поклонения Маре, богине ночи. Ныне они разрослись до волхвования всем древним богам. Называют себя Гончие Псы Симаргла, бога смены времён года, перемены погоды и вообще всяких перемен. Нетрудно догадаться, что они хотят снести имперскую и, самое главное, церковную власть. Всё здесь поменять, так сказать, – отвечал Маркус. – Нравы, устои, порядки, обычаи.

– Так друид был прав. Язычники, мечтающие принести всех в жертву старым богам! Ну, а часы? Я за этот день постарела, небось, на год, он вообще длится вечно! Завтра хотя бы наступит? – интересовалась Анфиса. – Лимб кончился?

– Думаю, да. Всему своё время. Я не большой эксперт по артефактам, знаешь ли. Мне велели его передать в дар за заключённый союз. Если я задавал ему программу, спасая тебя, в какой-то из версий реальности, видимо, тебе надо было пережить это всё, – развёл он руками, повращав в пальцах посох, – и остаться в живых. Сколько раз день начинался заново? Артефакт вернулся к тебе, но истратил уйму сил и энергии, так что даже не думай, что ты бессмертна. Он не защитит ни от травм, ни от смерти, ни от опасностей. Выполнил своё дело, и кто знает, сколько будет теперь «отдыхать» и ждать подзарядки. Ты многое поменяла. Но справилась.

– Главное, что духовно повзрослела. Созрела стать ученицей почётного некроманта пятой степени, – вновь положил Альберт руку на плечо дочери.

– Ай, – простонала та, так как вместо правого отец в этот раз надавил на левое. – Умирать – невесело… – поджав губы, насупилась девочка.

– Ой, прости, принцесса. Маркус, ты её подлечишь, надеюсь, – строго взглянул на того нунций Крэшнер.

– Были с собой всякие штуковины от лекарей, – отвечал тот. – В лагере. Она сама-то… Ты-то сама хочешь некромантии учиться? – поинтересовался он не у её отца, а у самой девочки, опустив на неё взгляд. – Если нет рвения и стремления, то и топор в руках держать не научишь.

– Да, – отвела та взгляд, призадумавшись. – Наверное… Хочу также забирать силу у скелетов и чтобы они больше не двигались, – оглядела она валявшиеся упокоенные трупы.

– Это лишь мелочи, – ухмыльнулся Маркус. – Серьёзные, важные, но, по сути, мелочи. Ты уже познала смерть и не раз. В некромантии у тебя проблем не должно быть. Зачем Шорье нужна склянка с кровью первосвященника, мне неведомо, но магия крови штука сильная и зловещая. Уж явно не на добрые дела. Советую, чтобы новым архиепископом был точно не кровный родственник нынешнего, проследи уж там, Альберт, ты всё же нунций Его Высокопреосвященства. Ну? Что там за крипта? – перевёл альбинос взор своих глубоко посаженных, но ярко-синих глаз на свою подопечную.

– Когда архиепископа убивали в харчевне, – кивнула Анфиса на здание позади кареты, вдали через улицу, – в другом варианте этого дня, он в крови и ранах стонал, что, если кто-то из нас выживет, надо двигаться в Шильди, это деревня не очень далеко отсюда. Там в лесу будет крипта.

– В лесу? Господи боже, да деревня, небось, окружена этими лесами… А в ней? Что в крипте? – интересовался некромант.

– То, что очень было нужно этому Мельдодону в маске, – ответила девочка, скрипя зубами.

– Что ж, надо проверить. Догадываюсь я, о чём речь, но всему своё время. А теперь идём туда, где ты бросила книгу. Если б гримуар можно было сжечь, его не пришлось бы прятать в такой глухомани. Без обид, если у вас тут кто-то живёт, – проговорил Маркус.

– Да мы и живём. Я не бросала, наврала ему, чтобы убрался. Книга тут, – потрясла девочка своей сумкой, заодно заглянув туда, чтобы удостовериться: а то мало ли какие упыри-плуты втихаря вытащили.

– Чудно-чудно, – улыбнулся Альберт. – Как я уже говорил, горжусь тобой. Там найдёшь немало для себя интересного, – провёл он ладонью по волосам дочери.

– Это же запретная книга, пап! – возмутилась та, прикусив губу с краю.

– Запретная для всех, кроме особых членов Гильдии Некромантов. Прятать её там смысла мало. Слишком очевидное место. А теперь ты одна из тех, кто сможет в неё заглянуть, – объяснял нунций дочери.

– Волшебно! – Всплыла довольная улыбка на лице Анфисы, а глаза загорелись азартом в предвкушении тайных знаний.

– Раз мы в Шильди выдвигаемся, навестим там одного демонолога, – заявил, не терпя никаких возражений, Маркус. – Он поможет с этой криптой, любит такие вещицы. Она не зря так называется, «крипта» с гномьих наречий – «тайник». Там ловушки, загадки, лабиринты подземные могут быть. Лишние мозги не помешают.

– Вместе веселее! – раздалось из кареты от Синдри.

– Вот я бы лучше с этим поехала, – пробубнила Анфиса. – Он и вправду весёлый.

– Не ворчи на Маркуса, принцесса, он добрый малый, мы с ним давно дружим, так что он тебя не обидит, – заверял дочке Альберт.

– Что-то этот дядя Маркус даже ни разу к нам в гости не приходил, как вы мило дружите, – продолжала бубнить Анфиса, поглядывая на того полуприкрытым взором.

– Мы с ним больше виделись по работе да в кабаках. Церковь контролирует деятельность некромантов как-никак. Нунций на то и вестник архиепископа, чтобы такими делами заниматься. Всё прояснять, справиться о том о сём, дать задания и следить за ходом их выполнения. Без некромантов всюду бы такие кладбища восставали от действий колдунов-предателей! – уверял дочь господин Крэшнер. – Они делают непомерную услугу Империи, её тайные герои! И ты теперь среди них.

– Буду стараться, папочка, – смущённо ответила отцу девочка.

– Нас может подслушивать не только Синдри из кареты, – сощурившись, Маркус озирался на черноту между домами, словно ему послышался какой-то хруст старой листвы или ветки. – Лучше поторопиться.

