Конспекты на дорогах к пьедесталу
Книга 2. Колхоз
Елена Поддубская

Дизайнер обложки Мария Чернобровкина

© Елена Поддубская, 2023

© Мария Чернобровкина, дизайн обложки, 2023

ISBN 978-5-0059-8064-9 (т. 2)

ISBN 978-5-0059-8065-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Часть первая. Отъезд

«Вместе весело шагать по просторам

По просторам, по просторам.

И, конечно, припевать лучше хором,

Лучше хором, лучше хором».

(М. Л. Матусовский, советский поэт-песенник)

1

Ласковое сентябрьское солнце прыгало в окнах пригородной электрички.

– Томилино. Следующая станция – Малаховка, – женский голос сонно растягивал гласные. Небольшие деревянные домики, коровы, пасущиеся на лугах поймы реки, плотный занавес деревьев по краям оврага, в основном ели и берёзы, – всё это никак не говорило о близости шумной и запылённой Москвы. Всего лишь в пятнадцати километрах от ее ударного ритма природа неторопливо пробуждалась, протяжно кричала домашняя птица, лениво лаяли собаки, зазывно напоминали о себе молочники и зеленщики. Прорываясь сквозь туман низины, бледно-жёлтые всполохи лучей окрашивали красные кисти рябин. Люди в вагоне, едва поезд тронулся вновь и показались Красковская долина, а за ней кладбище, встрепенулись от дрёмы, загалдели, стали суетливо сбиваться к тамбурам.

На железнодорожной станции Малаховка поезд выдохнул из себя большую часть пассажиров, напоминающую толпу эвакуируемых. Толпясь на платформе у спуска в узкий тоннель, студенты МОГИФКа – московского областного института физкультуры, негрубо и негромко ругались. С большими рюкзаками, чемоданами, спортивными сумками они торопились на рейсовый автобус. Маленький пазик на привокзальной площади мгновенно словно разбух.

– Харэ! – коротко приказал водитель и захлопнул двери перед носом тех, кто не успел войти.

– Придётся ноги бить целый километр, – вздохнул высокий юноша, подтянув на плечах здоровенный рюкзак. Ногами он придерживал плетёную корзину больших размеров, укрытую белой тканью.

– Привет, Попинко! – услышал студент за спиной знакомый голос. Повернуть голову ему не удалось из-за рюкзака, а корпусу мешала корзина, отчего он смешно крутился, стараясь разглядеть, кто с ним говорит. – Ну и обмундирование у тебя, – перед глазами юноши появилась девушка в чёрном драповом полупальто, из разреза которого выбивался красный, в чёрную полоску, шарфик. На светло-русых кудрях симпатично сидел берет. В одной руке модница держала маленький жёсткий чемоданчик, в другой – увесистый целлофановый пакет.

– Привет, Кашина – ответил юноша сдержанно. С девушкой они не виделись с момента вступительных экзаменов в июле.

– Куда это ты, Андрюха, собрался с таким багажом? – указала она на корзину ножкой в кожаном полуботинке.

– Я-то – в колхоз. А ты, Ира, судя по наряду, точно на танцы, – Попинко вздохнул вслед отъехавшему автобусу и добавил: – Посмотрю я, как ты в таком одеянии промаешься до середины октября.

– Хм. Я и не собираюсь торчать в вашем колхозе шесть недель. Мой тренер обещал освободить меня от этой идиотской сельхозпрактики, – дёрнула она плечиком, методично осматривая поношенные джинсы юноши, его тёплую ветровку, выказывающую из горловины высокий ворот свитера, и старые кроссовки.

– Мечты, мечты, где ваша сладость, – он наклонился и взял корзину: до назначенного ректоратом сбора оставалось всего пятнадцать минут. Кашина, сморщившись от такого нафталинового тона, фыркнула и легко пошла впереди по выщербленному асфальту тротуара вдоль основной поселковой магистрали – улицы Шоссейной. Виляла бёдрами, девушка бросала фразы через плечо. Андрей всегда поражался этой женской способности и лишний раз усмехнулся. Ира оглянулась:

– Не веришь? Зря. Я недавно метр восемьдесят взяла. Мне до мастера теперь всего шесть сантиметров осталось. Какой тут колхоз?

Андрей, тоже высотник, поправил рукой свежую причёску и промолчал: Ира была права – порой для заветного рубежа порой достаточно и одного непреодолённого сантиметра.

Впереди и сзади шли такие же, как они, вчерашние школьники с весёлыми загорелыми после лета лицами, суетливые, бойкие. На их фоне старшекурсники, кто с беляшом, купленным на станции, кто с сигаретой, хотя последнее в спортивном вузе не приветствовалось, выделялись размеренностью шага и неторопливостью речи. Крупную девушку, шагавшую впереди, Кашина помнила по приёмной комиссии. «Кажется, её зовут Катя?». Ира вздохнула:

– И кто додумался построить институт так далеко от станции?

– Тот, кто строил тут свои поместья в восемнадцатом веке, не думал, что в девятнадцатом через посёлок проложат ветку Москва—Рязань с платформой Малаховка. И уже тем более не знал, что здесь будет наш МОГИФК. – Разогнувшись, насколько это позволял рюкзак, Андрей поглядел на дорогу и добавил: – Я читал, что тут раньше было поместье, жили купцы, богатые люди, в том числе писатель Телешов.

– Не знаю такого. В школе нам про него не рассказывали. И не очень-то заметно, что он был богатый: кругом одни коробки.

– Так ведь усадьбу Телешова снесли, а институт и общежитие построили в тридцатых годах, – ответил Андрей.

– В тридцатых? А-а. тогда ясно почему там везде плесенью воняет, – Ира сморщилась.

– Ну ты, Кашина, барыня! Тебе бы царицей родиться, – усмехнулся Попинко. На его замечание Ира вовсе не обиделась:

– Было бы неплохо. Чтобы не спотыкаться на этом, с позволения сказать, тротуаре. Что за беда: как только заканчивается Москва – всё, конец цивилизации: дорог нет, комфорта нет. И хорошо ещё, что сухо. Синоптики наврали, как обычно.

– Дождь будет, – уверил юноша, поглядев на небо. – Это вопрос одного дня. Сама знаешь, какая у нас осень – редко когда сентябрь начинается без дождя, – Андрей опустил корзину, чтобы передохнуть и поменять руку. Пропуская спешащих студентов, он улыбнулся.

– Ну, пошли, что ли? – потребовала Ира нетерпеливо, сложив губы трубочкой. – А то опоздаем.

– Да-да, – Попинко подхватил корзину и ускорил шаг. Ему тоже не терпелось увидеть свою новую группу.

Через несколько минут вдали замаячил кирпичный забор института.

2

Стас Добров бежал по песчаным дорожкам леса. Его длинные костлявые ноги то и дело подворачивались на какой-нибудь коряге или ветке. Светлая повязка на голове приподнимала курчавые смоляные волосы, удлиняя и без того библейский овал лица и не давая поту попадать в глаза. Поправив её, Стас сплюнул на бегу, утёр ярко-красный рот и в сотый раз пожалел, что поленился бежать к Малаховскому озеру. В соснах вовсю галдели птицы, шумели на лёгком ветру кроны деревьев, нет-нет да и проскакивали по веткам белки, а запах хвои, уже немолодой, насыщенной, готовой к зиме, был тут гуще, ощутимее, чем в смешанных пролесках вокруг озера. Но дорожки между деревьев проложили никак не для пробежек. Добежав до высоких железных ворот, Стас нажал на кнопку звонка. И тут же по селектору раздался насмешливый голос сожителя по даче Стальнова:

– Нет, нет, сердешный, нам молочка не надо. Ступайте себе с богом.

– Открывай уже! Клоун, – проворчал Стас. Как ни мечтал он о вечном лете, 1 сентября наступило. Воспоминания о предыдущих поездках на картошку совсем не радовали Доброва: холод, глубинка, бараки, грубая работа. Впрочем, так думал не один он: половина преподавателей института, ознакомившись с решением ректората о том, что в колхоз в этом году едут все курсы, а также весь преподавательский состав, понеслась оформлять больничные, отпуска без сохранения содержания и прочие документы. «Проскочить» удалось немногим, ибо парторг МОГИФКа Печёнкин решение об освобождении принимал лично по каждому случаю.

– Никаких больных мам и внуков-первоклассников не признаю, – отказал Владимир Ильич ректору по хозчасти Блинову. – У мам есть папы, а у детей – свои родители. Так что поедешь, Сергей Сергеевич, в колхоз, как все. Заодно поучишься управлению хозяйством на селе. Глядишь и пригодится.

Блинов, пожелтевший и похудевший из-за срочного ремонта труб в общежитии и главном учебном здании, вяло мямлил про сорванный отпуск и плохое самочувствие. Но всё было зря. Освобождение от сельхозработ получили только два преподавателя вуза: у одного был нестабильный диабет, у второго – онкология у супруги. Всем остальным приказали явиться в назначенный день с вещами. Учебный год в стране всегда начинался первого сентября, и традиция эта не менялась, даже, если «Первый день знаний» выпадал на воскресенье. В этом году он пришёлся на вторник.

Войдя в калитку, Добров прошёл к террасе перед домом. Стальнов сидел за миниатюрным железным столиком с витиеватыми ножками, на котором стоял чайник, в который, Стас это знал наверняка, Володя бросил листья чёрной смородины с кустов, что росли у забора. Проходя мимо, Добров наклонился к чайнику и потянул носом:

– Балдеешь?

– Не то слово, Стас. Сижу вот и думаю: за какие такие заслуги господь позволил нам пожить в такой вот красоте?

– Ну, тебе, Стан, виднее, – огрызнулся Добров.

– Ты о чём это? – голос Володи легонько натянулся.

– Да ни о чём. Принимай, Вовка, солнечные ванны, – Стас смотрел простодушно. Стальнов смахнул со стола с крошки только что съеденного печенья, кивнул напротив себя:

– Налить?

– Потом. Сначала я в душ.

– Иди-иди, а то Витёк, когда проснётся, залезет туда на час, – на улицу вышел их друг Юра Галицкий. Одет он был уже по-походному: в широкие вельветовые брюки, старую футболку с рукавом до локтя и широким вырезом горловины. Его тупоносые ботинки с массивной подошвой, смотрелись, как обувь горных туристов.

Стас хлопнул Юре по подставленной руке:

– Везёт же некоторым! И чего я не аспирант?

Кранчевский, единственный из проживавших на даче ребят не легкоатлет и не студент, впервые оказался объектом зависти Доброва. Учиться Стас не любил и всегда сетовал на «заумность» старшего товарища.

– Зато ты – студент третьего курса, готовый поработать во спасение Родины, – Галицкий трижды похлопал Доброва по груди. Хотя обычно студентов заключительного четвёртого курса, таких как он и Стальнов, в колхоз не посылали, Юра не унывал. Володя тоже отнёсся к известию спокойно.

– Во спасение Родины от чего, Юрок? – скривился средневик; накануне он выпил, и теперь у него неприятно ломило виски и щипало глаза от света.

– От излишнего урожая, – засмеялся Стальнов. – Иди, страдалец, мойся. А потом Юрка нальёт тебе кофею в твою «мадонну», а ты будешь пить его, как Пульхерия Андреевна, оттопырив мизинец, и вдыхать запах камелий.

– Вот уж точно горе у тебя, Вовка, от ума. Начитался ты на мою голову. Пей свой чай с «можжевеловыми почками» и не подавись, – Стас не любил, когда его подначивали. В их семье кофе был тем ритуалом, без которого не начинался день. И пили его непременно из красивых чашек. Три дня назад, вернувшись из Пятигорска, Стас привёз на дачу коробочку прекрасного молотого кофе и изящную чашку из домашнего сервиза «Мадонна».

Юра остановился на краю террасы перед красиво выложенными каменными ступенями.

– А камелиями тут, братцы, и не пахнет. Тут пахнет черёмухой, жимолостью, ёлками и вот, цветами, – спортсмен-десятиборец наклонился, притронулся рукой к астрам, стал осторожно отделять лепестки, заглядывая внутрь. Цветы посадили в деревянной одноколёсной тачке. Спор между приятелями обычно затягивался, но сейчас Володя был не в том настроении.

– Какая разница, от чего тут такой балдёж? – Стальнов отпил из чашки и закрыл глаза. Криво, Стас ушёл мыться, Галицкий пошёл варить ему обещанный кофе, Володя остался дышать ароматами осеннего сада. Вокруг пели птицы, оповещая о ещё одном тёплом дне.

Дача Королёвых, на которую ребята заселились неделю назад, была богатой. Сам дом, большой бревенчатый сруб с добротной черепичной крышей, кружевными наличниками и ставнями под старину, впечатлял не столько, сколько участок при нём – в сорок соток и изобилующий такими декорациями, о которых обычные дачники понятия не имели. Дорогой земля здесь была всегда, не зря Малаховку называли «дачным раем столичных торгашей и мафиози». Дорожки, не из гравия и уж тем более не корявые земляные, а из светло-серого гранита, вели от ворот к террасе перед домом, влево к беседке и ещё в обход, где с северной стороны к дому примыкала большая утеплённая веранда из терракотовой глиняной плитки. Под нижней ступенью каменной лестницы, поднимающейся к передней террасе, цвели мелкие маргаритки. Навес над ней был односкатным, сезонным, натянутым на брёвна. Деревянные сваи красиво обвивал дикий виноград, вплетаясь в водостойкий тент. Дорожка к беседке постепенно превращалась в туннель, возведённый из светлого камня в виде полусфер и в тон облицованными гранитом. Тут расщелины камней укрепляли ползучие традесканции и плющ, из которых выглядывали васильки, петунья и герань. На бордюрах под ними, выложенных окатанным камнем, разноцветом средь раскинувшей ветки вербены и кучковатой овсяницы полыхали неприхотливые мандариновые бархатцы, розовый мышиный горошек, фиолетово-синий котовник. Далее стена из камня переходила в живую изгородь из плотного кустарника манжетки и водосбора, в которые вплетались вьюн и душистый табак. Изгородь заканчивалась аркой с ползучими розами, стоящей в двух шагах от входа в беседку. Зелёный яркий газон заменял привычные грядки. Две дорожки из сосновых кругалей, закатанных в бетон, шли к сараю слева от ворот и к гаражу справа от них. Хозяин дачи Иван Борисович Королёв и его дочь Лариса жили в Москве. Ребятам съёмное жилище досталось случайно.

Когда Добров вновь вышел из дома, с голой грудью и махровым полотенцем вокруг бедер, Стальнов уступил ему место:

– Садись, Руд Гуллит. – Мокрые курчавые волосы Стаса напоминали косички темнокожего голландского футболиста. Володя взял со стола свою чашку и пустой чайник: – Пошёл я одеваться. Общий сбор через полчаса. Юрок, как думаешь, мне стоит брать в колхоз «Монтану»? – крикнул он изнутри.

– Ещё как стоит, – ответил Галицкий обычным голосом и тут же рассмеялся: секунды не прошло, а Стальнов уже вернулся:

– Почему так настоятельно?

– Чтобы не остаться без джинсов, в которые твои предки вбабахали как минимум стольник, – ответил Юра по-простому, с удовольствием отпивая кофе. – Дача – она и есть дача. Поэтому я всё ценное беру с собой.

– А в колхозе их никто не сворует?

– Могут, – качнул кудрями Стас, причмокивая. – Я этот долбаный колхоз всеми фибрами… – даже хороший кофе не помогал ему настроиться на позитив.

– Знал бы – оставил в Кимрах, – пробурчал Стальнов. Пение птиц радовало его уже не так, как полчаса назад, да и колхоз показался делом вовсе не добровольным, как когда-то утверждали большевики.

3

Общежитие МОГИФКа бесновалось ещё с вечера накануне. В комнате четвёртого, последнего этажа, где обычно селили студентов первого курса, Серик Шандобаев из Фрунзе и Армен Малкумов из Нальчика устроили праздник. Радушные казах и армянин угощали привезёнными из дома сочной дыней и коньяком. В комнату ребят набилось много народа. Одногруппники Юлиан Штейнберг, Миша Ячек и Миша Соснихин явились ещё до ужина, а после на огонёк заглянули соседки Лиза Воробьёва, Света Цыганок, Ира Станевич и второкурсница с третьего этажа Рита Чернухина. Отказавшись от спиртного в пользу витаминов, девушки галдели наперебой о практике. Ребята весело дегустировали коньяк. Все вместе вспоминали вступительные экзамены. Элитная «единичка», прикреплённая в этом году к кафедре по лёгкой атлетике, состояла из девятнадцати студентов. Судя по фамилиям из списка, ребята знали каждого поступившего.

– Быстрей бы за-а-а-втра, – пропела Цыганок. Соснихин быстренько сунул ей в руки кусок дыни:

– Вот допьём, Светик, а там тебе и завтра.

– И калхоз ехать пора, —д обавил Шандобаев радостно.

Отъезд обсуждали в общежитии на всех этажах и в разной тональности. Первокурсники, предупреждённые о практике теми же письмами, что оповещали о зачислении, предусмотрительно запаслись тёплыми вещами и резиновыми сапогами и представляли поездку как развлечение. Второкурсники, зная о колхозе заранее, тоже вернулись с каникул подготовленными. Сложнее ситуация оказалась для студентов третьего и четвёртого курсов. Деканы МОГИФКа очень надеялись, что старшие курсы не пошлют, однако в конце августа лично в руки и под расписку получили именные конверты с прекрасно различимым адресом отправителя. Казённым языком, затянувшим половину листа, Обком призывал их:

«1. Проявлять коммунистическую сознательность по решению, принятому Центральным комитетом КПСС.

2. В этой связи обеспечить массовое участие в планируемой практике всего учебно-педагогического состава.

3. В случае неподчинения считать свои действия не только неправомерными, но и направленными на подрыв общей линии партии».

Прочитав письмо, Василий Николаевич Ломов, декан педагогического факультета, схватился за валокордин.

– А слог – как в тридцать седьмом, – произнесла декан спортивного факультета Наталья Сергеевна Горобова, вспоминая про предвоенные годы и зверства НКВД.

Из-за всех этих проволочек предупредить старшекурсников не успели и те, приехав без обмундирования, взволнованно побежали по общежитию искать лишнюю пару шерстяных носков, ненужную ветровку или сумку похуже.

Утро первого сентября началось для всех спозаранку.

– Не, ну этот колхоз – просто засада! – восклицал Гена Савченко, волоча по коридору второго этажа новый шкаф. Волейболисту с третьего курса помогал гимнаст Ячек, для которого не нашлось места в комнатах первокурсников. Савченко сначала расстроился, но перенёк-дислексик так смешно говорил и был таким непритязательным, что вскоре Гене показалось, что лучшего соседа не найти. Всю ночь волейболист всхлипывал от смеха, а утром подрядил гимнаста принести новый шкаф; место, на котором раньше стоял старый, пустовало уже давно.

Рыжий и разболтанный на петлях двухдверник поставили у входа. Комната ребят походила на свалку: стол был завален книгами, на кроватях стояли раскрытые сумки. Повсюду валялись непригодные для колхоза зимние полушубки, туфли, сапоги, брюки, свитера, рубашки, галстуки, пиджаки… Паспорт волейболиста, с пропиской в Севастополе, и второй – гимнаста, с гомельским штампом, бросили на пустые полки шкафа. Собираясь, Савченко учил первокурсника укладывать вещи. К хаосу добавлялась суета: время общего сбора приближалось.

– А зочки и сонтик брать? – Миша показал футляр с солнцезащитными очками и зонтик.

– И панаму, Ячек, не забудь! Ведь едем мы в коллективное хозяйство со звучным названием Луховицы. – Гена оскалил мелкозубый рот. Деревня Чуваки или Бодуны, посёлок Давыдов конец или Лобок, речка Вобля, населённые пункты Бухалово или Тупицыно, разбросанные по всей стране, давали широкий простор для фантазии. Хоккеист Миша Соснихин, будучи местным, раздел ради ребят не только свою семью, но и соседские.

– Понимать надо, дорогая редакция, что у нас указ облкома! Не хухры-мухры, – разглагольствовал первокурсник, пассивно выделяя неприятные испарения после капусты, залитой вчера фирменным коньяком и вручая, кому сапоги, кому ветровки.

В комнату осторожно постучали. Гена распахнул дверь в надежде, что это хоккеист принёс ему кирзачи. На пороге стояла Цыганок. Её золотистые кудри за лето отросли и были распущены, лицо блестело от пота.

– Привет, хлопцы, – пухлые губы девушки, накрашенные перламутровой помадой, растянулись в улыбке. – Как дела?

– Хорошо, Света, – махнул Ячек, – привет! Гы тотова?

– Тотова, не видишь, что ли? Девушка только что с евпаторийского пляжа, – буркнул Гена. Ему этим летом пришлось работать в библиотеке.

Света осторожно заглянула в комнату.

