Анна Лебедева
Пасечник

ПРОЛОГ

Октябрь 1918 г.

Старый каменный дом серел среди голого сада. Кое-где трепыхались на студеном ветру ярко-желтые кленовые листья. Мелкий колючий снег впивался в нежную кожу, оставляя мокрые дорожки. Непонятно было: снег это или слезы. Она, шестнадцатилетняя девушка, обнимала мать. Та куталась в пушистую шаль, накинутую на ночную рубашку. Ноги, красивые изящные ступни, узкие в щиколотке, были босы. Отец, успевший накинуть серую офицерскую шинель при аресте, отдал ее дочери, а сам, в бязевом белье, разутый, стоял на снегу, гордо вскинув голову.

– Именем революции! Пособников проклятого режима, мироедов и царских подпевал наша свободная, красная республика жестоко наказывает! – громко выплевывал злые слова вместе с парком, вившимся из жесткого рта, молодой паренек, совсем еще мальчик, безусый, с нежным пушком на румяной щеке, – И потому вы, проклятые контры, приговариваетесь к беспощадному расстрелу. Отряд! Ц-е-е-ельсь!

Мать дико, надрывно закричала:

– Что вы делаете, ироды! Пощадите ребенка! В чем она виновата? Будьте вы прок-ля-я-я-ты во веки веков! Пусть дети ваши, и дети ваших детей…

Она не успела договорить: грохнул первый выстрел, второй. Мать упала. Отец, бросившийся на винтовки, умер сразу. Осталась она одна, шестнадцатилетняя, в шинели, еще хранившей отцовский запах. Молоденький, очень красивый паренек улыбнулся ей и подмигнул синим глазом:

– По бандитской сволочи, отря-я-я-яд, пли!

***

Женщина проснулась, вся мокрая от пота. На лбу выступила испарина. Этот сон мучил ее уже очень много лет, с самого детства. Что это было? Генетическая память? Предупреждение? Психоз? Она не могла ответить на свои вопросы. Встала с постели, прошла на кухню, чтобы накапать себе валерьянки. Поверхность оконного стекла, черная, словно базальт, отражала бледное женское лицо.

Она обхватила руками растрепанную голову. В висках опять стучали маленькие остренькие молоточки.

Она знала этого паренька из ночного кошмара.

Глава 1

Август 2018 г.

Перрон быстро опустел. Да на нем-то и людей было мало: уж какие тут люди. Пара грибников, да несколько пожилых женщин, возвращавшихся из города домой. Белое северное солнце разошлось не на шутку: раскалило бетонную площадку и жарило макушки людей, как ненормальное. А народ не жаловался: им, беломорцам, за счастье считался редкий ясный денек – тягомотные, долгие дожди надоели до смерти: в огороде и так ничего не растет толком, и сено гниет. Пусть жарит солнышко, на здоровье.

За железнодорожной насыпью царствовал краснотал. Но через пять метров его теснил глухой еловый лес – медвежий буреломный рай. Тайга съедала, отвоевывала занятые человеком позиции. И с ней некому было бороться – обезлюдели нынче места: выродились здесь человеки. В небольшой деревеньке, расположившейся по другую сторону от железной дороги, доживали свой век самые стойкие, самые упрямые люди, в основном – бабульки, так и не пожелавшие бросить свои крепкие, на века отстроенные дома.

Ряд высоких столетних деревьев скрывал деревню от любопытных глаз, и лишь узенькая плотная тропка говорила: здесь не пустыня! Так и есть: если пройти по ней с километр, не испугавшись густой стены лесополосы, то через некоторое время взору путника откроется широкий луг, не тронутый живучим сосняком, поросший высоченной, по грудь, мокрой травой, отороченный рядком серых домишек, крытых шифером. Рогатая коровенка мыкнет приветливо и опять уткнется доброй мордой к земле: работает на славу, чтобы порадовать ласковую хозяйку вечером ведром жирного, как сливки, молока.

Над крышами возвышаются антенны: народ без телевизора и в деревне не может обходиться. Около каждого дома сложены горкой бревна, жужжат пилы: заготавливают дрова на студеную долгую зиму. Машин практически нет – бездорожье, но «козлики», славившиеся некапризным характером, нет-нет, а и проползут неуклюже по проселочной дороге, наплевав на колеи полуметровой глубины. Палисады изб, густо поросшие рябинником, красуются рыжими венчиками северных лилий, таких же непритязательных и стойких, как женщины, посадившие луковицы в неласковую, холодную землю лет сорок назад.

Обычный северный поселок, один из многих, похожих друг на друга, как близнецы. В дождливую погоду здесь уныло и скучно: хоть волком вой. Зимой он занесен снегом по самые крыши и кажется спящим. Но сейчас, обласканный солнцем, он выглядел нарядным и приветливым, словно говорил:

– Заходи, путник, не робей! Местов всем хватит! Плодись и размножайся, что ты замер на пороге?

Путник остановился у околицы, словно раздумывая: принять радушное приглашение или повернуть на станцию. А потом смело шагнул вперед.

Был он не молод, и не стар еще, в самых своих зрелых годах, когда тело, потерявшее былую стройность и юношескую гибкость, наливается заматеревшей силой и кряжистой основательностью, отчего шаг становится тяжел и уверен. Лицо путника прорезали первые морщины, но глаза не помутнели, оставаясь ясными и зоркими. Неулыбчивый рот и складочка между бровей говорили о неласковом нраве человека – лишний раз к такому не подойдешь – подумаешь. На широкой спине сиротливо болтается старенький рюкзачишко: не нажил мужик добра, коли пробирается в поселок налегке, как студент какой. Неторопливость движений скрывает недюжинную силу и большой житейский опыт, которым не будешь делиться с каждым встречным-поперечным – не тот случай.

Звали его Егор. Занесло Егора в эти глухие места не случайно. Долгими ночами снилась ему маленькая мирная деревня, окруженная густыми лесами и болотами. Здесь – покой и тишина, ненавязчивые соседи и разжиревшие на воле гуси, отдыхающие на жемчужной поверхности холодных озер. Здесь хорошо было прятаться от большого и шумного мира, населенного миллионами суетливых людей, сующих нос в не свои дела.

Здесь он решил доживать свой век, честно трудясь и никого не трогая. Измученное сердце Егора волшебным образом успокоилось и мерно застучало сразу, как он вошел в поселок. На другом краю селения его дожидался старый дом, который должен быть стать ему по-настоящему родным и единственным.

Он без особых проблем, ни к кому не обращаясь за советом, быстро нашел нужную улицу. Да и что тут искать: их в деревне всего две. Дом стоял на окраине: задний фасад его подпирал ельник, а передний, с тремя окнами на юг, насуплено глядел на соседние постройки. Одной из них была крепкая избушка, спрятавшаяся среди белых высоченных берез. Все по уму сделано, и окошки блестят свежей голубой краской, и в маленьком огороде цветет картошка. Но забор повалился в нескольких местах, и теперь вместо него буйно царствовала крапива, да бурьян растопырил лапы – не пролезешь.

Другая усадьба – обновленная. Видно, что хозяин ее – крепкий, непьющий, радивый мужик. Ограда крепкая, с плотно запертой калиткой. Крыша из металлочерепицы. Окна модные, пластиковые, широченные, а печная труба сияет новеньким кирпичом.

Разделяла избы аккуратная зеленая лужайка, прореженная тропками, ведущими к колонке, стоявшей у самой дороги. Крепкая лавочка под березой и небольшая стоянка говорили о том, что прямо к дому ухватистого хозяина подъезжала регулярно автолавка. Хорошее место – удобное для его обитателей. Прав был Черепицин, когда отправлял сюда Егора:

– Ни забот, ни хлопот. И вода, и магазин – под рукой. Лес рядом. Соседи спокойные. Живи да радуйся. Документы в порядке, маленько дом подправишь, и все дела. Руки у тебя из того места растут – не пропадешь. Деньжат на первое время я тебе дам. А там… Может, и пронесет. Звони, если что.

Егор прошел во двор, густо поросший крапивой, нащупав ногой скользкие доски деревянного настила. Серые бревенчатые стены, обветшавшие рамы окон, старенькое, подгнившее крылечко встретили его недоверчиво, хмуро. Егор нащупал рукой ключ, спрятанный где-то под застрехой. Вставил его в ржавый замок, уныло по-стариковски заскрежетавший.

Отпер дверь, положив тяжелый, в советское время выкованный, а потому надежный калачик замка, на подлокотник крыльца, и ступил в темные сени. Пахло сухой землей, но гнили не чувствовалось. Скупой дневной свет еле-еле пробивался сквозь маленькое оконце. Широкая лавка вдоль стены с оцинкованными ведрами. Коромысло на гвозде. Деревянный шкаф – наверное раньше в нем хозяйка хранила молоко, масло и простоквашу. Низенькая, обитая дерматином, дверь в горницу – Егор потянул за ручку, затаив дыхание: что его ждет там, за этой надежной, крепко сколоченной дверью?

Открыл… и зажмурился прямо! Яркие солнечные лучи били в окна беззастенчиво, жарко! Стены, на южный лад крашеные побелкой, добавляли комнате воздуха и объема. Янтарные лавки вдоль, крытые домоткаными половичками, были широки – ночь на них проспишь, на пол не свалишься! Самодельный грубый стол твердо умостился на крепких ногах. В углу – буфет, изготовленный теми же умелыми, хоть и грубоватыми крестьянскими руками. Две низеньких кровати с высоченными перинами, пирамидой сложенными, одна на другую, красовались по разные стороны горницы. Беленая печь неуклюжей громадиной царила в избе, нисколько не умаляя ее пространства.

– Сколько же ты, голуба, дров зимой жрешь? – Егор провел рукой по шершавому боку печки, – это я замучаюсь запасать тебе прокорм, а?

И вдруг он, в первый раз за последние три года, по-хорошему улыбнулся той самой широченной русской, доброй и открытой улыбкой.

В дверь постучали. Смело, кулаком, видно было, что стучавший ничего и никого не боится, чувствуя себя здесь полным хозяином. Егор открыл. Перед ним стоял приземистый, коренастый мужичок, не по сезону одетый в плотную куртку–афганку. Пуговицы куртки с огромным трудом были застегнуты на круглом брюшке, и это придавало мужику забавный вид. Маленькие, глубоко посаженные глазки смотрели на Егора снизу вверх оценивающе, настороженно. Их обладатель, с подозрением оглянув горницу, поздоровался, но руку не протянул.

– Здрасти. А я смотрю, кто тут в Северьяновом доме хозяйничает? Ворья ныне развелось – спасу нет!

Егор молча вынул из рюкзака пакет с документами, протянул мужичку бланк купли-продажи. Тот неторопливо осмотрел бумагу, даже на свет проверил. Егор хмыкнул насмешливо. Бдительному соседу не понравилась усмешка, и он острым глазком зыркнул в его сторону.

