Алексей Гравицкий
Зачистка

Алексей Гравицкий

* * *

Сталкеру Мунлайту, сталкеру Снейку и другим «ушедшим в Зону»…

Пролог

Я помню его. Помню очень хорошо.

Хуже припоминаются детали окружающего пространства. Что-то не запомнилось вовсе, что-то размылось со временем. А он… о нем я всегда вспоминаю так, словно видел его только вчера. До боли яркий образ.

Да, с некоторых пор я знаю, что такое боль. Он научил меня. Или правильнее сказать, дал почувствовать? Я не знаю. Но в тот момент, когда его не стало, я понял как это, когда бывает больно.

Больно терять отца. А он в каком-то смысле был мне отцом. Во всяком случае я всегда считал его таковым. Возможно, он думал об этом иначе. Не важно. В конечном счете, не так важно, как относится к тебе человек. Важно, как ты к нему относишься. А я считал его своим отцом.

Я помню его с момента своего рождения и до его последнего вздоха.

Помню его страх.

Помню его боль.

Помню его усталость, которой он никогда и никому не показывал. Этого никто не видел, все привыкли считать его шутником. Эдаким весельчаком, смеющимся над страхом, не думающим о боли, не чувствующим усталости. С такими людьми очень удобно. От них не ждешь жалоб, но им можно пожаловаться. А еще с ними весело.

Но на самом деле все не так. Я не могу этого объяснить. Плохо понимаю человеческую натуру. Но я чувствую. И тогда я чувствовал не то, что он показывал окружающим.

Я помню его улыбку. Он часто зубоскалил, но я помню другое. Именно улыбку. Искреннюю, теплую, светлую. Так человек улыбается только один раз в жизни, когда знает, что сделал в этой жизни что-то достойное.

С ним рядом всегда находились какие-то люди, но для большинства из них он казался не тем, кем был на самом деле. Иногда мне думается, возможно лишь я один понимал его. Хотелось бы, что бы это было не так. Печально думать, что человек может быть настолько не понят.

Не знаю, кем был для него я, но жалею, что так и не рассказал ему, кем был для меня он. Мы ведь толком и не говорили. Как-то не сложилось.

Да и долго бы нам пришлось понимать друг друга. Мне учиться говорить, ему учиться слушать.

И тем не менее, я буду помнить его всегда. Слишком много он для меня значил. Вот только понял я это слишком поздно, когда в прошлом у нас осталось больше, чем я думал, а впереди – меньше, чем мне бы того хотелось.

Часть первая. Бегство

1

Дорога окончательно вымотала Хворостина, довела до крайней степени раздражения. Сперва кончился нормальный асфальт, вместо него пошло нечто раздолбанное, нещадно бьющее по подвеске, а следом и по генеральскому заду.

Хворостин матерился про себя, его водитель бурчал нечто нецензурное себе под нос, чем действовал генералу на нервы чуть ли не больше раздолбанной дороги. Потом была первая цепь заграждения. Шлагбаум и пара идиотов срочников, не признавших начальство с первого взгляда.

Злость росла, а путь продолжался. Останки асфальта превратились в полное бездорожье. Машину трясло, пассажиров подбрасывало так, будто в детстве на аттракционах. Только если маленький Хворостин приходил от американских горок в восторг, то сейчас они были явно не к месту и окончательно испортили настроение.

Внедорожник швырнуло в сторону. Генерал едва не прикусил язык. Водила снова едва различимо ругнулся. И хотя витиеватого заклинания на исконно-русском Хворостин не разобрал, то что наглец за баранкой материться сомнений не вызывало.

– Далеко еще? – сердито буркнул генерал.

– До кордона? Километр по прямой, не больше, товарищ генерал, – отозвался водитель.

– Останови!

Водила покосился на начальство с сомнением, но спорить не осмелился. Внедорожник сбросил скорость и сместился к кустам. Хворостин дождался, когда машина остановится и распахнул дверцу. Водитель наблюдал за ним со все возрастающим интересом.

– Я пешком пройдусь, – пояснил генерал, – а ты покури, оправься и подъезжай.

– Разрешите обратиться, – засуетился водитель. – Здесь небезопасно, товарищ генерал.

– Мне казалось, что Зона там, за кордоном, – пожал плечами Хворостин и испытующе поглядел на водителя. – Или не так?

– Так, – водила съежился под начальственным взглядом. – Только здесь тоже всякое встречается. Торгаши, сталкерня, мелкие аномалии. Собаки опять же.

– Собаки, – фыркнул Хворостин и вылез из машины.

Когда обернулся, водитель уже стоял снаружи и с опаской таращился на него. Эта материнская забота от подчиненного действовала на и без того истрепанные нервы.

– Мне осталось пройти паршивых шестьсот метров.

– Целых шестьсот.

– Всего шестьсот, – отрезал генерал. – Подъедешь через полчаса.

– Слушаюсь, – отчеканил тот.

Хворостин резко развернулся и зашагал вперед. Через полсотни шагов машина и водитель скрылись за деревьями, а еще через несколько десятков стало совсем тихо.

Лес был нехороший. Мертвый. Дыхания у него не было. Всех звуков – только шуршание листьев под ногами. Ни птиц, ни насекомых, ни хоть какой-то завалящей полевки. И пахло чем-то гнилым.

Генерал поежился. Пресловутые шестьсот метров стали казаться вдруг чем-то ощутимым. Рука метнулась к кобуре, пальцы стиснулись на рукояти пистолета. Теплый, нагретый от близости человеческого тела металл казался сейчас живее природы вокруг. С пистолетом в руке почувствовал себя спокойнее.

Деревья расступились. Перед Хворостиным раскинулась широкая поляна, засыпанная разноцветной листвой. По ту сторону поляны деревья росли уже не так густо. За ними проступали остовы домишек и сараев, серели сгнившие, завалившиеся оградки. Один заборчик привалился к ржавому кузову УАЗика «Буханки».

Среди всей этой разрухи чем-то более-менее целым выделялся двухэтажный кирпичный домик. Во всяком случае он не превратился в разваленную груду гнилья, повисшего на стропилах.

Генерал перемахнул поляну и устремился мимо деревенских руин к двухэтажке.

При ближайшем рассмотрении дом смотрелся весьма плачевно. Когда-то белая краска, которой были выкрашены стены, пучилась и осыпалась лохматыми ошметками, покрывая землю ничуть не хуже жухлой листвы. На одной из стен с трудом читалась выцветшая надпись: «Прости и прощай мой дом!». Интересно, когда и кто оставил здесь это граффити?

Крыша дома провисла, норовя провалиться внутрь. Ступеньки крыльца стесались. Перила испарились. Об их присутствии здесь напоминали лишь два гнутых железных прута, торчащих посреди левого края короткой лестницы. Однако дверь висела на своем месте. И стекла в окнах были.

– Стоять, – приказали из-за спины тихо. – Ствол на землю, или стреляю.

Хворостин дернулся от неожиданности. Эта мгновенная слабость вывела из равновесия окончательно.

– Вы что здесь охренели все? – утробно прорычал он, медленно оборачиваясь.

Солдатик с АКМом, что стоял с ним теперь нос к носу, попятился, понимая, что облажался.

– Простите, товарищ генерал.

– Старший кто?

– Капитан Берденко, – солдатик кивнул на двухэтажный обшарпанный дом, давая понять, где искать капитана.

– Свободен, – бросил на ходу Хворостин и направился к лестнице с оторванными перилами.

Дверь на удивление открылась без скрипа. Внутри пахло пылью и сыростью. На право и налево от входа разбегались коридоры. В конце левого устроилась лестница на второй этаж. В середине правого находилась приоткрытая дверь, из-за которой доносились голоса.

Хворостин любил заявляться вот так, без предупреждения, не давая времени на подготовку к его визиту, чтобы видеть все как есть. Но то, что видел сейчас, ему не нравилось. Еще меньше понравилось то, что услышал.

– …думаешь нас это не коснется?

– С чего бы?

– Ну знаешь как говорят, Андрей, новая метла по-новому метет.

– Да плевать. Пусть они там себе метут чего хотят. Ты вот сколько здесь? Полгода? Ты за это время прошлое начальство хоть раз здесь видел?

Хворостин неслышно добрался до двери, остановился и прислушался. В помещении что-то булькнуло, зажурчало, грюкнуло.

– Одного штабного махнули на другого, – продолжил невидимый Андрей, – нам-то что? Наше дело маленькое. Приказано охранять кордон, охраняем. Прикажут свалить с кордона, свалим. Только не прикажут, там наверху всем наплевать. Главное, Серега, чтобы кордон стоял и шибко заметного движения через него не было.

– Хорошее у нас начальство.

– Начальство, как родители. Его не выбирают.

– Думаешь у хохлов и ооновцев то же самое?

– У ООН пес его знает, а у братьев украинцев все так же. К гадалке не ходи. Братские народы, фиг ли. Традиции одни, а по традиции начальство само по себе, а все что ниже как-нибудь само.

Дальше слушать Хворостин не стал. Толкнул дверь и вошел внутрь. Комнатенка оказалась небольшой. В ней стоял побитый жизнью стол, пара лавок и тумбочка без ящика и дверцы. На тумбочке пыхтел клубами пара замызганный электрический чайник и несколько стаканов. Еще пара стаканов стояли на столе. В одном из них капитан Андрей Берденко отмачивал чайный пакетик. Именно за этим занятием и застал его генерал.

Второй, тот самый Серега с погонами старшего лейтенанта, сидел на лавке против Берденко. Генерала он увидел первым. И среагировал первым, поспешно подскочив с лавочки.

Хворостин одарил его пренебрежительным взглядом и повернулся к капитану. Тот к этому времени тоже узрел генерала. И судя по утопленному чайному пакетику, нежданный гость произвел на него впечатление.

– Старлей, – не поворачиваясь, сладко протянул Хворостин, – выйди вон. А вы, товарищ капитан, потрудитесь объяснить, какого рожна вы обсуждаете вышестоящее руководство с младшим по званию. Что за бардак у вас здесь происходит?

Тихо стукнула закрывшаяся дверь. Генерал прошел к столу, опустился на лавочку и огляделся. Все это от кордона до командующего здесь капитана поступило в его распоряжение, и как распорядиться этим Хворостин пока не знал. Но то, что во всех этих чернобыльских красотах придется наводить порядок, видно было невооруженным глазом.

– Я жду, капитан, – поторопил он потерявшегося Берденко.

2

Холодно было совсем недолго. Всего какую-то вечность. Сперва оледенели ноги, затем постепенно холод сковал все тело, словно кто-то или что-то высосало из него все тепло.

Сдохнуть с песенкой на устах не получилось. Губы и язык перестали слушаться, как и все остальные мышцы, а потом и вовсе застыли. Оставалось только торчать посреди тумана, не имея возможности пошевелить хоть пальцем, и ни черта не чувствуя.

«А смерть оказывается не такая быстрая, как хотелось бы», – колыхнулась вялая мысль. – «Интересно, сколько еще?»

Ответа не было. Вообще ничего не было. Бесконечный, продирающий до мозга костей, холод добрался-таки до критической точки, за которой не осталось вообще никаких ощущений. Чувства атрофировались. Он не смог бы теперь сказать с уверенностью стоит он, лежит или висит в воздухе.

Слух если и сохранился, то был абсолютно бесполезен. Слушать было нечего. Кругом стояла ватная тишина. И плыл густой, как молоко, туман.

«Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу», – трепыхнулась в сознании попытка превратить конец в шутку. Но озвучить ее он не мог, да и слушателей не было.

Наверное так чувствует себя эмбрион. Хотя у зародыша есть связь с реальной действительностью, а у него такой связи не осталось. Лишь зависшее в нигде сознание, плывущее по течению из ниоткуда в никуда.

А может он все-таки умер? И это конец. То самое посмертие, которое пытаются нарисовать в виде коридора, в конце которого свет и толпа оживших покойников, встречающих тебя со счастливыми улыбками. Вот только тоннеля нет. Темноты нет, света нет. И родных и близких тоже не видно.

Ощущение времени потерялось следом за ощущением пространства. Бесконечный холод сменился новой бесконечностью, определения которой не нашлось. Как определить состояние, при котором мир теряет верх, низ, право и лево, становится неощутимым, без вкуса, цвета, запаха, без звуков? Когда ничего не видно кроме мутной белизны? Когда не ощущаешь даже собственного тела? Когда все что есть – это твоя память и неугасающее отчего-то сознание?

Через какое-то время возникло желание сойти с ума. Зародилась мысль, что сумасшествие в данном случае могло бы быть переходом сознания на новый уровень. И с этим новым пришло бы понимание происходящего и осознание того, как в нем существовать. Но сознание цеплялось за память о реальности и не желало делать качественный скачок.

Первым вернулось зрение, если конечно считать, что оно пропадало. В молочно-белом тумане стали возникать едва заметные парующиеся струйки. Что это? Откуда?

Понимание этого пришло не сразу, а когда оно возникло, оформилось и окрепло, снова захотелось сойти с ума. Источником клубящихся дымков оказалось его тело. Будто он был вырезан изо льда, и это ледяное изваяние стояло теперь на железном листе и жарилось на солнце.

Вопреки законам физики, которые перестали существовать, кажется, вместе с тактильными ощущениями, дымка не развеивалась, а сгущалась, словно внутри нее была какая-то притягивающая сила.

«Я испаряюсь?» – екнуло в груди. И это стало первым вновь возникшим ощущением.

Дымок клубился, густел. Дымные сгустки стали отдаляться от него, приобретая форму, принимая некие очертания. Сероватые, полупрозрачные клубы оформились в человеческую фигуру. Мужскую, довольно крепкую, хоть и бесплотную, и до боли знакомую.

И это одновременно завораживающее и ужасающее зрелище тоже длилось какое-то время, растянувшееся в очередную бесконечность, счет которым он уже потерял. А потом сотканная из тумана, выпаренная из его тела фигура отстранилась и застыла на расстоянии протянутой руки.

Если бы он мог, то, наверное, развернулся бы сейчас и побежал прочь. Изо всех сил. Не разбирая дороги. И плевать, что это смертельно опасно. Если бы… Но тело по-прежнему не ощущалось. Потому оставалось только наблюдать за клубящейся фигурой – точной копией его самого. А парующийся воздушный двойник стоял не двигаясь и смотрел на него изучающе.

Смотрел! В этом он готов был теперь поклясться. Облако дыма, видение, мираж, бесплотный дух. Существо склонило на бок прозрачную клубящуюся голову и словно бы улыбнулось теплой грустной улыбкой уходящего лета.

И от этой «улыбки» внутри у него все сжалось, словно выдернули кусок души. Будто что-то незаметное, неиспользуемое, недооцененное, но невероятно нужное вырвали из него, давая понять, что оно было прежде, но никогда не будет впредь.

Прозрачный, как привидение из детского мультика, двойник отвернулся и зашагал прочь. Он не развеялся, не растаял. Он просто уходил, терялся в тумане. И это в отличие от всего, что было прежде, длилось не бесконечность, а считанные секунды.