– Хлопцы, а может, вам тут уборочку быстро забабарить? У нас в комнате есть и ведро, и тряпки… – у Цыганок всегда всё было просто, без проблем.

– Не надо, – Гена сел на свою кровать и стал перебирать одежду.

– Почему? Пыли ведь полно.

– Потомуша. Майку свою салатную испачкаешь. И вообще – через месяц придёшь с тряпками, когда вернёмся.

Света осмотрела свою футболку, поправила свитер на плечах и покачала головой:

– Ну, как хотите. Тогда я пошла. Меня Танюха Маршал с Сычёвой у кафедры ждут.

– Давай, – Гена встал и с яростью захлопнул дверь. – Шо приходила? Лучше бы спросила, не нужны ли нам лишние сапоги.

– Нет у неё сапог, – сказал Ячек, рассматривая старые кроссовки; мать сунула их в последний момент, предполагая, что если он их сильно запачкает, то можно будет выбросить прямо в колхозе. – Не пежеривай, Гена, может брязно не гудет.

Волейболист хмуро посмотрел на рыжего парня и скептически поджал губы:

– Ага, как же, не гудет… – он матюгнулся вполголоса и откинул подальше на кровать красивую вязаную жилетку, досадуя, что это не свитер.

В коридоре раздался гомон толпы.

– Пошли, что ли? – Ячек сунул кроссовки поверх сложенной одежды, напялил на голову кепку, на глаза очки.

– Иди, дачник. Я догоню, – и Гена стал спешно запихивать в сумку новую коричневую куртку-аляску на меху. Опыт по сельхозпрактике за два года у него был достаточный, а вот одежды похуже не было вовсе.

4

У кафедры лёгкой атлетики толпилось около сотни студентов с сумками и рюкзаками. Маленькая блондинка Чернухина была знакома первокурсникам по работе в приёмной комиссии. Вытаращив глаза и доведя и без того скрипучий голос до скрежета, Рита предрекала молодёжи изжогу на второй неделе пребывания в колхозе, тошноту и понос не далее как через месяц.

– А под конец у вас от картошки вообще будет несварение кишечника, – Чернухина дождалась кивка от подруги Кати Глушко и убедительно махнула красиво разукрашенными ноготками разных оттенков красного: от бледно-розового до кроваво-бордового. Обратив на них внимание первокурсниц, Рита вытащила из сумки на плече большую косметичку. – Учтите, девочки, женщина начинается с ногтей!

– А я думал, что всё-таки с головы, – бегун на средние дистанции Толик Кирьянов говорил незло и высоким, писклявым голосом. Рита, шутя, показала язык. Толик тут же напомнил про парторга Печёнкина и фразу о скромности, что украшает человека. Крашеных ногтей, ресниц или щёк они не предусматривали, поэтому Рита поскорее убрала своё богатство обратно.

Было видно, как от центрального входа на территорию института вытянулись в глубь в ряд десять ярко-жёлтых ЛиАЗов, как идут к главному зданию неровными рядами студенты других кафедр, взволнованно бегают вокруг них преподаватели, пересчитывая и перепроверяя. Перевезти предполагалось без малого четыреста человек. Ректор по хозчасти Блинов деловито опрашивал водителей автобусов про колёса, бензин и прочие технические детали, способные стать причиной остановки во время трёхчасового переезда.

Со стороны зелёного дома, где жили ректор и ещё несколько преподавателей и который соседствовал с кафедрой по лёгкой атлетике, появились Стальнов, Галицкий, Кранчевский и Добров. Юра кроме чемодана нёс гитару. У Стальнова на плече висела спортивная сумка. Виктор повесил четыре пары резиновых сапог, связанных по две, как коромысло. Стас волок на спине рюкзак, сутулясь под его тяжестью.

Девушки оживились. Старшекурсницы вышли навстречу. Первокурсницы держались кучкой мокрых воробушков и на «здрассьте вам, девушки» ответили, кто робко и тихо, кто погромче и посмелее. Рита проскользнула к Стальнову и трижды расцеловалась с ним. Он ответил сдержанно и осматриваясь. Взгляд его задержался на высокой Лене Николиной и маленькой Лизе Воробьёвой.

Первая ответила ему бегло, вторая искала кого-то и внимания не заметила.

– Может, Шумкин заболел? – тихо спросила Воробьёва.

Николина пожала плечами:

– Лиза, я не знаю. А в списках Миша есть?

– Да, Лена, я его там видела, – списки поступивших Воробьёва проверила вчера дважды.

– Тогда появится, – успокоила Лена, сникнув; с вечера её знобило, утром поднялась температура. Не желая волновать родителей, единственная дочь пообещала по возможности прислать из колхоза телеграмму.

5

Группа преподавателей стояла за спиной ректора института Орлова и изучающе оглядывала многократно превосходящую количеством толпу студентов. Декана Ломова пока не было, Горобова проверяла данные. И если взрослые сдерживали эмоции, то молодёжь, встретившись после каникул, галдела. Осматривая преподавателей, высказывать мнение о любом из них не стеснялись.

– Ой, дорогая редакция, как это Дыдыч на запарится в своей фуфайке? – фраза про редакцию была визиткой хоккеиста. Девушки захихикали. Миша гордо сбросил с плеч лёгкую ветровку и вытер лоб. Время перевалило за девять, утреннее солнце теперь грело сильнее, несмотря на набегающие тучки. Заведующий кафедрой гимнастики Гофман, на которого указал юноша, стоял перед всеми со злым выражением и придерживал руками полы стёганой ватной куртки.

Малкумов покачал головой:

– Так что ты хочешь, Миша? Ему уже сорок лет. А старым жар костей не парит.

– Армен, не не парит, а не ломит, и не жар, а пар, – поправила Кашина, строя глазки, и по-московски протянула: – Желчи в Дыдыче много, а она, как я слышала, жиры расщепляет.

– Кто бы говорил, – тихо усмехнулась гимнастка Лена Зубилина; летом ей не раз приходилось ставить на место заносчивую москвичку. Попинко улыбнулся. Андрей тоже был москвичом, а к ним у гимнастки отношение было особое, поэтому Зубилина отвернулась. Рядом тараторила Цыганок, рассказывая про пляж соседке по комнате Тане Маршал. Та в ответ кивала на сумку, где стояли банки с маминым ассорти из красных перцев и помидоров, не хуже венгерских от «Глобуса».

«Счастливые, – качнул головой Добров, – не знают пока, какой кошмар их ждёт. Нет, братцы, колхоз – это как марафон: всегда больно». Мысленно рассуждая, Стас вдруг заметил стоящую справа от него первокурсницу с русыми волосами, распущенными по плечам. Он медленно оглядел нарядный прикид стройной красавицы и по маленькой дамской сумочке понял, что она не из тех, кто проживает в общежитии.

– Это кто? – тихо толкнул Стас Галицкого. Не глядя в сторону девушек, Юра ответил также тихо:

– Лена. Николина. Высотница.

– Высотница? Прикольно. Высотниц у нас ещё не было… – Доброва как подменили. – Леночка, скажите, пожалуйста, а вы в колхоз для ваших божественных прядей выписали личного парикмахера? – Стас потянулся к волосам Кашиной. Народ захохотал, Галицкий улыбнулся.

– Я не Леночка, а Ирочка. – Девушка фыркнула и увернулась.

Стас выпучил глаза и оглянулся. Юра, всё ещё улыбаясь, сказал, еле шевеля губами и выразительно тараща глаза:

– Дурень, я тебе про соседку.

– Ах, про соседку? – объясняя до этого Кранчевскому, как поливать цветы и на сколько оборотов закрывать на ночь замки, Стальнов обернулся на смех.

– Привет, Лена, – помахал Галицкий, не ответив другу.

Николина вяло улыбнулась.

– У неё температура скачет, – поспешила объяснить Воробьёва. – А ты не знаешь, Юра, где Шумкин? – отсутствие друга занимало Лизу не меньше, чем состояние подруги.

– Знаю. Приедет завтра. – Галицкий отвечал бегунье, но смотрел на высотницу. Впрочем, на Николину теперь смотрели все.

– Какой пылахой тамператур, – покачал головой Шандобаев. – Зашем сыкакат, если в колхоз нада ехат? – Серик говорил с сильным акцентом, путая рода и падежи. После вступительных экзаменов он занимался дома русским языком с милой и старой апой Карлыгаш, прошедшей и массовые переселения русских в Казахстан во время голода тридцатых годов, и эмиграцию во время войны, и покорение Целины. Но сейчас от волнения Серик опять забыл все советы бабушки.

Стальнов, попросив Кранчевского подождать с каким-то очередным вопросом, подошёл к Николиной и смело приложил руку к её лбу.

– Фью-ю… Лен, да у тебя тридцать девять, не меньше, – Володя посмотрел в её мутные глаза. Толпа студентов зашевелилась. Чернухина, тоже потрогав лоб прыгуньи, присвистнула. Толик Кириллов кивнул на показавшегося в дверях кафедры Бережного:

– Ребята, надо Рудику сообщить.

– Сообщим, Толик, погоди, – удержал его на месте Кирьянов и тоже близоруко прищурился на тренера. Похожие во всём, Толик-младший и Толик-старший, оба воспитанники Рудольфа Александровича, стояли в кирзовых сапогах и шерстяных спортивных костюмах, кофтами от которых подпоясались.

Бережной что-то усердно объяснял коллегам. Тофик Мамедович Джанкоев, потея в костюме лыжника, слушал его, расстраиваясь от того, что колхоза не избежали даже пожилые преподаватели. Рядом с ними шумно дышали коллега по биомеханике Панас Михайлович Бражник и его кокер Золотой. Впрочем, дышали они не только шумно, но и одесской колбасой с чесноком.

– Ребята, а как вы думаете, Рудольф Александрович тоже с нами едет? – спросила Сычёва. На этот раз на девушке были не кеды, в войлочные короткие сапоги на толстой непромокаемой подошве с молнией по всему подъёму. А в руках не целлофановый пакет, с каким она не расставалась во время вступительных экзаменов и по какому многие её запомнили, а саквояж. Подобные берут, скорее, в поездку по Европе, никак не в колхоз. Вопрос Сычёвой, снарядившейся, как на Крайний Север – шароварах на завязках, как у гуцула, и длинном, ручной вязки, тяжёлом свитере, вернул всех к Бережному. Из экипировки, пригодной для колхоза, у Рудольфа Александровича был только толстый спортивный пуловер, завязанный на шее.

– Непохоже, чтобы наш Рудик в сандалиях и шортах в колхоз намылился, – Юлик Штейнберг поправил на Ире Станевич шерстяной жакет на пуговицах и воткнул в его петлицу цветок клевера. Студентам единички показалось, что Он из Харькова и Она из Омска так и простояли на этом месте и в этой позе с первого дня их знакомства во время вступительных экзаменов. Ира, застенчиво улыбнувшись, поправила воротник куртки Юлика, что-то отвечая ему на ухо. Улыбка на лице Штейнберга была шире Босфорского пролива. Ребята стали добродушно закидывать их шутками и намёками. Но тут в микрофоне зашипело.

– Доброе утро, дорогие мои! – улыбкой ректор Орлов вселял доверие. – Рад видеть вас здесь отдохнувшими за лето и ещё больше помолодевшими, – Иван Иванович обернулся на преподавателей и наткнулся взглядом на Блинова. В ботинках крошечного для мужчины тридцать восьмого размера и с пузом, выпирающим из коротких штанов ректор по хозчасти походил на Карлсона, которому с праздничного пирога достались только свечки. Дождавшись от подчинённого кислой улыбки, ректор продолжил:

– Сегодня мы все отправляемся не в колхоз, как вы думали, – Орлов сделал театральную паузу. Дождавшись, пока недоумение одних сменялось удивлением других и радостным ожиданием третьих, ректор вытащил из внутреннего кармана пиджака какой-то листок и прочёл с него: – Так вот, едем мы совсем не в колхоз, а в совхоз, – он поднял указательный палец. – Совхоз Астапово в посёлке с таким же названием, который находится в нашей же Московской области, но только в районе города Глуховицы.

– Луховицы, – поспешила поправить Горобова, до этого согласно кивавшая. И хотя декан говорила тихо, микрофон сработал без помех. Смех зазвучал теперь и за спиной говорящего.

– Да? А я думал Глуховицы, от слова глухо. Ну, тем лучше, – Орлов смеялся, отчего никто так и не понял, то ли он ошибся, то ли заготовил шутку заранее. Поговорив о возложенной на всех ответственности за сбор хорошего урожая и про то, что он надеется на благополучный исход мероприятия, что вызвало смех менее оптимистичный, Орлов передал слово Наталье Сергеевне. Она стояла в большом берете и с шарфом на шее, повязанным поверх лёгкого джемпера, как будто уже сейчас была готова собирать картошку. Не хватало только ведра в руках.

Голос декана зазвучал строго, особенно на фоне добродушного тона предыдущего оратора.

– Так. Программа дня для студентов обоих факультетов следующая: сейчас проверим списки, затем – посадка. Заполнение автобусов произвольное. Салоны не забивайте, транспорта достаточно. А то привезём давленные помидоры вместо бойких работников, – Горобова подождала, пока стихнут смешки, проверяя что-то в записях, и продолжила: – Ехать долго. Поэтому попрошу обойтись без шума, нытья и похабных песенок. С теми, кто меня не понял, я разберусь персонально. Далее. Владимир Ильич Печёнкин, кто не знает – наш парторг, – Горобова в полуобороте протянула руку назад и сделала многозначительную паузу, – а также ректор по хозяйственной части Сергей Сергеевич Блинов и комсорг института Валентин Костин сядут в разные автобусы. Учтите и это.

Старшекурсники недовольно зашумели. Названные вышли вперёд. Парторг, стоящий в очереди к микрофону, кивнул. Валентин тихо взвыл, а собака Бражника отозвалась. Обильно потеющий Блинов выругался одними губами, утёр лицо большим носовым платком и выдохнул через сжатые зубы. Пока кто-то смеялся, а кто-то, наоборот, взгрустнул, Печёнкин сосредоточенно готовился выступить. Рассказать ему хотелось о недавней смене правительства Войцеха Ярузельского, доведшего страну до продуктовых карточек. Поляки откровенно голодали вот уже несколько последних лет, и советский коммунист Печёнкин никак не мог об этом молчать. Особенно в связи с предстоящей сельскохозяйственной практикой.

Сообщив перед линейкой Орлову и Горобовой о том, что в пути хочет прочесть лекцию, парторг получил откровенное одобрение ректора – Иван Иванович не переживал, о чём будет идти речь в салоне автобуса, так как оставался в Малаховке А вот Наталья Сергеевна, наоборот, с трудом могла представить, что все три часа пути придётся слушать ржавый голос парторга, да ещё, не дай бог, отвечать на его заковыристые вопросы о внешней политике. Декан спортивного факультета была сильным человеком, но не настолько, чтобы подвергать испытанию свою психику в ближайшие полдня, поэтому то, что ей необходимо сесть в другой автобус, она придумала экспромтом. Комсорг Костин и завхоз Блинов оказались заложниками решения декана. Сожалея о нём, завхоз мысленно прикидывал, успеет ли он до отправки сбегать в магазин напротив института за пивом, оставленным ему золотозубой продавщицей Марковной в загашнике, а комсорг посмотрел на солнце так, словно прощался с ним навсегда. Не к месту чихнув, Валентин извинился и вернулся в строй к преподавателям.

Горобова оглянулась на комсомольского лидера и его огромный рюкзак, из которого торчали резиновые сапоги:

– Всем всё ясно?

Из толпы студентов в воздух поползло несколько рук.

– Как фамилия? – ткнула Наталья Сергеевна в сторону одной из них.

– Кашина, – польщённая вниманием, Ира говорила, усиленно растягивая гласные и «съедая» части слов на московский лад. – Скажите, а если у меня есть освобождение от колхоза, я могу не ехать?

– А совхоз – это не колхоз, – засмеялся Добров. Он совсем не хотел, чтобы Ира не ехала на практику.

– Кем подписано освобождение? – не удержался чтобы не вмешаться Владимир Ильич. Светло-серые брюки-дудочки и коричневая кофта на молнии сморщились, как лицо самого парторга, наклонившегося вперёд.

– Председателем нашего спортивного общества «Трудовые резервы», – голос Иры звучал гордо. На парторга она смотрела с подобострастием.

– У-у, мать, так тебе самый резон трудиться, раз ты в таком обществе состоишь, – снова засмеялся Стас; теперь ему категорически не хотелось, чтобы девушку освободили. Кашина метнула на бегуна взгляд, полный ненависти, но, увидев его широкую улыбку, фыркнула и отвернулась.

В микрофоне послышался свист; вряд ли это был технический шум. Горобова оглянулась на Печёнкина, поправила берет и произнесла строго:

– От колхоза… как и от совхоза, – Наталья Сергеевна, запнувшись, усмехнулась, – из студентов освобождаются только, – декан выставила руку и стала загибать пальцы, – аспиранты – раз, члены сборной – два. Ты, Кашина, член?

Ира, удивлённая тем, что декан так быстро запомнила её фамилию, растерянно помотала головой:

– Кандидат. Пока. В мастера спорта.

Горобова выдохнула, улыбнулась, разогнула зажатые пальцы и развела руками:

– Вот когда станешь членом сборной и мастером спорта, тогда и поговорим. Ещё вопросы?

Руку из толпы протянул Виктор Малыгин. Он только что подошёл к толпе сзади, потому студенты его не заметили. С конца августа мастер спорта по прыжкам в высоту находился в Москве на Всесоюзном сборе и отпросился сегодня у тренера на первый день.

– Что тебе, Витя? – этого абитуриента Горобова запомнила на всю свою жизнь, был для того повод. Студенты оглянулись разом, загудели, приветствуя парня. Но тут в микрофоне раздалось покашливание. Виктор вздрогнул и по-военному вытянулся:

– Наталья Сергеевна, а почему сборникам нельзя ехать в колхоз? Тем более что это совхоз? Обидно.

– Во-от! – Горобова гордо обвела толпу рукой. – Вот, друзья, поведение, достойное лидера. Сборник Малыгин, хотя и освобождён от колхоза… то есть от сельхозработ, не согласен с тем, что не может выполнить свой гражданский долг. – Поучитесь, товарищи!

Сослуживцы декана поджали губы. Печёнкин снова прошмыгнул к микрофону:

– Наталья Сергеевна, ну, если товарищ спортсмен так хочет, может, удовлетворим его просьбу в виде исключения? —выражение глаз серо-буро-никакого мужчины напоминало взгляд питона, медленно обвивающего шею. Малыгину даже показалось, что ему не хватает воздуха. Но Горобова, отодвинув парторга от микрофона, произнесла, глядя на ряды с высоты крыльца:

– Нет уж, никаких исключений, Владимир Ильич. Виктору Малыгину в январе предстоит защищать честь страны на чемпионате Европы по лёгкой атлетике. Так что…

Многоточие словно повисло в воздухе, сопровождаемое завистливым вздохом многих и облегчённым выдохом единиц.

6

Обычные городские автобусы для междугородних перевозок доукомплектовали сиденьями на задних площадках. Студенты подходили к задней двери, где водитель загружал багаж. Кашина, протягивая свою небольшую сумку, предупредила:

– Ставьте прямо, иначе, если разольются мои духи, я на вас в суд подам.

– Иди, балаболка! В суд она подаст… – Шофёра такими угрозами было не пронять, но сумку капризной девицы мужчина всё-таки поставил подальше и поровнее.

– Эх, жаль, что не Икарусы, – покрутила головой другая Ира Станевич, и дав отмашку Юлику, красиво пошла внутрь автобуса.

– Ишь чего захотела! Здесь тебе не Венгрия, а у нас, – обиделся шофёр. – Туда, куда я вас везу, и таких автобусов не хватает – одни лошади да телеги. А она – Икарусы, – мужчина скопировал недовольное лицо Станевич. Поняв по сощуренным глазам Юлика, что сказал лишнее, он по-доброму кивнул в сторону отошедшей спортсменки: – Яркая девушка. Одна фигура чего стоит. Ух!

– Фигуристка, – Юлик тут же простил мужичка и закрутил головой. – Слышь, дядя, а мы через сколько поедем? Покурить бы успеть, – Юлик нащупал в кармане куртки пачку «Столичных».

– Так кури тут, племянничек. Кто не даёт? – закидывая сумки, шофёр отвечал громко и затих только тогда, когда Штейнберг зашипел:

– Ты что, дядя? Без ножа режешь! Мы же спортсмены, а не какие-то там автодорожники или «стали и сплавов», – из крупных вузов он знал только МАДИ и МИСиС и, судя по названию, был уверен, что там студенты только и делают, что курят. Коренастый юноша потёр большой нос и огляделся. – У нас – спортивный режим. – Юлик подмигнул старшей поварихе институтской столовой тёте Кате; она развозила на тележке сухой паёк и небольшие пластиковые канистры. Юлик выудил взглядом Соснихина и с намёком кивнул за автобус. Миша ответил, скосив глаза на деревья на заднем плане. Именно туда ребята и улизнули. Шофёр, усмехнувшись словам конькобежца, размышлял про себя: хороший парень спортсмен, раз курит, или нет. Поговаривали, что в сборной страны по хоккею курят вообще все, кроме Владислава Третьяка. А они – олимпийские чемпионы. «Что уж тогда с этих физкультурников требовать?» – подумал он, решив, что особо хороших спортсменов в колхоз не посылают. Но все же сомнение точило, и мужчина решил спросить при случае про курение и спорт хотя бы вон у того пузатого мужичка, которого все звали Коржиком. Шофёр посмотрел на суетливого Блинова.