– Понятно. Будем, значится, рядом проживать. Я – Александр. Саша Некрасов, – он показал в сторону окон, – мой дом, вот он, наискосок. А другой – бабки Верки. Так что…

Некрасов попятился к двери и уже на выходе бросил сурово:

– У нас народ тут, в основном хороший, не барагозит попусту. Ты уж уважай наши порядки. А то…

Егор за все это время не проронивший ни слова, стоял посередь избы, широко расставив ноги. Ему не понравился сосед: сложно было воспринимать его хозяйское, без предупреждения, вторжение. Судя по всему, Некрасов так же отнесся к новому жильцу. Он еще раз неприязненно взглянул прямо в глаза Егора и аккуратно затворил за собой дверь.

Оставшись в блаженном одиночестве, Егор раздраженно похлопал себя по нагрудному карману. До смерти захотелось курить, а он, как назло, недавно решив бросить это занятие, специально не купил с собой ни одной пачки. Самоуверенный идиот! В тайге, да здоровый образ жизни! Тут и самогонку начнешь хлебать ведрами с такими товарищами! Ишь ты: пор-я-я-ядки! Только-только приехал, не осмотрелся еще, а уже гости нагрянули со шмоном.

Егор чертыхнулся и опять посмотрел на здоровущий бок русской печи. Раскорячилась тут, королевна – ни проехать, ни пройти! И тут, на аккуратном уступке, он увидел заросшую паутиной стеклянную банку. Взял в руки, сдул пыль, открутил плотно привинченную крышку и… чуть не прослезился от благодарности. Банка была полна отлично высушенного, мелко молотого табака! Рядышком лежала, завернутая в кулек, стопка папиросной бумаги. Егор быстренько свернул «козью ножку». Чему-чему, а этому делу он еще в армии научился. Нашарил в рюкзаке коробок спичек и поджег самокрутку, с удовольствием затянувшись сладковатым, терпким дымком.

Неприятные мысли и раздражение тотчас же улеглись. На душе прояснилось – посветлело. Значит сам дом пригласил Егора к себе, предоставив отличного табачку для знакомства. Видать, хорошим человеком был неведомый Северьян, царство ему небесное! Значит, все у него получится! Добрый знак! Ну а сосед… что сосед… А сам бы Егор не сходил бы проведать? Мало ли какой лихой горилла в чужую избушку заглянул. Правильно, нечего тут на рожон лезть.

Егор оглянулся: работы много. Нужно привести в порядок жилье: выколотить пылищу из пуховых перин, вымести паутину из углов, кое-что простирнуть и вытряхнуть. Провести ревизию в сарайчике: может, найдется в нем коса, топор, да еще какой-нибудь нужный в хозяйстве инструмент. Не помешает осмотреть и крышу, чтобы не случилось неприятных сюрпризов в дождливую погоду. Много дел, только поворачивайся.

Нет, а все таки сосед – упырь. Не нравится он Егору.

Весь день Егор возился по хозяйству. К его радости, в маленьком сарае, примыкавшем к дому, нашлось все, что нужно. Коса-литовка, заботливо завернутая в тряпицу, не потеряла своей остроты. Егор за час выкосил участок, и крапива легко падала от малейшего прикосновения к ней. Новый хозяин осмотрел нижние венцы: подгнили, требовали замены. Хлопотно, но куда денешься? Крыша, слава богу, была цела. Удобства на улице – не беда, не принц какой, побегает. Оставалось затопить печь, чтобы проверить, не дымит ли где?

В дровянике штабелями сложены сухие березовые и осиновые поленья: хватит на два года. Егор набрал охапку, отнес в дом. Проверил вьюшки, почистил, где надо. Скомкал старую газету и поджег ее, поместив в жерло. Газета быстро прогорела, обнаружив отличную тягу. Немного бересты, тонких щепочек для растопки, пара чурочек – огонь занялся дружно и весело, а дым сразу же повалил из трубы.

Егор быстро вскипятил чайничек, заварил чай, достал из рюкзака пачку простенького «курабье» и напился в первый раз за день крепкого, душистого чаю. Свернул еще одну самокрутку – закурил, задумался. Черепицыну нужно сказать огромное спасибо – удружил. То, что надо. То, чего хотелось, Егор получил.

– Егор, без обид, все что мог. Может, время выиграешь. Пасечник говорил, что здесь тихо.

В последний раз они тогда встретились. И теперь, может, не увидятся никогда. Да и зачем? И без того тошно…

Пасечник, надо же… А ведь когда-то он был просто Лешкой. Лехой Пчелиным, армейским дружком Егора.

Глава 2

Ноябрь 1989 г.

Егор крепко сдружился с Пчелиным еще в армии. Леха был родом из Ленинграда, считай – земляк. Егор, тихвинец, очень обрадовался земеле: часть была переполнена незнакомыми, воинственными и агрессивными дедушками.

С первого же дня после учебки между Егором и дедами завязалась крепкая драка, грозившая закончится серьезными увечьями. Днем Егор, молодой и отчаянный, наотрез отказался «проходить вождение», ползти на пузе под двухъярусными кроватями, расположенными рядами в длинной казарме. Дембеля отметелили Егора так, что живого места на нем не видно было.

На разводе Егор молчал как партизан. Дежурный офицер равнодушно скользнул по нему взглядом, и пошагал дальше, оставив после себя терпкий запах одеколона и гуталина. Хотелось крикнуть вслед: «Что же ты, гад! Пацанам почки отбивают, а ты молчишь?» Но Егор, сжав зубы, стоял, вытянув руки по швам.

После развода он ощутил на плече чью-то руку:

– Не струхнул, парень, молодец, – Егор увидел широкое, чернобровое лицо с синими-синими глазами, – ты откуда, душара?

– Из Тихвина.

– Да ты че? Земеля! Держись меня, не пропадешь! Ну, бывай, – парень хлопнул ладонью по плечу Егора и отошел неторопливо, враскачку.

Так и познакомились. А потом и подружились. Леха не раз прикрывал Егора от дедов, но и Егор – не лыком шит.

Однажды Леха показал фотографию своей невесты Танюшки. И Егор, увидев милое лицо, пропал, раз и навсегда. Огромные глазищи, в пол-лица, загадочная улыбка на полных губах, и волосы… Густые, тяжелой копной, длинные, закрученные тугими локонами как у средневековой принцессы.

– Гы-гы, – ни с того ни с сего, сладко сглотнув слюну, зацокал, заулюлюкал Махмут, уроженец солнечного Баку, – ах, какой невест! Я бы ее…

Договорить не успел, упал вверх ногами, сраженный тяжелым кулаком Лехи. И тут же образовалась свара: против Пчелина ополчилось четверо человек. Егор, отбросив в сторону драгоценный чинарик, встал рядом с Лехой, спина к спине.

– Ну что, гады? Давайте? Попробуйте! – орал Леха, озверев. Ярко-синие глаза его побелели от ярости. Егор, сплевывая, ощетинился, надежно прикрыв друга с тыла.

Противники, воинственно покричав что-то, не решились приближаться к пацанам.

– Ночью вам кирдык, – пригрозили.

Но ребята не сдались и ночью. Как только над постелью Егора поднялась чья-то тень, он вскочил. В кулаке была зажата отвертка.

– Только подойди, тварь! Воткну в ухо, маму позвать не успеешь! – голос Егора был спокоен. Он не блефовал. Он был готов ко всему.

Больше никто не смел тронуть его. И никому даже в голову не пришло просто повернуть башку в тот момент, когда Леха доставал из кармана фотографию любимой Таньки.

А для Егора началась другая, не менее мучительная жизнь.

Внезапно часть расформировали и отправили из Рослау в СССР. Рухнула Берлинская стена, и советские войска были спешно выведены из Германии. Немцы ликовали, обнимались друг с другом. А Егор переглядывался недоуменно с Лехой.

– Все, дружище, скоро и совок рухнет, – однажды сказал Пчелин. Осенью, дембель, вернусь совсем в другую страну – нормальную.

– Да чего там нормального? – спрашивал Егор.

– Да того! Ты дурачок, что ли? Можно будет заниматься бизнесом, человеком стать! Не буксуй, а слушай: отслужишь, в свою деревню не возвращайся. Прямиком шуруй ко мне в Ленинград. Я и адрес тебе оставлю. Вкуриваешь, о чем я?

Егор кивал головой, мол, вкуривает, хотя ни черта не понимал. Ему было по-настоящему страшно и непонятно. Как так, ни с того, ни с сего, вдруг огромная страна развалится на части, как кусок льдины весной? Что будет с людьми? Что будет с ним? Чему радоваться? Казалось, в воздухе висело ощущение катастрофы, упорно надвигавшейся на всех них.

Но Леха был спокоен как удав.

– Приеду, бабло начну заколачивать. На Таньке женюсь. Женюсь, женюсь, куда она от меня денется, з-зараза.

Может быть, он и прав. В Германии Егора поражало все! Аккуратные игрушечные домики с красными черепичными крышами были похожи на иллюстрации из книжки про Снежную Королеву. Утопавшие в розах немецкие строения были огорожены добротными коваными заборчиками. К ним вели аккуратные дорожки, посыпанные разноцветной гранитной крошкой. Егор тянул шею, пытаясь заглянуть в ухоженные дворики местных и чуть не плакал от умиления: почти у каждого хозяина имелся свой личный маленький прудик, в котором лениво плавали лебеди.

В лесу можно было ходить с завязанными глазами: ни одного поваленного дерева, никакого бурелома, словно и не лес это, а чистенький парк. Егор не видел ни мусора, ни бутылок, ни консервных банок. Маленькие косули в белых пятнышках спокойно прыгали по лесным дорожкам, совершенно не боясь человека. А однажды Егор увидел очаровательных полосатых поросят, пересекавших ему путь. Он застыл с открытым ртом, да так и стоял бы, пока Леха не дернул его за руку:

– Дурак, бежим, их мамаша рядышком!

Немецкие деревеньки невозможно было сравнить с русскими селами, словно и не деревни это, а маленькие городки, где имелось все необходимое для нормальной жизни. Все из камня, и дороги вымощены булыжником. Никакой грязи, чистота везде. Почему дома все не так? Ведь у них самая сильная, самая большая страна? Разве можно было их назвать ленивыми людьми? Нет. То и дело по радио с гордостью сообщали об очередном «догнали и перегнали». Советские люди первыми покорили космос, никогда не проигрывали в олимпиадах и боролись за мир во всем мире! А наши ученые? А писатели? Художники, спортсмены, строители, композиторы – самые лучшие – наши, наши, наши!

Но почему же у наших так плохо устроен быт? Почему у наших не было таких красивых машин и таких нарядных одежд? Почему за любой ерундой нужно было отстаивать огромные очереди в магазинах, с боем доставать, отвоевывать продукты и предметы быта? Господи, какая чепуха… И как обидно, что побежденные живут лучше победителей.