Раз! И воздушного двойника не стало, словно никогда не было. Но почему-то осталась уверенность, что он не пропал. Только ушел куда-то на время, а может и навсегда, но ушел недалеко. Затаился где-то неподалеку и будет теперь здесь всегда.

Как будто Зона сняла с него посмертную маску. Слепок. Кальку. Или что-то большее?

Мысли зашевелились быстрее. Он почувствовал тепло, но осознание того, что опять может чувствовать, появилось не сразу. Разум отказывался моментально принимать такой объем несуразности, разрушающий представления о мире.

Когда снова осознал себя в реальности, он сидел на земле. Вокруг стоял все тот же, набивший оскомину, непроглядный туман. Было сыро и пахло прелой травой. Осенний день неумолимо клонился к вечеру. Все тот же день? Сколько прошло времени?

Он попытался подняться и понял, что придется заново учиться ходить. Ноги не казались замерзшими, будто и не было того жуткого аномального холода, зато перестали слушаться.

Что это было? Он умер? Родился заново? Это дар или наказание? Что это?

– Поцелуй Зоны, – губы разлепились с трудом, но фраза, хоть и хриплая, прозвучала четко.

Он сделал шаг, другой. Ноги двигались так, словно он сильно отлежал их, и хотя кровь уже вновь бежала по сосудам, разойтись по затекшим конечностям она еще не успела.

Шатаясь, словно пьяный он зашагал сквозь туман, плохо соображая, куда и зачем идёт. Да и неважно сейчас это было. Главное – он жив! Неизвестно как, непонятно почему, но жив. Бултыхающаяся, как марионетка в руке нетрезвого кукловода, фигура начала теряться в тумане. А через минуту из непроглядной молочной пелены донесся хриплый голос, напевающий казалось бы совсем неуместного здесь, давно позабытого Криса де Бурга.

Espionage is a serious business,
Well I’ve had enough of this serious business,
That dancing girl is making eyes at me,
I’m sure she’s working for the K.G.B.
Moonlight and vodka, takes me away,
Midnight in Moscow is lunchtime in L.A.

Сталкер Мунлайт возвращался к жизни.

3

– Кто здесь?

Голос прозвучал совсем тихо, но Мун услышал и замер, не торопясь двигаться дальше. Говорившего в тумане различить было невозможно, даже силуэт не читался, а значит и ему Мунлайта не видать. Получается, этот незнакомый человек на звук среагировал. Если конечно это вообще человек.

– Кабан, – позвал невидимка чуть громче, – если это ты, откликнись. Иначе стреляю.

Теперь голос был узнаваем и Мун позволил себе немного расслабиться.

– А если я откликнусь, но я не Кабан, тогда что? – ехидно поинтересовался он у тумана и зашагал вперед.

Фигура говорившего вырисовалась массивным смазанным пятном. Еще пара шагов и четко вырисовались очертания силуэта мужчины. Он сидел на земле возле поваленного ствола дерева, подложив под спину рюкзак и вытянув вперед правую ногу. Вторая нога была подогнута. На коленях лежал автомат. Рядом валялся знакомый Муну «Вал». В паре шагов потрескивал чахлый, полупотухший костерок.

– Снейк, скотина, – улыбнулся Мунлайт. – Как же я рад тебя видеть.

На бледном бородатом, как у Санта Клауса лице промелькнуло радостное узнавание.

– Сколько раз я просил тебя не называть меня Снейком.

– И как вас величать прикажете, батюшко «не Снейк»?

– Зови Змеем. Или русский язык забыл? Хаосит несчастный.

– Само такое, – беззлобно отмахнулся Мун и подошел ближе.

Снейк выглядел больным, уставшим и замученным. Бородища торчала клочьями. Выставленная вперед правая нога была перевязана выше колена. Бинт казался единственной чистой тряпкой на его теле. И тот темнел проступающим кровавым пятном. Не слишком большим.

Мунлайт уселся на бревно рядом.

– Это все? – кивнул на повязку.

– А тебе мало? – удивленно вылупился бородатый. – Хотя понятно дело, нога-то не твоя.

– Дурак ты, Снейк. Видать Угрюмый в самом деле сильно нервничал, когда на спуск давил. А то лежать бы тебе здесь совсем без ног. Чего там?

– Бедро навылет, – сердито пробурчал бородатый. – Кость не задело, жилы вроде тоже целы.

Мунлайт покосился на раненого со странным выражением. Больше везения перепало только ему, вылезшему без ощутимого вреда для здоровья из аномалии.

– Ты в рубашке родился. А бинтовал кто?

– Кто-кто? Ты тут много народа видишь? Сам и бинтовал. Жгутом перетянул, промыл, перебинтовал. Ну и вколол, чего под рукой было. Барахла вы здесь много побросали. Оружие похватали только. А жратвы, медикаментов и прочей ерунды – жопой жуй. Могу магазин открывать.

Мун встал с бревна и поднял с земли автомат. Этот самый «Вал» он держал в руках еще утром, а кажется, будто с тех пор целая жизнь прошла.

– Патронов нет, – хмуро предупредил Снейк. – Тут какая-то дрянь в тумане шлендрала, я и разрядил все до железки. Так что один «калахан» на двоих. И пара пистолетов припрятана.

Мун кивнул и отложил в сторону бесполезный «Вал». От автомата, хоть он трижды специальный, без боекомплекта толку ноль. Психологическим оружием здесь никого не напугаешь. Хочешь чего добиться – стреляй. А таскать на себе лишнее железо охоты нет, хотя и выбрасывать редкий ствол глупо.

Костер уже не горел, а тлел понемногу. Дымились жидкими струйками обугленные головешки. Запаса дров, кроме гнилого бревна, возле которого устроился Снейк, не нашлось.

– Я пойду хвороста наберу, – решил Мун. – Ты посиди пока.

– Не волнуйся, не уйду, – фыркнул бородач.

Пока он блуждал в тумане в поисках чего-то, что горит, почти совсем стемнело. Ночевать в Зоне, да еще в этом тумане, от которого сам черт не знает чего ждать, не хотелось смертельно. Вот только вариантов не было. Идти сквозь Зону и туман ночью и вовсе было самоубийством. Тем более с раненым на шее.

Ладно, ночь переживем, а там поглядим. Главное, чтобы у Снейка заражения не пошло. А то ночевка может стоить ноги. А без ноги мужику в Зоне не жизнь. Да и не в Зоне тоже.

Стараясь думать не о прошлом, будущем и прочих категориях, толкающих на ненужные фантазии, Мун принялся реанимировать костер. Прошлое копать глупо. Будущее прогнозировать наивно. А вот позаботиться о насущном – самое оно. И руки при деле, и ерунда всякая в голову не лезет, и дело опять же полезное.

Снейк все так же сидел у бревна и мучился. Не то от бездействия, не то от боли в простреленном бедре. Как, интересно, он вообще сюда дополз, если его, как он говорит, все бросили? Хотя, с другой стороны, можно и стометровку на сломанных ногах пробежать и на дерево со сломанным позвоночником влезть. Болевой шок штука такая.

Костер тихо потрескивал в темноте. С краю притулились две вскрытые жестяные банки с какой-то консервированной ерундой. На банке было написано «голубцы», но содержимое на голубцы походило мало. Впрочем, консервы – они и в Африке консервы. И похожи они на консервы, а не на то, что на них написано.

Пока Мун возился с костром и консервами, Снейк вкатил себе в ляжку новую дозу какого-то анальгетика и теперь ловил кайф от жизни. Боль видимо немного поутихла, и бородатый принялся приставать с расспросами.

Мунлайт отвечал нехотя. Чего рассказывать, если он и сам половины не знал. Да и то, что знает, не слишком приятно.

– Значит, Карася больше нет, – задумчиво произнес бородатый.

– Снейк, я ему горло вот этой рукой перерезал, – продемонстрировал Мун свою левую. – Думаешь, с этим живут?

– Не знаю, тебе виднее. Тебе с этим жить.

– Я не про себя, – огрызнулся Мун. – Я про Карася. И не хрен мне на совесть давить. Когда меня хотят убить и вопрос стоит о выживании, совесть не котируется.

– Жаль его, – задумчиво пробормотал Снейк. – Говнюк конечно тот еще был, но анекдоты травил весело.

– Анекдоты у него были бородатые и человек он был дрянной, – отрезал Мун. – И вообще, с какого перепуга ты вдруг начал шестерок Васькиных жалеть?

Услыхав про Ваську Кабана, Снейк встрепенулся.

– А этот где?

– Там же, где и его шестерки, – пробурчал Мунлайт.

Ковыряться в воспоминаниях ему не хотелось совершенно. День выдался суетный и стыдный. Ничего светлого в нем не было, гниль одна.

– Его тоже ты? – не отставал бородатый.

Мун мотнул головой и принялся выуживать из костра согревшиеся консервы.

– А Угрюмый с мальчишкой со своим что же?

– Ушли… Ё-мое!

Мун отдернул руку и принялся зло трясти обожженными пальцами.

– Когда я видел их последний раз, они живые и здоровые возвращались обратно. Так что, если приключений на задницу не нарыли, то сейчас приняли по двести пятьдесят на рыло и дрыхнут в каморке у Угрюмого.

Он осторожно перехватил банку и протянул Снейку. Вторую взял себе, на «голубцы» посмотрел с тоской. Есть не хотелось, но не сидеть же голодным всю ночь напролет. Осень всё-ж-таки, снаружи не греет, так хоть брюхо набить.

– Они же вроде к четвертому энергоблоку шли, – продолжал любопытничать Снейк.

– Слушай, – разозлился Мун. – Ты бы пошел туда после всего, что сегодня было, практически без оружия?

– Я б туда вообще не пошел, – отмахнулся Снейк.

– А Угрюмый, что думаешь, совсем без мозгов? Назад он пошел. К «Долгу».

«А может и не назад», – мелькнуло в голове. – «Кто его знает, что Угрюмому в башку вступит? Чужая душа – потемки».

Но думать об этом не хотелось. Снейк все так же сидел на земле у бревна, только «пенку» под задницу подсунул. Содержимое банки ковырял ножом, отправлял в рот и, кажется, получал от этого удовольствие.

– Выходит, – подытожил бородатый, облизывая нож, – четверо отправились на тот свет, двое домой. А мы с тобой…

Он замолчал и хмыкнул, словно совершил открытие.

– Хорошая прогулочка получилась. Нас оставалось только двое из восемнадцати ребят, – пропел бородатый.

– Не-а, не так, – покачал головой Мунлайт.

Он поводил носом по сторонам, словно искал что-то, сам не зная, что ищет. Наконец, за неимением лучшего, перехватил консервную банку и принялся настукивать по ней тупой стороной лезвия ножа. А потом запел:

Жаль подмога не пришла,
Подкрепленье не прислали.
Нас осталось только два,
Нас с тобою напаяли.
Все братушки полегли
И с патронами напряжно,
Но мы держим рубежи,
Мы сражаемся отважно.

Снейк слушал с раскрытым ртом, безвольно опустив консервную банку. Мун прежде пел много и всегда задорно. Не важно что, но всегда в его песнях была пруха. Сейчас голос его звучал с какой-то мрачноватой обреченностью. И сам он выглядел как клоун за кулисами. Отработавший вечернюю программу. Парик еще не снят, грим еще не смыт, но человек уже другой, не тот, что паясничал на арене.

Пушка сдохла, всё, трандец,
Больше нечем отбиваться.
Что ж, закурим, брат-боец,
Нам от смерти не смотаться.
Жаль подмога не пришла,
Подкрепленье не прислали.
Что ж, обычные дела,
Нас с тобою напаяли.

Мунлайт последний раз стукнул по банке, подкинул ножик и всадил его в землю по рукоять, как в детстве, когда играли в «ножички». Пустая банка по дуге отлетела в костер.

– Знаешь, Снейк, – удивительно серьезно произнес Мунлайт, – у меня такое впечатление, что мы сами себя нае… напаяли. Вот ты зачем с Кабаном пошел? Ты ж гопоту не перевариваешь.

Снейк поднял свою банку и бессмысленно заскреб по ее пустым внутренностям ножом. Мун молчал, словно ждал ответа. Бородатый поднял на него глаза и споткнулся о пристальный взгляд.

– Давай не будем об этом, – пробурчал он. – Дрянное дело вышло. Выхода у меня не было.

– Вот и у меня не было, – кивнул Мун. – Ладно, давай что ли автомат и спи. Я покараулю. Потом поменяемся.

4

Вышли с рассветом. Ночь прошла на удивление спокойно. Только костер к утру окончательно потух, и стало жутко холодно. Так что поспать еще, даже если б возникло такое желание, уже не получилось.

Перетряхивая содержимое рюкзаков и перекладывая самое необходимое в один, Мунлайт щурился спросонья и зябко ежился. Впрочем, согрелся он довольно быстро. Стоило только поднять Снейка и пройти с ним сотню метров.

Викингообразный бородач был не самой легкой ношей и хотя всячески старался помочь, нагрузка на плечи Муна свалилась нешуточная. Первый привал Мун устроил метров через двести. Молча усадил раненого на землю, вскрыл рюкзак и, оставив при себе только пистолеты с патронами и часть содержимого аптечки, безжалостно отшвырнул оставшееся.

– Сегодня не обедаем, – буднично заметил Снейк.

– У-тю-тю, какие мы оптимистичные. Ты еще доживи до обеда.

Мунлайт цыкнул сколотым зубом, дернул травинку и зажевал сочный кончик. К Снейку подошел с дежурно-ядовитой ухмылкой.

– Подъем, захребетник.

Без рюкзака двигаться стало немного легче, но не надолго. Бородатый отличался могучим телосложением. И если в другой ситуации Мунлайт этому порадовался бы, то сейчас оставалось только молчать в тряпочку и топать. Чем он и был занят.

Туман нависал плотной, молочно-белой пеленой. Тяжелый, сырой, непроглядный. Звуки в этой сырости разносились плохо, словно пробивались сквозь слой ваты. Видно было еще хуже, чем слышно. Разглядеть что-то дальше пятнадцати шагов казалось невозможно. Силуэты расплывались мутными неопределенными пятнами.

Мун пер, как трактор. Дыхание давно сбилось, вырывалось с хрипом. Перед глазами от напряжения мелькали темные пятна. Травинку свою он давно потерял и теперь только яростно закусывал губу.

Хотелось упасть на землю и больше не вставать. Но он знал, что если расслабиться, то заставить себя потом двигаться дальше будет еще труднее. Потому вгрызался зубами в губу и отсчитывал шаги.

Снейку все это давалось не легче, не смотря на то, что нашпиговал в бедро кучу анальгетиков. Сперва он старался хоть как-то ковылять, наступал на здоровую ногу, перенося центр тяжести и пытаясь хоть как-то облегчить приятелю жизнь. Но очень скоро эти попытки стали только мешать. Движения давались с трудом и болью.

Наконец он не выдержал:

– Слушай, оставь меня, – пробасил на ухо. – Не дотащишь. Иди сам. Доберешься до людей, найдешь кого-нибудь, потом вернешься.

– Ну тя нах, – хрипло отозвался Мун. – Где я тебе кого найду? И где я тебя потом искать буду?

– Порождение тьмы.

– Сам дурак.