Студенты тем временем уже почти расселись. Кое-кто ещё бегал от одного автобуса к другому, высматривая, нет ли там парторга. Даже с грозной Горобовой ехать было веселее, чем с нудным Владимиром Ильичом. Когда первый в колонне ЛиАЗ запыхтел, Кранчевский в очередной раз пожал руку Стальнова:

– Всё, Стан, я понял, если дочка хозяина дачи придёт, всё передам. Не волнуйся.

Модная короткая стрижка необыкновенно шла Володе. Чёлка, чётко уложенная на бок, придавала ему примерный вид. Уже сев в автобус, он бодро крикнул Виктору через открытое окно:

– Мишке Шумкину скажешь, что сапоги Юрок ему припас, – он скинул ношу с плеч прямо в руки друга. Галицкий, забивший место, утвердительно выставил в окно большой палец.

– Везёт же вашему Мушкину, – Кашина кокетливо посмотрела на Володю. Он молча усмехнулся. Юра, поднявшийся с места, передал сапоги Доброву.

– Повезёт и тебе, – Стас указал высотнице на свободное место рядом с собой. Он сел сразу за Юрой и Володей. Ира фыркнула. Тогда Добров предложил девушке резиновые сапоги, причём не одни, а всю связку сразу. Кашина хмыкнула и отвернулась.

– Вот посмотришь, Катя, эту Вовка точно прибомбит, – тихо прокомментировала Рита Чернухина перегляды между Стальновым и Кашиной.

– От такой липучки только дурак откажется, – согласилась крупная волейболистка, поправляя волосы с неудачно окрашенными «перьями».

Кому адресованы усмешки второкурсниц, заметили Маршал и Цыганок.

– Ну и кикимора наша Кашина. Всё что-то строит из себя, строит, – Таня незаметно скривилась. Напротив них вытянул ноги на всё сиденье Гена Савченко. Ячеку, пожелавшему сесть рядом, сосед по комнате указал назад:

– Не обижайся, Мячик, у меня ноги затекают, так что…

Маленький гимнаст широко улыбнулся и сел назад, где сидения наполовину были загружены сумками. Он не сразу заметил, что его соседкой оказалась Сычёва. А когда заметил, то опять широко улыбнулся:

– Гланвое, тчобы не тильно срясло, да?

Сычёва кивнула и протянула Мише «Взлётную»:

– Если станет плохо – соси конфету. У меня много – дядя снабжает, – девушка настойчиво всунула леденец в руку Миши и для верности загнула ему пальцы.

– Да с чего это ему, гимнасту, вдруг станет плохо? – прокомментировал слова девушки Гофман. Опасаясь, что Горобова попросит его поменять автобус, заведующий кафедрой гимнастики сразу же, как только уселись, взялся за подсчёт студентов. Сейчас он недовольно махнул в сторону ребят: – Сядь уже, Соснихин, не маячь. Фу, что это тут так дымом воняет? – преподаватель стал приближаться к хоккеисту, заметно потягивая носом. Соснихин вжался в окно. Галицкий, поняв, в чём проблема, похлопал Гофмана по плечу и молча указал в сторону водителя; мужчина курил за рулём, выдувая в открытое окно. Владимир Давыдович выпрямился. – И ты, Галицкий, давай уже тоже усаживайся, не наживай грыжу, – ткнув в связку сапог на плече десятиборца, Гофман пошёл дальше по салону. Юра посмотрел назад.

– А положу-ка я их вам, девчата, под сиденье? – спросил он Воробьёву и Зубилину, устроившихся в хвосте автобуса. Лиза кивнула. Лена безразлично махнула, но для порядка заглянула под сидение проверить, нет ли там уже чьего-то багажа. Галицкий аккуратно уложил обувь и отряхнул руки, словно закапывал сапоги в землю.

– Чего такая грустная, Лизонька? – улыбнулся он Воробьёвой.

– А Миша точно завтра приедет? – Лиза робко посмотрела на Юру.

– Обещал, – заверил старшекурсник. – Рудольф Александрович, а когда вы приедете в колхоз? Ну, то бишь в совхоз, – дерзнул крикнуть Юра через окно.

Бережной с ними не ехал.

– Как всех больных и отсутствующих в кучу соберу, так доложу тебе, Галицкий, о нашем прибытии лично. Телеграммой. – Ответил он. Настроение у заведующего кафедрой, несмотря на суету, было отличное. Любил он всякие общественные мероприятия, заменяющие. Напреподавался за тридцать лет до оскомины. Да, и для армии новобранцев, где, на кого ни глянь, характеры, да ещё какие, испытание колхозом казалось их куратору не лишним.

– Не забудьте предупредить о приезде, нам ведь подготовиться нужно: оркестр, цветы, – отшутился Юра. Бережной махнул рукой, передавая старшему преподавателю своей кафедры Михайлову канистру с водой для дороги. Михаил Михайлович, поднявшись с салон, сел рядом с Масевич. Ира растерянно оглянулась на Кашину. Тёзка полезла в свою сумочку, вытащила оттуда бумажную салфетку, протянула преподавателю. Михайлов обрадовался салфетке и улыбнулся Бережному, заглянувшему в автобус. Несмотря на хорошее настроение, Рудольф Александрович всё же был взвинчен: два студента опаздывали, одна больная. Уже перед самым отъездом Горобова подвела к Николиной парторга. Владимир Ильич брезгливо приложил руку, поцокал и кивнул на выход из автобуса. А ещё Бережной мечтал попеть со студентами в дороге песни, посидеть на привале во время остановки на обед. Память о спуске в молодости на плотах по сибирской реке Лене, восхождениях на горные перевалы Кавказа, рыбалке на Байкале остались немногочисленные фотографии, слайды и сувениры. Хотя друзей у него не было: кого-то уже не стало, с кем-то развела жизнь, одиночества как такового Бережной не ощущал – он жил работой. Но декан приняла единственно возможное в такой ситуации решение:

– Про Шумкина, Рудольф Александрович, ты знаешь. Про Андронова – разберёшься.

– А почему после зачисления? – поинтересовался Гофман, хотя этот разговор явно его не касался.

– Переводом из ГЦОЛИФКа, – отрезала Горобова и посмотрела на Гофмана с удивлением: – Вам плохо? «Ещё бы!» – прокричал он. Гофман представить не мог, что его, заслуженного преподавателя, кто-то когда-то может заставить поехать в колхоз. Но Печёнкин личным примером предупреждал возникновение каких бы то ни было недовольств, и Гофману ничего не оставалось, как молча пойти в автобус.

– Наталья Сергеевна, а если у Николиной что-то серьёзное? – кивнул Бережной на высотницу. Горобова перешла на «ты», отставив ранги:

– Не мне тебя учить, Рудольф. Примешь решение в соответствии с диагнозом. Кстати, завтра по дороге купи, пожалуйста, свежую прессу. А то в этом колхозе…

– Совхозе, Наталья Сергеевна. Ты всё время путаешь, – Бережной смотрел, как младший брат на старшую сестру: он помнил те годы, когда эта женщина-власть была только женщиной.

– Какая разница, Рудольф, – даже прося, Горобова чеканила слова. Дождавшись утвердительного кивка, она встала на подножку первого автобуса и крикнула в хвост колонны:

– Товарищи, поторопитесь! Через пару минут отъезжаем!!!

– Та шо ж вы так кричите, Наталья Сергеевна? – недовольно сморщился Бражник, сидящий на переднем сиденье справа от водителя и как раз у двери. Кокер спал на его руках, игнорируя большую сумку, приготовленную для его перевозки. Обглоданная добела кость, детская игрушка – резиновый цыплёнок, уже не пищащий и откровенно пожёванный, и поводок с ошейником сиротливо лежали там же. От крика пёс всполошился.

– Ничего, Панас Михайлович, проспится ваш Золотой в колхозе. Ему картошку не собирать, – Горобова прошла за спину биомеханика и села на отдельное сиденье, где уже стояли её вещи. Через ряд напротив обмахивалась веером преподаватель по биохимии Михеева.

– Панас Михайлович, а пёс у вас дорогу хорошо переносит, его не укачивает? – поинтересовалась она и показала из сумочки край целлофанового пакета. – А то у меня на крайний случай вот, припасено. Студенты засмеялись. Соснихин изобразил собаку, блюющую в пакет. Бражник хмыкнул и проворчал, укладывая пса заново:

– Чего бы его укачивало? Скажете тоже, Галина Петровна. Это же охотничья порода.

– А на кого будет охотиться ваша псюха на полях? – Цыганок встала с места, чтобы открыть люк; в автобусе было душно. Панас Михайлович вскочил и начал бешено вращать глазами:

– Кто это такое спрашивает? У кого не хватает мозгов понять, что мне не с кем оставить собаку дома? – Бражник сурово шарил взглядом по притихшим студентам. Цыганок осела на ближайшее сиденье. Как оказалось, рядом с Савченко. Волейболист незаметно толкнул Свету в бок.

– Да успокойтесь вы, Панас Михайлович, – махнула рукой Горобова. – Никто не оспаривает присутствие Золотого. Тем более что ваша собака – научный сотрудник. И все это знают, – декан посмотрела на студентов со значением. – Глядишь, эти варвары, что сидят сзади, научат ещё вашу псину чему-то полезному – например, жильё охранять, пока мы в полях будем, – Горобова зевнула; ночь перед поездкой в совхоз прошла для неё без сна. Бражник кивнул и сел. Михеева протянула ему бутылку с водой. Панас Михайлович намочил руку, приложил ко лбу себе, потом Золотому. Горобова ещё раз обернулась и получила милую улыбку от преподавателя по анатомии Лыскова.

Автобус тронулся с места. Студенты одобрительно загудели.

– По-е-ехали, дорогая редакция! – закричал Соснихин. – Юрок, песню-ю-ю запе-е-вай!

Миша потянулся через проход и стукнул по плечу Стаса. Тот пихнул Юру. Галицкий махнул по причёске Стальнова, едва задев приподнятый чуб. Стальнов дал Доброву щелбан. Стас ответил щелбаном, поставив его Соснихину. Охи и вскрики театрально сопровождали эту эстафету приветствия.

– Клоуны, – сощурилась Кашина. Володя скорчил Ире рожу, а Стас послал воздушный поцелуй. Юра расчехлил гитару и прикоснулся к струнам, глядя на них с лёгкой грустью: четверостишие, пришедшее ему в голову в июле, сложилось за месяц отдыха дома в красивую песню. «Вот только с премьерой теперь придётся подождать», – решил Галицкий, глядя на Николину, одиноко сидящую на лавке у выхода с территории.

7

Кранчевский сидел на закрытой веранде за домом и читал написанное за день. В глубокой чашке на столе стоял давно заваренный чай, накрытый блюдцем. Проводив утром ребят, он позвонил в Москву невесте Маше и потом, ожидая её, коротал день, переписывая главу диссертации. Особого рвения заниматься научными поисками по теме о влиянии научных разработок на развитие скоростно-силовых качеств у спортсменов высокого класса у него не было. Тёплый воздух уходящего дня и краски заката тоже никак не способствовали рабочему настрою.

Отодвинув тетрадь, молодой мужчина выдохнул и, не вставая, потянулся.

– Ну какой вот смысл делать из этой стрекозы муху, – он аккуратно взял за переливчатые крылья насекомое, присевшее на красно-синие граммофоны флоксов, – если ей по природе своей не дано быть ни быстрой, ни ловкой, а только грузно летать и шуршать крыльями? – Кранчевский рассмеялся, глядя в выпученные глаза недовольной пленницы. Пошуршав передними лапками, сложенными как в молитве, она обрела свободу. Подумав, Виктор занёс карандашом на полях мысль про стрекозу. Позже её можно будет развить в устной беседе с Ломовым. Василий Николаевич, бывший куратор его группы, предложил гандболисту поступать в аспирантуру ещё три года назад. Давая согласие, Виктор руководствовался вовсе не красным дипломом или предложенной темой для диссертации. Он думал только о Маше.

Они познакомились, когда Виктор на третьем курсе проходил практику в школе. Кранчевскому достались непростые выпускные классы, а в одном из них – необыкновенно сложный по характеру мальчик Петя Кузнецов. Рослый, с разрядом по карате на физкультуру он приходил, не вынимая рук из карманов. А поскольку Петя был отличником и из хорошей семьи, то палку не перегибал и вёл себя не то чтобы нагло, а скорее с насмешкой. Как-то он принялся критиковать элемент на брусьях, доказывая Кранчевскому, что брусья для неспортивных подростков – не лучший способ развития координации.

– Вы вырабатываете комплекс неполноценности у тех, кто не может сделать кувырок вперёд через раздвинутые ноги, – говорил он, чувствуя моральную поддержку большинства одноклассников, особенно девочек. Практикант и сам знал, что до того, как залезть на снаряд, неплохо было бы отработать тот же кувырок на полу на матрасе. Но не практиканту ставать под сомнение педагогический курс средней школы. Поэтому, вместо разглагольствований, Кранчевский перевёл учеников на другие упражнения. Однако этого паренька необходимо было как-то укротить. Вскоре выяснилось, что Петя боится скорости. Резкий в жестах и словах, он бежал спринт медленнее всех, категорически отказывался садиться на велосипед и никак не мог совладать с собой во время спуска со снежной горы. Кранчевский сумел разобраться в слабостях парня и помочь ему. В конечном итоге практикант и ученик стали друзьями и однажды Виктор познакомился с сестрой Пети. Виктор смотрел на Машу, пытаясь понять, почему, при видимой диспропорции широко расставленных глаз, лицо кажется ему столь красивым, а мягкий, бархатный голос хочется слушать и слушать.

Практику Кранчевский закончил с великолепной характеристикой и с «Машей в своём активе». Москвичка училась в химико-технологическом институте, мечтала стать аспиранткой и, в отличие от Виктора, всерьёз заниматься наукой. На год младше, она продолжала учёбу, когда Виктор окончил институт. Аспирантура для него была альтернативой распределению. О свадьбе молодые влюблённые только мечтали: где жить? В квартире Машиных родителей места было мало, из общежития в Малаховке далеко ехать до института, вариант с дачей даже не рассматривался. Традиция исключительно мужских дачных коллективов ревностно поддерживалась и соблюдалась. Сдавать дачи девушкам не соглашались жёны хозяев; ведь всё-таки столица была в каких-то сорока километрах…

Виктор что-то писал, думал о невесте и не заметил, как из-за угла появилась дочь хозяина дачи Лариса. Услышав её приветствие, он вздрогнул.

– Что же вы такой пугливый? – рассмеялась Королёва, показывая красивые зубки. Рыжие кольца её волос были накручены, скорее всего, с помощью бигуди; мать и сестра аспиранта из далёкого Бийска часто спали всю ночь на железках ради таких же роскошных завихрюлек. Кранчевский машинально захлопнул тетрадь, словно Лариса могла посягнуть на его записи, и крепко всунул ручку в колпачок, удерживая её, как маленькую пику. Девушка прошла, села за стол напротив и принялась рассматривать его в упор, подперев подбородок.

– Что это у вас? Чай? – она приподняла блюдце, которым была накрыта красивая чашка в форме полураскрывшегося тюльпана, но смотрела на Кранчевского.

– Аккуратнее, – Виктор указал на чашку. – Был чай. Теперь уже остыл. Значит – помои. Так наш Стас говорит. А он – гурман. Не переживайте, я его сейчас вылью.

– Не надо, – остановила Лариса, – Дайте, я полью этим чаем агератум! – она протянула руку.

– Только на уроните, – попросил Виктор, приподнявшись со стула. Лариса кивнула, взяла чашку двумя руками, медленно спустилась по ступеням террасы и пошла к синим «ёжикам», раскиданным повсюду в траве.

– Как, говорите, их величают? – бывший гандболист с интересом заглядывал за прозрачную дверь. Лариса на секунду оглянулась. Аспиранту стало неловко, он забормотал по-деловому: – Запишу для Юрки. Он постоянно у вас тут по газону лазает, изучает, – избегая смотреть на девушку, Виктор стянул зубами колпачок ручки, записал название цветка опять же на полях диссертации, и выдохнул: – Ну и придумали: а-ге-ра-тум. Злобно как-то. А они такие милые.

Лариса опять обернулась, теперь быстро и с улыбкой:

– Вам нравятся? А папа был против. Сказал, что нет ничего лучше очарования и наивности наших васильков и ромашек, – она стала гладить шарики руками. Виктор усмехнулся:

– Во-во, Юрок то же самое говорит. А Стан спорит с ним, что все эти тропики, что там у вас, перед домом, с телегами и беседкой в придачу, – полный кайф.

– А вы что думаете?

– Я?

– Вам нравится или нет? – Лариса оставила цветы и вернулась к столу. Виктор уставился на многоярусную юбку девушки, обшитую кружевом, и пышную блузу. В них она была похожа на русскую былинную красавицу. Не хватало кокошника и волос, заплетённых в косу. Он встал, потянулся за чашкой:

– Да мне как-то всё нравится: и поля с васильками, и клумбы с цветами. Я парень непривередливый, не как Стальнов. Могу пить чай горячий, могу – холодный, – Кранчевский попробовал взять чашку из рук Ларисы, но она удерживала её. Виктор чувствовал тёплые кончики пальцев и почему-то смущался. Лариса смотрела протяжно, с загадочной улыбкой:

– Значит, Стас – ворчун и бука, Юра – ценитель, Володя – педант, а вы – благонамеренный малый?

– Я ещё и благонадёжный, – Виктору стало смешно после таких точных характеристик от почти незнакомой девушки. Чашку он всё же забрал, но продолжал смотреть на гостью, не отрываясь.

– Ой-ёй-ёй, – раздалось вдруг у него за спиной, – это кто тут у нас себе цену набивает?

Виктор увидел в глазах напротив отражение Маши.

– Здравствуйте! – Лариса гостеприимно раскинула руки: – Проходите, пожалуйста.

Кузнецова замерла. Лариса, совсем некрасивая, показалась достойной соперницей. Может, из-за излишней уверенности в себе, сквозившей в жестах и взглядах, может, из-за умных слов, которые удалось услышать. Маша поправила роскошные длинные волосы, по-крестьянски перехваченные лентой поверх головы, хмыкнула носиком и качнула головой:

– Ну надо же, приглашение, достойное хозяйки. Витечка, может объяснишь мне, кто эта девушка? – в её голосе звучала обида, щёки напряглись, сдерживая недовольство. Кранчевский спешно поставил чашку на блюдце на краю стола, подбежал к невесте, крепко обнял, уткнулся в щёку, развернул на терракоте веранды и захохотал в ухо:

– Машка, глупая моя ревнивица, это же Лариса Королёва! Она и есть хозяйка дачи.

Виктор продолжал кружить невесту, вдыхая запах ее волос и обмирая от близости. До последнего момента он не был уверен, что Маша приедет. Она, в кружении, наблюдала одновременно и за женихом, и за незнакомкой, которая села на стул и счастливо улыбалась; обида и подозрение улетучились вмиг. Но вдруг Кузнецова почувствовала, как теряет равновесие, и попыталась высвободиться от объятий.

– Пусти, уронишь! – почти потребовала она и тут же повалилась на стол. Он накренился, и кружка, блюдце, диссертация и ручка покатились на пол. Лариса попробовала удержать стол, но ничего не вышло.

– А-а-а! Стаскина «Мадонна»! – выкрикнул Виктор, кинувшись к чашке. Красивая фарфоровая посудина лежала на кафеле с отколотой ручкой и треснувшая в нескольких местах: – Всё, девчонки, пощады мне не будет, – Виктор притронулся к разбитой чашке, как к близкому умершему: робко, одними кончиками пальцев.

8

Автобус со студентами тащился по просёлочным дорогам. После Луховиц плохой, но всё же асфальт, закончился, и теперь машину кидало из стороны в сторону на ухабах размытой земляной дороги, а вместе с ней кидало и мяло пассажиров. Песни под гитару после часа пути умолкли. Разговор вели только Сычёва и Ячек, примостившиеся на заднем сидении рядом с Попинко, придерживавшим корзину и среди горы сумок и.

– Как она его понимает? – проворчала Кашина, уловив что-то про «плохой вестипаратный абуляр».

– Значит, понимает, – в глазах Масевич проскользнула улыбка. Михайлов рядом тоже улыбнулся.