– Ступайте, – благословил их крестным знамением Альберт. – Учись хорошо и слушайся учителя, Ан, – присел он и покрепче обнял дочь. – В соседнем городе пусть тебя лекарь осмотрит, а здесь оставаться небезопасно. Того и гляди некромант заново нежить поднимать начнёт, пусть лучше все мы будем отсюда подальше.

– Ну… зато, типа, никакой больше школы в Брейтберге? – хитро косилась девочка на отца.

– Твоя школа – теперь вот он, – кивнул Альберт на Маркуса. – И храни её, как собственную дочь, – заклинал он друга.

– Ну, разумеется, – гордо вскинул тот голову.

Девочка оглядела с ног до головы того, кто тембром напоминал самого привередливого и ненавистного из учителей, пока что не особо представляя, радоваться ли такой компании. Бледный, в страшном наряде, с жутким посохом… Но он едва ли выглядел хуже вечно недовольного и хмурящегося мастера Лукьяна, но в то же время и явно не лучшим из приезжавших для её проверки учителей.

В любом случае, мечта найти наставника наконец сбылась, папочка ею гордился и велел учиться у этого Маркуса, пусть она его и видит впервые. Не считая, что день повторялся бессчетное количество раз. Некромант вызывал у неё трепет, внутри всё металось – ведь тот злодей в маске тоже был некромантом. Они с этим Маркусом даже были друзьями, как девочка слышала.

Довериться новому учителю будет непросто, зато ей покажут запретные книги, дадут запретные знания – ощущать себя уникальной и особенной уж очень хотелось. Не какой-то слабачкой и неумехой, а действительно важной и нужной, умелой и способной, на что-то годной. Но главное – чтобы папочка ею гордился. И сейчас он действительно был ею очень доволен. Потому нужно было учиться дальше и его не разочаровывать.

– Идём, к рассвету будем в городе, там и выспимся, – поторапливал её некромант.

– Я с собой еды не взяла… и монет никаких… – призналась Анфиса, – слишком спешила…

– У меня в дальний путь полно всего, наш лагерь, что с Синдри разбили, тут неподалёку. Его часть припасов, видимо, там останется. Будет тебе и хлеб, и сыр, и ягоды, – лениво бормотал некромант.

– Сыр? Тогда есть всё ж таки маленький шанс, что мы поладим, – заявила девочка, чуть ухмыльнувшись в уголках губ.

– Будет возможность – пиши мне, бабуле и Нане, – просил Альберт дочь. – Мы все будем рады знать, как у тебя дела. Ну, и скоро увидимся. И вы в сторону столицы двигаетесь, и у меня в планах будет скоро её посетить, если ничего не изменится.

– Да, папочка, конечно, – пообещала та, не веря, что пришло время прощаться, что страшный день прекратится, что наконец настанет новый и что всё это и вправду случилось. – Пока, пап! Пока, Синдри! – помахала она рукой и принялась догонять уже шагов на пять от неё ушёдшего в сторону дороги чернокнижника.

Они двинулись прочь из деревни в направлении, откуда эти двое магов пришли, огибая харчевню. Девочка всё озиралась по сторонам, не выскочит ли какой затаившийся упырь. В голове крутилось слишком много всего, а за плечами в сумке керамическая маска слегка постукивала в покачивающемся рюкзаке об украшения переплёта некромантического гримуара.

Хотелось его почитать, хотелось поспать, хотелось снова подбежать к отцу и покрепче его обнять, заглянуть к своим, но те уже наверняка уехали и увезли подальше ту женщину с детьми, обогрев и накормив. И хотя, казалось бы, кошмар закончился, сгущавшиеся на горизонте тучи намекали, что ещё много всего ждёт где-то там, впереди.

Где-то позади Альберта, немного правее, из темноты между домами появился, судя по облачению, кардинал. Тот, что сидел в повозке архиепископа по прибытии. Зрелый, крупный, широколицый, с большим крючковатым носом и длинными серыми волосами, уложенными назад под белой скуфьей. Теперь он медленно и неторопливо вышагивал в сторону кареты, держа у груди руки в рукавах одеяния, словно у него пальцы замёрзли.

– Я же тебе говорил, Квинт, всё пройдёт как нельзя лучше, – заявил ему господин Крэшнер, не оборачиваясь. – Магнус отказал в поддержке чародеям, за что и поплатился. Было ожидаемо, что на него совершат покушение. Нам удалось сорвать их планы и избавиться от его политики, как вам?

– Двух зайцев одной стрелой, – сдержано, но с нотками явного удивления ответил тот трубным гнусавящим голосом.

– Но вы, став в ближайшем будущем новым архиепископом, поддержите Академию. За это и за возможность спрятать книгу они и вручили нам в дар артефакт, который имперские чародеи хранили со времён последних таскарских войн. Конклав уже скоро, готовьте речи и ни о чём не беспокойтесь. У вас даже имя, как часть названия города «Квинтесберг», хороший знак, вы же верите в знамения? А я их организую.

– «Квинт» всего лишь значит «пятый ребёнок в семье», как и «Квинтесберг» строился как пятый крупный город в Империи, став по итогу пристанищем для главы Пресвятой Церкви. Меня всегда удивляло, дорогой друг, как о рискованных авантюрах вы говорите словно о тщательно продуманном плане, – проговорил мужчина. – Магнус, конечно, та ещё стерлядь, но чтобы прямо вот так…

– Вы зря сомневались в целесообразности всей этой затеи и сделки. А мне кажется, я неплохо обо всём договорился. Были совершенно иные планы на артефакт, я признаюсь, но он в руках Анфисы, так даже гораздо удобнее. Я не собирался её привлекать ко всему этому, но обстоятельства вынудили импровизировать и принимать жёсткие решения. Артефакт спас ей жизнь, у меня не было выбора, а она так помогла нашему делу! Остаётся только гордиться!

– Возлагаете большие надежды на свою дочь? – поинтересовался кардинал Квинт.

– Она уже сделала больше, чем мы могли пожелать, – улыбнулся Альберт. – В том числе и за вас всю работу с архиепископом. А теперь представьте, что будет, когда она раскроет весь свой потенциал.