Последняя фраза прозвучала совсем уже тяжело, и оба примолкли. Тихо шлепали шаги, что-то глухо брякало и звякало в тумане в такт этим шагам. Потом движение замерло и все смолкло. Слышалось только тяжелое усталое дыхание.

Мун помог бородатому усесться и сам плюхнулся рядом.

– Ща передохнем и двинем дальше, – объяснил он.

– Ты хоть знаешь, куда мы идем?

Мунлайт помялся. Признаваться в том, что все ориентиры, если какие и были, давно потеряны, не хотелось даже себе.

– А у нас всего три выхода, – беспечно отозвался он. – Либо обратно к «долговцам» вернемся, либо к Припяти выйдем, либо к «Свободе». Тут один черт ничего больше нет. Рано или поздно куда-нибудь да придем.

– Или сдохнем, – философски заметил Снейк.

«Или дойдем и сдохнем», – подумалось Муну, но вслух он ничего не сказал. Лишь крякнул, поднимаясь на ноги.

– Отдохнул? Пошли.

– А наладонник что говорит? – пробасил бородатый. – Ты карту смотрел?

– Умный, да? Не работает здесь навигатор. Так что идем. Если долго идти в одном направлении…

Дыхание перехватило, когда взвалил на плечо бородатую тушу. Снейк зашипел от боли. Да, подъемы с трудом даются, хоть вообще не останавливайся.

Тело ныло и противилось. Не желало идти и тащить на себе такой вес. Требовало одуматься и избавиться от лишней ноши. Мун давно уже перестал считать шаги и надеялся только, что они идут по прямой, а не ходят по кругу. Только бы выйти из тумана. Не важно куда, лишь бы выбраться.

– Если долго идти в одном направлении, то можно не дойти и загнуться по дороге, – невесело пошутил Снейк, которому видимо не давала покоя последняя фраза.

Мунлайт остановился и сглотнул. Царапнуло горло.

– Снейк, – недовольно пробурчал он, – хорош нудеть, а? Достал.

И все-таки они шли по прямой. Когда ноги уже перестали двигаться, а тело требовало только одного, чтобы ему дали упасть и больше не трогали, туман как будто стал терять плотность.

Сначала он подумал, что это только кажется, но спустя несколько десятков невероятно тяжелых шагов он был в этом практически уверен. А еще немного погодя пришло радостное осознание того, что самое страшное позади.

– Все, пришли, – остановился Мунлайт еще через полторы сотни метров.

Туман почти совсем растаял. Молочно-белая пелена осталась за спиной, а впереди пейзаж хоть и терял четкость, различался вполне сносно на сотни метров.

Пригорок, далекие начинающие облетать грязно-желтые кусты. Жухлая кое-где трава. Унылый осенний пейзаж радовал уже хотя бы тем, что он есть. Если сутки существовать в отсутствие хоть какого-то пейзажа, то возрадуешься любому.

Чувствуя невероятное облегчение, он усадил, а вернее почти уронил Снейка и упал рядом сам. Еще бы ПДА включить, вдруг сеть ловит. По ощущениям левее Припять, а где-то впереди должна быть база «Свободы». Беспредельщики из «Свободы» не самая лучшая компания, но за неимением горничной можно и с дворником переспать.

Усталость будто бы поубавилась. В груди трепетало радостное возбуждение. Неизвестность позади. А впереди…

Он сел и дернул новую травинку.

Что бы ни произошло впереди, все уже привычно и объяснимо. Хоть бандиты, хоть псевдогиганты, хоть свободовцы, хоть армейские собаки, хоть слепые псы – с ними все ясно. От кого-то можно уйти, с кем-то договориться, кого-то пристрелить. Главное, все понятно и никакой мистики.

На этой мысли Мунлайт споткнулся и замер, как громом пораженный. Туман остался где-то позади, но завихрения на этом не закончились, и радость была преждевременной.

Травинка упала на землю, и Мун поспешно хлопнул челюстью, задним числом сообразив, что сидит с раззявленным ртом.

– Снейк, – тихо позвал он. – Ты его видишь?

– Кого? – не понял бородатый.

– Вперед смотри, на четверть третьего.

Снейк пошевелился, замер и выругался. Не иначе тоже увидел.

Впереди метрах в двухстах прямо по ходу и чуть правее по пригорку вдоль кустов топала щуплая фигурка. Человеческая, что было вполне допустимо, но детская. А вот это уже было невозможно.

Мальчишку впрочем невозможность собственного существования заботила мало. Он хоть и выглядел собранным, напружиненным, но шел уверенно и спокойно, словно ходил этой тропкой каждый день уже много месяцев.

– Раз ты мне его показал, значит это не галлюцинация, – пробормотал Снейк. – Возникает вопрос, что это?

– Твои варианты?

– Либо какая-то тварь прикидывается и заманивает. Либо какая-то тварь залезла к нам в мозги, взяла на контроль и показывает веселые картинки.

Мунлайт неопределенно мотнул головой. Это была первая мысль, которая пришла к нему в голову, но он тут же поспешил ее откинуть. Во-первых, присутствие контролера он бы успел почувствовать. Наверное. А даже если б и нет, в любом случае оставалось «во-вторых».

А во-вторых, походка у мальчишки была не детская. Скорее сталкерская. Взвешенная, осторожная. Паренек топал достаточно быстро, видимо в самом деле знал дорогу, но при этом чувствовалась в его движениях напряженность и анализ всего, что происходит вокруг. И Мун сильно сомневался, что какой-нибудь контролер мог внушить двум сталкерам такой образ. Слишком сложная деталь. И уж на сто процентов был уверен в том, что никакая гадюка не перевоплотилась в мальчонку.

Если верить всему, что говорят бродяги у костра под градусом, разновидностей мутантов, способных изображать из себя то, чем они не являются, в Зоне много больше, чем сумели классифицировать ученые. Но обычно такие подделки были весьма грубы. Покупались на них, как правило, новички. Правда, случалось твари и бывалых сталкеров подлавливали, но редко и разве что в темных помещениях. При свете дня на подделку купился бы только очень доверчивый. А таких в Зоне не каждый день встретишь.

Мальчишка не быстро, но уверенно удалялся.

– Чего делать будем? – нарушил молчание Снейк. – Может засандалить в него пол обоймы на всякий случай?

Мун повел плечами. Предложение было дельным, но от мысли, что придется стрелять в ребенка, как-то покоробило. Да и запас патронов был не велик.

– Расстрелялся, – буркнул он. – Есть что расстреливать что ли? Или думаешь попотрошить ему потом карманчики и нарыть там пару рожков для «калаша»?

– Твои предложения? – поддразнивая и копируя интонацию Муна поинтересовался бородач.

Мун поспешно глянул на мальчишку. Тот свернул с тропинки и юркнул в кусты.

– Посиди тут, я быстро, – принял решение он и прежде, чем Снейк успел что-то сообразить, подхватил автомат и подскочил на ноги.

– С ума спятил?! – возмутился бородатый.

Но Мунлайт уже не слышал. Точнее делал вид, что не слышит. Резвым шагом он шел к кустам, за которыми скрылся мальчонка. Осторожничал Мун в меру. Бегать, конечно, не бегал, но всегда считал, что риск – дело благородное, а те, которые сильно осторожничают и не рискуют, шампанского не пьют, а уныло закидываются водкой. Ни унылостью, ни пристрастием к беленькой Мунлайт не отличался.

Склон пригорка оказался чистым. Ни аномалий, ни какой-либо еще дряни здесь не обнаружилось. Зато когда взобрался наверх и вышел на тропинку, по которой несколькими минутами раньше топал мальчишка, увидал заброшенную мертвую деревеньку. Вернее то, что от нее осталось.

Время было беспощадным к деянию рук человеческих. То, что строили здесь в конце прошлого века, разлагалось. Без людской поддержки и ухода постройки хирели и умирали. Дикая природа потихоньку отбирала себе брошенное человеком. Огороды заросли бурьяном и молодыми деревцами. Избы покосились. Крыши провалились. Окна зияли чернотой, скалились осколками битых стекол. Изгороди изгнили, лишь кое-где торчали посеревшие от дождя деревянные и проржавевшие металлические останки оградок.

Единственной живой деталью мертвого пейзажа был мальчишка. Он обнаружился довольно быстро. Шел неторопливо, но уже подходил к ближним домам.

Заманивает? Неужели все-таки приманка? Или галлюцинация? Мун вскинул автомат и резко свистнул. Мальчишка заметно дернулся от неожиданного резкого звука. Нет, не может тупой мутант, пусть даже шибко развитый, воспроизвести такие нюансы. Никакой контролер, не говоря уже о псевдоплоти, не знает настолько хорошо человеческих повадок. Или знает? Час от часу не легче.

Мальчишка повернулся и посмотрел на Мунлайта серьезно и озадаченно, словно озаботился теми же мыслями, только в отношении сталкера. Здравый смысл подсказывал вскинуть «калаша» и нажать на спуск, высадив в мальчугана все до железки, но что-то останавливало. Вот еще не хватало набраться сентиментальности и размякнуть. Это там, за периметром в детей и женщин стрелять не хорошо. А здесь очень даже можно, потому что, если не считать придурков-туристов, что мотались сюда между первым и вторым взрывом, не было здесь детей и женщин с тысяча девятьсот восемьдесят шестого года. Не было, нет и быть не должно. Но что-то мешало нажать на спуск.

Мун чертыхнулся, опустил ствол, хоть на предохранитель не поставил и был готов вскинуть и шмальнуть в любой момент.

– Эй, пацан, – позвал негромко. – Ты как здесь?

Паренек смотрел недоверчиво и ничего не отвечал. Молчит! Не умеет говорить, метнулось в голове. Все-таки мутант, а не ребенок. Да и откуда бы здесь взяться ребенку?

Мунлайт вздернул автомат, готовясь уже давить на спуск, но мальчишка вместо того, чтобы броситься на него, как полагалось всякой твари, попятился, развернулся и заспешил к домам.

Так и не успевший выстрелить, сталкер снова матюгнулся, качнулся в нерешительности и пошел-таки следом. Мутант не стал бы убегать. У любого мутанта голод и агрессия превыше страха. Во всяком случае таких тварей, которые побежали бы от человека, за все те годы, что топтал Зону, он не видел ни разу.

Мальчишка двигался теперь быстрее и сократить расстояние не удавалось. Не бежать же в самом деле. Это было бы совсем глупо. Уже то, что он гоняется посреди Зоны за десятилетним ребенком, верх маразма, а бежать…

И без того ноющее от усталости тело напоминало о себе с каждым резким движением.

Щуплая фигурка исчезла за углом ближайшего дома.

Или все-таки заманивает? Твою мать, нерешительность хуже всего. Всегда. Везде. А здесь и вовсе хуже не придумаешь.

Он добрался до полусгнившей избенки и шагнул за угол.

Здесь стелился легкий туман. Самый обыкновенный, а не тот непроглядный и пугающий, из которого только-только выбрались. Вперед уходила заросшая тропка. О том, что тут когда-то пролегала улица, напоминали теперь только останки домов, располагающиеся ровными рядами по обе стороны от открытого пространства. Мальчишка отошел вперед по улице уже на пару домов и продолжал идти. Быстро. Почти бегом.

Значит, не боится. О чем это может говорить? Да о чем угодно. Мальчишка может здесь жить и знать, что тут нет ничего опасного. Либо знать опасные места и обходить их на раз. Мальчишка может быть вовсе не мальчишкой и все эти опасности ему по боку. Мальчишки может не быть вовсе, а то, что он видит – бред, порожденный в мозгу какой-нибудь тварью с психокинетическими способностями. Или просто аномальный бред. А что, один такой в тумане бабу увидал, заночевал у нее и чуть на ПМЖ не остался.

– Малой, – окликнул Мун, но парень не обернулся.

Детская спина мелькала над бурьяном в такт пружинистой походке. Скосить бы его вместе с травой. Паренек споткнулся и нырнул лицом в зелено-бурое, разросшееся выше пояса. Мунлайт, повинуясь инстинкту, поспешил на помощь, но помощь не требовалась.

Пацан вынырнул из увядающего осеннего бурьяна, обернулся и, увидав догоняющего его сталкера, метнулся в сторону к темной громаде дома. Мун не отставал. Вокруг было на удивление чисто. Не фонило даже, если верить дозиметру. Хотя случаются здесь места, где и себе верить нельзя, не то что аппаратуре, лишенной мозгов и интуиции.

Возле дома, к которому свернул мальчонка, тоже все заросло. Паренек ловко лавировал между молодой порослью. До другого конца потемневшей стены нежилой избы он домчался с такой скоростью, что Муна взяли завидки.

Там мальчишка оглянулся и проворно скрылся за углом. Когда Мун добрался до этого места, мальчонки уже не было видно. Только дверь в избу хлопнула, давая понять, что паренек схоронился внутри.

– Вот засранец, – пробормотал Мунлайт.

Возможно имело смысл развернуться и уйти отсюда пока не поздно. Но что-то тянуло его за мальчишкой, как магнитом. Не то любопытство, не то чужая воля. Ноги сами понесли ко входу.

Заскрипели ступеньки. Мун взялся за деревянную ручку, холодную и размокшую от влаги, и потянул на себя. Скрипнуло.

В сенях было девственно пусто, и он прошел в дом.

Внутри царил полумрак. Свет в комнату попадал только через окошки, часть которых прикрывали покореженные ставни. Признаков жизни тут не наблюдалось. Вернее жизнь здесь была, но очень давно. Сейчас осталось лишь запустение. Ошметки перевернутой мебели и горы мусора на полу.

Мун сделал осторожный шаг, другой. Оглядываясь по сторонам, прошел вперед к центру комнаты. Под ногой что-то хрустнуло. Взгляд молниеносно метнулся вниз, вылавливая источник противного звука. Там припорошенная мелким мусором валялась дверца старого платяного шкафа с прикрепленным с внутренней стороны зеркалом.

Стекло помутнело и покрылось слоем грязи. От каблука тяжелого ботинка Мунлайта по нему пошли длинные корявые трещины. Но что-то странное было в пробивающемся сквозь кучу грязи и хлама отражении. Сталкер присел на колени и разгреб руками мусор. Зашуршало, звякнул откатившийся в сторону чайник с проржавевшим днищем. Еще не понимая причину беспокойства, он провел рукавом по зеркальной поверхности, стирая грязь, давая отражению показаться во всей красе.

Рука дрогнула. Мун замер. Из помутневшего зеркала на него смотрел молодой крепкий мужик с цепким взглядом и совсем не веселой рожей. Впрочем веселость, когда рядом никого нет, ему была и не нужна. Убивало другое. Аккуратно стриженая бородка подковкой стала абсолютно белой. Седой, как лунь. А еще вчера была темнее ночи. Пальцы, предательски подрагивая, коснулись подбородка. Рука нервно дернулась вверх, сорвала бандану. Из-под защитного цвета тряпки выбились растрепанные вихры. Белоснежные, как цветущая вишня.