– Видишь, как разговаривают? – Зубилина посмотрела на странную парочку. – Интересно, Сычёва раскроет Ячеку тайну своего имени, как думаешь, Толик? – Лена посмотрела на Кириллова.

– Водитель, вы что, решили показать нам навыки в слаломе? – пробурчал Толик-старший после очередного виража автобуса.

Арбузопузый шофёр сдвинул прикуренную папиросу в угол рта и загоготал:

– Чо, народ, укачивает? Эт щё ерунда! Тут объехал яму и гони дальше. Вы б вот в Горький поездили, во Владимир… Там даже основные путя после дождя – трясина. Я одно время возил иностранных туристов, так сказать, по Золотому кольцу, так оно им, кольцо это, поперёк глотки вставало уже после пятидесяти первых километров. – Шофёр по привычке кричал на весь салон, не убавляя громкость радио, и рассказывал байки, не поворачивая головы. Его «конь» плёлся уже третий час, с трудом преодолевая ту сотню километров, что отделяла Малаховку от совхоза. Горобова, сморенная недосыпом и жарой, бившей сквозь тонкие шторки, от голоса недовольно вскинулась:

– Ладно, ладно, товарищ, вы на дорогу-то всё же смотрите! Не дрова везёте! И курите поменьше, у нас тут спортсмены едут, им дымом дышать вредно.

Бражник, поддерживая, тут же кивнул:

– А уж животным ваши папироски – вообще яд. Слышали же – капля никотина убивает лошадь?

Гена лукаво подмигнул Цыганок:

– Поняла?

– Тю, так это ты не по адресу, гарный хлопец, – протянула Света с улыбкой. – Я даже не пробовала.

Час назад Гена предложил Свете спрятаться от палящего солнца за шторой у его окна: там, где сидели Цыганок и Маршал, ткань была так изношена, что жара, словно кипящее масло, текла в дыры. И хотя в небе висели редкие тучки и дул слабый ветер, солнце светило вовсю. Маршал пересела к Саше Поповичу на сторону, противоположную солнечной. Стас Добров, сидевший перед ними, предложил Кашиной, страдающей от тряски, перебраться к нему и вытянуть ноги в проход. Теперь Ира-высотница ехала, как принцесса на троне – поперёк салона и с подоткнутыми под спину вещами. Её ноги торчали в проходе, и Добров, при качке, то и дело хватал узкие щиколотки, возвращая их на свои колени. От такой заботы Кашина вскрикивала, тестируя реакцию ребят. Володя и Юра реагировали на это улыбками.

– Пойду я подремлю, – сказал Стальнов, подмигнув Чернухиной. Не так давно Рита, приложив руку к голове, попросила Соснихина уступить ей место. Оставив подружку Катю, вертлявая блондинка с крашеными ногтями залегла перед Галицким и Стальновым, время от времени выглядывая из-за сиденья, заслышав их смех. Миша-хоккеист, пересев на то место, где ехали до этого Цыганок и Маршал, оказался совсем близко к Зубилиной. Доверенную ему гитару Стас у Соснихина тут же забрал; не хотелось остаться без музыки из-за вертлявости «дорогой редакции». Добров положил инструмент на ноги Кашиной и время от времени дёргал за струну, раздражая такой музыкой многих. Пройдя назад, Стальнов освободил место от сумок и лег, не мешая Попинко. Тщедушного высотника и без того было жаль: казалось, что корзина вот-вот продавит Андрею грудь. Под смешные разговоры Ячека и Сычёвой Володя дремал, и просыпался только тогда, когда автобус начинало сильно кидать. В какой-то момент, избегая попасть колесом в огромную канаву, водитель так крутанул руль, что все в салоне закричали.

– Водила, ты так задний амортизатор в руках привезёшь! – крикнул Савченко весёлым голосом и покрепче прижал упавшую на него Свету.

– Он же не специально, – Воробьёва посмотрела на Цыганок с улыбкой. Света в ответ весело сощурилась, как щурятся дети: коротко и всем лицом.

Кириллов и Кирьянов, сидящие напротив Доброва, кинулись к гитаре.

– Держи инструмент! – потребовал Толик-старший у товарища по спортивной группе; Добров тоже тренировался у Бережного.

– А то что нам в колхозе делать без гитары, да? – закивал Толик-младший, глядя не на Стаса, а на Зубилину. Соснихин, тоже глядя на Лену-гимнастку, как будто она была тут главная, гордо похвастался:

– Не боись, дорогая редакция, этот трофей Стаска из рук не выпустит. Ответив на подмигивание хоккеиста, Добров вяло поднял кисть руки. Лена Зубилина указала взглядом на дорогу:

– Ты бы, Добров, тоже сел ровно, а то действительно угробишь инструмент.

Голос гимнастки прозвучал неожиданно громко – шофёр в это время максимально сбросил скорость перед очередной канавой, а радио не ловило волну. Зубилина говорила сухо, чётко и правильно. Стас послушно вцепился в гитару. Кашина, от того, что пришлось сесть как все, скорчила недовольное лицо. Галицкий одобрительно присвистнул и выставил Зубилиной большой палец; Добров редко кого слушался. Горобова, приказав водителю отключить радио, откуда неслись шип и свист, поймала взгляд Владимира Давыдовича.

– Ну что, Наталья Сергеевна, растёт Костину подмога. Моя кафедра, – Гофман гордо указал на Зубилину глазами.

– Прекрасно. Будет, значит, кому порядок на факультете навести, – согласилась Горобова, внимательно рассматривая гимнастку и избегая смотреть на Гофмана. – Редко, когда красота и ум в женщине составляют единое целое. Да, Владимир Давыдович? – хотя говорили они негромко, часть их разговора всё же доносилась до сидящих рядом. В автобусе стало на удивление тихо.

– Есть с кого брать пример, Наталья Сергеевна, – вставил Павел Константинович Лысков. Лёжа за Гофманом на состряпанной из куртки подушке, преподаватель по анатомии поднялся и посмотрел на декана с улыбкой.

Горобова округлила глаза и посмотрела на Масевич и Михайлова. Он, всё давно поняв про то, что достойно его ушей, а что нет, переместил взгляд с Натальи Сергеевны на задернутую штору окна. Масевич смотрела, стараясь угодить, как глупая горничная на барыню. Вздохнув, декан отвернулась и уставилась в окно.

Через некоторое время, когда разговоры в салоне возобновились, Михайлов потянулся к гимнастке-художнице.

– Смелый у нас Павел Константинович, —прошептал он Масевич на ухо, вдыхая приятный аромат, похожий на запах арбуза.

– Почему это? – Ира не нашла в словах Лыскова ничего особенного, но ответила на всякий случай тоже шёпотом.

– Это ты просто ещё первокурсница, – преподаватель кивнул на декана, – узнаешь потом почему.

9

Повода для освобождения Николиной от поездки в совхоз фельдшер малаховской поликлиники не нашёл. «Сейчас её освободишь, а потом замучаешься отписываться в обком, зачем это сделал», – решил мужчина и быстренько спровадил девушку, предложив отлежаться. Зайдя в аптеку за анальгином, Лена вернулась в общежитие. Сил ехать домой не было. Сон Николиной был провальным, долгим. К вечеру жар спал, общее состояние улучшилось и, глядя на пустую комнату в пять кроватей, просторную, светлую, с потолками в три с половиной метра и высокими окнами, студентке захотелось выть волком. А при мысли, что она одна на всём третьем этаже, стало даже страшно.

– Здравствуй, милая, – дежурная на проходной общежития тётя Аня обрадовалась, что на этаж идти не придётся, – у неё опять прихватило спину. – Как ты? Отошла?

Уверив, что аспирин – волшебный препарат, Лена подумала, что зря она не попросила его у мамы, провизора аптеки. Тогда могла бы поехать с ребятами в колхоз, не дожидаясь завтрашнего дня. – А ты чем приболела? – спросила дежурная заботливо, перебирая вязальными спицами. Николина потрогала колючую собачью шерсть, смотанную в лохматый клубок:

– Не знаю. Фельдшер сказал, вирусная инфекция или перегрев.

Дежурная кивнула, продолжая с важным видом:

– Ну, вирусная теперь у всех бывает. Это не то что раньше. Помню, перед войной в Малаховке была эпидемия кори. Всех подряд косила. А теперь что? Прививку малышу в роддоме делают, и здоров на всю жизнь. – Она так быстро шевелила спицами, что Николина не успевала за ними следить. Из двери столовой вышла старшая повариха, вразвалку подошла на ногах-тумбах, обтянутых толстыми чулками. Поздоровалась.

– Пояс – это что! – кивнула она на вязанье. – В прошлом году Аня дочке на посту целое пальто связала.

– Так, а чем, Катя, ещё себя ночью занять? Спать не положено, телевизор не положено, транзистор то работает, то нет. А на одних студентов смотреть – глаза повылезут. Ты уж прости, дочка. – Тётя Аня оторвала взгляд от спиц и посмотрела на Николину поверх очков. Та согласно кивнула.

– Тётя Катя, а что у вас на ужин? – спросила она у поварихи.

– А чего хочешь. – Повариха была сейчас доброй. – Никого ведь нету, так что хочешь – блинчики, хочешь – оладушки, заказывай! Сварганим по-быстрому.

– А картошку жареную можно? – от разговоров про еду в пустом животе девушки стало даже покалывать.

Повариха весело кивнула:

– Нет вопросов. Счас девок разбужу, а то спят на ходу, – она доковыляла до двери, открыла её, крикнула вглубь кухни: – Эй, Любань, а ну-ка, нажарьте по-быстрому сковородку картошки! Счас мигом будет, – улыбнулась Екатерина Егоровна, возвращаясь. – Только чего вдруг картошку? Наешься ты её в колхозе… по самые уши.

– Разве можно наесться жареной картошки? – Николина усмехнулась. – Мне хоть каждый день её готовь – ни за что не наемся.

– Погодь вот, вернёшься оттуда, расскажешь, какой овощ самый любимый. Я-то уж знаю. Ладно, девоньки, пошла я. А то эти Любка с Маринкой ой, нерасторопные! Всё их подгонять надо, всё покрикивать. Вот кому нужно помело!

Уже дойдя до двери, повариха уточнила:

– Ань, так точно, что ли, совсем никого в общежитии нет? Такой угомон, аж жуть берёт.

– Как – никого? – Дежурная стала перечислять: – Вот она, я, да ещё парнишка какой-то приехал после обеда. Опоздавший.

– Шумкин? – обрадовалась Лена; почему-то сейчас весть о том, что Миша здесь, была ей приятна.

Тётя Катя задержалась, тоже интересуясь новеньким:

– Какой такой Шумкин? В смысле шумит?

– Фамилия такая: Миша Шумкин. Коренастый такой, – Лена показала примерный рост одногруппника, подняв руку чуть выше своего виска, – накаченный, с залысинами.

Тётя Аня замотала головой:

– Не-е, не тот. У новенького волосы все на месте, а сам он высокий и щуплый, аж глаза ввалились. Тоже в колхоз едет. Сумищу волок – еле в дверь пролезла.

– А с какого он курса?

– С первого, наверное. Раньше его никогда не видала, – уверила дежурная и кивнула на этажи: – А пойди, познакомься! На ужин позови. Сковородку-то тебе самой не осилить. Да и есть в компании приятно, – тётя Аня отложила спицы и, не вставая со стула, посмотрела в журнал, чтобы прочесть вслух, как зовут новенького и в какой комнате он поселился.

– Зови, – махнула рукой повариха, прежде чем скрыться.

– А и правда, схожу, – кивнула Лена. – Уж не кусается он, думаю?

– На вид – нет. Мирный парень. Глаза вот только какие-то… затравленные. У меня у пса такие были… перед тем как издох, – женщина стала охать и тереть поясницу.

10

Маша привезла из Москвы свежий батон, икру минтая, докторскую колбасу для бутербродов на утро и банку варенья. Из-за постоянной нехватки времени москвичи привыкли не есть, а перекусывать, и не в отведённые часы, а в любое время суток. Непривередливому Виктору в пищу годилось всё, тогда как у Ларисы, судя по даче, привычки были иные. Да и одета она была даже не из ЦУМа. «Такую юбчонку, кроме как за границей или в «Берёзке», нигде больше не купишь, – отметила Маша качество ткани, кружева, строчки, непосильные отечественным фабрикам. «Что же мне теперь на ужин выдумывать? Наверняка у Виктора в холодильнике лёд звенит», – Кузнецова посмотрела на жениха. Он, угадав её мысли, почесал подбородок:

– А правда, Лариса, оставайтесь. Я сейчас быстро сбегаю в магазин, хлебца подкуплю.

– Уже купила, – Маша требовала взглядом большей проницательности.

– Ну, тогда колбаски.

– И это есть, – Маша указала на принесённую сумку.

Виктор сдался:

– Тогда чего?

– Картошка в доме есть?

– Конечно! – обрадовался аспирант. – Должна быть… точно… – он затоптался на месте, словно забыл, где у них может лежать картошка: – Ведь не всю же мы её съели перед отъездом?

Извинившись, юноша пошёл в дом, девушки – за ним. На кухне картошку разыскали быстро, но её оказалось только на маленькую сковородку.

– Ничего, – заверил Виктор, выкладывая клубни в глубокую тарелку в руках невесты. – Вам хватит, а я себе макароны сварю. Мне привычно. Там ещё должны быть перцы, Юрок хотел мариновать, но уксуса не нашлось. А вообще, маринованный перчик – это прелесть, правда, Лариса?

– Спасибо вам, хозяева, за предложение, но я – на диете, – ответила Лариса, широко разведя полы юбки и изображая книксен: – Две недели в Прибалтике, да ещё с мужчиной, бо-ольшим любителем блинов с картошкой, сметаной и грибами, и вот вам плюс три кэгэ! – Лариса пошла на выход через переднюю террасу. Но не успела дойти до двери, как раздался мелодичный звук.

– Ой, что это? – испугался Виктор, слыша перелив колокольчика в первый раз.

– Это, Виктор, кто-то к вам пришёл, – объяснила Лариса.

– Ты ещё кого-то ждёшь? – Маша резко поставила тарелку с картошкой. Виктор стал мямлить:

– Да кого я жду, Маша? Может, из соседей кто пришёл? Тогда, Лариса, может, лучше вам их встретить? – он встал за шкаф, словно прячась. Проход к двери на террасу перед домом освободился полностью. Лариса кивнула и уверенно пошла к ней.

11

Автобусы неторопливо растянулись по дороге, попыхивая отработанным мазутом из старых закопчённых труб. Чем дальше продвигались на юг, тем реже становились леса Подмосковья. После Раменского исчезли берёзовые колки, за Воскресенском уже реже попадались хвойные деревья. У Коломны живописные лиственные рощи из ольхи, вяза, ив всё чаще стали переходить в огромные равнины безлесья, пестрящего разнотравьем. Выехав в одиннадцать на Новорязанскую трассу, в час дня остановились сразу за Луховицами среди зарослей непаханых лесостепей пообедать кашей с мясом из консервных банок и бутербродами с маслом.

Перекусив, студенты весело побежали по кошме трав, где, вперемешку со злаковыми сорняками росли неизменный мятлик, шуршащий метёлками с семенами, или прибитый к земле ковыль, предвестник сухого климата. Девчата бросились собирать луговые цветы – находили в сплетении трав поздний клевер, метёлки розги, большие жёлтые корзинки пижмы, клейкие ветки манжетки с закрытыми, кружевными по краям, коробочками, которые бренчат, когда их потрясываешь. Воробьёва набрала маленький букетик из клейких лютиков и маргариток. Маршал и Сычёва надёргали кустистых веток цикория для украшения комнаты, в которой придётся жить. Мальчишки смотрели на подруг с умилением, то и дело отпуская реплики.

– Не губи природу!

– Оставь красоту сусликам!

– Прекрати рвать подорожник, он всё равно несъедобный…

В траве то и дело шуршали насекомые, грызуны, из неё вспархивали птички, один раз даже проскочил заяц. Поля уже больше пахли сеном и горечью, чем ароматами летнего разноцветья, но уставшая в дороге молодёжь, ошалев от этих запахов, после часового перерыва в автобус возвращалась с неохотой.

Путь продолжился вдоль многочисленных речушек и озерков. Дорога шла однополосная, земляная, местами, как обычная тропинка, проложенная среди зарослей кустарников и высоких трав. Автобусы увозили горожан в настоящую глушь. В островках лесопосадок проскакало стадо косуль, в пойме речки вспорхнули из высокой травы куропатки, а с высокого берега сигали в воду бобры. Студенты выхватывали глазами каждую новую картинку, радуясь увиденному, как дети в зоопарке, впервые стоящие перед вольером с белыми медведями.

Время перевалило за три часа пополудни, ставя под сомнение все прогнозы о продолжительности пути к пункту прибытия, расположенному на границе Московской и Рязанской областей. Примерно в три тридцать подъехали и узнали, что Астапово – это не село, а деревня, о чём оповещала табличка на въезде, обычная деревяшка с надписью краской от руки. Останавливаться не стали. По единственной центральной дороге, перерезавшей деревню на две части, проехали поселение довольно быстро. Дома по обе стороны дороги стояли разные: где добротные, крепкие, с тесовыми воротами, скрывающими дворы, где с просевшими крышами и разболтанными штакетниками, сквозь которые просматривалось нехитрое деревенское хозяйство – земляные дворы с птицей и живностью. Всё, начиная с ведер у колодцев до перевязи скотины вблизи коровников, рисовало нелёгкую жизнь сельчан.

Вот уже и деревня осталась далеко позади, а автобусы всё ехали и ехали мимо бескрайних распаханных полей Нечерноземья, на которых кое-где были видны тракторы. Вдруг слева от дороги блеснула речка.

– О купании даже не мечтайте! – сразу обрубил Гофман. – Поход на реку, в деревенский магазин или на танцы, а также любая связь с местными жителями – строжайше запрещены.

Молодёжь, ожившая, говорливая, непонимающе притихла.

– Иначе побьют вас тут местные удальцы. Им, как водки напьются, всё равно кого лупить: своих ли, чужих. Чужих – даже и лучше, – шофёр говорил безразличным голосом, словно вёл речь о капусте, которая не уродилась. Гофман подтвердил его слова кивком. Да и Горобова знала, что любые нарушения режима всегда заканчивались ЧП: драками буйных, алкогольными отравлениями бесшабашных, разбитыми коленями бесстрашных, а также тонущими романтиками, решившими сплавать на середину реки за кувшинками. И такие балбесы были на каждом курсе. Предупредить или удержать от происшествия их можно было либо обещанием отчислить из института, либо такими вот запугиваниями.

Свернув от речки и проехав с километр по дороге, совершенно разбитой тяжёлой полевой техникой, головные автобусы остановились на заасфальтированной площадке перед небольшим домом – баней, как тут же объяснил шофёр. Здание с двумя входными дверями, высокой трубой и парой маленьких окошек под крышей стояло на пригорке. Внизу расположился лагерь – два прямоугольных жилища, повёрнутые друг к другу террасами. К ним спускалась асфальтированная дорожка. Дома были длинные, одноэтажные, в одну кирпичную кладку и белёные. Многочисленные окна без ставней и подоконников влипли в безупречно гладкие стены. Крытые навесами, террасы тянулись по всей длине строений и ограничивались сплошными деревянными барьерами. Не резными и даже не со столбиками, а именно непроглядными. Вход в каждый дом был только один: через крыльцо по центру.

Справа от бани, внизу, располагалась большая столовая с окнами с двух сторон. Глухие стены её обращались одна к полям, другая – к ближнему жилому строению. Спуск от стоянки к столовой тоже был заасфальтирован, но не фасадным квадратом, а узкоколейкой, напоминающей обычный городской тротуар. Также укатанным в асфальт был широкий прямоугольник между домами. Возвышение на нём считалось трибуной для начальства. Шофёр первым вышел из автобуса и подал руку Горобовой. Вслед за Натальей Сергеевной вышли Гофман, Лысков и Михайлов. Остальные пока осматривались изнутри и слушали объяснения шофёра через открытую дверь. Вся местность проглядывалась на многие мили вперёд. То, что земля за домами – картофельные поля, было понятно по взрыхлённой почве и следам тракторных гусениц. На линии горизонта поля разделялись редкими и удалёнными друг от друга лесополосами из кустарников и молодых деревьев. Пейзаж был настолько унылым, что, выходя из автобуса, студенты подавленно молчали.

– До реки километр, до деревни пять, не меньше, а до ближайшего пункта цивилизации, обозначенного как Луховицы, – все сорок. Выселки, одним словом. Не хватает только колючей проволоки, – пробурчал Добров, подытоживая. Как бегун, он на глаз мог определить любой километраж. Стас вытащил сумку из багажника и, как все, пошёл вниз к площадке между знаниями. Лицо его было хмурым.

– Зашем пыроволыка, брат? – Серик, осматривая просторы, тоже не особо радовался. Солнце, допекавшее большую часть пути, теперь спряталось за плотные тучи, ветер стал усиливаться. Вдали небо было располосовано сверху-донизу серыми неравномерными линиями – там наверняка шёл дождь.