Мама Егора, чтобы проводить сына в армию, сбилась с ног. Нужно было накрыть стол, купить вина, собрать сумку в дорогу. А в холодильнике висела мышь. Нет, они не голодали: котлеты, селедку и картошку ели в достаточном количестве. Не было мяса – обходились квашеной капустой или винегретом. А иногда – макаронами с подливой. По праздникам отрывались, конечно, по полной. Мама припасала к торжественным датам баночку шпрот, финский сервелат, майонез и ананасы. Даже, если и не было дефицитной колбасы, никто не расстраивался. Мать смеялась: сыр и чеснок на кухне королек! И была права.

Яйца с сырной начинкой, курица под сыром с чесноком, гренки, салат – красота! Подумаешь, финский сервелат. Невелика потеря!

Бедная мама, тихая, добрая, никому не делавшая зла, милая, хорошая. Отец бросил ее, когда Егорке было лет пять.

– Уехал в командировку, – коротко сказала она сыну однажды.

И командировка отца не кончалась, тянулась долгие годы. А мама, умница и красавица, тянула на себе проклятый быт. Где-то подрабатывала, как-то крутилась – и так – всю жизнь! Об отце Егор скучал, поначалу плакал и страдал, а потом, повзрослев, вычеркнул его из своей маленькой семьи раз и навсегда. Нет никого хуже предателей. Предатели хуже Гитлера, от таких отрекаются. Вот и Егор – отрекся. С мамой жилось спокойно и весело, а летом ему спокойно и привольно жилось у бабушки в деревне.

Воля вольная: реки, озера, леса и поля! Бабанька, такая же кроткая и тихая, ни в чем внука не ограничивала, только бы не забывал к ужину прибегать. И все лето: рыбалка, ночное с пацанами, сенокос, грибы-ягоды! И каждый день – праздник. Вокруг просторы, красота, веющая могучей силой огромной, великой страны! И Егор гордился Родиной. В шесть утра по радио звучал гимн СССР, и он, худенький, лопоухий, вскакивая с постели, слушал музыку стоя!

И в армию мама отправила сына – честь по чести! Даже извернулась: раздобыла где-то ящик вина! По талонам достала – для проводов в армию стол заказов предоставлял такую неслыханную роскошь.

– Еда – вещь нужная, но это – не главное, – опять смеялась она.

А потом, проведя по сыновьей щеке своей теплой ладонью, вдруг заплакала:

– Служи, Егорушка! Оставайся человеком! Помни, нужно всегда оставаться человеком!

А Дашка, его девчонка, обливаясь слезами, обещала солдата честно ждать. Как и положено ждать солдата невестам.

И Егор старался быть человеком. И вдруг – такое… Неужели все, во что он верил, оказалось миражом, обманом, бредом сумасшедшего? Неужели прав Леха? Неужели он – тот самый, новый человек, которому следовало заменить поколение наивных и счастливых в своем неведении советских людей? Неужели таким, как Пчелин, достанется все: и страна, и богатства, и радость? И Таня?

А у Егора ныло, обливалось кровью сердце. Он ненавидел лучшего друга Леху с такой силой, что становилось жутко. Ненавидел за Таню. За любимую, нежную Таньку, в которую втрескался с первого взгляда. И самое обидное, что она даже не была Лехе невестой: это дружок так сам решил. И теперь, дембельнувшись, он обязательно ее завоюет. Такой он человек: что его – то ЕГО. В такие минуты Егор хотел убить Леху. Убить и закопать глубоко – авось в этом бардаке никто его не схватится.

Он долго продумывал схему убийства, перебирая наиболее удобные варианты, пока не ужасался собственной деловитости. Все беды от баб! Все войны из-за баб! Он шептал про себя это и кусал губы.

Ведь Таня – не баба!

Из дома прилетали грустные мамины письма. От Даши – ничего. И обижаться не на кого: он сам виноват: просто однажды перестал отвечать. Она, ничего не понимавшая, писала ему еще месяца три, но…

Иногда Егора охватывал гнев и отчаяние: хотелось увидеть Дашу, поговорить с ней, попросить прощения. Но как: Пчелин навсегда отравил его сердце, небрежно, походя сказав однажды:

– Ты сопли особо не распускай. Думаешь, бабы нас ждут? Как же, держи карман шире!

– А Танька твоя?

– А Танька мне ничего не обещала, пусть пока на свободе плавает, дурында. Вот вернусь – и поговорим.

Потом Леха уехал в Северную Столицу, а Егор продолжил службу где-то под Кривым Рогом. Жирная масляная земля налипала на кирзачи и колеса БТР, новый друг и напарник Костя Березинский, взятый под опеку, напрягал своей откровенной тупостью. Командир части Пругло был не умнее Кости, и, наверное, от того, что Егор чувствовал это, люто возненавидел дерзкого срочника. Егор не вылезал из нарядов, но, освободившись, вновь впутывался в какие-нибудь авантюры, затаскивая с собой несчастного недотепу Березинского.

Егор, сбегая в самоволку, полюбил отираться у добрых бабулек, просаживая на самогон последние солдатские гроши. Вернувшись в часть пьяней вина, выпрастывал из-под ремня гимнастерку и высыпал на пол грецкие орехи, яблоки или груши.

– На всех, пацаны, – хрипел он и падал на кровать.

Пацаны, убоявшись гнева Пругло, на вечерней поверке стояли, тесно сомкнув ряды, чтобы Егор случаем не вывалился на плац. А так, прижатый дружескими плечами со всех сторон, мирно спал, и только что не похрапывал.

Скучно, нудно было Егору. Он прямо кожей ощущал, как Пчелин на воле вольной покоряет неприступную Таню. Или не покоряет вовсе. Что ему стоит затолкнуть девушку в машину и… А там, хочешь не хочешь, замуж идти надо. Вряд ли посадишь Леху в тюрьму за изнасилование – не тот человек.

Егор даже в Бога поверил, лишь бы Таня замуж не вышла. А еще Егор просил Бога, чтобы Таня оказалась глупой как пробка и пустой, как бутылка из-под портвейна. Но что-то подсказывало ему: нет, не глупая она. И не пустая. Она – средневековая леди, таинственная и далекая мечта. Звезда полярная, путеводная. Настоящая любовь!

Как бы ни тянулся год службы, но он все-таки закончился. Егор смотрел в окошко на мелькающие перелески, бескрайние поля и реки. Сначала мимо проплывали аккуратные белорусские поселки, но потом все чаще и чаще стали появляться покосившиеся избушки и упавшие заборы – Русь-матушка. Все вокруг серое, унылое, убогое. Родина, здравствуй!

Глава 3

Витебский вокзал встретил Егора неласково. С серого неба сыпался снег пополам с дождем. Хорошо, что на дембеле была теплая шинель: остальные пассажиры пытались согреться, кутаясь в свои куцые, на рыбьем меху, куртяшки. Грязный перрон, перевернутые ящики с какими-то разложенными на газете продуктами. Шустрые бабки расхваливали товар, привлекая к себе покупателей. Угрюмые лица, ни одной улыбки. В зале ожидания пахло кислой мочой, словно это не красивейшее здание Европы, а зачуханный, богом забытый, полустанок.

Откуда здесь взялись попрошайки? Они сидели рядком, умоляя прохожих о помощи. Заплеванный пол, тусклый свет, отвратительное амбре – куда он попал? В счастливую, свободную Россию?

Кое-как добрался до Московского вокзала. И здесь не лучше. Вокзалы обнажили срез страны, ее разруху и растерянность. Вокруг шныряли подозрительные типчики и предлагали «расслабиться с девочками». Те же вездесущие старухи с картонками на шее сиплыми голосами орали:

– Сдам комнату, квартиру, апартам-е-е-е-нты!

Таксисты у вокзала, черноусые дяди, толком не говорившие по-русски, хватали приезжих, зорко угадывая в них наивных провинциалов, наперебой галдели, и, чуть ли не силком запихивали несчастных в свои «волги» и «жигули».

С Московского вокзала до родного Тихвина Егору полагался бесплатный проезд. Он считал минутки до прибытия поезда, прижимая к себе сумку с гостинцами. В портмоне лежала бумажка с адресом Лехи. Но отчего-то в гости к армейскому другу не хотелось: в такой суматохе и до матери не доедешь. Все потом. Потом. Отдохнуть бы, выспаться на своем диванчике, повидаться бы с ребятами, посидеть на лавочке, водочки выпить, на гитаре побренчать… И вернуться в Ленинград, который звался теперь не по родному вычурно: Петербург. Ха! Петербург с заплеванными вокзалами!

Он с интересом рассматривал томившихся в ожидании людей. Какие серые лица, плотно сжатые рты, словно война началась. Ни одного яркого пятна, все некрасивы и сосредоточенны. И вдруг – трое в форме. Такие же солдатики. Увидели его, заулыбались, подошли.

– Здорово, землячок! Покурим?

Егор достал смятую пачку, предложил служивым. Закурили, разговорились.

– Может, сходим куда-нибудь, отметим дембель? – подмигнул один из них, чернявый, высокий.

– Да не, мужики, уже опаздываю. Домой надо, – отказался Егор.

– Да брось ты, тут недалеко пивнуха неплохая, – уговаривал второй солдат, невысокий, скуластый.

Что-то напрягало Егора. Лица, не очень похожие на веселые, счастливые мордахи служивых, бегающие, скользящие по сумке взгляды. Прилипчивые какие-то, домой к невестам не торопятся. И волосы под шапками: длинные, отросшие. Где аккуратные кантики на подбритых шеях? Грязные, мятые шинели, нечищеные сапоги, отсутствие подшивы на воротах гимнастерок – да солдаты ли они вообще? Ряженые!

Третий из ряженых, до этого безмолвствующий, вдруг сказал:

– Да че ты так ломаешься? Западло выпить с нами? – он не взял сигарету, поэтому не снял варежки. Варежки…

Егор машинально взглянул на свои руки, одетые в коричневые перчатки. Незаметно скосил взгляд в сторону варежек и вдруг заметил, что некурящий молчун постукивал варежкой по прилавку газетного киоска. Постукивал.

«В варежке спрятана заточка», – обожгла страшная мысль Егора. Никакие это не дембеля, а действительно ряженые бандиты, заманивающие таких вот дурачков, как он, в темные углы, в глухие парадные или подозрительные рюмочные. Народу с Украины, Белоруссии много едет, все с сумками, с деньгами. Бросить сеть, какой пескарь и попадется. Напоят клофелином, или сразу, без церемоний – заточку в бок. А потом дели барыш и жизни радуйся.

Егор метнулся от ряженых в гущу народа, спешивших на перрон к подошедшему поезду. Забрался в вагон и долго не мог успокоится, хотя за окнами давно уже проплывали бескрайние Синявинские болота.

О такой стране мечтал Леха?

Нет, правильно, что не пошел к Пчелину. Не хотел он с ним встречаться по многим причинам. Во первых, внешний вид. Леха, наверное, уже в тузах ходит, весь упакованный. И тут Егор нарисуется, дурак дураком, в шинельке своей. Лишний повод подколоть, ужалить, с легонькой такой подковыркой – Пчелин обожал это дело.