Мун медленно отстранился и поднялся на ноги. Оказывается общение с неведомой аномалией не прошло даром. Эта дрянь оставила-таки след. Седые вихры смотрелись как напоминание. И одному богу было известно, что еще произошло с его организмом после того как…

Пальцы впились в виски, помассировали с ожесточением. Он принялся было насвистывать «moonlight and vodka», но сам оборвал себя. Отражение, хоть Мун и не видел его больше, неотступно стояло перед глазами. А потом вспомнилось то вчерашнее ощущение полной потери чувств и беспомощное путешествие сознания в пустоте, не имеющей никаких характеристик и мер, кроме его памяти и мыслей. И еще прозрачный, словно сотканный из дыма, двойник. В груди дернулось что-то, обожгло страхом.

Чем он занят? Он вернулся с того света. Судьба дала ему такой шанс, который выпадает раз в жизни, да и то не каждому. Зона оставила жизнь, которую уже практически отобрала. А он вместо того, чтобы подумать о ценности подарка, тут же побежал его профукивать. Балбес.

Мун со всей дури пнул валяющуюся рядом железяку. Чайник с грохотом вылетел из-под ноги, откатился в сторону.

– Твою бога душу, – начал он, проследив за железкой, и замолчал.

Там в углу, куда откатилась ржавая посудина, прижавшись спиной к стене, стоял давешний пацан. Глаза у мальчонки были испуганными. Взгляд сверлил сталкера.

Нет, это был не мутант. И не галлюцинация, напущенная другим мутантом. Вот только что это было?

Мунлайт сделал осторожный шаг вперед. Мальчишка еще плотнее вжался спиной в стену.

– Спасите, – пролепетал он еле слышно, и взгляд его устремился за спину сталкера.

От кого он должен спасти мальца, Мун сообразить не успел. Он даже не успел обернуться. Что-то тяжело ударило по затылку. Черепную коробку пронзило болью, будто внутри что-то взорвалось. В ушах повис затянувшийся на одной ноте колокольный звон. А потом в комнате стало совсем темно и он повалился на пол.

5

Как там… Вначале было слово? А вот и хрен по всей морде. Сначала была боль. Тупая, ноющая, монотонно-занудная. Она притаилась в затылке и не собиралась никуда уходить, обещая долгое и мучительное соседство. В тон ей поднывало все тело.

Мунлайт не сдержался и застонал, не открывая глаз. Вот после этого возникло слово. И слово было произнесено знакомым басом:

– Оклемался, адепт хаоса?

– Само такое, – голос слушался плохо, но все же слушался.

Мун открыл глаза. Помещение, в котором они находились, было не тем, в котором он получил по башке. Окна здесь оказались плотно закрыты и заколочены. Дверь заперта. Свет, такой же скудный, попадал через обветшалую крышу возле входа. Впрочем, на полумраке сходство импровизированной тюрьмы с избушкой, где его вырубили, и заканчивалось.

Мусора здесь не было. Вообще ничего не было кроме двух металлических коек, на одной из которых лежал Снейк. Сам Мунлайт почему-то валялся на полу.

Бородатый приятель смотрел на него недовольно. Да и чего ему было радоваться? Правда на раненой ноге была свежая повязка, но этот признак проявления чьей-то заботы компенсировали наручники, которыми лежащий на койке бородач был пристегнут к спинке этой самой койки. Причем пристегнули Снейка таким макаром, чтобы поставить его в неудобную позу и сделать безопасным, даже если он ухитрится встать.

– Мы где? – Мун с трудом поднялся с пола, доплелся до свободной койки и рухнул на голую металлическую сетку. Доисторическая кровать скрипнула. Натужно задребезжала металлическая сетка. Хоть бы матрасик какой кинули.

– Взаперти, – философски заметил Снейк.

Мун перекатился на спину и прикрыл глаза. Голова болела и конца этой боли видно не было.

– И кто нас запер?

– А я почем знаю? – забасил бородатый. – Ты ушел. Они пришли. Пригласили в гости. Я хотел отказаться, но их человек восемь было, все при оружии. А я без ног и без патронов, пришлось принять приглашение. Потом и тебя притащили. Нашивки у них, вроде как у придурков из «Свободы».

– Почему придурки? – Мунлайт открыл глаза и с удивлением покосился на бородатого приятеля. – Чем тебе свободные не угодили?

– Настоящий сталкер должен быть один, – убежденно ответил тот. – А в тусовки только гопота собирается.

– Ну-ну, – ухмыльнулся Мун и опять откинулся на спину.

Боль снова дала о себе знать, заставляя поморщиться.

– Это за твою философию тебя к койке-то пристегнули?

Снейк засопел сердито, пообещал с обидой:

– По лбу дам.

– Руки коротки, – мрачно ухмыльнулся Мунлайт. – Расплодились, понимаешь, любители по башке стучать.

– А с головой чего?

– Двинули по затылку. Не то прикладом, не то еще чем потяжелее. Если по ощущениям судить, то бревном.

– Я не про затылок, – уточнил Снейк. – Ты в перекись нырял что ли?

– Ах, это. Понервничал. Кто-то знаешь, с перепуга штаны пачкает, а у кого-то седина немного лезет. Кстати, с башкой то же самое, что и с бородой. А про бороду ты вчера ничего не спрашивал, или не заметил?

– А разве про такое спрашивают? – потупился бородатый.

– А разве нет? Вот сейчас ты чего делаешь?

– Да иди ты, – надулся бородач и отвернулся носом к стене.

На этот раз Снейк обиделся надолго. Во всяком случае, с разговорами больше не приставал, и это было хорошо, благо голова болела нещадно.

В молчании прошло не меньше часа. Мунлайт почти ухитрился задремать, теша себя мыслью, что когда проснется, голова уж точно должна пройти. Из полудремотного состояния его выдернул противный металлический скрежет.

Мун открыл глаза и приподнялся на локте. Звук доносился от двери, снаружи кто-то явно ковырял старый, врезанный еще при царе Горохе, замок.

– Это чего? – подал голос Снейк.

– Мыши тут, дядя, здоровые бегают, – гнусно ухмыляясь, процитировал Мунлайт.

Снейк засопел. Ну и пусть с ним. В конце концов, на еврейские вопросы армянское радио не отвечает.

Замок щелкнул финальным оборотом, и дверь распахнулась от хорошего пинка, в который была вложена вся злость на заевший запорный механизм. Створка резко шарахнула о стену. Сверху посыпалась пыль и какой-то странный застарелый мусор, о составе которого Мун не хотел даже думать.

На пороге стоял молодой, лет двадцати, конопатый парень с суровым, как ему самому видимо казалось, лицом и двумя мисками в руках.

Мунлайт сел на кровати и посмотрел на парня, стараясь ухватить то, что происходит у него за спиной. Снаружи, судя по теням, осталось еще два молодчика, потому идея дать рыжему в рог и смыться отпала, еще не возникнув. Да и куда он смоется с бородатым балластом на шее. А оставлять Снейка здесь было как-то не по-сталкерски.

– Здравствуй, хозяюшка, – бодро приветствовал Мун рыжего. – Чем угощать будешь?

Парень поморщился, видимо борясь с желанием ответить, но смолчал. Не произнеся ни слова, прошел вперед и пихнул Мунлайту миску. Тот кивнул с благодарностью. Но рыжий уже повернулся к бородатому. Вторую миску поставил на койку рядом со Снейком и, выудив откуда-то ключик, отстегивал наручник.

К Мунлайту он стоял теперь спиной. То ли страх потерял, то ли чувствовал себя в безопасности, то ли совсем дурак.

Отстегнув Снейка от кровати, веснушчатый парень забрал наручники и вышел, оставив двух сталкеров наедине с мисками. У выхода обернулся и бросил небрежно:

– Похаваете, позовешь.

– Ой, – восхитился Мун, – ты посмотри, он говорящий!

Рыжий, не сказав больше ни слова, вышел. Хлопнула дверь. Снова заскрежетал полусгнивший замок.

Мунлайт подхватил миску и понюхал идущий от нее пар.

– Картошка, – поделился он. – С каким-то намеком на мясо.

– Тушенка?

– Фарш, – проговорил Мун, наворачивая за обе щеки.

Чувство голода, которого вроде бы и не было до того, навалилось с убийственной силой. Бородатый недоверчиво поглядел на Мунлайта, на миску в его руках.

– Ждешь, когда полчасика пройдет, чтоб посмотреть, не сдохну ли я? – полюбопытствовал тот. – Это правильно. Давай мне и свою порцию.

– Зачем? – не понял Снейк.

– Как зачем? – фыркнул Мун, у которого в миске осталось уже меньше половины. – Хоть наемся перед смертью.

Бородач подхватил ложку и зачерпнул картофельную размазню.

– Надеюсь, они ее не здесь выращивали, – тихо пробурчал под нос и принялся за еду.

– Ты лучше надейся, что фарш они не из пленников типа нас крутят, – тихо бросил Мун, становясь серьезным. – Ты нашивки видел?

Снейк кивнул.

– Чего мыслишь?

– На «Свободу» похоже.

– Именно, что похоже. У «Свободы» там морда волчья и «ВОЛЯ». А тут…

– И тут морда, – пожал плечами бородач. – Хотя надписи нет. Прав. А я все думал, чего не хватает. Ну, может они новую партию нашивок по дешевке заказали.

– Я, конечно, готов поверить в то, что у «Свободы» не нашлось денег на нашивки, – Мун говорил задумчиво, и непонятно было шутит он или серьезен. – Я даже готов поверить, что им эти нашивки делали трудолюбивые китайцы на подпольной текстильной фабрике. И что эти китайцы не умеют написать четыре буквы русского алфавита, и никогда не видели волков, и интерпретировали образ хищника в помесь свиньи с крокодилом. Но что-то думается мне, что это все же не «Свобода». Не могли мы так быстро до базы «Свободы» дойти. Ты поел?

Снейк поспешно облизал ложку и кивнул.

– Эй, хозяюшка! – громко позвал Мун. – Мы пожрали!

В замке снова завозилось с металлическим звуком. Терпения у рыжего на замок явно уже не хватало, потому скрежет с каждым разом продолжался все дольше и звучал резче, нервознее.

Зачем запирал, если их там как минимум трое и он все равно ни черта не боится?

– Подыграй, – тихо бросил Мунлайт прежде, чем дверь открылась.

Створка на этот раз распахнулась спокойнее, без хлопков. Конопатый парень прошел в комнатушку с той же размеренной неторопливостью, что и прежде. Забрал миску у Муна и снова повернулся к Снейку, подставив спину.

Тот уже вытянулся на койке и тоскливо смотрел на рыжего тюремщика.

– Опять пристегнешь?

– Могу не пристегивать, – второй раз за все время подал голос парень. – Только обещай, что руками махать больше не станешь.

– А он махал? – оживился Мун. – Он больше не станет.

Рыжий отстранился. Видимо решил все же обойтись без наручников.

– Слушай, свободный человек, – продолжал между тем Мунлайт. – А что у вашей «Свободы» деньги на нашивки кончились? Или вам их теперь абстракционисты делают?

– Я тебе говорил, это китайцы, – со значением поддержал тему Снейк.

Парень забрал миски, отошел в сторону и с сомнением поглядел на обоих, но так ничего больше и не сказал.

– Да, я всегда знал, что у китайцев руки не оттуда растут, но нарисовать волка в виде свиньи, это…

Закончить Мун не успел. Парень молча вышел и хлопнул дверью. Да так, что предыдущие хлопки показались легкими похлопываниями.

– Зря ты так, – пожурил Снейк. – Он ведь мог и обидеться.

6

Генерал Хворостин появился снова через неделю. Пришел, как к себе домой. Свалился, как снег на голову. Впрочем, на этот раз Берденко был готов к внеплановому явлению начальства, так что неожиданностью оно не стало. Генерала встретили и приветствовали, как полагается.

Хворостин расстроился, что не смог застать врасплох, но не слишком. Порадовался расторопности капитана, но виду не показал. Капитан Андрей Берденко вызывал у Хворостина чувства спорные. Задницу он не лизал, восторгов по поводу генеральских погон, мелькающих перед носом, не выдавал. Выслуживаться карьеры ради Андрей тоже не лез, но и претензий вместе с тем у генерала к нему не было.

Берденко четко выполнял все свои обязанности. Не пытался прыгнуть выше головы, не выказывал рвения и не всегда был доволен приказами. Но приказы эти не обсуждал и исполнял четко.

С одной стороны все это нравилось Хворостину, с другой отчего-то злило. Капитан был слишком правильный. Не паинька, вспомнить хоть, как обсуждал здесь его, Хворостина, неделю назад с младшим по званию, но честный и открытый. Во всем и всегда Берденко, жил опираясь на долг, честь, совесть и другие категории того же порядка, от которых умный человек порой отказывается.

Капитан не казался дураком, но и умным не был. Он был честным. Даже там, где это шло ему в ущерб. Генерал привык к другому поведению подчиненных, потому капитана ему хотелось выслать куда подальше, чтоб никогда больше не возвращался. Иметь честного дурака у себя под боком генералу было не с руки, а перевоспитывать молодца бесполезно.

Хотя не много-то и нужно было капитану Андрюше, чтобы подрасти в глазах Хворостина. Хитрости ему не доставало, а прямотой и честностью еще ни одну войну не выиграли.

Придя к такому выводу, генерал чуть успокоился. Жить с чем-то объясненным и осмысленным было проще, чем в неведении. Даже если объяснение ничего толком не меняло.

– Товарищ генерал? – вклинился в мысли голос Берденко.

Хворостин вздрогнул и посмотрел на капитана. Тот стоял возле карты Зоны и занял выжидательную позицию. Бубнить Андрюша уже закончил, и хотя половина его объяснений прошла за мыслями мимо ушей, генерал был твердо уверен, что ничего полезного, того, что ему нужно было услышать, Берденко не сказал.

– Хорошо, капитан, – кивнул Хворостин. – Скажи-ка мне вот что, сколько несанкционированных проникновений в зону происходит в среднем… ну, скажем, в неделю?

– Не совсем понял вопрос, товарищ генерал, – стушевался Берденко.

– Сколько сталкеров… Так вы их называете? Сколько их прет через твои кордоны?

– Через кордоны никто не проходит, товарищ генерал, – гордо отрапортовал Андрей. – Хотя лазейки за периметр находят.

Генерал смерил подчиненного небрежным взглядом, Андрей смотрел честно и открыто. Хотя против истины погрешил. Было дело, несколько раз ловил за руку солдатиков, что за взятку тихой сапой пропускали в Зону посторонних. На памяти Берденко таких ситуаций было по пальцам перечесть, но капитан был уверен, что случаи это не единичные. Хотя не пойман – не вор.

– Кроме того, – продолжил он, – мы контролируем не весь периметр. Есть еще украинская сторона, миссия ООН.

– Хорошо, – Хворостин поиграл желваками, – спрошу иначе. Сколько этого отребья находится за периметром? Сколько посторонних в Зоне отчуждения сейчас?

Капитан искренне пожал плечами, спохватился и вытянулся во фрунт.

– Не знаю, товарищ генерал. У нас нет таких данных. Смею предположить, что несколько сотен. Но есть те, которые ходят туда постоянно, хоть там и не задерживаются надолго. Возможно таких ходоков тысяча, возможно три. Потом все динамично. Специфика местности накладывает отпечаток. Оттуда далеко не все возвращаются, многие погибают. На их место приходят новички.