Тест Брандта

I

Вопреки словам Маркуса, ночевали они с Анфисой вовсе не в соседнем городке, как планировали, а прямо в разбитом лагере. Девочка в опустевшей палатке уехавшего Синдри, уж больно валилась с ног после всего случившегося, а некромант у себя, поставив призрачного стража, отчего с утра выглядел невыспавшимся и измотанным: силы на поддержание охранника уходили немалые.

– Гляди, – достал Маркус из палатки нечто овальное, сине-зелёное, на подставке с горелкой. – Отпугивает насекомых, – пояснил мужчина, аккуратно разжигая своеобразную «лампу» внутри. – Жаль, не от всех кровососов защищает, но хотя бы так. Давай спать, завтра обо всём поговорим.

На поверхности вытянутого эллипса верхней крышки от пламени проступили спиралевидные узоры вьюнов и стеблей. На нижней образовывались продольные полосы, а также огонёк виднелся сквозь вертикальные щели. Исходящий в разные стороны дымок имел травянистый и чуть сладковатый аромат, чем-то напоминая солодку.

Перед сном мужчина осмотрел ей плечо, вправляя и накладывая компрессы из сумки целителя, плотно забинтовав. Место ушиба продолжало болеть, но спать не мешало, и поутру девочке было уже гораздо лучше. Хотя сны были скорее кошмарные, странные, крайне запутанные.

В бледно-жёлтой палатке всё пропахло ромашкой и лавровым листом. Кажется, Синдри пользовался шампунем для волос с этими ведущими компонентами, так как из всего вокруг самым ароматным предметом была алая бархатная подушка с лиственным узором, будто сшитая из множества маленьких лоскутков мельчайшими нитями.

Перекусили они лишь под утро. И дочь нунция обрадовало, что среди припасов действительно был твёрдый сыр. Правда, гальдский – самый обычный, ни приправ, ни плесени, ни характерного аромата. Его ещё звали «походным сыром», ведь именно благодаря этой своей особенности он позволял остальным продуктам не пропахнуть сыром, как куда более ароматные сорта.

– Фу! Тьфу! Бе! Это что?! Фи! – подавилась девочка печеньем, кряхтя и выплёвывая его кусочки вместе с густой белой «начинкой», напоминавшей крем.

– Совсем дурная?! Куда мою пенку для бритья жрать удумала! – рявкнул беловласый некромант.

– Кхе-кхе… Это печенье же! Я думала, угощение лежит. Не то крем, не то мягкий сыр какой сверху, тьфу! Фи, что за гадость! – протирала Анфиса язык сорванным листом.

– Для себя положил, вот руки у тебя загребущие! Тут нет никакой ровной поверхности вокруг! Ни камушка, ни пня срубленного, ни гладкого полена для костра. Положил плоский кружок печенья, выдавив мыльник из флакона, чтобы с него забирать, а ты сразу в рот всё тащишь что ни попадя! – возмутился Маркус.

– Гадость какая… – всё давилась Анфиса. – А пахло приятно…

– Потому что мыльник – это цветок такой, смесь растительная на его основе, масла и пенка, – прорычал Маркус. – Тебе уроком будет, не трогай чужого, – хмыкнул он без малейшего сожаления, вытащил ещё одно печенье и также выдавил кольцом немного пенки, принявшись смазывать лицо и бриться складным лезвием. – Голодная, так у Синдри там мешочек с орехами был.

– Я нашла. Арахис – не орех, а боб. Как фасоль или горошек, – поучала его начитанная девчонка.

– Да мне хоть ягода, – с безразличием продолжал бриться мужчина.

Девочка в это время как смогла причесалась, отыскав в палатке пиромага гребень, а также вообще осматривая, что есть интересного. Там было увеличительное стекло, мешочек с ватой, бинтами и спиртом – видимо, для обработки ран и, с учётом пиромагии Синдри, – ещё и обработки ожогов на себе или на ком-то ещё, кого мог он обжечь. Огниво, колода карт, мелкий метательный ножичек, скорее всего выпавший из чехла, так как подобные не носят в единственном экземпляре, и прочие мелочи.

– Как мне тебя… вас звать? – подала голос Анфиса, спросив у спутника. – Дядя Маркус?

– Ты мне не племянница, – хмыкнул тот, застёгивая наплечники с черепами молодых оленей.

– Эм… Мастер Маркус? – обижено хмурилась девочка.

– Я не мастер некромантии, – пояснил мужчина.

– Некромант Маркус, блин? – недобро рычала Анфиса.

– И блины не люблю, – бросил учитель, поднимаясь на ноги.

– Да как? Ну, хватит, я серьёзно же, – расстраивалась дочь нунция.

– Да как нравится, хоть котиком, – хмыкнул он с таким лицом, словно нисколечко не шутил.

– Грр… – сжала ручки в кулачки Анфиса.

– Вот что ты заладила? Господи боже. Хочешь мне что-то сказать – скажи «ты», хочешь назвать по имени, так и назови «Маркусом», что ты из ерунды какой-то делаешь проблемы, – ворчал он так, словно ему невероятно трудно было ей отвечать и шевелить губами, будто разговор этот казался болезненной пыткой.

– Маркус так Маркус, – хмыкнула девочка. – Так даже проще.

– Вот именно, – накинул тот мешок на плечо, – хватит всё усложнять. Суть – в простоте.

– А разве у тебя на посохе не должен быть какой-нибудь кристалл? Красивый самоцвет? – интересовалась Анфиса.

– Во-первых, я – некромант, нам и черепа носить можно, если не человеческие, – ответил наставник. – А во-вторых, у Академии Магов в последние годы довольно всё сложно с финансированием и поддержкой. Немногие могут себе позволить здоровенный драгоценный камень.

– А у тебя есть какие-нибудь интересные татуировочки? – поинтересовалась Анфиса. – Всегда любила такие штуки, а мне свою папа сделать никогда не разрешал. Случайно не надо при посвящении в некроманты сделать какую-то? Только не череп. Хотя на лопатке, может, и смотрелся бы, будучи не у всех на виду.