– На шутки обижаются очень глупые люди, – объяснял он, – я так людей проверяю. На вшивость. Мне в команде терпилы и обиженки нафиг не сдались.

– А ты не боишься, что на твою шутку тебе кто-нибудь в рыло даст? – спрашивал Егор.

– Смотря на какую шутку, – пространно отвечал Леха.

К дембелю у Лехи появилась странная кличка – Пасечник.

– Слушай, а почему Пасечник?

Леха стрельнул тогда своими синими, как вода Арала, глазами.

– Пчелин потому что. А за пчелами кто следит? Правильно, пасечник…

Нет, не хотелось с Пчелиным встречаться. Хотя тот писал, приглашая к себе, обещал устроить на «непыльную работенку». Главное, чтобы чувство юмора не подводило – ухмылялся в письме. Егор стеснялся спросить, женился ли друг на своей «королевне». Леха об этом ничего не говорил.

Короче – потом. А может – никогда. Не того он поля ягода. В армии все по другому было, а в жизни? А дома ждет родной человек. И боязно было увидеть Дашу. Наверное, замуж вышла. А если нет? Тогда он обязательно с ней встретится. Дашка, конечно, будет права, если пошлет его куда подальше и лесом – заслужил.

Он просто подарит ей духи «Шанель». Егор их в Германии купил. Он даже боялся прикоснуться к коробочке, чтобы не заляпать. Он даже не знал, как пахнут эти духи. Ребята говорили, что «Шанель №5» – розовая женская мечта. Подарит и уйдет.

А, может быть, матери их отдать? Ведь не примет Дашка подарок, в рожу швырнет.

Егор криво улыбнулся: вот ведь натура скотская. Чем неуютней вокруг, ближе к гибели, тошнее на душе, тем больше хочется обнять маму, поцеловать невесту. Не Таню – небесное создание, прекрасную Даму, а Дашу – простую и домашнюю, близкую и родную.

Даша жила в соседнем подъезде их девятиэтажки. Девчонка и девчонка, ничего особенного, как все одногодки. Училась в параллельном классе и нисколько Егора не интересовала до самого восьмого класса. Долговязая, голенастая, с волосами мышиного цвета, заплетенными в тугую корзиночку. Форменное коричневое платьице, черный передник, белый воротничок. Тихая девочка, редко попадавшая в поле зрения Егора. В параллельном классе учились девчонки куда краше Дашки Сапожниковой. Пышные, рано созревшие, бойкие и шумные, они не лезли за словом в карман, смело задирали пацанов, считая их малолетними сопляками. Открыто крутили романы с десятиклассниками.

У одной даже взрослый студент был. Их недосягаемость манила, смущала парней. А кокетливо расстегнутые верхние пуговички школьных платьев были эпогеем сексуальности. Девчонки, наплевав на строгих училок, подрубали подолы, обнажая круглые колени, выстраивали «вавилоны» на головах, красили ресницы. Не то время: попробуй-ка их загони в туалет смывать краску – такое устроят!

– У нас в стране перестройка! Гласность! Демократия! Не имеете права! – кричали, гордо вскидывая пушистые, в кудряшках, головки.

И учителя робели, отходили. Эпоха абсолютной монархической власти педагогов в школе, «Альма-матер» науки и просвещения, постепенно уходила в небытие. То время, когда Егор учился, было последним временем, в которое слово «учитель» было синонимом таких слов, как «наставник», «предводитель», «вождь». И никому бы в голову не пришло оскорбить, унизить или ударить такого человека – это было подобно страшному смертному греху…

По-настоящему разглядел Дашу Егор на новогодней школьной дискотеке. Она зашла в фойе, скинула пальтишко и сапоги, достала из мешка для сменной обуви нарядные туфельки на каблучке и обулась. Егор с ребятами кучковался у огромного, в полный рост, зеркала, когда Даша подбежала к нему, чтобы поправить прическу.

Тонкая-тонкая талия, перетянутая широким пояском «бабочкой», легкий шелк яркого платья, и волосы… Егор никогда не видел их распущенными, свободными от заколок и дурацких коричневых ленточек. А они оказались очень красивыми, блестящими, гладкими! Их хотелось погладить рукой. А главное – ресницы! Наверное, Даша добралась до маминой косметички. Ни у одной из девчонок Егор не видел никогда таких длинных и пушистых ресниц. Словно приклеенные. Дашка опускала глаза, и тень от ресниц ложилась на щеки. Вот это да!

Конечно же, он не подошел к ней тогда, на школьной дискотеке. Но после нее до самого призыва уже не упускал девчонку из вида. Радовался, когда видел ее в школьном коридоре, одинокую, читающую книжку. Радовался, когда встретил ее после летних каникул, и гордился тайно от всех, что у «его» Даши тоже выросла грудь, задорно выпячивающаяся через унылое форменное платьице. Радовался, когда видел ее гладкую, аккуратно причесанную головку среди других в автобусе, везущем старшеклассников в совхоз на картошку. Радовался тому, что она у него есть, что она живет рядом и дышит в унисон.

А в мае Егор, осмелев после выпитого за школой портвейна в компании пацанов, увидел ее, идущую из магазина с полной сумкой картошки, подошел и предложил помочь. Она с удовольствием вручила Егору тяжелую авоську. А он запомнил поперечную красную полоску на ладошке. Хотелось поцеловать эту ладошку. Егор тогда удивился: почему хотелось поцеловать не Дашкины губы, а Дашкину руку? Наверное, вино в голове шумело…

Он что-то там пыжился перед ней, пытался рассказывать анекдоты, а Даша почему-то не смеялась. Она вдруг остановилась и сказала:

– Егор, тебе нужно протрезветь. Твоя мама сильно расстроится. У меня есть отличный бразильский кофе. Говорят, кофе отрезвляет. Пойдем?

Егор сидел за маленьким кухонным столом в светлой кухне у Даши. Она расположилась напротив, и солнечные лучи падали на ее лицо. На пушистых ресницах Даши – позолоченная солнечная пыльца.

– Даша, – прошептал Егор, – не крась глаза, ладно? Ты и так – самая красивая.

Она проводила его в армию и обещала ждать. А он…

Егор спал и не спал. Под мирный перестук колес дремалось хорошо. Где-то рядом тихо переговаривались пассажиры плацкартного вагона. Вкусно пахло жареной курицей и укропом – наверное, кто-то, разложив перед собой домашние кушанья, решил скоротать дорогу. Но аппетитный запах вдруг исчез – его поглотила странная, мерзкая вонь: так пахло в привокзальном туалете.

Егор открыл глаза. Напротив его сидел…тот самый ряженый солдат в варежках. Он, ухмыляясь, постукивал правой рукой по поверхности откидного столика. Потом солдат медленно стянул грязную варежку. Вместо предполагаемой заточки Егор увидел огромный коричневый звериный коготь. Длинный рот ряженого растянулся в кривой улыбке, обнажив редкие, острые, нечеловеческие зубы:

– Неправильно делаешь, Егорка! Сначала – хозяин, а уж потом – мамки, девки…

Коготь мерно стучал по столу: тук-тук, тук-тук, тук-тук…

Егор рванулся, закричал… и упал с вагонной полки.

– Что, перепил, служивый? – ему помог подняться с пола пожилой мужичок, – ничего-о-о, бывает. А, может быть, с нами выпьешь наливочки за компанию? Ну, ты, брат, даешь! Такого храпака я лет сто не слышал. Познакомься: Катерина, супруга моя. И Алексей, мой зять!

Напротив Егора сидела немолодая женщина и мужчина средних лет. На столике разложена нехитрая дорожная снедь. Ряженого нигде не было.

Глава 4

Уже глубокой ночью поезд прибыл в старинный город. Здесь царствовала настоящая зима. Снег покрыл голую землю пушистым, нарядным одеялом. После Ленинградской слякоти и мокреди Тихвинский легкий морозец казался божьим даром. Высоко в небе ярко сияла россыпь звезд млечного пути. Дышалось легко и вольно. Наконец-то! Только ступив на родную землю, Егор почувствовал настоящую радость встречи с милой родиной. Он спешил домой, где его ждали. Что может быть лучше?

Здесь все было по-прежнему. Казалось, городок обошли беды и перемены, поразившие страну. Река у древнего монастыря затянулась синим ледком, а ивы все так же, как и много лет подряд, склонялись над тихой речкой, о чем-то вспоминая. Сонная купеческая улочка мирно отдыхала после шумного дня – да и при свете солнца она частенько подремывала. Провинциальный люд видел десятый сон – не имел привычки шататься по ночам. Егор считал шаги и с удовольствием слушал скрип снега под ногами.

Мама открыла сразу, будто специально сидела под дверью. Обняла сына молча, с той особой материнской жадностью, обреченностью, тяжкой долей всех матерей мира. Сыновья никогда не принадлежат матерям. Подрастут и уходят, едва оглянувшись. И возвращаются только для того, чтобы вновь покинуть дом, где выросли, иногда, так и не узнав, что только тут их любят и ждут по-настоящему.

– Ох, какой ты стал, сынок! Какой ты большой. Взрослый какой! – Алла Леонидовна говорила то же самое, что говорят все мамы на свете своим детям при долгожданной встрече, – ты знаешь, я, как телеграмму получила, так от окна и не отходила. Раздевайся, Егорушка. Отдыхай. А я буду тебя кормить!

Она вручила Егору пушистое полотенце, любимое его, китайское, розовое. В ванной комнате все было по-прежнему: мыльница на присосках, старая ванна с отколотой эмалью на тяжелых чугунных подпорках, плитка, кое-где отвалившаяся, шампунь «Кря-кря» на полочке, зубная паста «Жемчуг» и пара щеток в стаканчике. Егор с наслаждением вытянул ноги в ванной и вдруг засмеялся – за пару лет чугунная ванна стала ему маловата – не ляжешь во всю длину крепкого жилистого тела. Лей воду – сколько хочешь, лежи, пока кожа на пальцах не сморщится – никто не гаркнет в ухо: «Рота, закончить помывку!» Хорошо!

На стиральной машинке, в которой мама откровенно побаивалась стирать – била током, лежала стопочка сменного белья: футболка, трусы, любимые Егоровы треники. Домашняя одежда, пахнувшая свежестью, домом, какими-то духами. Алла Леонидовна вечно запихивала использованные флакончики и кусочки туалетного мыла в шкаф с бельем – для аромата. Спортивные штаны оказались коротковаты. Ну да ничего, и это мы переживем.

С кухни доносился аромат жареной картошки. Мама всегда готовила ее по особенному, не жалея сливочного масла. Она поставила перед сыном огромную чугунную, скворчащую сковороду. Он любил есть картошку прямо со сковородки, соскребая прижарку вилкой. Открыла банку с маринованными огурчиками, достала из маленькой кастрюльки томленые в собственном соку котлеты. И компот! Клубничный, ароматный, с легкой кислинкой.

– Я, сынок, водочки купила, но думаю, зачем? Завтра для гостей прибережем, да?

– Да, мамуля, да, – согласился Егор.