Генерал нахмурился и подошел к карте. Территория до кардона была прорисована довольно детально, основное пространство карты занимали довольно схематичные пятна. Кое-где фигурировали объекты, сохранившиеся со времен первого взрыва. Ничего принципиально нового за периметром Хворостин не обнаружил.

– Хорошо, у вас есть данные по тому, что происходит внутри Зоны отчуждения?

– Мы работаем с этим, – отозвался Берденко. – У нас есть осведомители, и кое-какая информация от них приходит.

– Уже что-то. Тогда давайте посмотрим, что нам известно на текущий момент. Маршруты сталкеров?

– Зона не статична, товарищ генерал, – нахмурился Андрей, направление разговора ему не нравилось.

– То есть маршруты вам не известны.

– Боюсь, что таковых просто не существует. Составить подобный маршрут в Зоне невозможно.

Генерал стиснул челюсти так, что скрипнули зубы. Глаза его сузились, вспыхнули яростью.

– Никогда, – произнес ледяным тоном, – никогда не говорите мне, что что-то невозможно. Возможно все. А если что-то не сделано, то это вопрос лени, халатности и некомпетентности.

– Прошу прощения, товарищ генерал… – начал заводиться Андрей.

Но Хворостин не дал закончить.

– Иными словами маршруты сталкеров вам неизвестны.

– Так точно, товарищ генерал.

– Хорошо. Если кто-то из них существует там постоянно, значит есть какие-то базы. Хотя бы о них вы что-то знаете?

Андрей, отчаявшийся уже найти общий язык с начальством, оживился, подхватил со стола карандаш.

– Здесь, – рука капитана очертила на карте круг неотточенным концом карандаша, – находится база группировки «Долг». Группировка состоит по большей части из бывших военных. Вот здесь, – карандаш метнулся в сторону.

– Капитан, – устало перебил Хворостин, – я так похож на идиота? То, что ты мне рассказываешь, я знаю и без тебя. Ты здесь находишься… Сколько?

– Полтора года, товарищ генерал.

– Полтора года, – передразнил Хворостин. – Можешь рассказать что-то, чего я не знаю из отчетов?

– Боюсь, что нет, – покачал головой Берденко, готовясь к новой вспышке генеральского гнева.

Но Хворостин вдруг стал удивительно спокоен.

– Плохо. Идет война, а мы ничего не знаем о противнике.

– Война? – опешил Берденко.

– А что же? У тебя боевая задача – охрана объекта. А на объекте черт знает кто шляется. И если б единичный случай. Так ведь ты мне сам заливаешь про сотни и тысячи.

– Но я же не могу без предупреждения стрелять на поражение в каждого, кто приблизится к Зоне с внешней стороны кордона.

– Почему? – искренне удивился генерал.

Андрей почувствовал, как прилипает к спине намокшая от пота ткань.

– Потому что мне никто не давал таких полномочий.

– А в тех, кто с внутренней стороны? – как-то игриво поинтересовался генерал и подмигнул. – Не боись, капитан, будет тебе и приказ, и полномочия. Пора кончать с этим гадючником.

– Прошу прощения, товарищ генерал?

От догадки, в которую не хотелось верить, похолодело внутри.

– Я планирую операцию по зачистке Зоны отчуждения от посторонних субъектов. Контроль периметра не дает результатов. Контролируя часть периметра, мы не контролируем объект, значит не справляемся с поставленной задачей.

– Но украинская сторона…

– Это моя забота, – отрезал генерал. – Так же, как и миссия ООН. А ты найди человека, который будет знать о том, что происходит внутри объекта и сможет скоординировать наши действия.

– Никто из военных не углублялся в Зону отчуждения настолько…

– Значит найди среди не военных. Ищи среди сталкеров. И не говори, что это невозможно. Предложи денег. Они за деньги на смерть идут, а здесь работа не пыльная. Я готов выделить на это шестизначную сумму. Времени тебе на поиск человека месяц. Об остальном поговорим позже.

– Слушаюсь, товарищ генерал, – вяло отозвался Андрей.

Хворостин развернулся и пошел на выход, оставив Берденко в полной растерянности. В дверях обернулся и смерил офицера тяжелым взглядом.

– Действуйте, товарищ капитан. Время идет.

И генерал пошел по коридору, наслаждаясь произведенным эффектом. Сзади зашелестели шаги, донеслось: «старшего лейтенанта Карташова ко мне».

Хворостин вышел на свежий воздух и вдохнул влажную осень полной грудью. Генерал не терпел бездействия и бардака. Все, что попадало под его юрисдикцию, должно было работать, как часы. Кроме того, генерал имел некоторые весьма полезные связи. Потому, говоря о шестизначных цифрах, он нисколько не лукавил. Проект по приведению Зоны отчуждения в соответствие статусу закрытого объекта и очистке объекта от полупреступных элементов уже был показан кому нужно. И этот «кто нужно» уже выбил под этот проект бюджет, в разы превосходящий шесть знаков. Теперь бюджет этот требовал освоения.

Впрочем, генерала волновал не только распил государственных финансов, но и порядок на вверенном объекте. И хотя полный карт-бланш в выборе средств для достижения цели ему никто не давал, Хворостин не сомневался в том, что победителей не судят. А проигрывать было не в характере генерала.

Хворостин спустился с крылечка и направился к домику, который выделили ему под личные апартаменты. Под ногами шуршали опавшие листья. Пахло прелостью и чем-то горьковатым. Вот только что горчило, понять Хворостин не мог.

Сзади забухали тяжелые шаги. Генерал обернулся. К нему резво бежал белобрысый старлей, которого неделю назад выставил вон. Сергей что ли? Офицер резко остановился и вытянулся по стойке смирно.

– Старший лейтенант Карташов, – отчеканил он. – Товарищ генерал, разрешите обратиться.

– Валяй, – милостиво махнул рукой Хворостин.

– У меня есть соображения по поводу поиска человека, способного выступить в качестве проводника по Зоне отчуждения.

– Поделитесь своими соображениями с капитаном Берденко.

– Прошу прощения, товарищ генерал, – голос старлея стал приторным, как засахарившийся мед, – мне кажется товарищ капитан не совсем верно оценивает ситуацию и не примет моих предложений, в то время как, я уверен, они могли бы показаться вам небезынтересными и послужить общему делу.

Хворостин посмотрел на белобрысого лейтенанта. Тот стоял перед ним, вытянувшись во фрунт, с преданностью на физиономии, достойной кокер спаниеля.

– Играешь, старлей? – фыркнул генерал. – Ну-ну, игрун.

– Прошу прощения, товарищ генерал. Не игрун. Игрок.

– Идем, – кивнул Хворостин и пошел прочь.

Карташов послушно топал сзади. А старлей-то не прост. Вон оно как выходит.

И генерал украдкой ухмыльнулся собственным мыслям.

7

Дверь в их импровизированную тюрьму открылась, как обычно, не с первого раза, но на пороге вместо рыжего парня появился мальчонка. Тот самый, благодаря которому они здесь и оказались.

Мун приподнялся на локте, покосился на Снейка. Бородатый лежал к нему спиной и на открывшуюся дверь не отреагировал. Спал что ли?

– Ну, здорова, малец, – Мунлайт озорно подмигнул пареньку. – Что, теперь ты нам харчи таскать станешь?

Мальчишка не ответил, только быстро захлопнул за собой дверь и молча бросился вглубь комнаты. В том, что мальчуган настоящий, сомнений теперь не было, но вел он себя по-прежнему странно. Может с головой проблемы?

Мун спустил ноги с койки и уселся поудобнее. Мальчишка метнулся от дверей вглубь комнаты, проскочил между коек к стене, обернулся и застыл. Глаза были испуганными, лицо бледное. Парнишка отступил на шаг, вжимаясь спиной в стену.

– Ты чего? – наклонился к нему Мунлайт.

Мальчишка все так же молчал. Только смотрел теперь мимо него.

– Чего?

Паренек медленно поднял руку и указал ему на что-то, находящееся за спиной.

В груди екнуло. Мун приготовился уже снова получить тяжелым по затылку и начал медленно поворачивать голову.

Удара не последовало, но дыхание от увиденного перехватило не хуже, чем от хорошего хука. В шаге от Муна стояла и покачивалась точная его копия, только прозрачная, как призрак из мультфильма про Каспера.

Внутри похолодело.

– Твою три бога… – не соображая, что говорит начал он…

– …душу мать!

Мун подпрыгнул на койке от собственного голоса. В комнатенке стоял полумрак. На соседней койке спал Снейк. Бородатый лежал на спине. Борода торчала нечесаной лопатой. Грудь высоко вздымалась от богатырского дыхания.

Расслабился, зараза. Страх потерял. Спит, хоть из пушки стреляй. А ведь он в голос орал, а этот даже не проснулся. Хотя оно и лучше. А то объясняй этой помеси викинга с Санта Клаусом, чего это он кричит во сне.

Мунлайт осторожно вытянулся на койке. Тихо звякнула сетка. Снейк засопел и перевернулся на бок, спиной к Муну. Теперь еще не хватало, чтоб мальчик появился, и будет полный сюр.

Но никакого мальчика и прозрачного дубликата не было.

Снова завертелся Снейк. Правда на этот раз не перевернулся, зато начал похрапывать. Мун тяжело вздохнул и прикрыл глаза. Если бородатый захрапел, спать уже не придется. Это он за дни, проведенные в одной комнате со Снейком, уяснил на зубок.

Впрочем, спать особенно не хотелось. Неделя ничегонеделания дала и отоспаться, и отожраться, и отдохнуть.

Рыжий парень появлялся три раза в день. Причем делал это настолько четко, что по нему можно было часы сверять. Кормили сносно и на удивление разнообразно. Будто находились не посреди Зоны, а на задворках придорожного кафе.

Мунлайт предположил как-то, что кормят их хорошо только для того, чтоб самих потом сожрать, но рыжий на подначку не отреагировал. Пропускал он мимо ушей и издевки по поводу нашивки, которая не давала Муну покоя.

Молча принимал его глумление и второй посетитель. Этот был старше и серьезнее. Судя по седине в коротко стриженых под машинку волосах, лет ему было за сорок. И если рыжий хоть иногда открывал рот, поддаваясь на провокации, то мужика с седым ежиком поддеть не получалось.

Он приходил дважды в сутки. Менял Снейку повязку, вкалывал ему какую-то дрянь и удалялся, не проронив ни слова.

Эта игра в молчанку угнетала. Если б не горячность рыжего, Мунлайт наверное предположил, что они попали в плен к секте глухонемых. Однако слышали тюремщики все прекрасно, и говорить тоже могли, в этом он не сомневался, вот только не хотели.

Привычно заскрежетал замок. За неделю рыжий так и не научился с ним справляться. Завозился Снейк. Впрочем бородатый приятель был сейчас Муну не столь интересен. Он видел другую жертву.

– Здравствуй, кормилец, – приветствовал Мун.

Рыжий привычно прошел вперед и пихнул ему миску. Мунлайт молча поставил миску на койку и встал, чего прежде при чужаках себе не позволял. Рыжий тем временем развернулся к нему спиной и тормошил не проснувшегося Снейка.

Мун неслышно встал за спиной рыжего, осторожно наклонился и нежно шепнул на ухо:

– «Свобода», разреши спор, а?

Рыжий парень от неожиданности подпрыгнул, чуть не уронив миску. Мунлайт вовремя отшатнулся. Когда кормилец обернулся, он уже стоял в стороне с мерзопакостной лыбой и выставленными вперед ладонями, мол, спокойно, брат, я и не сделал ничего, спросил только.

Парень посмотрел на него так, как последний раз смотрела в далеком детстве воспитательница в детском саду. На лице рыжего читалось явное желание нахлобучить на седую муновую голову миску со всем содержимым и постучать сверху, но сдержался.

– Доброе утро, – пробасил пробудившийся наконец Снейк.

– Утро добрым не бывает, – весело отозвался Мунлайт.

Рыжий снова повернулся спиной и протянул миску бородатому.

– Нет, ну ты ответь, «Свобода», чего это у тебя? – дождавшись, когда парень избавится от своей ноши, подцепил его за рукав Мун. – Я вот говорю свинья, а дядя Снейк, дай бог ему и его ноге здоровья, целый день талдычит: «крокодил-крокодил».

Рыжий скрежетнул зубами и резко дернул рукой. Рукав с нашивкой неприятно шкрябнул Муну по подушечкам пальцев. А потом все произошло молниеносно. Парень обернулся и с силой ударил в корпус. Не ожидавший от него такой прыти Мунлайт отлетел назад. Металлический край койки ударил под колени, и Мун завалился на спину. Напряженно зазвенела металлическая сетка.

Парень навалился сверху. Рука рыжего сгребла в кулак мунлайтов ворот и ощутимо придушила.

– Мы не «Свобода», – сквозь зубы процедил рыжий, – понял? Мы группа Резаного, понял? А это медведь.

Парень бросил ворот и отпихнул Муна, снова взяв себя в руки.

Тот сел и изящным движением поправил воротник. На роже, окаймленная седой подковой играла злорадная улыбка.

– Что и требовалось доказать, – спокойно сообщил Мун. – А Резаный, он кто? Любитель пива?

Парень вышел вон и ощутимо шендарахнул дверью. Загрюкал ключ в замке. Мунлайт откашлялся, потер шею, поморщился:

– Не слабо.

– Я ж говорил, что он обидится, – добродушно резюмировал Снейк, с интересом наблюдавший всю сцену.

– Зато мы теперь знаем, что это не «Свобода».

– Это неволя, – философски заметил бородатый. – Но кормят они хорошо.

И он с расстановкой принялся за еду. Мунлайт взял в руки миску. Та чудом не перевернулась, но потасовка не обделила ее вниманием. Половина баланды расплескалась. Под койкой образовалась жирная лужа. С сетки свешивались капустные сопли.

– О, супчик! – бодро отметил Мун. – Какой балбес у них супчик на завтрак варит?

– Уймись, хаосит, – поморщился Снейк. – Нас кормят, лечат. Скажи спасибо. Нет, нарывается.

– Это тебя лечат. А меня калечат. Знаешь, как по башке шарахнули? И я сам себя покормить способен, если меня выпустят.

– Настроение плохое?

– Нормальное.

Снейк первым отложил пустую миску.

– Знаешь, с тех пор как ты поседел, у тебя окончательно испортился характер. Ты стал еще вреднее, зануднее и твои приступы апатии уже надоели.

Мун растекся в натянутой улыбке и развел руками.

– Старею.

День выдался оживленным и богатым на неожиданности. На крик, что они пожрали, рыжий не явился. Он пришел по собственному почину через полчаса. Забрал пустую тару, бросил на Муна победоносный взгляд, мол отольются кошке мышкины слезки, погоди, недолго осталось, и гордо удалился.

Не успела закрыться дверь, как на пороге появился эскулап с седеющим ежиком на голове. Этот был как всегда молчалив и уравновешен. Мун, честно говоря, поражался его спокойствию.