– Нет, – немногословно ответил ей Маркус, подустав от всех этих расспросов. – Набивать ничего не нужно.

Ближайшие два городка по дороге к деревеньке Уислоу они прошли без остановок на ночлег, лишь заглядывали в харчевни. На Маркуса там повсюду недобро косились и переговаривались. Периодически Анфиса слышала, как люди вокруг обсуждают между собой убийство архиепископа. То и дело всплывало описание некой проворной рыжей бестии из Дайкона, словно покушение совершил не человек, а стремительное и проворное чудище.

Внутри девочки всё просто переворачивалось. Бездонная совесть снова открывала зубастую беспощадную пасть, сердце обливалось кровью, было так стыдно, так жалко. И при этом изнутри всё ещё солнцем сияла гордость и звучала похвала отца, пронизывая всю леденящую темноту яркими лучами тёплого света. Убеждённость в высшей цели и необходимость делать то, что она сделала.

А ещё среди всего этого вился и трепыхался небольшой новый огонёк, который Анфиса едва принимала: ей определённо немножечко льстило, с каким трепетом вокруг о ней все рассказывают. И всё это противоборство чувств и эмоций стягивалось и переплеталось в тесный клубок воцарившихся в душе противоречий в отношении самой себя и своих действий.

Слышались периодически и восклицания в адрес альбиноса Маркуса, а не тот ли это некромант, что поднял мертвецов в соседней деревне. Пришлось Анфисе встать на его защиту, уверяя, как свидетельница и жительница Уислоу, что этот некромант как раз помогал и угомонил всякую нечисть.

Народ, в принципе, верил. Кто-то с меньшей охотой, чем другие: косые взгляды никуда не исчезли, но хотя бы никто к ним не приставал и не упрекал ни в чём. Разве что торговаться не вышло, когда мужчина просил скинуть цену. Девочке было немного стыдно, что при ней с собой нет денег, да и отец ничего не выделил ни ей, ни Маркусу на её содержание, но, казалось, чернокнижника это вообще не заботит. Он лишь уточнил, ест ли она картошку и грибы, которыми затаривался.

– А ты не пробовал… ну… не выглядеть, как злодей из детских сказок? – спросила Анфиса, когда они уже под вечер двигались к следующему селу, где собирались ночевать. – Снять эти наплечники жуткие, черепа с пояса, чтобы твой вид не кричал всем вокруг озлобленным обликом: «У-у-у! Смотрите, блин, я некромант, некромант!». И хоть иногда мыть голову, патлы у тебя, конечно, те ещё…

– Вот уж нашёл себе модницу в спутницы, – только хмыкнул тот недобро, закатив свои тёмно-синие глаза к такому же яркому и насыщенному небу. – Теперь гардероб весь переберёт…

Ну, а поутру, выходя из комнаты в шумном трактире, она застала Маркуса уже безо всяких черепов на плечах и в декоре. Даже без нагрудника с пластинами-рёбрами, хотя крест с топазами он оставил. Может, надеялся, что так будет меньше проблем и сойдёт за церковника.

Сине-чёрный наряд его оставался мрачным и броским, но хотя бы не столь вопиющим. Мантия с лямками и откидным капюшоном, кофта-безрукавка, всякие перья и колья на поясе. Теперь он скорее странник, вооружённый на случай нападения всяких диких созданий, наёмник, авантюрист, может, даже охотник на нечисть. И всё бы хорошо, если б солидный вид не портил посох с козьим черепом, который уж он деть не мог никуда.

Тем не менее, при всей ворчливости и неразговорчивости мужчины, девочка была невероятно горда собой, что заставила его одеваться поскромнее и не настолько пугающе. Если б не посох, в нём, небось, и не заподозрили бы некроманта. Но и даже с ним это не было прям настолько броско. Вероятно, одной из первых ассоциаций и подозрений, но есть же чародеи с волчьими и даже с черепами молодых драконов в своём посохе, являясь при этом магами электрической или огненной стихии. Один череп всё ж таки не столь нервирует, чем их обилие повсюду.

Сам же он внял совету, сочтя, что их тайная миссия в крипту не должна вызвать столько пристальных взглядов вокруг и переговоров из деревни в деревню по пути о том, что некромант пожаловал со спутницей. Не хотелось бы, чтобы кто-то шёл за ними по пятам, выслеживая до назначенного места.

– Зачем вообще они нужны? Ну, черепа, – спросила на привале Анфиса.

– Концентрируют, вбирают, удерживают и пропускают энергию. Это более дешёвый вариант, чем вставлять какой-нибудь самоцвет, при этом эффективностью не сказать что прямо ниже. Смотря для каких дел, – отвечал Маркус.

– Я видела Мортис, – сообщила девочка. – Череп размером с целый замок перед обрывом утёса. Она кричала на меня, и я опять просыпалась с утра в тот бесконечный день.

– Как будущему некроманту, тебе надо перестать бояться черепов. Теперь все кости у тебя на службе. Пусть тебя вокруг и боятся, – проговорил новый наставник.

– Она ведь аспект Творца, правда? Персонификация смерти, а не древнее божество? – уточняла Анфиса.

– Смерть и есть само время, – ответил Маркус. – Это то, что временем управляет. Его течение, его процессы, старение и увядание, окончание срока службы предметов и жизней живых. Быть может, из богов времени теперь только Мортис и осталась за всем следить… Научу тебя медитациям, сможешь познать смерть как стихию, как источник загробной потусторонней энергии. Из неё и будешь плести всякие заклинания.

– Как эти часы вытащить? – показывала девочка на своё запястье.

– Понятия не имею. Зачем тебе? – переспросил некромант.

– Пусть будут рядом со мной, а не во мне! А как я вообще узнаю в походе, который час? Когда молиться, когда спать ложиться… – негодовала дочь нунция.

– Не всё ли равно? Ложись на привале, молись, когда вздумается. Тебе много медитировать теперь придётся на тренировках, – предупреждал Маркус.

– У меня при бонне был чёткий распорядок дня! Подъём, молитва, завтрак… Я не могу «когда хочется», – хмурилась Анфиса.