Он с удовольствием приступил к еде, а мама, подперев рукой щеку, сидела напротив и любовалась, как сын аккуратно, с аппетитом, похрустывая огурцом, ел. Мягкий свет маленькой лампы «бра» освещал их кухню. Тихонечко мурлыкал холодильник. На подоконнике толпились горшочки с фиалками. Тюлевая занавеска, накрахмаленная и подсиненная, стояла колом.

Расписные деревянные разделочные доски все так же висели на деревянных гвоздиках – мама не желала ничего на них разделывать, так они были красивы. Еще одна, сыновний подарок, красовалась на почетном месте: на фанерке криво выжжено: «Любимой мамАчке 8 март». Ее семилетний Егор когда-то торжественно вручил матери.

Все дышало неповторимым уютом, любовью, безопасностью. Казалось, начнись на земле какая-нибудь вселенская беда – здесь, у мамы всегда можно спрятаться, сказав: «Чур, я в домике». И мама никогда и никому тебя не даст в обиду, потому что никого на свете нет сильнее и красивее мамы. Жалко, что на самом деле это не так. И Егор, как никогда, это понял сейчас. Она – худенькая, хрупкая, словно танцовщица из сказки Андерсена, сама нуждалась в сыновьей защите и опоре.

Он обнял и поцеловал мать, поблагодарил ее, помог убрать со стола. Да, прошло то время, когда он, малолетний шалопай, натрескавшись пюре с сосисками, пулей вылетал из кухни, громко хлопнув дверью – во дворе ждали товарищи: третий тайм, а Егорка – на воротах! Не до посуды! А маме не хватало выдержки и терпения, чтобы дождаться взъерошенного и мокрого вратаря, не притрагиваясь к грязным тарелкам – ну-ка, быстро убрал за собой! Она мыла посуду, вытирала стол и вечером укоризненно качала головой:

– Егорушка, ну как же так?

А Егор горячо ей объяснял, что «вот это все» – не мужское дело! Его предназначение – Родину защищать!

– Играя в футбол? – улыбалась мама.

– Ну… я не про это…, – терялся Егор, – я вообще, – и старался смыться к телевизору.

Эх, какого леща Егор дал бы мелкому засранцу – самому себе сейчас. Откуда в маме было столько терпения?

– Егорушка, расскажи, как тебе там было? – спросила мама.

И он рассказывал, старательно обходя больные темы. Не надо ей ничего этого знать. Все прошло. У него в запасе куча смешных историй: и своих, и чужих. Пусть думает, что армия – это так же весело и с огоньком, как в старом кинофильме про Максима Перепелицу.

Мама смеялась, так же стараясь обходить больные темы. Она знала, чувствовала, что это не так. И служба – не комедия про бестолкового солдата. Но зачем Егору обо все этом знать: о бессонных ночах, о страхе, о неведении. Ей ведь не сообщили, где служит сын. Будто бы она права не имеет. Будто бы у нее дома еще пяток запасных сыновей, подумаешь… Все прошло. Прошло, и слава богу.

Ночь пролетела незаметно. Мама спохватилась.

– Боже мой! А когда ты спать-то будешь? Быстро в кровать, Егор!

Он улыбнулся, мама гнала его спать, как маленького.

– Да ладно, мам, успею. Перенесем «гостей» на завтра, че ты?

Но Алла Леонидовна с несвойственным ей упрямством настаивала на проведении «привальной» именно сегодня.

– Да что с тобой, мама? Не умрут без меня мужики! И тети-дяди-соседи тоже не помрут! Да и вообще, к чему все это?

Вот женщина! Она потупила взгляд, теребя складочки на фартуки, а потом подняла глаза на сына:

– Не в этом дело. Даша придет.

– Когда? – сердце Егора упало.

– К четырем вечера. Мы хотели сюрприз сделать… С ребятами договорились… Чтобы все, как у людей…

У Егора перехватило дыхание. Какой тут сон! Она придет! Значит, простила? Не вышла замуж. Ждала его.

– Ты, Егор, волен делать все, что захочешь. Взрослый человек, и я не в праве тебе приказывать. Но… просто взгляни на нее, поговори. Я все ведь знаю. Я не буду спрашивать, почему ты не писал Даше. А она прибегала ко мне каждый день. Я читала твои письма, и мы вместе радовались, что у тебя все нормально. Она – хорошая девочка. Лучшая. Ты, может быть, не любишь, но… не отталкивай ее. Это жестоко. Глаза в глаза скажи, и не прячься, как…

Егор не спорил с матерью. Какой смысл в ненужном споре? Она была права.

К вечеру нагрянули пацаны, девчонки, тети, дяди, соседи, в общем, все, кто любил Егора, в полном составе. Многие из ребят обзавелись семьями, у некоторых уже родились дети. Но это были все те же друзья, веселые, шальные, не потерявшие надежды на будущее. Все они выживали, как умели: кто-то хуже, кто-то лучше. Как ни странно, мало кого пугал бардак в стране. В отличие от старшего поколения, они не впадали в уныние: работали, любили, рожали и радовались жизни. Молодость – могучая сила, когда все по плечу.

Каждый из гостей, пощадив Аллу Леонидовну, избавив от хлопот и поисков продуктов и кухонной вахты, принес с собой блюдо собственного приготовления. Тетя Фрося с десятой квартиры напекла гору пирожков с капустой и клюквенных ватрушек. Григорьевы с пятой – холодец. Валерка и Светка сварганили салат «Мимоза». Ленка Иванова, дородная деваха в шубе, делающей ее еще больше, похваставшись обновкой, достала из пакета еще одну шубу – из свеклы и селедки.

Мишка с Игорем подозрительно звякали стеклянной посудой в спортивных сумках. Генка, заклятый соперник в детских дворовых играх, вымахавший за два года под потолок, притащил целую авоську ароматных, зеленоватых мандаринов. Алла Леонидовна начистила целое ведро картошки, натушила с заморской тушенкой «Китайская стена». Так себе консервы, с нашими и рядом не стояли, но на безрыбье и рак – рыба. Такую картошку, как у хозяйки, не испортишь и Китайской стеной!

В квартире стало шумно, весело! Егор, вновь одетый в форму, обнимался с друзьями, радуясь встрече. И тянул, тянул шею, напрягал слух, ожидая звонка в дверь.

И она пришла. На пушистых ресницах таяли снежинки, поблескивая в свете электрической лампы. Серые глаза смотрели на Егора вопросительно, испытующе, все понимая о нем. Егор обнял ее и прижался щекой к ее прохладной щеке. Она сомкнула руки на шее Егора, и их губы наконец-то встретились.

Где-то смеялись, разговаривали люди, гудел лифт, играла музыка, бормотал телевизор, лаяли собаки, но они не слышали земного шума. Там, где они сейчас были, бесшумно плыл спутник, и звезды холодно сияли в ультрамариновом, бескрайнем пространстве. Под ними сверкала маленькая планета. Моря, океаны и континенты казались нарисованными, кукольными, сказочными и удивительно беззащитными среди таинственного великолепия, окружавшего крохотную Землю.

– Пойдем, – одними губами сказала Даша.

Егор все понял. Оставив гостей, он быстро накинул на плечи шинель и выскользнул вслед за девушкой. Они шли по заснеженному городу, не разбирая дороги, слепо натыкаясь на прохожих, непонимающе смотревшим им вслед: пьяные или обкуренные, что ли? А потом Егор поднимался по лестнице за Дашей. А потом был полумрак теплой Дашиной квартиры, лишь светилось окно от ночных фонарей. Шорох одежды, земляничный запах шелковых волос, впадинка на тонкой шее, и ресницы, прикосновение которых было похоже на трепет крыльев нежной бабочки.

– А я тебе духи привез, – сказал Егор после того, как они вернулись на Землю. Вдруг он хмыкнул, – марки «Шанель». Нету-у-у, потерял…

Даша рассмеялась.

– Ну, на Афоню ты не очень похож. Точно потерял?

– Дома оставил, – Егор снова прильнул к ее нежным, прохладным губам.

В город, мягко ступая на пушистых лапах, кралась снежным барсом зима.

Глава 5

Который месяц уже не было зарплаты на заводе. Не было заказов, не было денег. Мужики слонялись по цеху, покуривая. У всех – подавленное настроение. Чем кормить семьи? Просвета – не видать. Их жены, давно поняв, что ждать милостей от государства не стоит, крутились, как умели.

Милые наши, святые русские женщины! Сколько раз они вывозили на горбу страну. Отчаявшиеся мужики заливали тоску водкой и спиртом «Красная шапочка», бузили, кидались с кулаками на жен, а потом, не выдержав свалившейся на их головы несправедливости, размазывали слезы по лицам грязными кулаками.

Женщинам плакать некогда – нужно было кормить детей. И они кормили, как умели. Кто-то, плюнув на диплом учителя или врача, вставали к рыночному прилавку. Другие мотались в Турцию и обратно в Россию, навьюченные клетчатыми баулами с ширпотребом. Третьи пробивали непробиваемые дубовые двери кабинетов, чтобы открыть собственное дело. Многие прогорали, оставаясь с ни с чем. Но, в отличие от мужчин, в петлю не лезли – нельзя – дети! Поднимались снова, изломанные, морально искалеченные, загрубевшие от скотской жизни, и снова шли, шли, шли вперед!

Что им оставалось делать? Тягаться с умными и хитрыми, а то и просто, наглыми дельцами могла не каждая. А умные, хитрые и просто наглые постепенно захватывали в свои загребущие лапы все, что им никогда не принадлежало. А так, как хитрых и наглых было много, жадных – еще больше, то даже тех несметных советских богатств на всех стало не хватать.

Нехватка кусков жирного советского каравая повлекло за собой многочисленные междоусобные войны. Бандитские группировки росли как грибы после теплого июльского дождичка. Кто успел, тот и съел. Те, кому доставались трофеи, жили дорого, богато и понтово. Но не долго – цена сладкой жизни. Кладбища стремительно молодели, и на них вырастали новые надгробия, щедро отделанные мрамором. Мастера-художники радовались барышам: работы много. На черных плитах красовались квадратные братки в просторных куртках на фоне роскошных иномарок.

Заводские мужики, те, что помоложе и крепче, плюнув на честный, но бесплатный труд, втоптав в землю окурок, брали расчет и уходили на поклон богатым, удачливым дядям, сильным мира сего. Знали, что брали билет в один конец, но все равно шли.

Егор с Дашей справили тихую свадьбу. Помыкавшись с год на вагоностроительном, он уволился. Смысл? Чего ждать? Денег едва хватало. Хорошо, что огород выручал. Мама сообразила: в складчину с соседями по участку купили десяток кур и поросенка. В складчину и кормили животину. И то – хлеб! Дашутке нужны были витамины – шестой месяц. И так кстати были яблоки и смородина, морковка и клубника! А теперь еще и свежие, еще тепленькие яйца с ярким оранжевым желтком под крепкой скорлупой!