– За тем, чтобы было как в концлагере, – вблизи дома казались еще более казёнными и отталкивающими.

Шандобаев с ужасом в глазах посмотрел на Стаса:

– Ты шито, брат, сапсем дурак? Какие слова говориш? Тебе шито, институт пизической культуры – фашист, да? – Серик говорил эмоционально. Добров, посмотрев на него с недоумением, хмыкнул:

– Да ладно ты, казах, не разоряйся. Я пошутил. Держи пять. Меня Стасом зовут.

– Меня Серик, – Шандобаев протянул руку, сжал пальцы Стаса едва-едва, и тут же выдернул руку: – А шутка тывой – сапсем дураский, – он взял сумку и отошёл подальше, к девушкам с цветами. К нему подошёл Армен:

– Ты что так расстроился, Серик? Стас и вправду пошутил. Видишь же как тут… – нужных слов для описания своих впечатлений Малкумов не нашёл.

– Зашем он такой гылупост сыказал? Мой дедушка погиб в концелагере. Вот вы такой кырематорий, – Серик ткнул на здание с длинной трубой и отвернулся. Армен замолчал. Рядом с ребятами стояли Ячек и Сычёва с ветками цикория в руках, лепестки которого свернулись. Увидев, что Сычёва смотрит на него, Добров вопросительно кивнул. Сычёва приложила указательный палец к губам.

– Что означает рот закрой или не зная броду, не лезь, Стаска, в воду, – тихо откомментировал подошедший Галицкий. Он слышал разговор. Через плечо Юры висела неизменная гитара. Сапоги он передал Стальнову.

– Вы про что, ребята? – Попинко суетился, не зная, что делать: корзина в руках не позволяла взять сумку, тяжесть которой на плече сгибала вдвое, а поставить ношу в непроходимую грязь было жалко. Она была повсюду, даже на асфальте.

– Андрей, давай я отнесу твою сумку на крыльцо, – Галицкий взял ношу высотника и двинулся в сторону ближайшего строения с террасой и навесом. Там же он надеялся оставить свои вещи, и особенно гитару, так как воздух стал вдруг резко влажным. Из-под плотной белой ткани корзины Попинко выглядывали тёмно-бордовые цилиндры травы кровохлёбки.

– О, Юрочка понёс вещи под навес. Может, и нам можно? – громко прокричала Кашина. Ире надоело стоять в строю с вещами в руках. Горобова, пройдя к крыльцу ближайшего строения, одобрительно махнула. Толпа тут же стадом ломанулась к домам. Инстинктивно разделились на два потока: ближнее к столовой строение облюбовали студенты спортивного факультета, а ребятам с педагогического, ехавшим в задних автобусах, ничего не оставалось, как пойти к дальнему.

– Да не толкайтесь вы, – пробовал регулировать лавину робкий Михайлов. Но слабый голос Михаила Михайловича потонул в общем шуме. Горобова, наблюдая за этим перемещением на террасы, нахмурилась.

– Пусть пободаются, – ухмыльнулся зрелищу Гофман, оказавшийся за её спиной. Он смотрел на студентов, как – скрестив руки на груди, выставив вперёд одну ногу и с прищуром. Тёмно-синий тяжёлый свитер Гофмана казался на нём чужим. Горобова поправила берет и шарфик и не ответила заведующему кафедрой гимнастики. – Зря вы, Наталья Сергеевна, дали добро. Ничего бы с ними не случилось, если бы постояли пять минут с вещами, – добавил Гофман, сожалея, что построение прибывших поручили не ему.

– Ничего, всё равно председателя я пока не вижу, – Наталья Сергеевна недоумённо смотрела по сторонам; руководство совхоза Астапово было заранее предупреждено о приезде студентов. Автобусы, оставшиеся позади, не отъезжали – водители ждали на то указаний.

Кто-то из преподавателей безуспешно попробовал открыть двери общежитий. Другие, сложив ладони окошечком, заглядывали в комнаты с высоких террас. Старшие ребята тут же подметили, что изнутри на окнах решётки. Печёнкин, Костин и Гофман недоумённо переглядывались, так как Блинов сказал, что это не соответствует никаким пожарным нормам.

– Без штор не обойтись, – Валентин ткнул пальцем в мутное стекло.

– Ага, обязательно, – голос Гофмана был суровым, губы предельно сжаты. – Ты бы ещё торшеры попросил и биде.

Печёнкин, услышав странное слово, никак не относящееся к обиходу советских граждан, напрягся:

– Владимир Давыдович, и без ваших комментариев понятно, что тут не отель «Калифорния».

Костин и Гофман резко обернулись. В голове комсорга тут же зазвучали строки песни:

«On a dark desert highway

Cool wind in my hair…»

Именно хит группы «Иглз» побудил Валентина начать серьёзно учить английский. А Гофман смотрел, удивляясь, не из программы ли «Клуб кинопутешественников» выудил их парторг столь пикантное словечко. Вместо пояснений Печёнкин зачем-то постучал по стеклу, потом развернулся и надавил на раму спиной. Окно не поддалось.

– Хорошо построено, – довольно оценил парторг.

– Хорошо. Давно стоит. Наверняка строили для пленных немцев, – Гофман безрезультатно попробовал сколупнуть краску с дерева. – Я читал, что после войны колхозный урожай для страны собирали в основном только они.

– Вы только студентам этого не скажите, – Печёнкин так посмотрел на обоих спутников, что Валентин тут же убедил старшего по партии, что полученную информацию он если и слышал, то уже забыл. Парторг кивнул и глянул в сторону. Его внимание привлёк трактор, ехавший на большой скорости по той же дороге, по которой приехали они.

– Здравствуйте, товарищи! – громко прокричал выскочивший из трактора мужчина и быстро пошёл к прибывшим. Главу совхоза Николая Петровича Ветрова местные привычно звали товарищем председателем. Болезненно худой и прокуренный дочерна, с губами, обветренными до синевы, жёлтыми зубами и острым кадыком, он не напоминал красивых председателей колхозов из советских фильмов. Такие кирзачи, до середины голенища в земле, и кисти, полностью в мазуте, могли быть у рабочих стройки. Однако, как только мужчина поднялся на трибуну, смешки в адрес Николая Петровича прекратились. Болтовня же стихла по мере его речи – чёткой, детальной, не позволяющей терять время на повторах или разъяснениях.

– Товарищи, я очень благодарен, что вы приехали к нам на помощь, – кричал председатель, поворачиваясь по сторонам с одинаковой регулярностью, как флигель, что тоже говорило об опыте выступления перед публикой.

– Партию благодари, – тихо ответил Стас и заткнулся, легонько получив под дых от Стальнова.

– И комсомол, – поддержала Доброва маленькая Рита, надеясь, что сосед Стаса обратит на нее внимание. Но Володя даже не глянул в её сторону.

– Сейчас я расскажу вам, как мы будем жить и работать этот месяц.

– Эти полтора месяца, – язвительно поправила Кашина, скосив глаза на Стаса, а затем недобро сощурившись в сторону Чернухиной. Новостью о том, что срок практики увеличен с четырёх до шести недель, студентов обрадовали ещё во время обеда на привале.

– Не женщины, а прямо комитет по поддержке, да, Стас? – сухо прокомментировал Стальнов.

– Жить вы будете вот в этих бараках, – мужчина развел руки по сторонам, весело обернулся и посмотрел на унылую толпу.

– Бараках? – глаза Шандобаева округлились. – Мы шито, на войне?

– Серик, не обращай внимания, – посоветовал Малкумов. Из толпы уверенно протянул руку Ячек. Председатель приветливо кивнул. Миша, выйдя на шаг вперёд, спросил довольно громко:

– Товащирь пердесатель, а почему бараки занываются бараками?

Толпа студентов неприлично заржала и тут же принялась цитировать товащирь пердесатель. Гофман весело ухмыльнулся; чужая кличка была даже обиднее чем его «Дыдыч». Председатель в замешательстве посмотрел на рыжего студента и повернул голову к руководству института. Горобова махнула рукой:

– Ячек, встать в строй! Он – дислексик, слоги в словах при разговоре переставляет, – тихо пояснила Наталья Сергеевна. Ветров кивнул и благодарно улыбнулся женщине. Ячек, выполняя приказ декана, вздохнул:

– Вот всегда так. Самое итнересное – топом.

Ветров пару раз хмыкнул, проверив голосовые связки, после чего продолжил речь, избегая смотреть в сторону рыжего парня со странным диагнозом.

– Работать вы начнёте с завтра, сразу после еды и на вот этом поле, – рука вытянулась в сторону земли, начинавшейся за зданием столовой и уходящей далеко к горизонту.

– Славная перспектива для переваривания пищи, – ухмыльнулся Штейнберг, почесав складки живота.

– Работаем пять дней полностью, а в субботу только утром. – Тут Ветров радостно улыбнулся, объясняя, что такой распорядок – снисхождение. Деревенские, в моменты посева или сбора урожая, ни дней, ни часов, проведённых в полях, не считали. Звучный выдох выразил общую реакцию. Но следующая информация оказалась более приятной. – Баня – два раза в неделю.

Неразделённый оптимизм, как солнечный зайчик, пробежал по рядам, вызывая кое у кого подобие улыбок.

– Три раза, – Горобова не торговалась. Она требовала, поясняя. – Николай Петрович, обеспечьте баню хотя бы три раза в неделю, – именно добавление имени-отчества председателя сыграло свою роль: председатель безотказно задрал руки.

– Хорошо! Тогда об этом нужно предупредить нашего кочегара Матвея, чтобы он третий раз не проспал. Но это я беру на себя. Все инструкции по работе вам завтра утром даст наш главный агроном Сильвестр Герасимович Эрхард.

Серик с Арменом бессильно переглянулись, повторив один начало имени агронома, а второй – окончание его фамилии. Горобова тут же записала что-то в свой блокнот, с которым нигде не расставалась.

Ветров продолжал рисовать радужную картину счастливого коллективного труда. Но чем больше он говорил, тем меньше хотелось его слушать:

– Столовая начнёт работать уже сегодня вечером. Правда, в связи с тем, что котельную затопили только в обед, ужин будет холодным. Скорее всего – варёная картошка и овощи. Распорядок дня и режим работы столовой вам объявит дополнительно ваша уважаемая Наталья Сергеевна. – Ветров вынул из кармана куртки листок, сложенный вчетверо, и протянул Горобовой. – Тут указаны все часы для обеих смен. Увы, столовая, – отставленный большой палец оратора поплыл за его спину без сопровождения взглядом, – не может вместить сразу всех. Но это уже организационные процессы, которые я предлагаю решить вашему начальству. Я буду появляться здесь регулярно. Такое сейчас время, что в кабинете не усидишь. Если возникнут вопросы или жалобы – звоните, Наталья Сергеевна, мне. Телефон там указан. Секретаря зовут Зинаида. Найти меня непросто, но можно.

С момента начала жатвы зерновых и по сей день увидеть Ветрова в правлении не удавалось ещё никому. Но не стоило вот так сразу пугать горожан, поэтому, поздравив студентов с началом практики, он зааплодировал. Наталья Сергеевна, подмерзая на усилившемся ветру, поправила шарфик и берет и выразительно глянула на преподавателей. Жидкие аплодисменты раздались в их кучке. Оглядываясь на жилые помещения и длинную трубу низкого строения на пригорке, кое-кто вспомнил заявление Доброва о железной проволоке.

– Надеюсь, сторожевых собак у них тут не будет? – подытожила мысли всех Таня Маршал.

В это время между коленями Горобовой просунул лохматую морду Золотой, спущенный с рук, и заскулил. По рядам строя прошёл ответный вой – человеческий.

12

– Игнат? – Николина постучала в дверь. Под ней пробивался свет, но из комнаты не доносилось ни звука. За поворотом коридора послышались шаги. Лена переспросила: – Игнат?

Навстречу ей, шаркая кожаными шлёпанцами по линолеуму, вывернул очень высокий и худой парень. Влажные всклокоченные волосы свисали прядями, как шерсть у собаки, вылезшей из реки. Длинным носом юноша то и дело коротко втягивал воздух. Светлая полоска на переносице от солнечных очков, красивые, печальные глаза под насупленными бровями… «Тётя Аня права: симпатичный, но очень уж какой-то несчастный», – промелькнуло у Николиной. Подойдя достаточно близко, парень кивнул:

– Я – Игнат. – Голос, ломаный, с хрипотцой, был как у четырнадцатилетнего подростка.

– Привет! А я – Лена Николина. Мне про тебя дежурная на проходной сказала. Пошли ужинать?

Игнат трижды шмыгнул носом и сглотнул слюну, отчего костистый кадык на его худой и длинной шее прыгнул снизу-вверх.

– Я не хочу есть. – Голос сломался и получился совсем неестественным.

– Ну да?! А у нас на ужин жареная картошка.

Даже при слабом вечернем свете коридора было видно, как губы студента сжались, на скулах появились провалы, а брови сошлись на переносице.

– И что? Сказал же не хочу, – он отвернулся, помедлил, добавил тише и менее агрессивно: – Да и денег у меня нет.

Николина прекрасно поняла, откуда такая настороженность, поэтому посмотрела на него, широко улыбаясь:

– Денег не нужно, Игнат. Нас повариха сегодня бесплатно покормит.

Парень качнулся назад и спросил ещё тише:

– С какой стати? – Недоверие было всё ещё сильным, но теперь Игнат словно обмяк, перестал быть настороженным, каким казался минутами ранее. Нахмуренный лоб его разгладился, только нос по-прежнему шмыгал.

– Она – мировая тётка, – Николина выставила большой палец. – Да и в общаге, кроме тебя и меня, никого нет. Пошли! – теперь призыв получился почти как приказ. Юноша пожал плечами:

– Ну, если бесплатно…

Спускаясь по лестнице, Николина выяснила, что учиться знакомый будет в их группе один-один. Разговор не клеился. Игнат постоянно оглядывался по сторонам. На проходной тётя Аня одобрительно покивала головой и пожелала молодым людям приятного аппетита. В столовой поварихи Марина и Люба дали им по большой тарелке ещё шипящей картошки и налили по стакану компота. Тётя Катя украдкой сморщила лицо, разглядывая юношу со спины и откровенно страдая от его худобы.

Игнат Андронов тоже прыгал в высоту, а приехал из далёкого Красноярска. Лену он, оказывается, помнил по недавней Спартакиаде школьников. Николина, услышав это, чуть не уронила поднос на любимый столик у окна.

– Это как же ты меня в Вильнюсе запомнил? Нас там столько прыгало…

Игнат кивнул, изогнув одну бровь, и впервые лёгкая улыбка пробежала по его губам:

– Прыгало много, а таких ног, как у тебя, ни у кого не было.

Николина почувствовала, как у неё загорелись уши. Не уточняя, что парень имел в виду, она села и уткнулась в тарелку, словно её обозвали, а не восхитились ею. Девушка тихо ковыряла вилкой ломтики картофеля, жевала их неторопливо, наблюдая, как Игнат сметает еду. На вопрос, почему он не поступал вместе со всеми, ответил он непонятно:

– Я в ГЦОЛИФК поступал.

Николина присвистнула. Государственный центральный институт физкультуры на Сиреневом бульваре в Москве был одним из самых престижных в стране. Для того, чтобы Игнат оттуда перевёлся к ним в Малаховку, должен был быть особый повод. Лена стала вглядываться в серые сумерки. Двор общежития освещался снаружи мощными лампами, и было видно, как от лёгкого ветра шевелятся лапы ёлок, посаженных в ряд от одного угла здания до другого. Ветерок предвещал смену погоды. Изредка по воздуху пролетали листья осин или берёз. Их на территории института было меньше и росли они подальше, но ветер доносил сорванные лоскутки. «Игната, как эти листья, занесло к нам и крутит по воздуху. А он, похоже, ждёт, куда упадёт», – подумала Николина, глядя на ссутулившегося парня, и тихо проговорила:

– Что же тебя, Игнат, в Москве так ошпарило, что ты от любого вопроса как ёжик сжимаешься? – От таких слов юноша перестал есть. Отвечать он не мог, только глубоко дышал, сдерживая волнение. Копать глубже Николина не стала, накрыла руку Андронова своею и тихонько сжала: – Ладно, расскажешь, когда захочешь. Да? – он кивнул, опуская голову ещё ниже. Она отняла руку. – Вот и ладно. А тяжёлые моменты бывают у всех. Я сама сегодня утром чуть дуба не дала.

Она стала рассказывать про температуру, про то, как проснулась в комнате девчонок и с грустью подумала, что осталась в общежитии совсем одна и как потом обрадовалась, когда дежурная сообщила про его, Игната, приезд. Парень слушал, и грудь его по-прежнему вздымалась. Постепенно он успокоился, поднял глаза, и его взгляд смягчился.

– Спасибо, тебе, Лена. Ты меня сегодня спасла от голодной смерти… – Он помолчал, затем уверенно прибавил: – И не только.

В душе Игната явно творился какой-то личный кошмар, но добавлять ему грусти Николина не хотела. Его взгляд больше не был затравленным, теперь он был похож на бездомного пса – пока ещё обездоленного, но уже кому-то нужного.

– Да ладно тебе – спасла! Всем порой кажется, что мир тебя не понимает. Но это не так. Нужно всего лишь найти своего… – она чуть не сказала хозяина, но вовремя поправилась: – своего друга, человека, которому можешь доверять. Понял? – Андронов серьёзно кивнул и сжал губы. – Картошку ещё будешь?

Он уложил две руки на живот, отказываясь:

– Сейчас лопну. Ещё раз спасибо.

– Это спасибо тёте Кате и девчатам, – Николина кивнула на стойку.

Услышав своё имя, главная повариха поспешила к столику у окна со сковородкой, на которой ещё оставалось много картошки – вся общепитовская посуда была ёмкой. Увидев, что Николина не доела, она разочарованно поставила сковороду на соседний столик и села рядом:

– Да что ж вы как воробьи клюёте? Вроде спортсмены, а не едите!

– Мне надо вес держать, – засмеялась Лена, – а то тяжело будет прыгать. Я сладкоежка, каких мало.

– А ты чего, паренёк? Тоже боишься не допрыгнуть? Или не добежать? – тётя Катя выглядела сейчас, как добрая бабушка из русских сказок: с пылающим румянцем, зачёсанными в узел волосами, тронутыми сединой, в широком переднике, с мягкими пухлыми руками. Её белый поварской колпак был где-то забыт. Андронов засмеялся. При его худобе страшиться лишнего веса казалось смешным.

– Ну, тогда я вам ещё по компоту принесу, – решила женщина и вразвалку ушла за стойку, относя сковороду. Вернулась она с двумя стаканами и помощницами. Марина и Люба тоже взяли по компоту. Все уселись за один стол, рассуждая, как скучно в общежитии, когда никого нет.

– Хоть бы нас тоже в колхоз взяли, – пожалела Марина. – Мне уже двадцать четыре года, а я никогда не собирала в колхозе картошку.

– А я бы вам там запеканку картофельную готовила, ух! – согласилась с подругой тридцатилетняя Люба и тут же решительно добавила: – Вот пойдём завтра к вашему старшему преподавателю и попросимся. Не могут они лишить нас права выполнить государственный долг.

Марина с настороженностью посмотрела на тётю Катю.

– А идите, – махнула та рукой. – Может и возьмут. И правда, чё нам тут электричество зря жечь? Идите, – проговорила женщина уже с уверенностью, – а я тем временем свои огороды подберу. Помидоров в этом году – край. И перчиков. И баклажан – тоже. Только катай в баллоны. А у меня, с работой этой, времени нет. Так что давайте, поезжайте в колхоз. И вам веселей, и мне хлопот меньше. – Екатерина Егоровна говорила так, словно вопрос с отъездом молодых поварих уже решён. Девушки, веря ей, подтянулись и оправились.

– Поехали, девчата, – оптимистично сказал Игнат. – Хороших девушек много не бывает. Да, Лена?

Николина засмеялась, так как обе работницы кухни стали синхронно обмахиваться.

– Пошли погуляем, – предложила Николина всем. – Вечер какой тёплый. И нужно показать Игнату наше озеро, там красотища – неописуемая!

Андронов с готовностью качнул головой. Глядя на то, как он смотрит на студентку, тётя Катя отправила подчинённых мыть сковородку. Пусть единственную, зато ведь большую!

13

Как только Лариса вышла из дома, Кранчевский кинулся целовать Машу.

– Погоди, погоди, коварный. Не успели ребята из дома уехать, ты тут как тут, хозяйку дачи заманил? – шутливо уворачивалась она.

– Ничего я не манил, это она к Вовке приехала… Ну, то есть не к Вовке, так как он уехал, а проводить. Только хотела утром, а получилось сейчас, – Виктор ловил губы невесты, но натыкался на щёки, лоб, подбородок. Сбивчивые объяснения Маша даже не слушала, зная наверняка, что он любит только её. В дверь стеклянной кухни, предупреждая, постучали.