– Всё ты можешь, – фыркнул Маркус, проверяя, запекалась ли картошка.

– Это ж неправильно… Ну, ладно лечь, но молитвы? – продолжала возмущаться девчонка.

– Наш Творец – вездесущ. По-твоему, у него на слушание молитв определённые часы в день выделены? Что же это, он глух к просьбам людей в иное время? Разберись сначала со своей верой, малышка. Ты думаешь о боге не как о боге. А он за гранью твоего и моего понимания, иначе был бы просто неким существом, летавшим на облаке над городами, просьбы чьих жителей выслушивает. Выбрось из головы сложенный образ. Бог – не бородатый старик с двумя ногами и двумя руками, Творец никогда не был подобен людям, гномам, эльфам. Создатель и демиург изначально даже не задумывался о разумных народах и цивилизациях, о расах и языках, о богослужении и церкви. А потом пришлось создать хранителей урожая, хранителей быта, покровителей войн, в общем, прочих «божков». Его аспекты, помощники, части общей божественной структуры.

– Только почему-то не все ведают, что они – это часть Его, – хмыкнула ученица.

– Есть явь – наш видимый материальный мир. Правь – обитель богов и духов, состоит из пластов астрала, эфира и других видов энергии. Ну, и навь – потустороннее царство мёртвых и низших сущностей. Некро-мир является его частью. «Навьи» – это покойники, вернувшиеся с того звезда. Зомби то бишь. Бродящие мертвецы. Также драугры и ещё ряд наименований у них есть. И если так хочешь, сама себе составь распорядок, – предложил Маркус.

– Это неправильно же, – повторила Анфиса обижено. – Слишком много свободы… Делать что вздумается. Нана говорила, слишком много свободы развращает нрав и характер.

– Не похожа ты что-то на развратную – хмыкнул наставник, оглядев её с ног до головы.

– Эй! Фи! Я не об этом! Я о духовном! Как можно… – всё сильнее и более тонким голоском запричитала девочка.

– Одета как мальчишка. Видимо, строптивая, своенравная. Знавал я таких девиц, – произнёс чернокнижник.

– Это… типа маскировки. Было. А сейчас не знаю. Мне удобнее, чем в платье, – сообщила Анфиса.

– Удобнее, так носи. Мне всё равно, тренироваться и медитировать в любой одежде можно. Так ты убила архиепископа, чтобы от него никто не выведал тайных знаний? Сама догадалась или кто-то поднатаскал? И где же твоё оружие? – любопытствовал наставник у ученицы.

Анфиса вздрогнула. Как он узнал? Отец же не сообщал ничего напрямую возле тела. Разве это всё не полагалось хранить в тайне? При этом от некроманта не исходила никакого укора, никакой ожидаемой и логичной реакции на это всё. Стоит ли вообще признаваться? А если это ловушка? Он же хороший друг её отца, как тот заявил. Неспроста ли он вообще стал её наставником?

– У меня не было выбора, всё каждый раз заканчивалось победой сил зла и гибелью деревни… Я беседовала с папочкой, пытаясь понять, как поступить, – стыдливо отвернулась Анфиса. – Это его кинжал был.

– Альберт, значит… Неудивительно, – вздохнул некромант. – Магнус собирался провернуть ряд церковных реформ. Его объявление праздника должно было лишь стать началом в большой цепочке ходов. Магнус хотел заручиться поддержкой жителей Империи. Он проехал многие города и деревни, объявляя, что можно свободно праздновать Солнцестояние как праздник Лета. Вопрос в том, кому он больше мешал. Чужим или своим.

– Что? Папочка не мог хотеть его просто так убить! – возмутилась Анфиса. – Это была вынужденная мера, чтобы до знаний не добрались эти упыри!

– Конечно, конечно, – задумчиво проговорил Маркус. – Он действовал явно из самых лучший побуждений. Я знаю, что первосвященник был человеком крайне упёртым.

– Я пыталась его убедить, пыталась поговорить! Умоляла уехать из деревни или объехать её, не приезжать, развернуться, столько всего пробовала! Я записала всю его речь на бумаге, а он сказал, это копия на всякий случай, бред какой-то! Даже слушать меня не желал. А потом плевался кровью, избитый в подвале трактира, и лежал с переломанными рёбрами, перед смертью умоляя найти крипту до того, как это сделают наши враги… Я не видела другого способа, как не позволить им выведать тайны! – заявила девочка.

– Почему народ уверен, что Рыжая Бестия из Дайкона? – поинтересовался наставник.

– Вот, – достала Анфиса маску кицунэ. – Чтобы меня не узнали в толпе. И переодеться пришлось. Видели только волосы, видимо. А кинжал я уже вернула, кстати. При мне его нет.

– Даже забавно, наряд скорее мальчишеский, но не Рыжий Ужас, не Рыжий Убийца, а именно Рыжая Бестия. Видать, не очень-то помогла маскировка в итоге, – хмыкнул некромант.

– Видимо… Заметили только волосы, ну и маску. Иначе бы я в этом не смогла путешествовать, – ответила Анфиса.

– Покушению было больше внимания, чем убийце. К тому же жители деревни разбежались кто куда. Каждый по-своему пересказывает, как всё было, в соседних городах. Но славу ты себе, конечно, создала громкую таким выпадом, – предполагал Маркус.

– Ты же друг нашей семьи? Не сдашь меня? Не понимаю, злишься ты или нет, у тебя будто всегда одно лицо, – дулась девочка от странной отсутствующей реакции наставника на всю ситуацию.

– Слушай, меня мало волнует, кто у нас будет первосвященником. Лезть в политические игры и подковёрные интриги я тем более не хочу. Но с Магнусом Академия сильно страдала. Он очень не любил магов, мы всегда были на грани попадания в темницу или чего похуже. Он нам не доверял, – отвечал некромант. – Когда его нет, дышится посвободнее, но ещё посмотрим, кто может встать на его место.

– А нунций может стать архиепископом? – поинтересовалась Анфиса.