Снейк глядел, как снимают старые бинты, делают перевязку. Потом повернулся, подставляя под инъекцию мягкое место. Когда дверь распахнулась, впуская очередную порцию гостей, бородатый как раз возлежал с голой задницей.

На этот раз рыжий парень пришел не один. С ним явился сухощавый невысокий мужичек с замашками хозяина. Без барства, но с уверенностью, что он дома и здесь, в его доме, все будет так, как он скажет.

Новый гость был не стар, но видимо имел богатую мимику. Жесткое лицо его было изрезано глубокими морщинами, что придавало ему гротеск и выпуклость деревянной маски. Оно выглядело не красивым, но обаятельным. А еще у мужичка был очень выразительный взгляд, напрочь отбивающий желание шутить. Только одна деталь портила общее впечатление: от левого уголка рта до виска тянулся кривой уродливый шрам.

Вышедший было веснушчатый тюремщик появился снова со старым табуретом. Поставил его между коек и, злорадно поглядев на Муна, удалился.

Мунлайт проводил парня взглядом, скосил глаза на шрам мужичка. Не иначе сам Резаный почтил присутствием. Судя по поведению рыжего, мужичек – человек уважаемый. Судя по поведению мужичка – хозяин. И судя по вспоротой щеке, имя он себе не любовью к пиву заработал.

Молчаливый эскулап всадил Снейку шприц в бедро и также беззвучно принялся собираться. Бородатый подтянул штаны.

Мужичок со шрамом на щеке сел на притащенную веснушчатым табуретку. Поглядел на изучающего его Муна. Мужчины сцепились взглядами и несколько секунд пристально смотрели друг на друга. Затем дядька со шрамом перевел взгляд на Снейка. Не отвел глаза в сторону, а словно отпустил Муна взглядом на время, мол потом продолжим.

– Меня зовут Резаный, – наблюдая за доктором сообщил мужичек со шрамом.

– Я догадался, – без тени иронии кивнул Мун.

Доктор с седым ежиком собрал инструмент и наклонился за бинтами. Резаный следил за ним с неудовольствием.

– Айболит, подожди за дверью, – попросил он наконец.

Эскулап суетливо подхватился и послушно вышел. Дверь прикрыл осторожно, без скрипа и хлопка.

– Айболит? – усмехнулся Мун, глядя на оставшуюся незапертой дверь. – Добрый доктор?

– Вообще-то он ветеринар.

– Хочешь сказать, – вклинился Снейк, – меня все это время ветеринар лечил?

– А тебя что-то смущает? – приподнял бровь Резаный.

– Ничего его не смущает, – гнусно ухмыльнулся Мунлайт. – Он у нас теперь Змей, так что ветеринар ему в самый раз.

Снейк насупился, пробурчал что-то невнятное и отвернулся. Резаный поглядел на него со странным оскалом, который должно быть означал улыбку, потом повернулся к Муну.

– Змей, значит. Хорошо. А ты что за зверь такой?

– Mister Moonlight, – напевно протянул Мун.

– You came to me one summer night, – отозвался Резаный и почесал шрам на щеке. – Наслышан.

– Да ты меломан? – не удержался Мун, хотя еще несколько минут назад твердо решил, что этого он подначивать не станет.

– Я не о ливерпульской четверке наслышан, хотя я тебя постарше буду. Я о тебе наслышан.

Резаный говорил очень тихо и вкрадчиво. Таким голосом детей убаюкивать. Мунлайту эта вкрадчивость не нравилась. Ему в жизни доводилось встречать разных людей, опасных в том числе, и он знал по опыту, какие люди наиболее опасны.

Тот, кто кричит, брызжет слюной и угрожает, опасен наименее. Люди делятся на тех, кто говорит, и тех, кто делает. Если человек в подробностях объясняет, как он тебя покалечит, можешь быть уверен – он никогда не сможет поднять на тебя руку.

Поопаснее будут психи, громкие, шумные. Такие не обещают показать кузькину мать, но способны схватить, что под руку попадется и зашвырнуть тебе в голову. Эти опасны своей непредсказуемостью.

Но опаснее всего тот, кто говорит с тобой тихо, мягко, вкрадчиво, как с больной глупой собакой. Он никогда не повысит голос, никогда не начнет угрожать, никогда не перейдет на личности. Но со спокойствием английского лорда сможет щелкнуть пальцами, с улыбкой пожать плечами: «так получилось» – и посмотреть, как тебя закатывают в тазик с цементом и отправляют в эксклюзивное плавание по ближайшему водоему.

Сильный человек, у которого есть реальная власть, а не иллюзия власти, которую он боится потерять, никогда не станет повышать голос. Ему это просто не нужно. И вот с такими людьми связываться в самом деле небезопасно.

– И что про меня говорят? – вяло поинтересовался Мунлайт.

– На твое счастье ничего хорошего.

От такого заявления Мун поперхнулся:

– Интересный подход.

Резаный пожал плечами.

– Нормальный. Мне про тебя Вася Кабан рассказывал. И если бы этот человек отзывался о тебе хорошо, то мы бы с тобой сейчас уже не разговаривали.

– Чего так?

– Сволочь он.

– Был, – подал голос Снейк.

Резаный метнул на бородача быстрый взгляд, потом снова посмотрел на Мунлайта. И знакомым образом изогнул любопытную бровь:

– А что с ним?

– Упал и умер, – поделился Мун.

– Сам упал? – не поверил Резаный.

– Я помог, – неохотно признался Мун. – А так как он гранатами был увешан, когда падал, и одна взведенная у него в руке была, то очень быстро научился летать.

Резаный сидел серьезный, задумчивый, будто размышлял, верить пришлому, не по годам седому сталкеру или нет. Пальцы непроизвольно тронули шрам. Наконец решил что-то для себя, на Муна глянул с толикой уважения.

– Набираешь очки, – кивнул Резаный и качнулся на табурете. – Мне бы хотелось верить, что вы не плохие люди, – задумчиво произнес он, – но на моей памяти хорошие люди из тех мест, откуда вы вышли, не приходили.

– А что, плохие приходили? – напомнил о своем существовании Снейк.

– Оттуда вообще люди не приходили, – буднично сказал Резаный, не повернув головы. – Никакие. Ни живые, ни мертвые. Никогда. Так что… я вас слушаю.

8

Разговор затянулся. Объяснять пришлось долго и больше, чем хотелось. И хотя всего он, конечно, не рассказал, Резаный ухитрился вытянуть из него достаточно, чтобы понять, с кем имеет дело.

Тем не менее итог беседы вышел положительным. Дверь больше никто не запирал и из разряда пленников Снейк с Муном перешли в разряд гостей. Правда гостеприимство Резаного тоже имело свои условия.

– Барахло ваше вам отдадут, – говорил Резаный, пока Мунлайт шнуровал ботинки. – Но надеюсь, ты понимаешь, что кормить вас двоих накладно. А приятеля твоего еще и на ноги ставить надо.

Снейк, как-то выпавший из разговора и преспокойно уснувший, оставшись не у дел, всхрапнул, словно подтверждая, мол да, и кормить, и лечить надо. Мун кивнул.

– Я бы заплатил, но мы поизносились. А плату задним числом ты ведь не возьмешь?

Резаный покачал головой.

– Задним числом я б с тебя плату и в обычной жизни не взял. А здесь тем более. Тебя завтра грохнут, и кто платить станет?

– Не каркай, – поморщился Мунлайт, пряча седые вихры под бандану.

Про седину Резаный ничего не спрашивал, хотя видно было, что его подмывает. Но сдержался. Оно и понятно. Самого поди не шибко радует, когда начинают про щеку разодранную спрашивать. Так что понимает, куда с такими вопросами посылают.

Они вышли на улицу. День был серым и пасмурным. Накрапывал дождик, тянуло легким ветерком. Мун с удовольствием, впервые за неделю, втянул в себя свежий воздух. В нос ударил запах осени, сырости и прелых листьев, легкие наполнились кислородом.

Резаный достал сигарету, закурил. Мунлайт цыкнул сколотым зубом, поводил взглядом в поисках травинки, но двор был утоптан настолько, что растительности не осталось вовсе.

Дом, в котором он и Снейк провели неделю, находился на другом краю деревеньки, куда он пришел следом за мальчишкой. Кстати про мальчишку надо бы узнать.

– Так чем мы можем с тобой рассчитаться? – отбросив посторонние мысли, вернулся к главному Мун.

– Змей твой ничем, пока на ноги не встанет. А ты можешь. Выполнишь кое-какую работенку и считай, что в расчете. Идет?

Резаный протянул руку, но Мунлайт жать ее не спешил.

– Едет, – недружелюбно отозвался он.

– Что не устраивает?

– Работенка работенке рознь. Бывает такая работенка, за которую всю оставшуюся жизнь кормить можно. И не здесь, а в «Метрополе».

Резаный почесал шрам.

– «Метрополь» это где? На южном кордоне?

– «Метрополь» это в столице государства Россейского городе-герое Москве. Милое такое заведение. Как-нибудь я тебя обязательно туда приглашу. Короче, – отрезал Мун, переставая балагурить, – чего за работа?

– Работенка, – повторил Резаный мягко. – Всего лишь работенка. «Метрополь» за такое не обломится, но у меня подъедаться можно. Ты пойми, у нас группировка небольшая, живем за счет мелких заказов. Незначительный хабар потаскать или… Ты вот стреляешь, говорят, неплохо?

– Мы ж не в учебке, – пожал плечами Мун. – Здесь кто плохо стреляет, тот долго не живет.

К чему клонит Резаный, он не понимал и это не нравилось. Тот затянулся в последний раз, повертел головой. Сделал шаг в сторону, резко нагнулся. Когда распрямился снова, в руках была консервная банка из-под зеленого горошка с вывороченной крышкой.

Мун с интересом наблюдал за тем, как предводитель сталкерской шайки тушит в банку бычка. Любопытно. В центре большого города не каждый станет урну искать, а тут такая чистоплотность. Откуда бы? И на интеллигента мужик со вспоротой щекой и колючим взглядом не сильно похож. Зануда Угрюмый больше интеллигент.

Резаный подхватил между тем свою импровизированную пепельницу и пошел с ней в сторону. Дернувшемуся было следом Мунлайту сделал знак, жди мол. Сам прошел на довольно приличное расстояние через бурьян между домами, остановился возле сгнившего забора, от которого стоять остался лишь покосившийся трухлявый столб, поставил на верхушку столба банку и не спеша пошел обратно.

К Муну подошел деловитый, на ходу вытаскивая ПМ.

– Банку видишь?

– Крошка горошка? – фыркнул Мун. – Ты хочешь, чтоб я в банку попал? Или в какую-то конкретную горошину?

– Цель обозначена, а там как попадешь, – благосклонно отозвался Резаный.

Мун взял в левую результат трудов Николая Федоровича и ижевского механического завода, прицелился и плавно вжал спусковой крючок. Грохнуло. Руку дернуло отдачей. Все-таки Макаров – штука громкая. БеПешечка, как любовно называет бесшумный аналог Угрюмый, стреляет конечно не беззвучно, но ощутимо тише. Может потому БП здесь и больше в ходу.

Банка, еще недавно стоявшая на столбе, резво отлетела в сторону.

– Вы ничего вкусней не ели овощей от «Бондюэля», – провозгласил Мун. – Но за банкой я не побегу.

Резаный хмыкнул и не торопясь, с достоинством пошел к столбу. Впрочем, любопытство по всей вероятности возобладало, и он очень скоро прибавил ходу. До торчащей из высокой травы трухлявой опоры он уже почти добежал. С азартом дорвавшейся до помойного бака дворняги принялся нырять в бурьян, наконец, выбрался с бондюэлевской жестянкой в руке и потрусил в обратную сторону, растеряв всю свою хозяйскую обстоятельность.

– Куда попал? – спросил издалека.

Мун ехидно ухмыльнулся. Сейчас перед ним был совсем другой человек, не тот, что пришел к ним с утра. И сдерживать свои привычки, и ограничивать себя в шутовстве с этим человеком уже не тянуло. Резаный оказывается может быть живым, а не монументальным. И не просто живым, а простецким.

– Куда? – повторил Резаный, подходя ближе и пряча банку за спиной.

– В банку, – ехидно ухмыльнулся Мун. – Если быть точным, то в букву «О».

Резаный впервые, кажется, за все время общения открыто улыбнулся. И хотя благодаря шраму улыбка вышла кривая, но было в ней что-то теплое, свойское. Он взвесил жестянку на ладони и бросил Мунлайту.

Рука рефлекторно метнулась вперед, перехватывая пустую тару. Мун бросил беглый взгляд на разрисованный зелеными горохами жестяной бок. В надписи «Bonduelle» на месте буквы «О», той самой, что попала на центр банки, когда давил на спуск, зияла дыра.

Мунлайт невозмутимо сделал шаг в сторону, наклонился и вернул покореженную «пепельницу» на место. Повернулся. Резаный стоял рядом и светился, как начищенный самовар.

– Так чего надо? – довольно грубо поинтересовался Мун.

– Заказ есть, – встрепенулся Резаный, становясь серьезным. – Припять кабана знаешь?

Мунлайт молча кивнул. Кто ж не знает? Тварь довольно распространенная, к людям относится без пиетета, правда и в Зону глубоко не ходит. Пограничная тварь.

– Надо подстрелить, – буднично поведал Резаный.

– Не понял, – вылупился Мун. – Это какой-то дикий агрессивный из серии «появился дикий вепрь ограмадный – то ли буйвол, то ли бык, то ли тур… коих ел, а коих в лес волочил»?

– Зачем же. Просто есть заказ. Есть человек, который платит за тушку Припять кабана. «Вот коль отчаешься на это, то принцессу поведешь под венец».

– Нет, мужик, – фыркнул Мун. – Ты все же меломан. Только просто так стрелять в Зону из пукалки я не стану.

Резаный снова посуровел. На Мунлайта поглядел исподлобья тем самым жестким взглядом, каким пялился еще утром. От свойского мужичка не осталось ни грамма. Мун взгляд выдержал стоически, даже ухмылочку прицепил.

– Зарываешься, седой, – тихо процедил Резаный и нервно почесал шрам. – Неприятностей ищешь.

Мун покачал головой.

– Тогда делай, что требуется и не выпячивайся, – посоветовал Резаный.

В сердце дернулось что-то, но в том, что екнуло, Мун не стал бы признаваться даже себе.

– Зачем тебе зверя стрелять без нужды? – попытался увещевать он. – Жрать ты его все равно не станешь. Шубу из него не сошьешь. Врагу скормить? Так есть более простые способы отравить несимпатичного тебе человека. Хочешь, покажу?

Резаный не ответил. Он смотрел теперь изучающе. Понять, что творится в его голове, было невозможно.

– Есть заказ, – повторил он, наконец, тихо, но внушительно. – Заказы не обсуждают, а выполняют.

– С приказами путаешь, – без тени улыбки ответил Мунлайт.

– Для нас без разницы, – отмахнулся Резаный. – Для тебя сейчас тоже. Мне нужна тушка кабана. За нее платят.

– Кто? – вылупился Мун искренне.