– Ребята, а к вам ещё один гость, – в глазах Королёвой блестели хитрые искорки интриги.

Виктор перевёл растерянный взгляд на невесту:

– Я никого не жду. Кто там?

Лариса пожала плечами:

– Не знаю. Какой-то странный молодой человек. Остался у ворот, дожидаться Кранчевского лично, – она скопировала голос пришельца.

– Странно, – Виктор почесал затылок, – кто бы это мог быть?

– А имя своё этот странный человек назвал? – Маша схватила жениха, готового выйти, за руку; недавно в Подмосковье объявился маньяк. Он нападал на девушек, насиловал, убивал. Виктор был, конечно, не девушкой, но кто знает?

– Назвал – Миха, —безразлично ответила Лариса.

Маша прижала руку ещё сильнее:

– Миха?

– Миха? – Кранчевский сморщил лоб, но уже через мгновение засиял: – Ах, ну да! Миха! Маша, наш пятый жилец Миха. Его Юрок откуда-то выцарапал. Первокурсник.

– Вот именно выцарапал, это определение подходит вашему Михе больше всего. Видок у него, я вам скажу, не самый приветливый, – поделилась Лариса впечатлением. И хотя оно настораживало, Виктор вышел из кухни.

Через пару минут он втащил в дом чемодан, разговаривая с тем, кто стоял на веранде, не показываясь:

– Это тебе повезло, Миха, что я был дома. А то мог бы всю ночь замок целовать. Я же тебя только завтра ждал. Что же ты не предупредил?

С веранды донеслось мычание, похожее на оправдание, потом шум задетого кресла. Шумкин, осматриваясь, врезался в него. На улице резко опустились сумерки, как это бывает в начале осени: вот кажется, что солнце светит всё ещё ярко, и день не хочет заканчиваться, и вдруг, стоит только макушкам елей поглотить светящийся диск, небо мгновенно сереет, и воздух становится непрозрачным и прохладным. С улицы через открытую дверь потянуло сыростью. Маша поёжилась и глазами указала Виктору на гостя. После повторного предложения войти Миша протиснул в дверь сначала большой рюкзак, такой, какой берут в походы туристы, потом ввалился сам. Приветствие юноши было сухим, а взгляд безразличным. На девушек смотрели красные глаза на мясистом лице, побитом рытвинами от прыщей.

– Лариса, пожалуйста, не уходи, – шепнула Маша, пока Кранчевский повёл Шумкина в его комнату. – Не представляю, как этот Миха вольётся в наш весёлый коллектив, – проговорила она. Лариса, сев на лавку за длинный дубовый стол, согласно кивала.

Пока ребят не было, девушки достали из шкафов тарелки и вилки, и Маша принялась чистить картошку. Её решили отварить, а то ужарится, совсем мало будет. Лариса натолкнулась на тщательно припрятанную в ящиках сгущёнку. Поставила банку обратно в шкаф, она достала из сумки Маши продукты и взялась резать колбасу. Пласты выходили у девушки не только тонкими, но и обрезанными. Глядя на такую нарезку, Маша расстроенно махнула:

– Ладно, всё равно есть. Эх, нам бы сейчас хоть пару помидорчиков, – посетовала она, стараясь срезать шкурку с картошки как можно тоньше. Виктор снова появился на пороге с рюкзаком Шумкина и зашумел:

– Девчата, живём! Налетайте! – и он стал развязывать верёвки. В рюкзаке стояли две трёхлитровых банки солёных огурцов, лежали свежие помидоры, кругаль домашней колбасы, уже нарезанный твёрдый сыр. В кастрюльке – с десяток варёных яиц. В стеклянной банке с полиэтиленовой крышкой была насыпана пшённая крупа. Отдельно в пакетах девушки нашли гору домашних пирожков и шмоток сала, завёрнутый с особой тщательностью.

– Это я ещё выгрузил под лестницей свежую морковку, лук и свёклу, – светился Виктор, выставляя продукты на стол.

– Запасливый оказался ваш Миха, – Лариса взяла сало, прикинула на вес: – Кило точно будет. Надолго хватит.

– А это что такое? – Маша указала на показавшееся в рюкзаке горлышко. – Водка, что ли?

Виктор достал бутылку, посмотрел на мутную жидкость, заулыбался:

– Не, девчата, это самогон.

– Что это ещё за фокусы, Витя? – возмутилась Маша. – Я надеюсь, с приездом этого нового юноши сухой закон на вашем корабле не изменится? Или я ошибаюсь?

– Нет, – раздалось у всех за спиной. Шумкин, щурясь от яркого света лампы, говорил, как нашкодивший ребёнок: оправдываясь и тушуясь. – Я вообще не пью. Просто… это… дедушка у меня умер… вот мама и… помянуть, – он уставился в одну точку за окном, на глазах были слёзы. Кранчевский сделал знак глазами. Обе девушки вздохнули. Шумкин так и стоял у двери на кухню и продолжал смотреть в окно. Лариса подошла к нему, положила руку на плечо:

– Миша, ты прости, мы не знали.

Парень уронил голову, и тут же на пол закапали слёзы, сдерживать которые он больше не мог. Миша так и стоял: широкий, тяжёлый и плачущий, а все смотрели на него, не зная, как утешить. Потом Виктор вывел его из комнаты на веранду за домом. Девушки услышали, как заскрежетали по кафелю стулья, и как грузно ребята сели. Начался непростой мужской разговор, при котором голос Кранчевского падал до траурного баса, а жалостные восклицания Шумкина врывались в дом фальцетом.

– Ничего, ничего, пусть выплачется, – сказала Маша и принялась заново накрывать стол; неожиданные поминки предполагали то, что ночевать сегодня на даче будут вчетвером. Лариса пошла позвонить, чтобы предупредить отца.

– Да уж, дача… – проговорила Маша задумчиво; даже в Москве не все жители имели телефоны.

14

Длинный барак на двести коек изнутри был ещё более неприветливым: узкий коридор c невысоким, просевшим потолком из балок, пожелтевший линолеум, сто раз белёные стены и крашеные разными тонами белой краски окна. Подвижный, как ртутный шарик, Ветров взял на себя роль гида и не умолкал, объясняя расположение комнат и мест общего пользования. Впрочем, мудрить тут было нечего: правая от входа половина состояла из двадцати комнат на пять человек каждая, левая – из десяти комнат на десять. Девушкам был дан приказ заселяться в большие комнаты, ребятам и преподавателям поселиться на половине, состоящей из маленьких. Через открытые двери несло хлоркой из отхожих мест, по одному с каждой стороны.

– Поскольку женщины будут на левой половине, по нужде предлагаю им ходить в левое крыло, а мужчинам – в правое, – посоветовал председатель, раскидывая руки. Толпа согласно кивнула, повернув головы в нужное каждому направление. Женская туалетная комната закрывалась двумя дверями: из коридора в умывальную и далее. Мужская – только одной: между коридором и умывальниками.

– Наша нужда будет озвучена громче, – решил Штейнберг, похохатывая.

– А шыто это зынашит – нужыда? – тихо переспросил Серик.

– Это он про туалеты. Нам туда, где больше дует, – Малкумов указал направо. Коридор на мужской половине был короче, а следовательно, ближе к входу. Шандобаев кивнул и пошёл за матрасом – они и постельное бельё лежали в подсобке около мужского туалета.

Дверь в барак на ночь требовалось запирать от посторонних на ключ изнутри. Откуда в голом поле, где на десятки километров не просматривалось ни одного жилья, могли взяться посторонние, Николай Петрович не уточнил, но сразу же предупредил, что необходимо назначать дежурных по бараку – открывать дверь утром, чтобы все могли выйти, и закрывать на ночь и когда все в поле. Дежурить в первые сутки вызвались преподаватель лыжной кафедры Джанкоев и медсестра Иванова. Ветров, тет-а-тет, посоветовал декану селить преподавателей ближе к входной двери, «на тот случай, если…». Оставалось только догадываться, что кроется за недосказанным, но всем было приказано в случае пожара выбивать стёкла и выпрыгивать наружу, не дожидаясь приезда пожарных.

– Он что, сам идиёт или нас таковыми считает? – Штейнберг, обращаясь к маленькому Ячеку, покрутил указательным пальцем у виска за спиной у председателя. Вдвоём они прислушивались к разговору начальства, не торопясь расселяться. – Зная, какие у них тут дороги, пожарные приедут в лучшем случае чтобы зафиксировать пепелище. Понятно, что прыгать будем в окна.

Тут же вмешался Гофман.

– А про железные решётки, товарищ Ветров, вы забыли? – напрягая зрение, Владимир Давыдович рассматривал стоящего перед ним председателя, как какую-то букашку на стене. Горобова обернулась. Николай Петрович посмотрел удивлённо.

– А разве их не спилили? – нахмурил он лоб. Гофман медленно помотал головой. Его шея захрустела. Председатель скоренько прошёл в одну из ближайших комнат, удивлённо подёргал железные прутья, сморщился: – Так ведь нам студентов на практику не присылали, считай, уж лет двадцать, – он просунул руку, открыл штакетник, ещё раз дернул раму. Образовавшаяся щель годилась лишь для проветривания. Покачав головой, председатель пообещал завтра же подогнать сварщиков. – Пережитки прошлого, – объяснил он всем, покидая комнату. Детали сказанного уточнять не стал, попросил Штейнберга и Ячека, хвостиками проследовавших за ним, подёргать окна снаружи; вдруг да откроются? Хотя это ничего не меняло – решётки ведь всё равно были. Но спорить рассудительный Юлиан Соломонович, украинец по паспорту, не стал. Он кивнул белорусу Мише, и они пошли наружу. Со стороны террасы хоккеист и гимнаст осмотрели тяжёлую деревянную основу одной стороны окна. Подергали – она даже не шелохнулась. Тогда ребята попробовали потянуть назад ту створку окна, что открывалась вовнутрь. Это оказалось тоже невозможным: она блокировалась железкой. Нет, приложив определённую силу и помучившись какое-то время, теоретически можно было выбить неподвижные части, а потом вырвать именно подвижные, но кто бы стал этим заниматься? Тем более во время пожара.

Распрощавшись с Ветровым, Горобова одна заселилась в комнату напротив выхода. Лишняя мебель тут же была вынесена из неё, пока в коридор – на улице уже вовсю хлестал дождь. Кровати и матрасы оставили как есть, не разбирая.

В своей комнате старшекурсники приготовили место для Шумкина. Галицкий заботливо положил на пустую кровать матрас, сходил в бытовую комнату за подушкой и одеялом. Стальнов, Добров и Саша Попович, штангист, третьекурсник и одногруппник Стаса, принесли для всех постельное бельё. В комнате рядом поселились Шандобаев, Малкумов, Попинко, Соснихин и Савченко. Ячек и Штейнберг, задержавшиеся с проверкой окон, оказались лишними и примкнули к совсем незнакомой им компании баскетболистов. Бросив свои вещи на сетку кровати и притащив матрас, Юлик побрёл в кладовку за бельём, разглядывая по пути комнаты и опрашивая, кто с кем живёт. Кириллов и Кирьянов, заселившиеся с бегуном с кафедры лёгкой атлетики и лыжником с четвёртого курса, предложили Юлику одно место. Оглянувшись в сторону комнаты, где остался понурый Ячек, Штейнберг отказался переехать к средневикам. Взяв постельное бельё, он, грустный, прошёл мимо своей комнаты и очнулся на женской половине. Заметив в одной из комнат Станевич, хоккеист подпер дверной косяк крепким плечом. Глядя, как студентки шумно и весело застилают бельё, Юлик вслух пожалел, что нельзя подселиться к ним.

– Я бы вас от злодеев охранял, – уверял он, глядя на Станевич, занявшую койку рядом с Кашиной. Ира-легкоатлетка устроилась сразу около окна. Фигуристка оглянулась на тёзку высотницу, затем на другую тёзку – гимнастку-художницу. Масевич расположилась тоже у окна, но в ряду напротив.

– Девочки, может, возьмём Юлика к себе? Смотрите, у нас две свободных койки. Ну что ему мучиться с баскетболистами? – всерьёз попросила Станевич. Для фигуристок, как для артисток цирка, проживание в одной комнате с ребятами было делом привычным.

Кашина кокетливо улыбнулась:

– А не боишься?

– Чего? – наивно улыбнулась Станевич, не понимая.

– Как это – чего? Он – один, а нас, кроме тебя, семеро. Вот как соблазним его! Что потом будешь делать? – Кашина с отвращением понюхала затхлую подушку.

Юлик, до этого смотревший с надеждой, резко развернулся и пошёл на мужскую половину. Масевич, вместе с другими девушками, оторопела.

– Ну и дура ты, Ирка, – обиделась Станевич, садясь к высотнице спиной.

– А мы, Ирки, все дуры, – Кашина подмигнула Масевич и, кривясь от запаха, стала впихивать подушку в наволочку.

– Это почему?

– Потому, что цену себе знаем и не выбираем кого попало. Скажи не согласна? – легкоатлетка с присущей ей надменностью посмотрела на гимнастку-художницу. Возражать было бесполезно. Масевич принялась застилать простыню. Станевич, всё так же не оборачиваясь, стала выкладывать вещи из сумки на кровать.

– Надо ещё забить место для Ленуськи, – вспомнила Цыганок, вернувшись со стулом, бесхозно стоявшим в коридоре. – Я ей вот тут постелю, – Света указала на кровать рядом со своей: самую дальнюю от окна по правому ряду и возле шкафа. Она поставила к нему стул вместо тумбочки, которой там не было. Однако стул мешал открывать дверки шкафа. Махнув рукой, Цыганок переставила стул в другое место.

– Ничего, что-нибудь придумаем, – решила Воробьёва, сидя на кровати напротив Светы и у выхода из комнаты. – В крайнем случае я предложу Лене поставить кое-какие вещи ко мне, а ты, Сычёва, положишь свои вещи в тумбочку слева, да? – Лиза указала на проход между кроватью Сычёвой и Зубилиной. Цыганок, проверяя упругость кровати для Николиной, весело подскакивая, предложила:

– Сычёва, может, ты переедешь сюда, к шкафу, а я поменяюсь с Танюхой и сдвинусь к Иришке? – кивнула она Станевич. Фигуристка обрадовалась. Маршал тоже не возражала. Сунув ноги в домашние тапочки, Таня сгребла вещи в охапку и кинула их на соседнюю кровать. Света вздохнула: с одной стороны, хотелось шептаться с Николиной по ночам, с другой – если Лена будет спать напротив, можно кидаться через проход подушками. Цыганок уставилась на Сычёву, копавшуюся в ридикюле. Догадавшись по общему молчанию, что все ждут от неё ответа, та тут же перенесла вещи на кровать у шкафа, а букет из веток цикория переложила на новую тумбочку, которую ей предстояло делить с Маршал. Лиза сдвинулась к Масевич и Зубилиной, постелив на кровать справа от себя матрац для Николиной. Кровать, что была в их ряду сразу у входа, оставалась свободной.

– Фу-х! Ну, слава богу, разместились, – обрадовалась Цыганок и отряхнула руки, как после тяжёлой работы. Сычёва, наклонившись к тумбочке, резко выпрямилась:

– Правильно, Света: богу – слава. Он никого не обидит. Потому и будешь ты, Лиза, спать рядышком с подружкой.

Воробьёва поскорее кивнула. Рассуждать о боге атеистам-комсомольцам запрещалось идеологией правящей партии. Не услышав поддержки своим словам, Сычёва вытащила из саквояжа зубную щётку, мыло и коробочку с зубным порошком.

Кашина вздохнула:

– Хорошо, когда у людей мало потребностей: сунула мыло в тумбочку – и все проблемы решены. А мне нужен и шампунь, и ополаскиватель, и маска для волос. Не говоря уже про дезодорант, духи, косметичку, пасту, крем для ног, крем для рук, – Ира выставляла флаконы и пузырьки из целлофанового пакета, постепенно опустошая его.

– Для спины – отдельно, – коротко прокомментировала Зубилина, заполняя свою полочку в шкафу.

– Для спины – отдельно, – ответила Ира, и, вытащив очередной тюбик, показала гимнастке. – Если понадобится – проси, я не жадная.

– Какая ты, мне уже давно ясно, – сказала Лена-гимнастка, не оборачиваясь. Что она имела в виду, Кашина уточнять не стала, и связываться с ней в словесной перепалке сочла заранее проигрышным. Пробурчав, что доброта всегда остаётся непонятой, она принялась вздыхать по поводу того, что взяла очень мало нательного белья. И что, вообще-то, прыгуны в высоту и шестовики – это особая каста в лёгкой атлетике.

– Слушай, вся из себя особенная, лучше бы ты подумала, как будешь в поле в кроссовках работать, – прервала эти восхваления Зубилина, критически осмотрев немудрёный багаж Кашиной. – Когда дождь польёт и заморозки ударят, на одной обособленности далеко не уедешь.

Ира вцепилась в косу и, похоже, на этот раз согласилась с гимнасткой.

На жалостных причитаниях о том, как высотница, с её музыкальным пальчиками и худенькими ножками, стройной спиной и хрупкими щиколотками, завтра должна будет выбирать из земли картошку, Цыганок и Маршал вышли в коридор: один из голосов, доносящихся с мужской половины, показался Свете очень знакомым.

15

Виктор Малыгин набрал домашний номер Николиной, но её бабушка ответила юноше, что внучка в колхозе. Виктор тут же сообразил, что Лена осталась ночевать в Малаховке. Восстановительный сбор в Абхазии начинался у Малыгина через два дня. Сев на Казанском вокзале в электричку, Виктор вспомнил, что не так давно они с Сашей Поповым, штангистом с третьего курса, решили снимать в Малаховке комнату в частном доме. Хозяйка Лола Капустина жила с сыном и, за умеренную плату, предложила студентам пристройку к дому. из Малаховки, и она предложила сдать ему комнату. Сто тридцать пять рублей государственной стипендии, которую Виктор получал в сборной СССР. В результате, после бутылки вина, распитой молодыми жильцами с хозяйкой, она решила, что платы только за коммунальные услуги ей хватит. Помочь студентам, вечно стеснённым в средствах, казалось для женщины благородством. Ребята, конечно, обрадовались, особенно Попов. Про то, что Малыгин получает в сборной государственную стипендию в сто тридцать пять рублей, равную зарплате инженера, говорить Капустиной не стали. Тем более, что и жили-то они у Лолы меньше недели: на днях Виктор уехал в Новогорск, там была Всесоюзная спортивная база, а Саша вчера отбыл в колхоз. Идти ли сейчас на квартиру или нет, Виктор пока не решил. Уставившись в окно, он думал то про хозяйку дачи, то про одногруппницу. Замазанные крем-пудрой прыщи Лолы и бледно-розовые щёки Лены. Широкая кость одной и аскетичность другой. Длинные волосы Капустиной под лаком и беспечную стрижку Николиной, ещё больше удлиняющей овал. Пейзаж за окном плыл фоном: «Лола, Лолита, Лолитища… Лена, Леночек, Леночка… У тебя такая тонкая шея, что мне хочется притронуться к ней сзади губами и ждать, что будет. Возможно, ты, вздрогнешь, и по твоему телу пробежит желание. Возможно, резко обернёшься и не поймёшь меня. И если никто и никогда так тебе в затылок не дышал, мне очень хотелось бы стать первым».

Электричка катила и катила, позволяя мечтать под равномерный стук колес. В вагоне было немноголюдно. Малыгин прислонил голову к окну, закрыл глаза и тут же вспомнил, на что смотрел украдкой во время вступительного экзамена по прыжкам в высоту. Сидя на тёплом битуме, Лена закручивала ключом пяточный гвоздь на прыжковой шиповке, ни о чём не подозревая. Глядя на светлый пушок, выбивавшийся из-под ткани съехавших шортиков, и нежную мякоть, юноша почувствовал, как его бросило в жар.

Малыгин дёрнулся, как от тока, и, открыв глаза, задышал глубоко и часто. Полотно за окном показалось теперь слишком скучным: поля, река, деревья, где-то вдалеке – дорога и машины на ней, люди с сумками и пакетами, не ведающие, что ожидание встречи для него радостнее самой её. От нетерпения Виктор встал с лавки и пошёл в тамбур.

Скучающая Анна Леонидовна бросилась в разговор, рассказав Малыгину и про непривычную тишину, и про то, как двое студентов ушли после ужина гулять на озеро. Он потоптался в раздумьях у крыльца и побрёл к озеру наугад. Очень скоро Виктор наткнулся на Лену и Игната. Молодые люди сидели на берегу на траве. Воздух на улице был тяжёлым, натягивало грозу, но Николина и Андронов, не замечая летящих в них веток и листьев, весело болтали о предстоящей поездке в колхоз. Не торопясь обнаружить себя, Виктор подслушал, как юноша пожаловался на то, что не взял с собой резиновые сапоги, так как про колхоз не знал, а Лена посоветовала завтра же утром сбегать на рынок и купить. Когда Игнат напомнил, что у него нет денег, тут-то Виктор и дал о себе знать, хмыкнув. Николина вздрогнула, а потом обернулась и обрадовалась.