Поросенок рос, как на дрожжах. У соседей хозяйка Мария Федоровна подвизалась кассиром в столовке, и ей полагалась своя доля: отходы производства. Немного набиралось по нынешним голодным временам, но хватало вполне. Осенью заколют, насолят сала, грудинки, наварят тушенки. Будет, чем кормить мужиков. Это женщины на одной картошке как-нибудь продержатся, а мужчины на траве не протянут.

Муж Марии калымил в лесу черным лесорубом. А Егор каждую ночь бегал на погрузку-разгрузку на вокзал. Копейки, но ведь Дашке необходимы молоко и творог. Да и долгов за квартиру накопилось. Платить не хотелось: то свет вырубят, то воду. Поговаривали, что осенью задержат начало отопительного сезона. За что платить? За четыре стены и люстру на потолке?

Егор стал нервным, раздражительным. Алла Леонидовна заметила перемену в настроении сына, но вида старалась не подавать: всем тяжело. Особенно, Даше. Та старалась держаться молодцом, улыбалась, готовила обеды и ужины, собирала приданое для малыша, всякий раз бросалась на помощь свекрови.

– Да что мне сделается? Что вы со мной, как с хрустальной вазой носитесь? Зачем мне лежать?

Не девка, а клад! Ни упреков, ни слез. Егор вечно в поисках халтур мотался по городу, но Даша ни единого раза не заныла, не предьявила мужу претензий, что тот мало уделяет внимания, мало зарабатывает, и ни о такой жизни она мечтала… Дашка лепила творожные сырники, тушила картошку, варила серые, с капустного крошева, щи.

Укутывала кастрюли в мужнину телогрейку и терпеливо дожидалась своего Егора с работы. Пока кормила измученного работягу, щебетала о разных пустяках, рассказывая о забавных случаях во дворе или в поликлинике, сдабривая свои байки щедрой порцией юмора. О бесконечных очередях, очередных ограблениях, тревожных новостях из «горячих» регионов страны, о своем плохом самочувствии – ни слова!

Даша все прекрасно понимала. Интуиция редко ее поводила. Их квартира походила на камерный театр, где все старательно играли спектакль о счастливой семье. Каждый, тщательно отрепетировав накануне, выходил на подмостки и целиком отдавался роли: счастливой бабушки, довольного отца и мужа, влюбленной жены. Она с удовольствием бы избавилась от этой интуиции, но беременность только усилила ее. Даша буквально видела черное и тяжелое облако, нависшее под потолком уютной кухни.

Егор, прихлебывая суп, хвалил ее стряпню. Свекровь, считая гроши, радостно всех убеждала, что им несказанно повезло: вон другие как живут, ужас просто. А сама Даша читала вслух детские книжки, убеждая домашних в необходимости «раннего развития плода». Все улыбались, стараясь сохранить хрупкий мир, заключенный в стенах панельного дома. Но… Даша знала, что злоба и отчаяние уже просачиваются через микроскопические поры скорлупы, прятавшей их ядрышко. И Егор это знал. Он прятал от нее глаза, терял нить разговора, страдал бессонницей. Сторонился ее, Даши…

Она твердо решила: не расспрашивать, не дергать мужа, аккуратно, незаметно наблюдая за Егором. И продолжала играть свою роль.

Егор весь измучился. Он чувствовал свою никчемность и жалел о том, что женился на Дарье. Какой из него добытчик? Слюнтяй, терпила. И еще… И еще – терпила ненормальный, нездоровый психически. Он не спал ночами, боясь снов. Сны эти были настолько правдоподобны, физически ощутимы и реальны, что он начал путать их с явью.

Ряженые приходили к нему аккуратно, раз в месяц. Они могли очутиться в тот момент, когда Егор находился вне своей квартиры: в магазине, на рынке, на даче. Или, когда Егор шел на работу: позади слышались шаги, потом его догоняла черная тень. Эта тень материализовалась из ниоткуда, превращаясь в человека в грязной шинели. В такие моменты вокруг Егора образовывался вакуум – ни одной души вокруг.

– Хозяин ждет! – улыбался своей страшной улыбкой ряженый, и исчезал.

Егор понял, что домой они все-таки пробраться пока не могут: наверное какая-то сила, добрый домовой, или материнские молитвы держали оборону.

Однажды Егор курил на балконе, поглядывая на улицу с высоты третьего этажа. И вдруг увидел знакомую троицу. Они стояли во дворе, задрав вверх головы. Взгляды их устремились на него.

– Что, близко локоток, да не укусишь? – шепотом спросил Егор. Он был уверен, что ряженые услышали его.

Вдруг один из них, тот, с когтями, прикрытыми варежками, подошел к отвесной стене многоквартирной панельки, и… полез вверх, непонятно, за что цепляясь. Славно его держали невидимые страховочные тросы! Остальные устремились вслед за главарем! Они легко, по-паучьи раскорячась, приближались к балкону Егора и улыбались победительно, жутко.

– Пошли вы, – заорал Егор, рванув в квартиру за шваброй. Когда он вернулся, ряженый в варежках уже перекидывал ногу, обутую в кирзовый сапог с налипшей на него грязью, через перила. Егор со всей силы ударил ряженого шваброй по роже. Но тот, ухмыляясь, держался крепко и не думал падать вниз. Егор, схватив его за шею, начал душить. Но ряженый, осклабившись, вцепился ему в руку. Двое его подручных уже подползли достаточно близко, и быть бы катастрофе, если бы Егора не обхватили по-мужски крепко чьи-то руки, буквально втащив его обратно в комнату.

Это была Даша. Лицо испуганное, огромные глаза расширены. Казалось, в них не было зрачков.

– Ты что творишь? – закричала она.

– Ничего, – ответил Егор.

– О, господи, кровь, – она подскочила к коробке с лекарствами.

Егор повернул голову в сторону балкона. Там никого не было.

Даша не стала расспрашивать его – смысл? Почувствовав давление со стороны, Егор еще глубже спрячется в свою раковину, слова не вытянешь. И так все понятно – беда.

– Знаешь, что? Я в книге читала: такое поведение развивается на фоне депрессии. А депрессия, сплин, тоска – это серьезное заболевание. Может, к врачу? – спросила она вечером у Егора.

– Да какая депрессия, о чем ты, Дашка? Работу надо нормальную искать, – Егор вздохнул, помолчал, словно сил набирался перед затяжным прыжком, – Надо ехать, Даша, в Питер. Никуда не денешься. Пчелин давно меня звал. Кто знает, может и наладится наша жизнь, Дашка.

Она ничего не сказала в ответ. Что тут скажешь? Егор был прав. Родителям который месяц не выплачивали зарплату. Свекровь потеряла всякую надежду на законные жалкие копейки пенсии, и тайком от всех собирала бутылки в парке. Декретные выплаты, которые были получены Дарьей, быстро таяли. Чего ждать? Нет, держать Егора она не будет. Наверное, такую жизнь семейной не назовешь, но… Пусть едет. Ей будет спокойней. Главное сейчас – безопасность и нормальное развитие ребенка. Это – самое важное.

Егор все решил. Если он сходит с ума, то самое лучшее – уехать из дома. А вдруг он, находясь в горячке, что-нибудь натворит? Вдруг он навредит жене, матери? Может, это – правда, депрессия? Черт знает этих психологов – может быть, они правы? Уедет к Пасечнику, начнет зарабатывать бабло, забудется. Он так и не сказал Дашке, что получил от него на днях телеграмму. Пасечник приглашал на свадьбу. Настоятельно приглашал. О свадьбе говорить жене не хотелось – куда ей с пузом ехать? Да и не в свадьбе дело – Леха предлагал работу в охранном агентстве «Пчелин и Ко».

На сборы оставалось всего два дня.

Глава 6

Московский вокзал встретил Егора шумом и суетой. Множество ларьков торговало разной ерундой: шоколадками, майонезом, пивом, водкой, сигаретами. В киосках предлагали газеты и журналы с кричащими заголовками: «У Аллы Пугачевой объявился внебрачный сын», «Сюткин продал жену за три копейки», «Группа «На-на» состоит из женщин». Пресса разлеталась как горячие пирожки. Главным образом, из-за обилия кроссвордов и сканвордов на задней полосе – люди любили скоротать время в дороге, решая головоломки.

Егор зашел в павильон с вывеской «Шаверма». Захотелось попробовать заморское лакомство. На вертеле крутилось нечто, напоминающее огромный кебаб. Мужик с зубочисткой во рту ловко срезал с него куски, бросил на тонкую лепешку, зачерпнул с тазиков овощей и залил массу розовым соусом. Быстро завернув содержимое «шавермы» в конверт, вручил сверток Егору.

Как ни странно, запах от конверта шел аппетитный – есть можно, если не смотреть на неряшливого продавца и мух, навеки погибших на липких лентах, свисавших с потолка павильона. К шаверме предлагались напитки: чай, кофе, вино, пиво, водка. Егор попросил чай. Пластиковый стаканчик с одиноким пакетиком, залитым кипятком, невозможно было удержать в руках. Пришлось присесть за грязноватый столик. Егор откусил от шавермы, пожевал… Вкусно. Кетчуп с майонезом неплохо сочетались с куриным мясом. Куснул еще раз, и… нащупал языком что-то острое. Выплюнул на ладонь… зубочистку. Ту самую зубочистку, которая пять минут назад была во рту чернявого.

Злость накрыла Егора, как цунами прибрежный город. Он, отбросив от себя пластиковый стол, в один миг подскочил к продавцу. Мускулы налились злой силой: Егор схватил щуплого мужчину за шиворот, и стал запихивать недоеденную шаверму ему в глотку:

– Жри, гадина, жри! – приговаривал он. Продавец давился, дрожал, мычал что-то.

Из подсобки вдруг выскочил второй, видимо его напарник. Что-то прокричав, кинулся на Егора. И зря. Егор одним крепким ударом отбросил напарника метра на три, не меньше. Тот, пролетев довольно длинную дистанцию, ударился об стену. Посыпалось стекло. Со всех сторон к павильону устремились коллеги продавца, охрана и зеваки. На Егора набросилось пять человек одновременно: крик, шум, гам, удары по голове.

Пронзительный свист отрезвил воинственных мстителей. Два дюжих молодца в милицейской форме стояли среди общего хаоса. Драка прекратилась, и окровавленного Егора без лишних выяснений поволокли в обезьянник, бросив на заплеванные нары. Егор заставил себя успокоиться, и это ему, хоть и с трудом, удалось. «Зашибись – приехал в северную столицу. Покушал, блин», – с ненавистью подумал он.

Мд-а-а, сколько раз перед экскурсией в Ленинград мама предупреждала его:

– Сынок, никогда не покупай пирожки на улице. Можно отравиться, – и вручала ему, четырнадцатилетнему, китайский термос с чаем, бутерброды с жареной колбасой и вареные яйца.