Резаный задохнулся от злости. Видно было, что он привык говорить и принимать отчет о выполнении, а не слушать детский лепет и вдаваться в объяснения. Текущая ситуация его явно бесила.

– Богатый джентльмен, – выдавил он, справившись с эмоцией. – Он платит за Припять кабана. Мертвого. Убитого одним выстрелом. В глаз.

– Одним выстрелом? – поперхнулся Мун.

– В глаз, – тупо повторил Резаный.

– Это чтобы шкуру не попортить?

– Ты догадлив, – кивнул лидер группировки и полез в карман за сигаретами.

– А зачем ему шкура? – совсем уж растерялся Мун.

– Чучелко набить, – прикуривая пыхнул дымом Резаный. – Коллекционирует он чучела. Дом у него где-то там в среде олигархата. Он его решил оригинально декорировать. Ему по специальному заказу доставляют монстров из Зоны и набивают чучела. И скажи спасибо, что он кабана заказал, а не псевдогиганта.

– Он что, сумасшедший? – полюбопытствовал Мун.

– Мне откуда знать? Он ваш, русский. С Рублевки какой-то.

Это прозвучало так, что сомнений о национальной принадлежности Резаного у Муна не осталось, хоть и говорил тот без какого-либо намека на этнический оттенок.

– А ваши с Золотоворотской или где они у вас там живут?

Резаный скрежетнул зубами. На Муна посмотрел зло, и тот подумал, что ошибся в человеке дважды. Хотя может и не ошибся ни разу. Все предположенное раньше имеет место, только под настроение. А настроение у мужика с пропоротой щекой стабильно, как погода в марте.

– Он платит деньги, – произнес Резаный, борясь с недовольством. – Потому сумасшедший он или нет, без разницы. Деньги не пахнут. В общем, так, зайдешь ко мне, получишь оружие и пойдешь за кабаном. Будет у меня туша с непорченой шкурой, живите еще неделю. Буду кормить и чинить ноги твоему приятелю, как себе. Нет, собирайтесь и уматывайте оба куда хотите.

Мунлайт переступил с ноги на ногу. Резаный очень четко напомнил, что он здесь хозяин, и оставил за Муном решение препираться дальше или смириться, обозначив, что препираться бессмысленно.

– Как себе? – ухмыльнулся Мун мягче. – А себе бы ты тоже ветеринара позвал, если что?

– Дареному ишаку под хвост не заглядывают, как говаривал один мой знакомый, – Резаный тронул подушечками пальцев шрам, но передумал и убрал руку. – Айболит – врач. Он лечит. А кого его учили препарировать, сталкеров или крыс лабораторных – не важно. Жить захочешь, студенту со скальпелем доверишься.

Резаный был сердит. Муна это отчего-то развеселило.

И пока король с ним так препирался,

– напел он.

Съел уже почти всех женщин и кур
И возле самого дворца ошивался
Этот самый то ли бык, то ли тур.

– Погуляй полчаса, – отрубил Резаный, – подумай. Если надумаешь, заходи за снаряжением. Если не надумаешь, то забирай своего Змея безногого и ползите отсюда, пока я добрый.

Предводитель неизвестной группировки развернулся на каблуках и, резко чеканя шаг, пошел прочь. Мунлайт отошел в сторону к бурьяну, дернул травинку потоньше и, заткнув ее между зубов, уселся прямо на землю.

Особой сентиментальностью он не страдал. Правда слышал много раз байки о том, что Зона не любит, когда кто-то убивает ее детей. Но и в сказки эти верить не торопился. И разговоры, мол Зона, как женщина, его бесили. Как раздражали сравнения с женщиной трубки или гитары. И трубка, и гитара, и женщина романтический окрас имели только среди прыщавых подростков. Мун подходил к ним весьма утилитарно. Трубку просто курят, на гитаре просто бренчат в меру возможностей. С женщиной малость сложнее, тут от воспитания зависит, но в конечном итоге и с ней все понятно. А Зона – просто странное место на карте. И все.

И все же стрелять в животное, пусть даже тысячу раз опасное… Ей богу, спокойнее было застрелить того урода, которому для украшения интерьера приспичило убивать живое существо. Жестокость имеет право на существование чаще, чем думают многие. Но жестокость должна быть обоснована. Можно сломать ноги человеку, который косо посмотрел на твою женщину, но зачем убивать мутанта ради дизайнерских бредней богатого дурака?

«Затем, что в соседнем сарае лежит Снейк», – пришла мысль, – «которому, если верить Айболиту, еще месяц валяться, прежде чем на ноги встанет».

Мун сплюнул изжеванную травинку. Хоть бы знак какой пришел.

Он повернулся туда, где за домами должна была кончаться деревенька и начинаться власть аномалий и прочих завихрений. Туда, где должна была находиться настоящая, дикая Зона. И смотрел так, будто ждал ответа от той точки на карте, в разумности которой только что сомневался.

Знаков не было. Небеса не вспыхнули и не разверзлись. И ни господь, ни дьявол не принялись шуршать в уши сомнительные истины на иврите. Зато он увидал, как через вездесущий бурьян вприпрыжку бежит мальчонка лет десяти. Тот самый, которого видел неделю назад.

Мунлайт вздрогнул от неожиданности. Мальчишка бежал куда-то по своим делам и внимания на него не обращал. Мун подскочил на ноги, вывалилась изо рта изжеванная травинка, но он этого уже не заметил.

Звать мальца он не стал. Осторожничать тоже. В обжитых местах Зоны можно не бояться. Никаких неожиданностей, разве что гон начнется или выброс пойдет. Гигантскими беззвучными скачками он метнулся следом.

Пацан, как и в прошлый раз скрылся за углом ближайшего дома. Де жа вю, не иначе. Надеясь, что хоть в этот раз никто не даст ему по башке, Мунлайт остановился возле избы и осторожно заглянул за угол.

Перед ним раскинулся широкий двор. На значительное свободное пространство с вытоптанной до состояния проплешины землей смотрели три дома. Старых, но обжитых и подлатанных. Возле одного из них стоял длинный навес, под ним разместились врытые в землю лавки и столы, тянущиеся единой лентой, за которой могли рассесться несколько десятков человек.

В стороне от домов устроился махонький кривенький сарайчик. Явный новодел. На дверях сарая висел могучий амбарный замок. Интересно, что внутри. Казна, или стратегические запасы патронов и провианта?

Мальчишку этот вопрос в отличие от Мунлайта не занимал нисколько. Он бодро подпрыгивая, как это могут только дети, просвистал мимо сарая и направился к дальнему дому с навесом и столами.

Мун вышел из-за угла и не таясь двинулся следом. В том, что пацан не галлюцинация, он был уверен, но само наличие его здесь посреди Зоны вызывало удивление вперемешку с любопытством.

Паренек добежал до столов под навесом и радостно возопил:

– Мама!

Только сейчас Мунлайт заметил скрючившуюся на лавочке женщину. Она сидела по другую сторону стола и буднично чистила картошку. Причем делала это столь непринужденно и обыденно, словно они находились не под Припятью, а под Егорьевском. И к занятию своему она подошла с полной отдачей, потому на виду из-за столешницы торчала только голова и плечи. На детский голос женщина распрямилась и ее стало видно чуть лучше.

Не дурно, оценил про себя Мун. Барышня и впрямь была не дурна собой. И было в ней что-то еще, что притягивало. Что-то простое, человеческое и не продажное. Вот оно! Бабы в зоне, когда к ним подходишь, обычно калькулятор в голове включают. Ты еще не заговорил, а у нее в глазах счетчик пошел отщелкивать.

Нет, встречаются конечно и другие, те что с мужиками на равных в Зону шастают, но это не женщины, это какие-то КМС по метанию ядра и гребле.

Здесь же случай был совершенно другой. Впервые за долгое время он видел нормальную женщину. Хотя представить себе, какая нормальная женщина в здравом уме сунется в Зону, да еще и с ребенком…

Мальчишка обогнул край стола и плюхнулся рядом с женщиной на скамейку. Та отвлеклась от сына, заметила приближающегося Мунлайта и переменилась в лице. Вздрогнула, побледнела, приподнялась. Звякнул упавший нож. За секунду в глазах женщины промелькнула дикая гамма чувств: страх, узнавание, надежда, разочарование, боль. Затем все стихло, словно и не было этого всплеска эмоций.

– Здрасьте, на фиг, – плотоядно растекся в ухмылке Мун, делая вид, что ничего не заметил.

Женщина кивнула и подняла нож. Мальчишка смотрел серьезно и испытующе.

– А я знаю, – сообщил он вдруг, – вы дядя Мунлайт.

Мун поперхнулся. Быстро же тут информация расходится. До сегодняшнего дня здесь никто и знать не знал, как его зовут, а теперь… Он улыбнулся мальчишке мягко, почти без сарказма, насколько вообще был на это способен.

– Точно. А ты кто такой, боец?

– Егор, – представился паренек и поспешно добавил, – а маму зовут Наташа.

Мун посмотрел на Наталью.

– И чего ты от меня шарахнулась, будто привидение увидела, Наташа?

– Человека одного напомнил, – неохотно ответила она.

– Плохого?

– Хорошего.

– А чего тогда шарахаешься? – фыркнул Мунлайт и добавил патетически. – Ох уж эти самки человекофф!

Последнего делать не стоило. Наталья стеганула его недобрым взглядом. Лицо женщины стало суровым, теряя свою миловидность и напоминая о той категории, которую он сам классифицировал, как КМС по метанию ядра.

– Тот человек умер, – процедила она сквозь зубы.

«В таких случаях воспитанные люди обычно начинают смущаться и извиняться», – подумал Мун, но извиняться не стал.

– Значит, я похож на покойника, – ухмыльнулся он. – Надо нормально есть, спать, заняться спортом и в солярий сходить, что ли.

– Хам! – фыркнула Наталья.

– Быдлоид, – послушно согласился Мун. – Наташка, а…

– Меня зовут Коса, – отрезала Наталья.

– Коса? Камси-комса. А я-то думал, тётки человеческими именами называются, не то что сталкеры.

– А что, – взвилась Наталья, – женщина по-твоему сталкером быть не может?

В своем праведном гневе она была смешна. Мун с кривой ухмылкой покачал головой, нет мол, не может, и подмигнул Егору, который наблюдал за мамой и «дядей Мунлайтом» с некоторой настороженностью.

– Не может, – сказал он, чтобы жест не трактовали как-то иначе. – Вот ты чего здесь делаешь?

– Живу, – небрежно пожала плечами Наталья.

– С ребёнком?

– Не твое дело, – снова заершилась она. – Он уже взрослый.

– Ну и дура, – фыркнул Мун.

– Хам, – резко бросила Наталья, подцепила таз с картошкой и ушла в дом.

Мальчонка, оглянувшись попутно на седого дядю, юркнул следом. Хлопнула дверь. Мун плюхнулся на скамейку и потянулся до хруста. Весело получается. Если так пойдет дальше, его тут возненавидят всем хутором. А ему ведь тут жить. Во всяком случае пока Снейк не поправится.

9

Как ни старался Мунлайт ступать беззвучно, а не получалось. От дождей земля раскисла. Под ногами хлюпало и чавкало. Да еще и рыжий, бывший тюремщик, топал рядом плечо в плечо. Дурак, сказал же ему дважды идти следом. Ладно, хрен с ним, воспитанием заниматься Мун не намеревался. Это только Иисус лечил и учил бесплатно.

Веснушчатого парня навязал Резаный, видать боялся, что Мун смоется, прихватив с собой хорошую винтовку с качественной оптикой и оставив вместо нее лишний рот с отстреленной ногой.

Услыхав, что Мунлайт согласен на его условия, Резаный приободрился. Узнав, какой ствол тот запросил для охоты на мутировавшего кабана, малость расстроился. Впихнув ему рыжего в сопровождение, снова возрадовался.

Конопатый парень имел характерное погоняло – Рыжик. И оказался весьма болтлив. Поначалу правда он привычно молчал, но отношения, строившиеся по схеме караульный-заключенный, себя уже изжили, потому он смотрел на Муна хоть и без особой приязни, но несколько иначе, чем прежде. А постепенно и вовсе разговорился. И если раньше болтал Мунлайт, норовя подначить и уколоть поехиднее, то вскоре ему пришлось заткнуться. Потому как на подначки, с тех пор, как Мун перестал быть врагом, Рыжик не реагировал, а самого его как прорвало.

Впрочем, и в этом стрекотании был толк. Очень скоро стал ясен расклад группы Резаного. Группировка возникла не так давно, создавал ее Резаный со своим приятелем по кличке Фрез. Когда-то Фрез с Резаным были не разлей вода. Вместе мотались за хабаром, вместе вступили в «Свободу», вместе из нее вылетели, когда Резаный по пьяни сообщил одному из «Свободовских» лидеров, что анархию он понимает иначе, а то что творится в «Свободе» не анархия, а бардак.

– Говорят, шрам у него с тех самых пор и появился, – конспиративным шепотом поделился Рыжик, хотя услышать их уже никто не мог. Из деревни они вышли и направились на юг.

– И кличка, говорят, у него с тех пор такая. Раньше другая была.

– Какая это? – живо заинтересовался Мун, но Рыжик лишь пожал плечами. Того периода жизни Резаного он воочию не наблюдал.

После почетного вылета из «Свободы» Резаный с Фрезом ходили в вольных сталкерах, пока мужика со шрамом не проперло создать свою группировку и он начал набирать людей. Большей частью молодняк конечно.

Когда шайка-лейка стала превращаться во что-то более менее осмысленное, возник вопрос самоопределения. Вот тогда Фрез с Резаным и переругались. Фрез предложил взять символом медведя, сообщив, что это православное тотемное животное, и звать его на самом деле бер. И бер обязательно должен фигурировать в названии группировки.

Резаный согласился взять медведя на эмблему, хотя все, что касалось беров и православных тотемов, посчитал бредом. Фрез возмутился, они заспорили. Фрез назвался православным язычником, дескать православный не потому, что в православии, а потому, что Правь славит. Резаный изгалялся и вертел пальцем у виска. В общем поругались.

Фрез обиделся и ушел. А Резаный остался со своим молодняком и парой старичков, которые его дюже уважали. Группировка стала называться просто группой Резаного, хотя медведь на нашивке остался. Базу они себе оборудовали не далеко от «Свободы». Из-за этой близости и оскаленной хари на эмблеме их стали периодически принимать за свободовцев. Это Резаного бесило невероятно.

– А Фрез чего же?

– С Фрезом они помирились, – поделился Рыжик. – Он приходит иногда, остается на неделю, на две. Помогает Резаному. Фрез хороший человек.

– Так он в группировке что ли?

– А кто ж его знает, – пожал плечами Рыжик. – Вроде бы, а вроде и нет. Он…

Но Мунлайт не дал закончить, резко поднял руку, жестом заставляя молчать, и опасливо вслушался в окружающий мир. Рыжик тоже прислушался, но судя по недоуменной роже ничего, кроме шелеста пожелтевшей листвы на ветру, не услышал.

– Что? – спросил осторожным шепотом.

Мунлайт объяснять не стал, достал винтовку и принялся неспешно крепить оптику.