При знакомстве оказалось, что ребята не раз встречались на соревнованиях, но никогда до этого не разговаривали. Лена и тут же предложила пойти в общежитие, чтобы скоротать вечер за картами и познакомиться получше. Малыгин замялся: дело шло к ночи, а комнаты в общежитии у него не было. Виктор вопросительно посмотрел на коллегу по сектору. Андронов вяло кивнул. Так втроём они побрели к общежитию. Проходя мимо кафедры легкой атлетики, Игнат сказал, что из-за перевода в Малаховку у него теперь нет тренера: предполагаемый московский не мог работать со спортсменом, который будет учиться в области. Виктор тут же предложил переговорить на эту тему с Евгением Александровичем Молотовым, курирующим на их кафедре прыгунов.

– Женя – классный мужик, – охарактеризовал Малыгин тренера. – Он сейчас тоже в колхозе. Подойдёшь к нему, сошлёшься на меня, всё объяснишь. Думаю, проблем не будет. – Голос его звучал уверенно.

– Спасибо, – сухо проговорил Андронов, снова замыкаясь в себе.

В общежитие студенты уже вбежали, спасаясь от внезапно поднявшегося сильного ветра.

– Да иди, родимый, иди. Конечно, поспи здесь, – согласилась дежурная с тем, что Малыгин заночует у Игната. Анна Леонидовна постоянно видела молодёжь и сразу могла определить, кто пришёл в институт получать знания, а кто попал сюда, не зная, чем себя занять после школы. Ко многим из ребят и девушек тётя Аня откровенно привязывалась и вспоминала о них с теплотой. Но были и такие, уходу которых радовалась заранее.

– За мной – презент, – широко улыбнулся Виктор, принимая у женщины комплект чистого бельё. Подмигнув Николиной, он пошёл за Игнатом по лестнице.

В комнате, где стояло пять кроватей, Малыгин постелил себе у окна и весь вечер проигрывал «в дурака» партию за партией не потому, что плохо играл, а из-за рассеянности. Раздавая карты, Николина улыбалась обоим ребятам и хохотала, когда Виктор шутил, что курс молодого пахаря начнётся для товарищей уже завтра.

– Завтра, – проговаривал Игнат, глядя за окно, где вовсю теперь сверкали молнии и далеко-далеко гремел гром.

Когда Николина ушла к себе, ребята долго ещё разговаривали в темноте при вспышках молний. Засыпая, они оба пожелали Николиной спокойной ночи.

16

Света Цыганок не ошиблась – одной из комнат кричал Савченко. Попинко, с полупустой корзиной в руках, отвечал на его претензии обычным голосом:

– Мало ли что может случиться! Сам слышал, до ближайшей больницы сорок километров. Магазинов нет. Стирать негде.

Ребята продолжали переговоры с нарастающей интонацией с одной стороны и угасающей с другой. На шум вышла Горобова:

– Что случилось, Савченко? Почему кричишь?

– Та потомуша, Наталья Сергеевна, – Гена ткнул рукой в сторону Попинко: – Посмотрите на этого садовода-любителя и тумбочку, которую он полностью присвоил.

Горобова вошла в комнату, подняла бровь на высотника, вставшего при её появлении с кровати. Он показал корзину:

– Я… я… я ничего не присвоил. Просто у меня… много… много… Вот. – Попинко сдвинулся с места. Наталья Сергеевна перевела взгляд. И чем дольше глядела, тем больше наклонялась, желая всё рассмотреть.

На тумбочке лежали тесно прижатые друг к другу три книги художественной литературы, коробка с шахматами, а на ней поменьше – с домино, ручной фонарик, отдельно завёрнутые несколько свечей, спички, крем для лица, крем от загара, разогревающий крем «Финалгон», несколько кусков мыла – хозяйственного и туалетное «Джинсовое», в обёртке «под джинсу» и даже издалека источающее чудный запах. Рядом с огромным флаконом шампуня лежали камень пемзы, ножницы большие, ножницы маленькие, аптечка в коробке из-под обуви с нарисованным на ней красным крестом, пачка стирального порошка «Лотос», карта местности и ещё много чего. Женщина остановила обалдевший взгляд на щипцах для раскалывания сахара:

– Мх-г, мх-г, мх-г… Студент…?

– Попинко, – быстро ответил Армен от шкафа. А Серик, чья кровать стояла рядом, взял из рук Андрея полупустую корзину. Горобова попыталась заглянуть туда, но казах проворно унёс её. Декану ничего не оставалось, как вернуться взглядом к Андрею.

– Да уж, Попинко, много я всякого видывала за годы пребывания в колхозах, но такого! Ты куда собрался? – Наталья Сергеевна откинула край одеяла. Под ним стопочкой лежали шесть пар толстых носков, четверо перчаток, две вязанных шапки-петушка, мужская пижама из байки и отдельно кальсоны, три шарфика и столько же свитеров им в тон. Горобова потянула за кусок пушистой ткани, приподняла её и поняла, что это пояс из собачьей шерсти. – А это зачем?

– Наталья Сергеевна, ведь работать будем на ветру, в наклоне, по многу часов. Как же днесь орателю спину не беречь? – Длинный и худой высотник смотрел на декана открытым, подкупающим взглядом, и что-то в его старорусских оборотах не клеилось с его образом. Задумавшись, декан молчала.

– Вы ещё в тумбочку, Наталья Сергеевна, загляните, – не унимался Савченко, насмешливо подсказывая из коридора. Гена упёр руки в бока и поматывал головой перед растущей толпой студентов, привлечённых голосами, среди которых ближе всех к двери стояли Цыганок и Маршал.

– А что в тумбочке? – Горобова теперь испытывала неподдельный интерес к тому, что могла бы увидеть.

Андрей пожал плечами и смущенно открыл дверцу:

– А что в тумбочке? Ничего особенного – кое-какие продукты.

Наталья Сергеевна обошла кровать, наклонилась и по-мальчишечьи присвистнула. Тумбочка была забита мясными и рыбными консервами, колбасой, сгущёнкой. А ещё здесь были бутылка водки, пачка какао, несколько пачек дорогого индийского чёрного чая, литровая банка мёда, сухари… Декан, присев на корточки, разглядывала продукты. Из коридора потянули шеи любопытные.

– Да уж, Попинко, ты, я вижу, и вправду основательно подготовился к поездке. А зачем столько добра? Может, магазин открыть собрался?

Женщина вытянула из тумбочки пакет с большим кусковым сахаром, взяла с тумбочки щипцы, вытащила из пакета один кусок, ловко расколола его и протянула Попинко на ладони. Андрей молча взял кусочек, сунул в рот, глупо улыбнулся:

– Какой магазин, Наталья Сергеевна? Зачем мне открывать магазин?

Акцент, сделанный на местоимении, не ускользнул от слуха декана. Горобова пошла по комнате, раздавая сахар всем, кто тут был. Когда она дошла до Шандобаева, Серик отрицательно покачал головой:

– Какой кароший шеловек Андрей, товариш декан. Он мыне один варежка обещал, Армену один носки обещал. А вы – магазин. Ай-яй-яй. Зашем хороший шеловек обишать? Вы же не Гена Хохол?

– Допустим, – кивнула Горобова, подумав над словами Серика и строго посмотрев на Савченко, возмутившегося по поводу реплики. – Тёплые вещи и свечи пригодятся, но вот водка зачем? И что там ещё в корзине, хотелось бы знать? – Наталья Сергеевна сейчас казалась требовательной старшекурсницей, вовлечённой в игру. Серик попробовал спрятать корзину за самой дальней от окна кроватью, которую занял Армен, но даже сумка кавказца не скрыла плетёную ручку, и Серик пожал плечами:

– Да нишево. Масло облепиха ошень карашо, если огонь руку обыжигать. Гаршишник карашо, если нога промошить.

– А это что? Сухофрукты? А это? – декан подняла прозрачный полиэтиленовый пакет с круглыми вафельными коржами: – Это зачем?

Серик удивлённо посмотрел на коржи, потом на Попинко:

– Зашем, Аныдрей?

– У меня четвёртого октября день рождения, – смущённо ответил Попинко. – Вот, думал, сделаю торт из коржей, какао и сгущёнки.

– А водка, получается, тоже для этого случая? – Горобова, всё ещё держа в руке сахар, кивнула на тумбочку.

– Вовсе нет, – добродушно улыбнулся Андрей: – У меня, Наталья Сергеевна, слабые бронхи, вот мама и потчует меня водкой с мёдом вовнутрь, а горчичники ставит на спину. Это же простая психология. – Попинко смотрел без подвоха и говорил без всякой издевки, как часто говорят взрослые с детьми, объясняя элементарное. И снова не тон голоса и не выражение лица заставили Горобову наморщить лоб.

– Психология, говоришь? «Горчишники»? – она внимательно смотрела на Андрея, будто пытаясь что-то вспомнить: – Психология… Попинко? Факультет в МГУ? – Наталья Сергеевна говорила телеграфным стилем, но Андрей её понял: в его взгляде декан тут же заметила испуг. Юноша не собирался козырять своим положением сынка именитого папочки. На молчаливую мольбу не выдавать его, декан кивнула.

– Ладно. Будем теперь знать, куда ходить за чаем, – пошутила она, стряхивая в пакет остатки сахара с руки. – Забирай, Попинко, своё богатство и береги пуще глаза. Пойду помою руки, а то липнут. А ты, Савченко, угомонись, – Горобова вышла в коридор и посмотрела на толпу студентов.

– А можно мы тогда Попинко к нам в комнату заберём? – тихо спросил у декана Саша Попович, стоявший среди прочих.

– Зачем?

– Здесь он с Геной не ладит. А у нас Галицкий такому другу будет только рад: у Юрка у самого нет такой аптечки, как у Андрюхи.

– Ну-у, это ты, Саша, тогда у него спроси, – Горобова оглядела комнату растерянно. На лице Попинко появилась мгновенная радость. Наталья Сергеевна снова повернулась к Поповичу. – А как быть с кроватями?

– Так вон же сколько стоит, никому не нужных, – кивнул штангист на кровати вдоль стены, что вынесли из комнаты декана.

– А вам тесно не будет?

– Не будет, – уверил Добров, согласно выставивший Поповичу большой палец.

– А тогда мы с Ячеком сюда переезжаем? – тут же отреагировал Штейнберг и подтолкнул рыжего гмнаста поближе к декану.

– Во! Это дело. Давай, Юлик, переселяйтесь! Я уже по Ячеку заскучал, как по родному, пока час не видел, – одобрил перемещения Савченко.

Горобова махнула рукой и пошла в начало коридора посмотреть, как устроились в комнатах преподаватели.

– Всё очень даже здорово, – весело отрапортовал Павел Константинович, снова подмигивая. Он поселился с Джанкоевым, Михайловым, Молотовым и Русановым. Последний по возрасту больше подходил к старшим, однако предпочёл компанию повеселее. В другой комнате неторопливо и основательно устраивались Бражник, Гофман и Печёнкин. Тут же, предполагалось, будет жить Бережной. Пятое место освободили, оставив его для Золотого. Пёс, лёжа на коврике, привезённом из дома, на людей смотрел уныло, на сиреневые тапочки под кроватью парторга – шерстяные, с пушистой белой полоской по верху и мехом внутри – с интересом и скребя лапами, словно рыл яму.

В комнате женщин уже успели обосноваться биохимик Михеева, медсестра Иванова и преподаватель кафедры игровых видов спорта Зайцева. Голос последней студенты слышали только во время занятий, а коллеги – если задавали вопрос. Наталья Сергеевна застала её за чтением, а Михееву и Иванову за креплением шторы к окну: в раме торчали давно кем-то вбитые гвозди, к которым женщины привязали бельевую верёвку и прилаживали кусок ткани.

– Не очень эстетично, конечно, но в местных условиях – пойдёт. Как считаете, Наталья Сергеевна? Вроде бы ничего, уютненько получилось? – На вопрос преподавателя по биохимии декан неопределённо кивнула, думая про себя, что Галина Петровна и тюремной казарме сумеет придать жилой вид, поручи ей подобное.

– Вполне. Татьяна Васильевна, если вам будет нужен спирт для уколов или компрессов, я знаю, где его взять, – сообщила она медсестре и, уточнив, что ужин через час, пошла к себе.

17

Утро второго сентября разлилось по Малаховке тишиной и мягким светом. Грозные тучи унесло ветром далеко на юг, а с севера дул лёгкий ветерок, и небо было ясным. По дороге в столовую Николина посмотрела в холле на часы: вчера условились встретиться в девять. Десять лишних минут позволили взять у стойки завтрак, сесть за облюбованный столик у окна и запить водой необходимую таблетку. Тётя Катя подошла к девушке с чаем и присела рядом.

– А мои-то девицы и впрямь настроены идти к вашему Бережкову, – сказала она жалобно.

– Бережному. Да? Зачем? – думая о вчерашней теплой встрече с Малыгиным, девушка улыбнулась. Тётя Катя нахмурилась:

– Зачем-зачем? В колхоз, кобылы, собрались. И чего они там не видали? – главная повариха, сегодня не такая добрая, чем накануне, то и дело поглаживала голени, кряхтела. – Зараза, так крутит вены, так крутит – мочи нет. – Со студенткой она говорила тихо и беззлобно, то и дело оглядываясь на стойку раздачи.

– Так разве в колхоз едут что-то посмотреть, Екатерина Егоровна? Марине и Любе в коллектив надо. Им там здорово будет.

Тётя Катя снова покачала головой:

– Так-то оно так… Токо мне тут одной оставаться несподручно. Хоть бы и меня тогда уж забрали.

Женщина говорила о колхозе, как о призыве в армию: обречённо и на выдохе. В двери появились Малыгин и Андронов и тут же попросили к омлету ячневой каши, отодвинутой минутой ранее. И кофе с молоком. И даже булок.

– Спал как никогда, – признался Малыгин. – Может, мне всё-таки в общагу попроситься?

– Давай! – кивнул Игнат неопределённо, посмотрев на часы и напомнив об электричке.

После завтрака они с Леной проводили Малыгина до станции, прошлись по магазинам и рыночным рядам, и, без сапог, побрели обратно в институт. Под их ногами тихо шуршали листья, сорванные ночью ветром. Андронов наступал в самую гущу сложенных кучек. Николина игриво ворошила их ногами, глубоко вдыхая запахи остывших за ночь земли и терпкой, с дымком, коры деревьев, сплетающихся в непередаваемый аромат сентября. Она с упоением смотрела в небо, тут синее, низкое, там голубое, высокое, пронизанное солнцем. И даже далёкие тучи на юге не пугали. Ей хотелось поскорее бежать, ехать, лететь туда, где уже были все. Ах, как сейчас Николина понимала Марину и Любу, рвавшихся на волю полей, в компанию студентов. Она принимала листья с улыбкой и складывала в букет, внимательно слушая историю Андронова. Но чем больше слушала, тем меньше улыбалась.

Родом Андронов был из Нижнего Тагила; там жили его родители, старшая сестра Катя и много родственников. Семья Андроновых была дружной и весёлой. Юноша рос в любви, а воспитывался, как настоящий мужчина: сильным, честным, гордым. Два года назад, на всероссийских сборах прыгунов от общества «Динамо», Игнат познакомился с девушкой из Орла. Наталья прыгала в длину и была на год старше. Со сбора Андронов уезжал влюблённым. Целый год после этого молодые люди переписывались, и, когда Наталья поступила в ГЦОЛИФК, высотник тоже засобирался в Москву. Он уже был тогда членом сборной юниорской страны; в его активе уже были на тот момент преодолённые два метра восемнадцать сантиметров. Вот только Наталья подвела: променяла его за год на одногруппника-москвича.

История была некрасивая, и Николина искренне сопереживала новому знакомому, потерянному и обманутому, брошенному в чужом городе. Но теперь всё будет хорошо! В их группе девушки совсем иные. Ответ обозначил дистанцию между ними. Андронов, желая удостовериться, что понял её правильно, протянул очередной лист:

– Лена, а разве мне нужна остальная группа?

Узкое худое лицо Игната в ожидании ответа заострилось ещё больше, глаза пронзали насквозь выраженным доверием. Такие взгляды были Лене знакомы. Она покачала головой:

– Даже не начинай эту тему, Игнат. Ты – друг. Понимаешь? И это – всё.

– А кто «не друг»? Он? – высотник кивнул в сторону оставшейся далеко станции. Малыгин на прощание поцеловал девушку – хотя криво и где-то за ухом, но с придыханием. Глядя в глаза Игната, карие, влажные, ожидающие, Лена покачала головой. – А тогда кто?

Игнату хотелось сразу со всем определиться, но девушка пошла вперёд и больше до самой кафедры не проронила ни слова. И только открыв дверь помещения и удивившись Бережному, словно присутствие там преподавателя было чем-то странным, Николина поздоровалась и сразу же сказала, как ей поскорей хочется в колхоз.

– Тю. Вылечилась, значит? – Рудольф Александрович задержал взгляд на лице девушки – от ходьбы и свежести воздуха Николина полыхала. – Или не выздоровела? – он потянулся рукой ко лбу студентки, но она увернулась.

– Всё в порядке, Рудольф Александрович. Вот, познакомьтесь, это наш новый студент Андронов Игнат.

– Знаю, знаю. Привет, Игнат! – Бережной подал руку. – Всё нормально?

Вопрос был задан осторожным тоном. Андронов смутился.

– Я вас там подожду, – Лена указала на коридор.

– Не задерживайся. Ждём ещё одного, и – по коням, – предупредил Бережной, бросив взгляд на свои наручные часы.

– Да, Рудольф Александрович, – вспомнила Николина на ходу, – с нами в колхоз хотят ехать две молодые поварихи. Вместо того чтобы тут, без студентов, бока наедать, пусть помогут стране.

Бережной кивнул:

– А кто против? Пусть едут. Только санкцию на это должен дать Орлов. То есть согласие, – поправился он, вспомнив, про тюрьмы и ссылки Урала, откуда Игнат приехал.

18

В восемь утра по Москве на бане включился репродуктор и забили куранты Спасской башни Кремля. Студенты, кто мгновенно открыв глаза и встряхнувшись ото сна, кто раскачиваясь, кто – перевернувшись с боку на бок, медленно осознавали, где они. Бодрый Евгений Александрович Молотов и угрюмая Гера Андреевна Зайцева, сменив Джанкоева и Иванову, забрали ключ от здания и пошли по коридору в разные концы, проговаривая одну и ту же фразу:

– Подъём! Уже восемь утра.

Мало-помалу в туалетах и умывальных комнатах воцарились суета, шум, недовольные переговоры. Первое пробуждение заняло в общей сложности более четверти часа.

Наконец, группы студентов из обоих бараков выстроились на площадке, каждая со своей стороны. Неровные ряды качались, молодые люди осваивались с сумраком над полями, тучами с дождём, с лицами напротив и сонно смотрели на красивого блондина на трибуне в кирзовых сапогах, плотной ветровке и широкополой шляпе. Там, кроме Горобовой и Печёнкина, стояли дежурные преподаватели. Остальные остались под навесами террас, наблюдая за вверенными четырьмя сотнями подопечных с тыла.

Незнакомый блондин выглядел моложаво и подтянуто. Его длинные светлые локоны спускались из-под полей шляпы, загорелые и крупные кисти рук то и дело поправляли выбивавшиеся пряди. Студенты, принявшись гадать, работник ли он колхоза или заезжий, как они, зашуршали голосами. Долго ждать ответа не пришлось. Подняв высоко руку и дождавшись тишины, Горобова без микрофона поприветствовала всех и указала на своего собеседника:

– Товарищи, это – Сильвестр Герасимович, местный агроном. Сейчас товарищ Эрхард расскажет вам, как вы будете работать.

– Предлагаю звать дядьку Сталлоне, – тихо шепнул Стас, шаря глазами по рядам девчат, над которыми возвышалась Кашина. Ира тут же поняла его. После Олимпиады в Москве видеомагнитофоны стали частью жизни советских людей, позволяя молодёжи прорываться к просмотрам таких запрещённых в СССР шедевров Голливуда, как «Рокки», «Агент 007», «Крёстный отец», «Челюсти» и другие. Галицкий, тоже понявший, о чём речь, хмыкнул:

– Нет, лучше будем звать агронома Герасим. Судя по его сурьёзному виду, он не одну Му-Му утопил.

Грустное примечание вызвало смех. Блондин медленно оглядел студентов по обеим от себя сторонам, словно запоминая их лица, и оглянулся на руководство:

– Наталья Сергеевна, может, пусть ребята сначала позавтракают? А то, боюсь, на голодный желудок им никакие указания не полезут, – голос мужчины, зычный, звонкий, показался внушающим доверие. Толпа удовлетворённо загомонила и, по сигналу декана, пошла: половина к столовой, другая – к дальнему бараку.