– Думаешь, Альберт выдвинет свою кандидатуру? Это возможно при ряде условий, но есть другие, более высокие должности. Обычно выбирают из кардиналов. В этот раз, конечно, обстоятельства немного иные. Внешние и внутренние угрозы, покушение, тут всё может завертеться не так, как прописано в бумагах, – пояснял наставник. – Скажем так, меня не слишком удивит, если Альберт там что-то затеял. Но я точно знаю, что ему важно величие Империи, а также он очень лоялен к чародеям и некромантам.

– Вот оно, почему ты не злишься, – поняла девочка. – Тебе это на руку.

– Его дочка теперь – будущий чародей, ещё бы он не был лоялен к нам всем, – ухмыльнулся Маркус.

– О, улыбаться умеешь, надо же! – саркастично подметила ученица. – Я уж думала, ты только вредничаешь и смотришь вдаль с каменным многозначительным лицом.

– Мир кругом такой, что особо не поулыбаешься, малышка, – заверил девочку наставник. – Вы там, в деревне, спокойно спите и празднуете лишь благодаря тому, что отряды, типа моего, выполняли своё дело. Но ты тоже неплохо справилась, заставив жителей покинуть насиженные места.

– Я сорвала праздник, ярмарку, веселье… Но иначе бы мертвецы всех сожрали! – На глазах Анфисы снова нависли слёзы.

– Не буду тебе говорить, что «ты всё сделала правильно», на это у тебя есть Альберт. Но, по большому счёту, пожертвовать одним, чтобы, сорвав торжество, спасти остальных, сбежавших до нашествия нежити, – звучит вполне себе как неплохой план. Быть может, я поступил бы точно так же, но у меня с Магнусом были свои счёты. Он не был плохим человеком, содержал приюты, спуская туда всё состояние при неплохом доходе, и сам жил в бедности, пристраивал беспризорников в подмастерья и кадетские войска, искоренял языческие секты, очень тщательно следил за ведьмами и колдунами. Может, даже слишком, иногда карая не совсем тех и не совсем заслуженно. Но был убеждён, что усиляет величие Пресвятой Церкви. Теперь это величие подорвано его смертью, – снова в своей задумчивой манере проговорил некромант.

– То есть, это всё равно на руку врагам Империи? – уточнила Анфиса.

– Ещё как… Это повлияет на народную молву. Это не просто монах, это неприкосновенный первосвященник, казалось, настолько святой, что ни одна длань тьмы его не тронет. И тут теперь Рыжая Бестия, да ещё Псы Симаргла, – отвечал ей Маркус.

– Эй, меня же к ним не припишут?! Не решат, что я действовала в рамках культа?! Это же полный провал! – перепугалась девчонка.

– Твоя маска поведёт за собой долгие разбирательства с представителями Дайкона с требованием ответов и разъяснений. А те не при чём. Ты, вероятно, спровоцировала большой конфликт. Вот только Дайкон от Империи расположен слишком далеко, чтобы разыгралось что-то большое, – заверил наставник. – Что же до Псов, то тут не угадаешь. Нашествия нежити, как такового, не получилось. Деревенские сбежали до появления мертвецов, а мы с Синдри зачистили место от этой нежити. Культ как бы не заявил о себе, понимаешь? О нём-то не говорят вовсе, есть только убийца-одиночка, невесть кем подосланный, в дайконской маске. Интересно другое…

– Что? – поинтересовалась Анфиса.

– Что перепуганы теперь будут и сами язычники, чьи планы ты сорвала. Никто не ждал подобного, это действительно могло многое поменять. С одной стороны, ты помогла, но им важнее было не устроить смену архиепископов, а что-то выведать у Магнуса. С учётом его нелюбви к магам, это должно было как-то касаться именно колдовства, хотя это лишь мои предположения, – проговорил Маркус.

– Я им ещё покажу! – хмурилась дочь нунция. – Стану некромантом, чтобы побеждать других некромантов! Как папа Рема говорил: клин клином вышибают!

– Перекусим и начнём, – лениво проговорил чародей, доставая клубни картофеля из золы.

– Так что с моим временем?! – всё восклицала девчонка.

– Ты от меня требуешь распорядок своего дня? Я твой учитель, а не владелец. Уйми своё раболепство, малышка. Я тебя обучать и тренировать должен. А когда ты собираешься спать, меня нисколечко не волнует. Я тебе не бонна, не отец, не гувернантка и не хозяин. Моя задача – чтобы из тебя вырос толковый некромант. А когда ты собралась молиться, лично меня не касается, – заявил Маркус, шерудя костровой палкой в углях.

– А ты когда молишься? – спросила Анфиса.

– Перед едой, это ритуал очищения пищи от всякой скверны, – поведал мужчина. – Иногда перед сном, если есть о чём молиться за минувший день. Тебе необязательно ориентироваться на меня. Я плохой пример для подражания, иначе бы явно занимался чем-то другим.

– А какой же у тебя титул? Если не «мастер», – заодно уточнила юная спутница.

– Великий инквизитор, – ответил Маркус не то что с неохотой или лениво, а отведя взгляд и отвернув голову, словно стеснялся или скорее даже стыдился сказанного, как будто признавался в каком-нибудь неприятном деянии.

– У-у! Волшебно! Звучит прям грозно так! А чем ты вообще занимаешься? – заодно полюбопытствовала у наставника Анфиса.

– Выискиваю некромантов, творящих зло, и наказываю их, – всё так же нехотя, едва шевеля губами, бурчал тот.

– Круто! Вот этого я и хочу! За свою деревню, за сорванный праздник, за свои мучения! Научи всему! Выследим Мельдодона? – Загорелись зелёные девичьи глазки азартом мести.

– Ох, Анфиса, да? – повернулся к ней чернокнижник.

– Ага, – кивнула девочка. – Хорошо хоть запомнил…

– Анфиса, Мельхиор Шорье – некромант довольно сильный. Он не оставляет следов, по которым можно его вычислить. Есть мелкие вспышки активности некромантов, о которых сообщают люди, а Гильдия и Церковь посылают нас разбираться. Обычно меня и напарника, – объяснял Маркус.

– Я теперь твоя напарница? – уточнила девчонка.