Но Егор все равно, по запаху находил заветный уличный лоток, где на промасленной бумаге ровными рядами лежали тоненькие, похожие на сосиски, жареные пирожки с повидлом и ливером. Стоили они копейки и были невозможно вкусны – он тогда мог съесть десяток за один присест. Термос и мамина еда нетронутые, уезжали обратно. И непостижимо: дома, среди ночи, Егор с удовольствием доедал мамин паек. Чай казался особенно вкусным, а холодные бутерброды – ароматными. Мама не ругалась, догадываясь обо всем.

– Ты, сынок, неисправим, – смеялась она, – я, знаешь ли, будучи студенткой, тоже питалась «тошнотиками». С повидлом – самые вкусные.

– Не, с ливером, – возражал сын.

– С повидлом безопаснее!

– С ливером!

– А самые вкусные – ленинградские пышки! С кофе! – старалась закончить спор мама.

– Не! Самое вкусное – это твой чай с бутербродами! – шумно прихлебывая настоявшийся напиток, примиряюще говорил Егор.

Куда пропали «тошнотики», продавали которые милые толстые бабоньки в фартуках? Везде расплодились грязные ларьки с чебуреками, шавермой и люля-кебабами. Егора трясло: ведь неспроста была кинута в лаваш проклятая зубочистка. Торговцу повезло: Егор не успел его размазать по стенке – забрали. Главное, что эта едальня так и будет травить людей дальше. Неужели такая страна устраивала Пчелина?

Непонятно, сколько прошло времени, когда его кто-то окликнул.

– Егор Алексеевич Спицин?

Перед решеткой обезьянника стоял здоровенный, под потолок ростом, мужик в кожаной куртке. Бритая голова блестела в свете тусклой лампочки.

– Алексей Петрович Пчелин приказал вас встретить, – ласковым баском рокотал лысый мужик, и, сменив официальный тон на обычный бытовой, хмыкнул, – ты че, братан, в замуту попал? Зря ты, без команды у нас в замес не влезают! Но лично я – одобряю!

Мужик протянул Егору ладонь с лопату величиной:

– Серега Черепицин! – представился он.

Егор пожал руку Сереги. В этот момент к обезьяннику подошел милиционер и заскрежетал замком.

При своем немаленьком росте и довольно брутальной фактуре рядом с Черепициным Егор казался щуплым хиляком. Интересно, откуда повылезали этакие молодцы. На улице просто так их не встретишь. Серега по улице шел, как слон по джунглям, спокойно поводя широченными плечами. Вокзальные шаромыжники огибали его за версту, как мелкие суденышки огромный пароход. Парней ждала черная иномарка, БМВ, немка, красавица с удлиненным корпусом, приземистая, похожая на летающую тарелку.

– Видал? – спросил Егора Черепицин.

– Приходилось, – кивнул Егор. Соврал. Во время службы в Германии он искренне считал, что шикарней «Трабанта» просто ничего нет.

– Малехо освоишься сначала. А вообще, Пасечник ее для тебя приготовил. Ну, как тебе тачка? – улыбался Серега.

– Нормально, – ответил Егор. Куда уж больше. Внутри автомобиль напоминал космический корабль: мягкие кожаные сиденья. Кондиционер. До смерти хотелось сесть за руль, чтобы проверить, какова тачка в деле, но Черепицин предупредительно хохотнул:

– Не, братан, пока рано. Покатаемся по Питеру, выучим маршрут, тогда… Что такое пробки, в курсе, паря?

– Как в Мехико?

– Ага, – Серега заржал, – сериалов насмотрелся?

– У меня две женщины в доме, сечешь? – улыбнулся Егор. Серега начинал ему нравится. И да, лучше такого быка иметь в приятелях, нежели во вражеском стане.

Машина мягко, почти бесшумно тронулась с места и величаво двинулась по Невскому. Мимо проплывали рекламные вывески на стеклянных витринах магазинов, сплошь иностранные. Мягкий свет за сверкающими стеклами, красивые лица блондинок или брюнеток на рекламных баннерах, вызывающе вывернутые, красные их губы манили: купи, купи, купи, и ты станешь такой же, как я!

Яркая парадная улица сверкала огнями и была полна красивых, модно одетых людей. Только хмуро сжатые рты выдавали в них русских. Женщины были высоки и длинноноги, многие из них курили прямо на ходу, нисколько не стесняясь этого. Егор вспомнил свой маленький городок: редко какая из девушек осмелилась бы закурить посреди улицы. На нее смотрели бы, как на голую. А тут – полное равнодушие друг к другу.

– Что, классные курочки? – ухмыльнулся Серега.

– Нормальные, – согласился Егор. Он решил не болтать почем зря, – не отвлекайся от дороги.

– Не ссы! Если че, дай мне знать, в сауну сходим в выходной. Там телки – первый сорт! – продолжал разглагольствовать Черепицин. Он ловко свернул в переулок, прополз через анфиладу внутренних двориков, пока не выскочил снова на широкий проспект, с одной стороны принаряженный старинными домами в лепнине, а с другой – каменной набережной Невы.

– Скоро приедем?

– А уже приехали.

Машина снова вильнула в арку и очутилась на аккуратном квадратном дворике, покрытом зеленью могучих кленовых деревьев. Асфальтированные дорожки, обрамленные цветочными бордюрами, сходились как лучи солнца, в большой полукруг у парадного входа двухэтажного здания, выстроенного из золотистого песчаника. Ажурные решетки, высокие узкие окна, львы на постаментах, стерегущие вход, говорили о пристрастии хозяина к старинному петербургскому стилю. Но новизна и свежесть красок, отсутствие сколов на камнях и статуях выдавали хорошо сработанный новодел.

На пороге дворца, собственной персоной, гостей встречал Леха. Он нисколько не изменился за прошедшие два года. Тот же насмешливый взгляд, та же улыбка, словно ему всегда было двадцать лет, не больше. От армейского дружка Леху отличала лишь одежда: серый мягкий, двубортный костюм, кожаные туфли. И еще одна деталь: поведение. Если Пчелина усадить на инвалидное кресло, накинуть на ноги теплый плед – получится Дон Карлеоне. Интересно, Пасечник специально так держался, начитавшись Марио Пьюзо, или это наследственное? Как знать, как знать.

Егор медленно поднимался по ступенькам и думал: если сейчас этот гребаный крестный папа протянет ему руку для поцелуя, то точно получит по морде. К счастью, этого не случилось. Леха, улыбнувшись во все свои тридцать два белоснежных зуба, со всей силы хлопнул Егора по плечу и крикнул:

– Привет, салага! Ну что, гаденыш, набегался? Как я тебе рад! – и облапил Егора крепко и ласково.

Глава 7

Стол был шикарен. Пчелин вел себя как радушный помещик, добродушный и ленивый. Но Егор нутром чувствовал: добродушие и леность дружка – показные. Этакий волчара в пушистой овечьей шкурке. Все гости, восседавшие за «скромной» трапезой, не выглядели добрыми приятелями. Это были бойцы: серьезные, натянутые, как струны. Скажи им «Фас», сразу же дернутся в атаку и безмолвно сомкнут железные челюсти на шее жертвы.

Егор поковырял вилкой мякоть камчатского краба, попробовал устриц с лимоном и чуть не переплевался – гадость несусветная. Улитки ему тоже не понравились. Пчелин ухмыльнулся и приказал подать шашлык. Мясо, только что с мангала, щедро украшенное зеленью, торжественно принесли на огромном блюде. Рядом поставили резной поднос с горячим лавашом. Баранина, сочная, ароматная, мягкая, нанизана на шампуры крупными кусками.

– Нравится, привереда? – улыбнулся Леха.

– Пойдет, – Егор жевал баранину с удовольствием.

– Угодил, угодил, – протянул Пчелин, – а то, смотрю, не в коня корм. Не купишь наших пацанов заморскими яствами. Правильно, братва?

Сидящие за столом доберманы с квадратными челюстями молча закивали в ответ. Пчелин встал и жестами указал своим дуболомам: мол, сидите, кушайте, не беспокойтесь ни о чем, ребятки. А Егора, наоборот, пригласил последовать за ним.

Они прошли сквозь анфиладу многочисленных комнат, и Егор таращил удивленные глаза: ни дать, ни взять, Эрмитаж.

– Нравится обстановочка? – спросил его Пасечник.

– Странный контраст с жизнью обычных граждан поражает воображение, конечно, – вздохнул Егор, – только, вот честно, нафига тебе все это?

– Узнаешь потом, – ответил Пчелин.

Они оказались в очень странном помещении: небольшая комнатка с лифтом. Настоящим лифтом, коих предостаточно в каждом многоэтажном доме. Пчелин нажал кнопку вызова, и двери бесшумно открылись. Оба вошли в кабину, где Леха опять прикоснулся к единственной красной кнопке, одиноко расположенной на гладкой панели. Лифт послушно загудел. Только непонятно было, куда двигалась кабина – вверх или вниз. Три этажа, к чему такая роскошь, вроде инвалидов здесь нет. Егор решил не удивляться ничему. У Новых Русских свои секреты.

Поднимались (или опускались) достаточно долго. Егор начинал нехорошо беспокоиться. Леха все это время молчал и только улыбался, гаденько так, уголками губ. А у Егора просто руки зачесались. Может, и правда, по роже ему дать? Быков тут нет, не заступятся за хозяина. (Хозяина. Почему он так подумал? Где он это уже слышал?)

Наконец-то двери лифта открылись. Егор и Леха вышли в огромный (что?) зал? Оранжерея? Райский сад? Перед Егором открылся вид на берег моря, окруженный буйной зеленью. Вокруг распускались экзотические цветы. Над головой возвышались настоящие кокосовые пальмы, грозившие скинуть на гостей свои тяжелые плоды. Егор ступил на белый песок и удивленно уставился на Леху.

– Что за?

– Не обращай внимания. Декорация, и только, – ответил Пчелин.

«Декорация» , действительно, поражала воображение. Синее небо, яркое солнце, крики чаек можно как-нибудь нарисовать, записать на пленку. Но откуда натуральный свежий морской воздух? И легкий бриз?

Егор когда-то, сто лет назад отдыхал с мамой на море, и на всю жизнь запомнил его запах: водоросли, соль, йод… Что за ерунда?

– Да не запаривайся так. Трехмерное изображение. А бриз, крики чаек – дело техники. Скоро и у нас в стране любой медицинский оздоровительный центр понастроит такие пляжи даже на Северном полюсе. Если руководство страны тупить не будет. – Леха подошел к пляжной душевой кабинке и коснулся стенки.

И вдруг пейзаж с морем, песком, небом и пальмами сдвинулся в сторону, словно дверь, оклеенная фотообоями. Взору Егора предстало квадратное помещение, похожее на лабораторию будущего. Белые гладкие стены, столики совершенно урбанистической формы, мониторы, зависшие в воздухе, прозрачные, будто сделанные из стекла, на которых бесконечным потоком бежали столбики непонятных символов и знаков.

– Не отставай, – Леха поманил Егора опять.

Он шагал мимо мониторов и множества другой, неизвестной аппаратуры, и вдруг опять прикоснулся к белой стене, которая тоже бесшумно отодвинулась в сторону.