– Значит, всё же, Сталлоне, – подвёл итог Стальнов относительно кликухи для агронома.

– Вовочка, а тебе бы тоже подошло имя Сильвестр: ты высокий, красивый, осталось кудри отрастить, – поравнявшись со старшекурсником, маленькая Рита мягко взяла Стальнова под руку.

– Ритуля, разве мы с тобой не все вопросы выяснили? – тихо спросил он, высвобождаясь. Их нагнала Кашина и громко засмеялась:

– Ты бы ему, Чернухина, ещё кирзовые сапоги предложила и звание агронома.

Стальнов, уходя вперёд с поднятыми вверх руками, оставил двух «кусачек» на месте.

– Стремишься быть первой? – Рита указала взглядом на спину Володи.

– Нет. Стремлюсь быть лучшей. Я ведь не из Засранска, как ты, а из Москвы, – Ира смотрела на Риту, надменно усугубив разницу в росте гордо задранной головой. Коверкание названия родного Саранска вызвало у Чернухиной гнев. Ей захотелось схватить наглую девицу за косу и потаскать по земле; сил на это у маленькой прыгуньи в длину, судя по бицепсам на руках, хватило бы.

– Смотри не грохнись с пьедестала, на который громоздишься. Ма-а-асвкичка. – Зуб за зуб, глаз за глаз, и, уж если нельзя было кощунствовать над названием столицы, поглумиться над говором москвичей казалось возможным. Ускорившись, Рита оставила Иру позади.

– Мордва вреднючая, – мотнула Кашина косой. Гена Савченко, наблюдавший за этой перепалкой красавиц, выставил ей большой палец.

Большой квадратный зал столовой пролиновали четыре стола на пятьдесят человек и лавки при них. Стена с окошком для раздачи делила столовую на обеденный зал и кухню. Местный кочегар затопил общую котельную, из трубы бани повалил дым, и уже скоро нагрелись печи, а в бараки пошло тепло. И если вчера отопление кому-то показалось излишним, то сегодня Кашина потрогала батарею с удовлетворением, а в жарко натопленную столовую вбежала тоже с радостью.

Расшнурованные отношения студентов-физкультурников радовали персонал кухни. Ребята перемигивались между собой и с кухарками, кто-то махал рукой из одного конца зала в другой, кто-то кричал, задавая вопросы или отвечая. Определившись с местами в столовой ещё вчера за ужином, сегодня студенты рассаживались, обмениваясь шуточками по поводу рациона – на завтрак подали пшёнку.

– Щи да каша – пища наша – продекламировал Галицкий, с аппетитом набрасываясь на еду.

– Каша – это всегда хорошо, – поддержал Стальнов, улыбаясь и дважды подмигнув Кашиной. Это заметил Добров и закапризничал:

– Только вот жирная она какая-то.

– Ложки тоже жирные. На, протри, – Кашина вытащила из кармана куртки бумажный платок и протянула Стасу. Тот сразу подобрел.

Посреди завтрака в обеденный зал вышла повариха, полная женщина, какими зачастую бывают работники общепита, и с добрым лицом. На её голове возвышался белоснежный колпак, талию огибал такой же белизны фартук.

Голос у женщины был низкий, привлекающий внимание.

– Ребятишки, меня зовут тётя Маша. Как вам каша? Нравится? – спросила она, как воспитатель детского сада.

– Нравится, – Армен облизал ложку. Тётя Маша расплылась. Но тут встряла недовольная Кашина:

– Скажите, а нельзя ли в эту кашу класть поменьше масла? Мы же всё-таки спортсмены, а не курортники. Нам нужно за фигурой следить.

Повариха обернулась к Ире и для выразительности выпучила глаза:

– А масла тут, детка, совсем нет. Это у нас молочко такое жирное. – Такие женщины редко могли сердиться. Ира посмотрела на повариху с оторопью. В детстве ей не раз приходилось бывать в пионерских лагерях, потом, став постарше, она часто ездила на спортивные сборы, на соревнования и поэтому была абсолютно уверена, что знает, из чего варят кашу.

– Так и что, вы молоко не разбавляете?

– А зачем, детка? Мы то, что не сливаем, даже скоту неразбавленным даём.

– Как это – «сливаем»? Почему это вы его сливаете? – Савченко посмотрел сначала на повариху, потом на Цыганок. Света перестала есть: ей тоже было не понятно, что сказала женщина. При том, что в городских магазинах всегда был перебой с молочными продуктами, в деревне, где в каждом дворе держали корову, в город везли только то молоко, на которое хватало тары и транспорта, да ещё отсепарированные сливки. Пахту – молочную сыворотку после сепарации – отправляли частично на скотный двор, поить телят, частично на хлебозавод для дрожжевого теста. Остатки молока скармливали свиньям, коням, скоту и даже птице, замешивая на нём корма. Но и при таком подходе молока оставалось много, и поэтому его излишки на самом деле сливали.

– Жаль, – расстроился Гена. Глядя на кофе с молоком, тоже насыщенный, он взял из хлебницы толстый ломоть и стал жевать, размышляя вслух о том, какие сумасшедшие деньги теряет страна только из-за слитого молока. Студенты молча стучали ложками, только Цыганок согласно кивала.

К девяти часам, когда все четыреста человек снова выстроились перед трибуной, белокурый Сталлоне заговорил иначе и без вступления:

– Никакие опоздания на работу неприемлемы. В каждую бригаду из двадцати человек необходимо назначить бригадиров. Они лично мне будут докладывать про любые нарушения рабочего графика. Проверять вас буду два раза в день – в обед и вечером. Особенно буду обращать внимание на выработанную норму.

Стальнов, глянув на Галицкого, пожал плечами: «Кто же знал, что он всё же Сталлоне?». Юра подмигнул и махнул рукой: «Да брось расстраиваться».

Из сказанного всем запомнилось несколько цифр: дневная норма на человека – по десять мешков собранной картошки, а на бригаду – двести. Общие нормы были завышены агрономом намеренно, чтобы был потом повод продлить срок работ, но сейчас на это никто не обратил внимания. Цифрам, конечно, удивились, поцокали языками и снова принялись за шутки, обсуждая рабочий прикид взрослых, готовых к уборке: сапоги, шапки, варежки, тёплые куртки. Студентам одинаково безразличны были и сто пятьдесят гектаров полей, что им предстояло убрать, и то, сколько останется неубранными. Молодёжь мерила жизнь удовольствиями, а не сгнившим урожаем. Преподаватели же, больше жители городские, не представляли, много ли это двести сорок тонн на весь коллектив за день или нет. Словно предупреждая подобный вопрос, агроном Эрхард указал на землю: бескрайнюю, уходящую вспаханными рядами посадок далеко к горизонту:

– Это поле в двадцать гектаров нужно будет закончить за две недели.

Убрать такое поле за намеченный срок не могли бы даже колхозники, но студенты согласно загудели: «Даёшь поле за две недели!», «Двадцать гектаров за десять дней!» и так далее. Эрхард скромно улыбнулся такому оптимизму и продолжил: – А через две недели, когда весь картофель здесь будет убран и я лично это проверю, вы пойдёте или поедете на другое поле. Не переживайте, земли у нас в колхозе много! – Агроном вел привычное для него организационное планирование, а студенты, кажется, начиная понимать, что их ждёт, от смеха и шуток перешли на тихие переговоры.

– Да, народ, бесплатно нас тут никто кашей на цельном молочке кормить не будет, – подумал вслух Штейнберг; он стоял рядом со Станевич, которую ещё вчера выбрал в партнёрши.

– Не бойся, Юлик, это только первые два дня страшно просыпаться по утрам в половине восьмого, а потом привыкнешь, – усмехнулся Галицкий; он, Стальнов и Кирьянов приезжали на сельхозработы в четвёртый раз, поэтому устрашения агронома на них не действовали.

– И вообще, человек – такая тварь, что ко всему привыкает, – подтвердил Добров, добавив, что для него это уже третья «ходка» в колхоз.

– Что, и к грязи тоже? – Кашина вышла на работу в тех же полуботинках на каблучках, в которых приехала, а модные брюки поменяла на спортивные штаны. Стас криво усмехнулся и молча пошёл к телеге за ведром и мешками – их подвезли за время завтрака. Кашина надула губы, но тут же улыбнулась – Стальнов взял её под руку.

– Не переживай, Ирочка, ты останешься прекрасна даже по локти в навозе.

– Ну уж, надеюсь, навоза тут не будет? – Кашина кокетничала.

– Будет, – настырно уверил Володя.

– Кагыда ест лошадь, тагыда ест и навоз, – широко улыбнулся Серик, издалека любуясь запряжённой в телегу кобылой.

19

Пробуждение на даче в Малаховке затянулось: вчера засиделись за столом, выслушивая воспоминания Шумкина об ушедшем дедушке.

– Он у меня был художник. Такие картины рисовал – вся Тульская область любовалась; мать решила передать часть работ деда в местный Краеведческий музей. – Миша неловко тыкал вилкой в ломтик солёного огурца, пытаясь подцепить его; нарезка Ларисы оказалась слишком тонкой. После второй рюмки самогона молодой парень захмелел и то плакал, то смеялся. – Я не голодный, – то и дело заявлял он на предложение закусить, тут же хмурился, смахивал слезу и запихивал в рот полпирожка. – Такая тоска, что совсем ничего не лезет, – продолжал он жаловаться, снова вспоминая деда, но при этом захватив пальцами сразу три кругляша нарезанной домашней колбасы. Когда «не голодным» было подобрано всё, что не съели остальные, сильно запьяневшего десятиборца спровадили спать.

Увидев утром, что в полдевятого Миша на кухне не появился, Маша постучала в дверь его комнаты. Плохо соображая, Шумкин полчаса отмокал под душем, потом ещё столько же сидел за чаем. Кузнецова к завтраку нарезала батон и щедро выставила варенье. Когда после недвусмысленного взгляда Ларисы она убрала ополовиненную банку в холодильник, Миша принялся за хлеб. Откусывая его по-дорожному мощно, парень грустил, как вчера, по деду и жаловался на то, что и сегодня у него совершенно нет аппетита.

Кранчевский к столу вышел последним, навёл себе растворимого кофе и тяжело сел на лавку. В голове у аспиранта плавал туман, и сосредоточиться на планах дня он никак не мог. Маша планировала уехать в Москву только после обеда, а до этого хотела навести порядок в комнате Виктора. Там, посередине, стояла распечатанная коробка, из которой бывший гандболист таскал нужные книги, у изголовья кровати вывернулась потрохами наружу сумка со свитерами, штанами и куртками, а рюкзак с обувью молодой мужчина бросил пока под лестницу.

– Хорош аспирант! – Кузнецова вытащила из-под кровати тазик с грязными вещами. На стиральную машинку аспирант смотрел, как Ленин на буржуазию, но, в отличие от вождя мирового пролетариата, как к ней подступиться не знал. Чтобы написать памятки как пользоваться нужный аппаратом, Маше были нужны блокнот и ручка. Найти их на столе среди книг, тетрадей, стружки оточенных карандашей, вырезок из журналов и самих журналов не представлялось возможным.

– Какой порядок на столе, такой порядок в голове. Вот доберусь я до тебя в следующий раз! – предупреждала Маша. Кранчевский заранее благоговел – так хотелось, чтобы до него уже наконец-то добрались! Потягивая кофе, Кранчевский смотрел на Машу, полезшую в холодильник за колбасой, и разминал тугие мозги: «Заменить работу чем-то более приятным или всё же сосредоточиться на диссертации?».

В девять сорок зазвонил телефон. Иван Борисович напомнил дочери, что её занятия в Институте народного хозяйства начинаются сегодня после обеда. Королёв мог многое простить дочери: отсутствие подруг, нежелание учиться водить машину, неумение готовить, странную привязанность к дачным посадкам, романы с мужчинами старше её и прочее, но только не пренебрежение к учёбе.. С диплом Плехановского института Королёва могла спокойно крутить теми самыми шариками, что составляют основу любого производственного процесса, стать значимым человеком, без которого не принимается ни одно решение. Такой была места её отца, этого же хотела она сама. Категория безграмотной женушки на содержании у мужа как таковая изживала себя.

На кухню Лариса вернулась, уже собравшись в дорогу.

– Витя, я ещё вчера хотела тебя кое о чём попросить, – она протянула Кранчевскому на пухлой ладошке кусок джинсовой ткани с пуговичкой на ней: – Передай это, пожалуйста, Володе, когда вернётся.

Виктор кивнул. Но когда Лариса уже ушла, он уставился сначала на пуговицу, потом на Машу:

– Интересно, откуда это у неё?

Шумкин, совершенно не понимая, о чём речь, рассеянно пожал плечами и потянулся к тарелке Кранчевского. Маша взяла пуговицу, прочла:

– «Монтана». Американская фирма, – уточнила она. Кранчевский смотрел всё так же растерянно:

– Понятно, что не советская. Вот только как эта пуговица попала к Ларисе, если джинсы Вовке купили родители?

Маша вздохнула. Задумчивость Виктора и решительность Шумкина, перешедшего на сгущёнку, так опрометчиво выставленную ею для кофе, выводили её из себя.

– А не кажется ли вам, ребята, что вас обоих уже давно ждут в институте? – спросила Маша, развернувшись. Оба парня кивнули. Шумкин, только теперь осознавая, что опаздывает, забегал по дому, вынося рюкзак и сумку с вещами к выходу, Кранчевский, сославшись на необходимость «посидеть-подумать в туалете», наоборот, медлил. С усмешкой глядя на жениха, Маша прекрасно понимала, чего он в действительности хочет.

20

Поле, шириной с километр, делила посредине дорожка для прохода трактора. Бесконечная череда грядок была похожа на волны в бескрайнем океане.

– Тут и помрём, – вяло предположил Кириллов, подталкиваемый Кирьяновым. Сняв очки, Толик-младший обтёр их о ткань спортивных штанов, заправленных в высокие резиновые сапоги. Кирьянов, поправляя точно такую же вязаную шапочку, как у друга, сощурился от беспомощного луча солнца, пробившегося сквозь массу тяжёлых туч:

– Никто пока ещё не умер. Держи лучше своё ведро покрепче, да ворот куртки затяни – дует, – старший студент огляделся, вздохнул, но не безнадёжно, а словно настраиваясь на долгую дистанцию, и первым из группы шагнул на пашню. За лето она высохла, затвердела, но на поверхности сапоги заскользили по мокрой грязи.

– Первый пошёл! – скомандовал весело Русанов и, подмигнув девушкам, двинулся за Кирьяновым. Его напарник Лысков сделал отмашку рукой, как флажком на старте:

– Второй пошёл! – Павел Константинович шагнул на поле.

Вслед за ними парами двинулись остальные. Вдвоём собирать было легче: один шёл по левому краю грядки, второй – по правому. Картошка, вывернутая плугом, лежала в основном на поверхности. Гена Савченко, оставшийся без напарника, вертелся около Цыганок и Маршал.

– Вот вам работник. Буксируйте, если удастся, – попросил, нежели приказал, Саша Попович, бригадир среди ребят. У девушек главной назначили Зубилину. Для пущей убедительности Саша дважды подёргал мышцами лица и поиграл через одежду бицепсами. Трюк сработал: согласно махнув, Света и Таня улыбнулись. Но тут же, глядя, как Савченко брезгливо морщится, беря ведро двумя пальчиками, Маршал вздохнула:

– Куда же его девать? Сам ведь не пойдёт по грядке – по двое положено.

– Не пойду, – нагло отказался Гена, принимая от Светы пустой мешок.

– Дуй собирать с той стороны, – указала она на конец ряда. Гена приложил руку козырьком ко лбу и что-то недовольно промычал.

Убедившись, что всё хорошо, Попович быстренько побежал к своему участку работы; без него партнёр Стальнов не торопился надевать перчатки и активно отвешивал девушкам комплименты.

С горем пополам и потеряв полчаса – кто забыл вёдра, кто не взял рукавицы – в работу включились все сорок студентов из бригад Зубилиной и Поповича. Преподаватели остались на грядках, что были ближе к баракам. Декан Ломов в паре с Зайцевой, Русанов с Лысковым и некоторые другие предпочли работать подальше от Горобовой и особенно Печёнкина. Владимир Ильич, с самого утра молчаливый и нелюдимый, приступил к работе без раскачки и в одиночку. За те пятнадцать минут, что другие только готовились, парторг набрал уже полный мешок картошки и стал завязывать его, как показал агроном: в обвод края и двойной петлёй. Всем своим величественным видом партийный руководитель демонстрировал сознательность. Показуха сработала, и постепенно в работу включились все.

Работали молча. Дождь то прекращался, то начинал моросить вновь – противно, доставуче. Редкие переговоры в парах были только о том, что полтора месяца покажутся долгими. К одиннадцати часам объявили перерыв на двадцать минут. Он запланирован не был, но декан и парторг единодушно согласились, что для того, чтобы дотянуть до обеда, предусмотренного для первой смены в час дня, нужен хоть маленький, но передых. Как работать весь день, не представлял никто, но по рассказам старших было ясно, что и придётся, и получится.

Особого выбора, куда идти, не было: или в бараки по нужде да отдохнуть от дождика, или по полю. Курильщики поспешили в сторону бани. Горобова, разогнувшись на своей полосе, стянула рукавицы и пошла к канистре с водой. Пить хотелось, несмотря на дождь. Тут же за спиной Натальи Сергеевны возник Печёнкин, за ним подтянулись Гофман и другие преподаватели. Подходили молча – настроения для разговоров не было, смотрели тяжело – повода для веселья тоже не наблюдалось. Каждый думал, скорее всего, о том, как ему повезло жить и работать в городе. И даже Малаховка, деревня деревней, на фоне бескрайних пейзажей, серо замазанных пасмурным днём, безлюдных, голых, неприветливых, казалась теперь весёлым островком. А ещё наверняка думали о том, что назначенные сельхозработы – это и вправду долг перед Родиной, который просто так, добровольно, не будучи обязанным, мало кто станет выполнять.

– Наталья Сергеевна, я вот со вчерашнего дня думаю: как нам быть с обувью? – спросила Михеева. Горобова обернулась, поправила петушок на голове, строго сдвинула брови:

– Вы про что, Галина Петровна?

Биохимик рукой указала на студентов, оставшихся на поле:

– Больше половины наших ребятишек приехали в колхоз без резиновых сапог. У некоторых девушек нет даже ботинок, только кроссовки и туфли. Посмотрите на Кашину, товарищи, – голос женщины был добрым, указующий жест мягким, словно речь шла о пирожках, предложенных взять с мнимого подноса. Ира-прыгунья шла по полю, вытягивая из грязи заляпанные, промокшие полусапожки и пробуксовывая на скользкой поверхности.

Михеева вздохнула: – В такой обуви работать на земле нельзя. А сегодня, между прочим, тепло, плюс пятнадцать, и дождик – так, балуется. А что будет, когда зарядят ливни и похолодает? У Татьяны Васильевны, как я узнала вчера, кроме аспирина и клизмы, в аптечке ничего другого нет.

Воцарилась пауза. Каждый посмотрел на себя, на соседа, на кого-то в поле. Михеева была права: уже сейчас обувь и даже штаны у многих были запачканы землёй до колен и выше. Тоненькие ветровки промокли и от ветра в открытом поле не спасали. Горобова вздохнула и побрела в сторону бараков, молча указывая на них. Процессия преподавателей двинулась следом.

– И что посоветуете, Галина Петровна? – декан оглядывалась на студентов и, конечно же, понимала, какими могут быть последствия переохлаждений на поле.

– Срочно заказывать Ветрову резиновые сапоги, тёплые штаны, фуфайки, рукавицы из суровой ткани, шапки, шарфы – всё, что поможет уберечь от холода на улице и во что можно будет переодеться после работы.

– А если в колхозном магазине нету сапог и прочего, как быть? – Печёнкин был согласен с поставленной проблемой – сам приехал в ботинках, которые, несмотря на заношенность, всё же было жаль. И мысль про суровые рукавицы ему тоже приглянулась: свои вязаные перчатки протрутся быстро, а заменить их нечем. «Ну не кожаные же для сбора картофеля надевать, право слово!».

– Надо, чтобы были. В приказном порядке, – решительно ответила Горобова за Михееву. – Пусть ношенные несут, пусть берут у населения. Пусть, в конце концов, на базе заказывают. Поморозим ведь детей!

– Нету сапог, пусть хотя бы калоши привезут, – предположила медсестра Иванова, отогревая руки в карманах и приплясывая на ветру. Он дул отовсюду.

– Калоши в грязи потонут. – Михайлов, рассматривая свои полусапоги, залепленные так, что их чёрный цвет не был виден, недоверчиво посмотрел на Иванову.

– Калоши – для носки вне работы, – объяснила Михеева. – И для начала неплохо было бы узнать, сколько пар сапог нам нужно мужских, а сколько – женских. Какие размеры?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.