– Ну, как бы да, – замялся Маркус. – Всему своё время. Пока ты просто ученица. Научись хоть чему-то, стань полезной в бою или исследовании. Нужно уметь чувствовать местность, ощущать некро-следы, много всего. По костям птиц, по останкам животных, по ауре кладбища. Говорю же, нужно много медитировать, познавать все тонкие миры и энергии. А там, глядишь, и сработаемся. Ткнёшь ладошкой в землю на кладбище и скажешь, куда мертвяков увели, кто сюда приходил и тому подобное.

– В грязь? Рукой? – поморщилась девочка.

– Если хочешь быть некромантом, придётся копошиться в земле и тлене, не брезговать трогать кости. Всё это – источники важной информации. Вот, возьми, – протянул он гладкий атласный платок. – Ткань почти не пачкается, хорошо очищает пальцы, высококачественная. Будешь протирать пальчики от земли. Рано нам ещё с тобой на такого «зверя», как Мельхиор, охотиться. Лучше ломать его планы да быть начеку.

– Спасибо, – взяла девочка белый кусочек переливающейся, словно перламутровой ткани с малиновым стежком по краям, заметив в одном углу маленькую вышивку в форме цветка розы. – Надеюсь, буду полезной…

– Просто учись, слушай и внимай. Меньше спорь, больше делай.

II

Треск небольшого костерка был окружён звуками тихого леса: щебетание птиц издали, шелест крон на лёгком ветерке, редкие скрипы ветвей и хруст лесной подстилки. Ощущение единения с природой вдали от населённых пунктов пронизывало всё естество.

– Может, хоть приступим? – намекала девочка, что пора бы начать тренироваться.

– Иди сюда, – поманил её Маркус от разбитого лагеря на просторную поляну. – Твои успехи напрямую зависят от тебя самой. Упражняйся, тренируйся, совершенствуйся и оттачивай мастерство в слиянии с тонкими мирами. Садись вот так и прикрой глаза, – показывал он, усевшись на траве и сложив ноги кренделем.

Девочка повторила, хотя поза казалась не самой удобной. В любом случае, в плотных кальсонах явно было лучше, чем если б поверх сейчас было платье, но вместо ожидаемого расслабления поза приносила настороженность и собранность, фокусировала внимание на наставнике.

– Вдох-выдох, начинай медленно дышать, – велел тот.

– Опять начинается, – вздохнула Анфиса, прикрыв глаза.

– Сожми кончики пальцев, спину старайся держать ровно. Медленный вдох, медленный выдох, – велел Маркус. – В своём ритме, но тягучем, расслабленном, это должно быть похоже… как будто ты спишь. Я понимаю, ты не в курсе, как ты дышишь, когда валяешься ночью в постели, но наверняка видела хоть кого-то спящего и способна это вообразить,

– Угу, – ответила ему девочка.

– Как ритм выровнялся, делай вдох, считая неспешно до трёх: раз-два-три, потом задержи дыхание, считая до пяти, и делай медленный выдох, считая до семи. Потом вновь: раз-два-три в течение вдоха, – поучал некромант.

– Что ж так сложно-то. Три-пять-девять? – уточнила Анфиса. – Когда спишь, дыхание не задерживаешь…

– Три-пять-семь, – поправил наставник. – Мы уже переходим к колдовским тренировкам. К основам. Ты к этому ритму привыкнешь автоматически. Задержка дыхания нужна, чтобы ощутить энергетику биополя. Будет ощущение, что пробежали мурашки, напряглись волоски на теле, будет такая настороженность… Ты поймёшь. И старайся не думать, где мы, кто мы…

– А-а-а! Тут какие-то угри! – съежилась девочка, буквально без зрения ощущая, как вокруг неё вьются непонятные мелкие сущности, бьющиеся о её ауру, которую удалось прочувствовать границами тонкого неосязаемого тела.

– Лярвы… – процедил Маркус, вскочив с места, схватив посох и взмахнув им, отгоняя тёмных странных созданий. – Энергетические паразиты. Любят подпитаться энергией, когда кто-нибудь медитирует или выплёскивает эмоции. Тебе медитировать лучше в защитном круге.

– А как его делать? – открыла глаза девочка, наблюдая за манипуляциями мужчины.

– Для начала – очертить, – соорудил он посохом окружность внутри неё. – Сиди, настраивайся и дыши. Должны быть ещё планетарные и зодиакальные символы, но это для существенных и длительных ритуалов. Для медитации достаточно и одного круга-кольца вокруг.

– Дышу… – ответила Анфиса, продолжая дыхательную гимнастику.

– Как почувствуешь вновь тонкие тела и биополе, провибрируй голосом что-нибудь. Ну, там, промычи: м-м-м-м! – показал он. – Старайся, чтобы тембр был максимально низким. Никогда не слышала камлания шаманов? Хотя куда там в наших набожных городах и деревнях нынче… Но, надеюсь, ты меня поняла.

Ученица дышала, настраивалась, стараясь считать про себя и отрешиться от реальности. Счёт помогал забыть, где они, всё внимание шло на это дыхание, и вскоре вновь волоски поднялись, мурашки забегали, было ощущение, что она едина телом с внутренней энергией, после чего Анфиса промычала губами, дав сигнал Маркусу.

– Теперь сосредоточься прямо над своей макушкой. Представь, что над ней сверкает маленькое белое солнышко. Ощути, как духовный ветер кружит прямо у тебя над головой. Это чакра – энергетическая сфера, их много в наших тонких телах. Они подобны цветочным бутонам, внутри которых вращается энергетический вихрь за счёт пересечения потоков. Опускай внимание на лоб, чакра там называется «третий глаз». Лучше всего развита у ясновидящих. Дыши и ощущай эти потоки и завихрения, – велел наставник.

– Угу, – медленно, на выдохе проговорила девочка.

– Тебе здесь останавливаться смысла нет. Следующая чакра в груди, переноси внимание вниз, на солнечное сплетение. Сердечная, отвечает за силу духа, – рассказывал Маркус. – Ещё две энергетические точки есть в плечах. Переноси внимание в одно плечо, возвращайся в центр и плавно веди к другому плечу. Прочувствуй каждый вихрь-бутон и снова вернись в центральную грудную чакру. Должно быть ощущение, что все пройденные тобой зоны хорошо циркулируют. Но не удерживай на них внимание, иди дальше. Следующая сфера в животе. Сфера основы тела, насыщения, питания, роста организма, самая приземлённая, но не менее важная.