Наконец, оба очутились в небольшой и уютной комнате. Обстановка комнаты не была похожа на предыдущую: дубовые панели, горящий камин, кресла, покрытые мягкими пледами, перед ним. Обилие красного дерева и милых глазу вещиц. Картины на стенах, блестящий кофейник на маленьком столике, буфет в завитушках, поблескивающий разноцветным стеклом. Светильники вокруг рассеивали приятный, не очень яркий свет.

– Присаживайся, – указал Леха на одно из кресел, – а я налью нам хорошего, доброго коньяка. Не волнуйся, я сейчас все расскажу. И прекрати делать такие глаза. Мы не в машине времени прокатились, не радуйся.

Он достал из буфета пузатую бутылку и такие-же пузатые бокальчики. Вкусно чмокнула пробка, и янтарная жидкость забулькала над бокальчиками. Пчелин подал один из них Егору, а сам выпил из своего.

Жидкось горячей лавой пролилась в горло, обжигая глотку и пищевод, но в груди потеплело, унялось сердце, бешено колотившееся, и в голове просветлело. Егор протянул Лехе пустой бокал: мол, налей еще. Леха повторил ритуал. После второго бокала стало легче, и Егор почувствовал, что готов выслушать этого странного человека, старавшегося всю жизнь казаться простым парнишкой.

– Готов?

Егор в ответ лишь кивнул головой.

– Ну так, граждане-пассажиры, пристегните ремни, мы взлетаем, – Пчелин вновь наполнил бокальчики.

– С самого моего детства я мечтал стать ученым, – начал он. А способствовал этой мечте мой героический дед. Ну, я тебе как-то рассказывал о нем.

У нас дома, в старой ленинградской квартире, дедовой, кстати, целый кабинет был ему отведен. Герой Труда, лауреат Сталинской Премии, короче, я все детство провел в лучах его славы. И корреспонденты Правды к нам хаживали не раз, и пионеры целыми отрядами чаи гоняли. Мама, помню, замучилась им всем чайник кипятить, бормоглотам.

В свое время дед участвовал в разработках по изготовлению атомной бомбы. До сих пор все засекречено, и наш старик до молчал об этом, как партизан.

В общем, и я так хотел. А потом, встав поумней, соображал по другому. Квартира – деду, машина – деду, личный водитель, путевки на море, спец-заказы – ему же. И деньги он получал нехилые. И почет ему, и уважение.

Правда, он нехилое образование имел, а у меня для этого мозгов не хватало. Усидчивости – ноль. Ну скучно мне в школе было, понимаешь? И тогда мой дедушка, чтобы не краснеть за меня, балбеса, рассказал одну очень интересную историю. Типа, мне, одному-единственному, любимому внучку! И больше – ни-ни! Государственная тайна, понимаешь. Я тогда уши развесил.

Оказывается, его институт трудился над важнейшей проблемой: создание идеального человека. Этот человек не испытывает страха и боли, не пьет и не курит, по бабам не бегает. Из его генома изъяты вредные гены, отвечающие за любовь к обжорству, за пристрастие к вредным привычкам. Такой человек не придаст и не продаст, потому что не ведает алчности и жадности. В общем, идеальный советский гражданин.

Над созданием идеальных немецких граждан работал еще до войны совсем другой институт и оставил кучу материала. Наши идею подхватили, и даже ученых, которых за лженауку-генетику посадили в тридцатых, в сороковых выпустили на волю. В дедов институт перенаправили.

Вот такую пургу прогнал мне мой дедушка. А вдобавок припечатал:

– Ты, – говорит, – внучек, должен стать моим преемником, я на тебя надеюсь. Но для этого тебе надо хорошо учиться.

И я, дурак, поверил. И начал зубрить все, что нам в школе училки задавали. Все подряд, до буковки. Так мне хотелось дедушкиным преемником стать. И школу закончил с золотой медалью даже. И в институт собрался поступать, дед обещал поспособствовать.

– Поступил? – криво улыбнулся Егор.

– Как же, поступил. Кто мне дал?

– Я и думаю, как это студент, вроде тебя, в армии околачивается, – Егору начинала надоедать околесица, которую нес Леха. Он бы давно уже послал дружка куда подальше, но странная лаборатория не давала покоя.

– Поступить мне не позволил мой дорогой дедуня. Он, видите ли, собрался помирать.

Перед смертью, торжественно простившись с родственниками и коллегами, он подозвал меня к себе. И такое рассказал, что вся его байда про создание идеального человека показалась более, чем реальной.

– Вот что, Алексей. Приготовься слушать и запоминать, – сказал тогда он. – Работу в институте приостанавливают. Сам понимаешь, перестройка, бездарное руководство. Виноградники додумались губить – что им наш многолетний засекреченный труд.

Дед приказал своим соратникам уничтожить все важные документы, перед этим создав копии, поместившиеся в одном файле. Тебе, Егор, долго объяснять, что это такое. И вскоре институт превратился в захудалый НИИ, каких тысячи по стране. А мне признался, что буквально в последние дни ученым удалось добиться невозможных, невероятных результатов: идеальный человек обладает не только умом, неподкупностью, идеальным набором генов, но и способностью не стареть! Представляешь, насколько удивительным оказалось это их открытие! Но кто теперь должен был стать куратором института? КГБ? Или ЦРУ?

«Для борща» не хватало лишь одного ингредиента. Носителя редкой группы крови. Почему? Тоже сложно объяснить. Но ученым нужен был мужчина определенного возраста, национальности, роста, веса, группы крови, цвета кожи, в общем… тебя. Дед прошерстил всю страну и узнал, где ты, и что с тобой.

Оказалось, что тебя отправляют в Германию. Что он посчитал весьма странным. Вот тут-то и выяснилось, что немцы не собирались бросать свои труды, а весьма активно, вкупе с американцами, развивались. Получилась, своего рода, конкурирующая фирма. И все-таки, несмотря на миллиарды долларов, вкладываемые в науку, они не могли найти человека, соответствовавшему тебе. То есть, твоему уникальному геному.

И ты поехал в ГДР. Ничего странного в этом не было. Поехал, и поехал. А потом бы ты исчез странным образом из части. Вот и все. Подумаешь… Пришлось мне отправляться туда же. Я прибыл за неделю до тебя. Со своей легендой, конечно, чтобы ни деды, ни конкуренты ничего не заподозрили. Со своей историей. Я должен был вести тебя и оберегать. И я это очень успешно делал. Не спрашивай, как. Не скажу.

Потом, чтобы не вызывать подозрений, я ушел «на гражданку», а за тобой следили другие. Догадаешься сам?

– Пругло?

– Садись, два. Промазал.

Дверь комнаты бесшумно раздвинулась и в помещение вошел… Костя Березинский. Тот самый недотепа Костя…

Егор привстал, чтобы обняться с другом, но не нашел в себе сил.

– А, здравствуй. Я думал, что ты тупой, Костян, – Егор даже руку ему не подал.

– Легенда, – скромно потупясь, ответил Константин, – не сердись, брат, раскрываться нельзя было. У ученых из-за лужи интересы забавные. Кто знает, в какую лабораторную мышь они бы тебя превратили. И ты – хорош. Без выкрутасов никуда. Я чуть не поседел тогда. А не хотелось, парень. И так непривычно в армию в такие годы идти.

– В смысле, я не понял, пацаны, – у Егора начали закипать мозги.

– В смысле, в смысле, – покачал головой Пчелин, – Это тебе не мальчик, Егор. Познакомься, Константин Петрович Березинский, старший научный сотрудник и верный соратник моего покойного дедушки.

Глава 8

Егор не верил. Это ерунда какая-то, фантасмагория. Или его на званом обеде накачали наркотиками, и это все – бред, или Леха с Костей – сами законченные шизики. От истерики Егора удерживало только чувство собственного достоинства – ну не баба же он!

– Да вы гоните, мужики! Несете чушь и не лечитесь! Короче, Леха, мне эта комедия надоела. Где там твой лифт врубается – мне домой надо! – закричал он.

– Спокойно, Егор, спокойно, – Костик никогда так не разговаривал, – домой мы тебя отправили бы. Но… Что ты будешь делать с троицей ряженых?

О как! Они и про это знают?

– Откуда…, – начал было Егор.

– Оттуда, – перебил его Леха, – ты думаешь, здесь дурачки сидят, что ли? Троица ряженых солдатиков на вокзале, в поезде, дома у тебя! Давай, вперед! Тебя быстренько в чемодан упакуют. По частям. И поедешь ты, дорогой наш товарищ, прямиком в Дрезден. Или в Берлин. Или в Даллас. Но это не точно.

Мы старались тебя спасти. Отвести от угрозы. Если тебе плевать на свою жизнь, о семье подумай. О маме. Жене. Ребенке. – Пчелин сверлил Егора глазами, потемневшими от гнева.

Егор как-то сразу обмяк. Но потом взвился:

– Какого … Что я тогда тут делаю? Они ведь доберутся до матери и Даши!

– Не доберутся, не бзди. Им не нужна твоя семья. Им нужен ты, – сказал Леха.

– А если – шантаж?

– Сложно. Другая страна. Они каждого куста шарахаются. Успокойся. Женщины в безопасности. За ними следят компетентные люди.

– Ага. Пругло, да? – Егор скрипел зубами от злости.

– Да что ты заладил со своим Пругло? Алексей, Петр и Екатерина. Опытные разведчики. Не помнишь?

Егор вспомнил своих мирных попутчиков, угощавших его аппетитной домашней снедью.

– Расслабься, Егор. Ты ужасный паникер, – сказал Константин, тупой Костя Березинский и старший научный сотрудник по совместительству.

Сколько лет сотруднику, интересно?

– А вот это все, – Егор указал глазами на Костю, – как? Ты же молодой!

– Ничего сложного в обычном понимании. Инъекция. Кстати, бомба в развитии медицины. Не сомневаюсь, что итоги наших разработок позволят вскорости зарабатывать миллионы долларов. У западных коллег не получилось. Но омоложение – не наша главная цель. Наша цель – бессмертие и полное отсутствие болезней. – Костя старался сохранять спокойный, мягкий тон разговора, – как бы пафосно это не звучало, Егор.

– Ладно. Пускай, я сошел с ума. И мне везде мерещатся парнокопытные дембеля, – бубнил Егор.

Березинский с Пчелиным переглянулись и рассмеялись.

– Угомонись, дурила! Копыта тот придурок, скорее, для устрашения примастырил, – Пчелин утер выступившую от смеха слезу, – лучше налью коньячку. Хорошая выдержка. Умеют делать, вражины.

Они выпили еще. Потом повторили. Коньяк, действительно, был хорош.

– Ты сильно не дергайся. Проведем небольшое обследование. Анализы крови, то, се. Если дело будет продвигаться по намеченному плану, получишь свои законные миллионы и отправишься к семье. А там – дорога открытая: можешь уезжать хоть в Крым, хоть в Рим. Дашке своей нормальную человеческую жизнь покажешь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.