– Хорошо хоть поели, – проговорила девочка, представляя, как бы мучил ей голод во время медиации в этой сфере.

– Ещё две, противоположно плечам, находятся возле бёдер. Сферы печени и селезёнки, как их называют алхимики. Проходи так же и возвращайся в центральную брюшную. Затем опускайся вниз, ниже пупка, Малхут – центр низменных плотских удовольствий, но в то же время зачатия новой жизни. Врата в противоречивый нижний мир. Главная чакра некромантов. Но пока мы не медитируем, мы чувствуем и проходим их.

– Хорошо, – сосредоточилась девочка.

– Вытяни руку перед собой, сложи два пальца. Надо будет нарисовать пентаграмму, так что представь, что ты сидишь перед зеркалом. Можешь вообразить на расстоянии вытянутой руки своё тело или хоть кого-то такого? – поинтересовался у Анфисы наставник.

– Да, более-менее… – вытянула она вперёд руку.

– Есть два вида пентаграмм. Либо начинай с правого бедра двойника, веди косую линию ко лбу, вниз к левому бедру, делая угол. Оттуда к противоположному плечу, прямо к другому плечу и возвращай на правое бедро, чтобы из линий получилась звезда, – рассказывал мужчина. – В верхней сфере доминирует Свет, как источник сил и энергии, светлые и чистые эмоции: радость, любовь, удивление… В остальных элементы стихий: огонь, земля, вода и воздух. Пока не суть важно, где что, расскажу позже. Могу подсказать, что Огонь – там, где печень.

– Либо? – уточнила девочка, припоминая запретную книгу с двумя видами пентаграмм.

– А ты любопытная, ты мне нравишься, – усмехнулся Маркус. – Либо медитировать через пентаграмму с двумя вершинами. Касаешься у «двойника» правого плеча, ведёшь к нижней сфере, к гениталиям, затем к левому плечу, ну и дальше догадаешься. К противоположному бедру, прямо к другому бедру и возвращая к правому плечу. Таким образом, медитация идёт через низменный центр: страсть, боль, возбуждение, различные физиологические эмоции, над которым довлеют и которые держат под контролем две вершины, способные его и сдерживать, и поддерживать. Обычно это Хаос и Тьма. Сам космос. Тёмный, но яркий. Непроглядный, но испещрённый светом звёзд, планет и комет. Молчаливый, но бурный. Единство противоречий. То, из чего всё вышло. То, что вокруг нас.

– Через боль и ненависть – это мне ближе, – проворчала девчонка.

– Потому я и взялся тебя учить. Ты, к слову, можешь ставить свои силы в сверкающие пентаграммы. Даже окрасить линии воображаемых звёзд в разные цвета. Например, пиромаги ставят огонь выше всего, а свет для них лишь поддерживающий элемент. У друидов вверху всегда зелёным пентаклем живая природа. Как соединишь лучи и какие сферы поставишь, такой результат и получишь. Такую медитацию и проведёшь, – многозначительно пояснял некромант.

– Начертила, – сообщила ему Анфиса, стараясь не сбиться с дыхания.

– Теперь поворачивайся и пересаживайся в сторону, делай то же самое. Черти звезду. Потом ещё раз в сторону, как бы назад от первой твоей позы. И так пока не будешь звёздами окружена. Лучше всего начинать с запада или востока, в зависимости от твоих целей, но это не всегда имеет принципиальное значение. Пока тебе важно понять азы.

– Готово, – через длительный промежуток времени девочка с закрытыми глазами была окружена представленными сверкающими пентаграммами.

– Это твоя защита от лярв, – пояснил Маркус. – И от много чего ещё. Самая простая энергетическая защита, где ты точно знаешь, какие силы питают какие лучи. В идеале ещё представить прямо над собой «крышу» из гексаграммы. Шестиконечная звезда как бы из двух противоположных равносторонних треугольников – надеюсь, в школе Брейтберга тебе преподавали черчение и геометрию – разных цветов. Например, красный и синий.

– Нет, это цвета врагов народа! Цвета Сопротивления! – воспрепятствовала Анфиса, строго нахмурив брови.

– Тогда другие цвета. Красный и зелёный, пурпурный и фиолетовый. К их значению мы тоже вернёмся попозже. Пока важна сама энергетика, визуализация, дыхание и ощущения. У человека, кроме физического тела, есть также эфирное – это дух, астральное – это образ, он же призрак. Вся наша сущность. И ментальное – не имеющий формы поток знаний. Возможно, больше, я работаю только с этими. А вся теология и структура тонких тел – для магистров-профессоров из Академии.

– Представлю розовый и фиолетовый, – сообщила девочка.

– Знаю вот, что у Синдри чёрный и белый, единство противоречий, – обмолвился Маркус. – В общем, представь, что ты из центра тела, из всех своих сфер сияешь наружу. Можешь сосредоточить вдох-выдох на двух эмоциях. Например, ты что-то вбираешь, чего тебе недостаёт. Например, здоровья, чтобы плечо зажило побыстрее. А выдыхаешь то, чем желаешь поделиться с миром. В боевой магии это обычно гнев, но сейчас это ни к чему. Для нейтральной медиации подойдёт что-то типа любви и симпатии. Любовь к жизни, к отцу, к своим близким. Делись либо той эмоцией, которая у тебя в избытке. Чтобы при тебе всегда её оставалось ещё много, чтобы она была неиссякаемой. Например, человек, у которого мало друзей, конфликты с родными или он сирота, вряд ли сможет щедро делиться любовью. Но и пренебрегать ей не стоит. Иногда искренняя и даже не взаимная любовь бывает очень сильным источником. Либо той эмоцией, от которой хочешь избавиться, всю её «выдышать». Например, страх, отчаяние, тоска. Выплеснёшь это в дыхании и в заклятиях, но сейчас лучше нечто нейтральное на первый раз.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.