– Кабан? – удивился Рыжик. – А где?

– Кровосос, – с невероятно серьезной рожей поведал Мун. – У тебя за спиной, только не двигайся.

Рыжик побледнел, медленно повел головой в сторону, но не удержался и развернулся резко, готовясь уже бежать в панике. Затравленно завертелся. Но никакого кровососа не было. Парень поглядел на Муна, тот стоял рядом и гнусно ухмылялся.

– А ты и уши развесил.

– Не смешно, – надулся Рыжик.

Мун лишь плечами пожал, мол кому как, и не спеша двинулся в сторону от тропки. Рыжик поплелся следом. Лучше бы он этого не делал. Путь лежал через кусты, и треску от ломящегося через них Рыжика вышло ничуть не меньше, чем если бы за Муном перла та тварь, на которую он собирался охотиться.

Сталкер поморщился, выставил вперед руку и отвел в сторону ветви. Впереди раскинулось поросшее высокой травой поле. На другом конце поля стояла какая-то сгнившая советская сельскохозяйственная техника, а рядом с ржавыми остовами поднималась пара бугорков пониже.

Кабаны дремали. Ветер дул от зверюг, так что людей они пока не учуяли. И то хорошо. Мун присел, снял рюкзак и неторопливо поднял винтовку. Рыжик пыхтел в ухо с благоговейным трепетом.

– Это ты с такого расстояния в глаз попадешь? Его ж не видно.

Мун опустил винтовку, борясь с возникшим желанием стукнуть Рыжика прикладом по башке.

– Знаешь, что такое баллистика? – спросил тихо.

Конопатый тряхнул головой. Причем сделал это так, что понять степень его осведомленности было невозможно.

– В кино видел, как снайперы работают? Смотрят в трубку, ловят в крестик фигурку, стреляют и готово дело.

– Видел.

– Так вот это туфта, – поделился Мун. – Если б все было так просто, снайперами-киллерами каждый первый бы был.

– А на самом деле как?

– А на самом деле расчет идет. Физика, математика. Чтобы в цель попасть, ее даже видеть не обязательно. Главное знать, где она находится и верно рассчитать.

– Заливаешь, – не поверил Рыжик.

– Да ну тя нах, – отмахнулся Мунлайт и снова поднял винтовку.

Рыжик следил за ним теперь со всем вниманием. Будто искал подтверждение сказанному. Но, не смотря на свои слова, к оптике седой сталкер глазом все же прильнул. Правда не на долго. Потом палец Мунлайта мягко вдавил спуск и хлопнул выстрел.

Секундное затишье показалось Рыжику вечностью.

– Попал? – не выдержал он наконец.

Мун не ответил. Только молча подскочил на ноги и дернулся в сторону. Рыжик поглядел через поле и почувствовал, как подкашиваются ноги. Мирно дремавший секунду назад, мутант подскочил с резвостью, до которой Муну было, как до Пекина на четырех костях, и рванул через поле. На них!

– Сваливаем, – рыкнул в ухо злой голос, и что-то дернуло за плечо.

Потом часто-часто замелькали листья, несколько раз жестко хлестнуло ветками по лицу.

Когда Рыжик пришел в себя, Мунлайт уже выпихивал его обратно на тропинку. Винтовку седой швырнул где-то по дороге и стягивал силой рюкзак со спины конопатого. Рыжик воспротивился.

– Бросай, дурак, – рявкнул Мун и дернул сильнее.

Рыжий парень вывалился из лямок и чуть не завалился на землю. Мун подхватил его за шкирку, восстанавливая равновесие, и потянул к ближайшему дереву.

– Чего это? – пискнул Рыжик.

– Песец, – хохотнул вдруг Мун и пихнул парня к дереву. – Лезь!

Рыжик по деревьям лазал паршиво, но когда по ту сторону тропинки затрещали кусты, навыки у него возросли в разы. И к тому времени, когда кабан вылетел на тропку, оба, и конопатый, и Мунлайт, уже были на дереве.

Припять кабан был огромен, дик и невероятно зол. Пролетев к их убежищу, зверюга со всей дури вмазалась в могучий ствол. Дерево дрогнуло, но оно было сильно постарше кабана, потому завалить его так просто у мутанта не вышло.

Мун вцепился в ствол крепче. Рыжик сидел на ветке, вцепившись в нее до судороги. Конопушки его побледнели, а самого парня трясло.

– Ты в него не попал? – спросил заплетающимся языком.

Кабан бесновался внизу под деревом. Вместо правого глаза у зверюги зияла кровавая дыра.

– Попал, – нехотя бросил Мунлайт.

– А чего он тогда? – пролепетал чуть не плача Рыжик.

Мунлайт выматерился про себя. Вот ведь везет же в последнее время на болтливых салабонов. Сначала интеллигент Хлюпик, теперь дурак Рыжик. Этот, правда, выглядит более приспособленным. Молодой только, необстрелянный. Привыкнет. Если не пристрелят раньше, или в какую-нибудь птичью карусель сдуру не вляпается.

– Сильная тварь. Пуля в башке, а у него видишь, агония. Хотя у меня охотник знакомый был за периметром, рассказывал про медведя. Ему пуля в сердце вошла, а он не сдох. Более того, отлежался где-то и все заросло. Бегал еще какое-то время, пока его снова не пристрелили.

– С пулей в сердце? – не поверил Рыжик.

– Ага, – кивнул Мун. – И это обычный медведь. А тут мутант. Черт его не знает, на что мутировавшие организмы способны. Так что сидеть нам здесь, видимо, придется долго.

Кабан, словно в подтверждение, снова боднул дерево. Расслабившийся было Рыжик чуть не чирикнул с ветки, но удержался. На кабана с пробитой головой смотрел со смесью паники и уважения.

– Зря винтовку бросил, – посетовал он. – Можно было добить.

– Нельзя, – скривился Мун. – Твой начальник просил шкуру не портить. А стрелять кабанов направо и налево, чтобы у какого-то мудака дома чучелко стояло, я не стану.

Вот интересно, пронеслось в голове, кабан, пусть даже мутант, он ведь к человеку не лезет. То есть если рядом пойдешь, конечно бросится, но налеты на базы не устраивает. Разве что от выброса улепетывать станут, но это другое, там мозги отключаются, там паника. А человек ради игрушки для интерьера готов убить кого угодно. И кто из них мутант после этого? Надо было предложить тому любителю экзотики экзотическую охоту, нехай бы сам стрелял. А еще лучше вывезти его под этим предлогом в Зону и оставить среди кабанов. Пущай охотятся вместе. Кто кого. Правда украшать человеческим трупом свое жилье не то что кабану, даже бюреру в башку не придет.

Рыжик молчал. То ли с перепугу, то ли впал в задумчивость. Кабан внизу оказался не так силен, как медведь, сумевший выжить с пулей в сердце. Теперь зверюга валялась под деревом и конвульсивно подергивалась. Кровь толчками выплескивалась из пустой глазницы и натекло ее порядочно, но спускаться Мунлайт пока не торопился. Лучше посидеть еще от греха подальше, пока тварь не откинется. А то кто этого кабана знает, что в его дырявую голову стукнет в последние минуты жизни.

Мун перевел взгляд на тропинку, потом дальше, за кусты на поле. На какое-то мгновение ему показалось, что там, за кустами, по самому краю не спеша бредет прозрачная, словно сотканная из тумана фигура. Один в один похожая на ту, что привык видеть в зеркале.

– Слушай, – пришел в себя Рыжик. – А научи меня так стрелять, а?

Мун вздрогнул, снова посмотрел туда, где увидел свою копию, но наваждение уже пропало. Или прозрачная копия ушла куда-то.

– Зона научит, – отмахнулся он от рыжего парня.

Он снова и снова всматривался в пейзаж, но прозрачный силуэт больше не появился. Кабан под деревом лежал теперь без движения, только дышал тяжело, неровно, с хрипом. Мунлайт с тоской поглядел на тушу, перевел взгляд на кусты, поле, и едва слышным шепотом, сам себе удивляясь, пробормотал:

– Прости.

С дерева они слезли спустя час, если не больше, когда стало ясно, что кабан окончательно и бесповоротно мертв. Кукование на ветке не прошло даром. Тело ломило и, судя по кислой роже рыжего, тому было ничуть не легче.

Через кусты шли осторожно. Мунлайт искал взглядом брошенный рюкзак Рыжика и винтовку, но отчего-то не видел ни того, ни другого.

В голове зашевелились нехорошие мысли. Не мог же он в трех кустах заблудиться. Ну, пусть не в трех, но все-таки. Тогда куда делся их шмот?

Голову пришлось ломать не долго. Все вещи обнаружились в одном месте. И винтовка, и оба рюкзака. Рядом с ними сидел на корточках молодой сухощавый мужик и бесцеремонно ковырялся в Муновых монатках.

Рыжика это возмутило и он было рыпнулся вперед, но Мунлайт придержал парня.

– Здрасти нафиг, – с улыбкой приветствовал он.

Мужичек подскочил на месте так, словно сидел в луже, которую кто-то заботливо подсолил и сунул пару контактов. Мунлайт выставил вперед руки, демонстрируя открытые ладони, и лучезарно улыбнулся.

– Ты чего здесь, брат? – поинтересовался он у мужичка.

Тот смотрел исподлобья. Глаза бешенные, коротко стриженная бороденка встопорщилась, словно мужика и впрямь тряхнуло током.

– Пакуюсь, – просто сказал мужик.

Он вскользь поглядел на лежащую рядом винтовку, перевел взгляд на Муна. Тот по-прежнему скалился, как параша, чем окончательно деморализовал воришку.

– И чего, – продолжил Мунлайт, подходя ближе с неизменной улыбкой, – оба рюкзака твои?

– Оба, – кивнул мужчина.

– А чего значит буква «Б»?

– Какая? – судорожно сглотнул тот.

– А вон на кармане рюкзака вышита, – указал Мунлайт, незаметно сокращая расстояние.

– Меня Берталет зовут, – поделился мужик.

– Угу, – кивнул седой, убирая улыбку. – А меня Мунлайт.

Он резко выбросил вперед руку. Назвавшийся Берталетом не успел ничего сообразить, как его скрючило от хорошего удара в солнечное сплетение. Мужик сложился пополам и жадно принялся хватать ртом воздух.

Фуфел. Как, интересно знать, он вообще один сюда умудрился забраться? Или он не один? Впрочем, неважно. Мун от души перетянул Берталета по хребтине. Тот отлетел в сторону, не удержал равновесия и грохнулся на землю.

Мунлайт подошел к поверженному и, игнорируя законы чести, которыми руководствовался в далеком детстве, принялся методично пинать лежачего ногами. Берталет хрипел и корчился.

– Никогда, – в такт ударам произнес Мун, – никогда не бери чужое. Понял? На чужой хабар рта не разевай. Иначе однажды это плохо кончится.

Он еще раз от души засветил ботинком по Берталетовым почкам и повернулся к Рыжику. Тот застыл и смотрел на экзекуцию со смешанным чувством.

– Ну а ты чего стоишь? Бери вещи, пошли.

– А он? – поспешил натянуть рюкзак Рыжик.

– И он пусть идет, если сможет. Только не с нами.

– Ты его так оставить хочешь? – удивился парень.

– А ты предлагаешь пристрелить, чтоб не мучился? – ядовито оскалился Мун.

Рыжик не нашелся с ответом. Мунлайт поглядел на его растерянную рожу и пошел прочь. Рыжик догнал уже на тропинке и снова захлюпал размякшей грязью, топая плечо в плечо.

– А кабан?

– Думаешь, мы его вдвоем утащим? Ты скажи лучше, что значит буква «Б» на кармане вышитая. Ты же вроде Рыжик, а не Берталет.

– У меня фамилия Берестов, – поведал Рыжик, густо покраснел и потупился.

Мун одарил парня незаметным взглядом. Посмотрел без издевки, по-доброму. Нет, ему определенно везет на салабонов. Еще один краснеть не разучился.

10

К деревеньке, где обосновался Резаный, Мун с Рыжиком вернулись уже в сумерках. На окраине было все так же мертво, словно и не гнездился здесь мужик с пропоротой щекой и его архаровцы.

Впрочем, тишина оказалась иллюзией. Сперва мелькнули в стороне настороженные часовые, но, увидав помахавшего рукой Рыжика, успокоились. Даже подходить ближе не стали. А вскоре, уже шагая через бурьян по центральной улочке, Мунлайт услыхал голоса. Довольно громкие и эмоциональные.

На базе Резаного явно что-то происходило. Может пока они на кабана охотились, там всю группу Резаного перерезали? Хотя караульные-то остались.

– Тормозни, – придержал Мун Рыжика.

– Зачем? – искренне удивился тот.

– Слышишь?

– Слышу, – конопатый растекся в мечтательной улыбке, – ужин.

Эта лыбящаяся веснушчатая харя в сочетании со сладостными нотками в голосе и словом «ужин» немного выбили Муна из седла. Во всяком случае, чего на это сказать, он не нашел.

– Традиция, – объяснил Рыжик, не заметив кажется замешательства. – Обязательное трехразовое питание на свежем воздухе по часам.

– То есть? – не понял Мун.

– Резаный так решил, – охотно рассказывал парень. – Навес видел? Вот три раза в сутки там собираются все, кто есть на базе и кушают.

Это мирное «кушают» резануло по ушам. В последние годы он как-то все больше жрал да хавал, в лучшем случае закусывал. А тут традиция, понимаешь ли.

– Под открытым небом? – недоверчиво переспросил Мунлайт. – А кислотные осадки не пугают?

– Зачем под открытым? Под навесом. Резаный считает, что это укрепляет коллектив и полезно для здоровья.

«Угу», – мрачно подумал Мун, – «полезнее не придумаешь – посреди Зоны три раза в день пикники устраивать». И коллектив явно сплоченный. Он прислушался к яростным воплям, если б не знал, что там «кушают» и ведут светские беседы, подумал бы, что назревает мордобой.

Рыжик переминался с ноги на ногу. Торопить не решался, но душой явно был уже за столом под навесом. Мунлайт неторопливо дернул травинку, зажевал кончик и кивнул.

– Ладно, пошли «кушать». А традиции накатить по сто, у вашего главаря нет?

Конопатый шутки не оценил, на Муна поглядел с укором. Смешной. Еще пару дней назад рыжий считал его врагом, ходил как мимо мебели и готов был морду расквасить, а теперь болтает без умолку и на самую гнусную подначку только глазки тупит. Как же, Резаный объяснил, что это не враг, а свой. А к своим отношение иное.

Но слово Резаного, выходит, кое-что здесь значит, раз его салабоны готовы, как по мановению волшебной палочки, отношение менять к вещам достаточно принципиальным.

Голоса нарастали. Вскоре из гудящего фона можно было уже вычленить отдельные реплики. Говорили про легендарных пасынков Зоны, о том же и спорили. Мунлайт поморщился, не иначе Резаный в свою мега группировку молодняка набрал.

Разговоры про Хозяев Зоны и прочие легенды – обычная болезнь новичков. Большинство попадающих в Зону поначалу грезят романтикой, тайнами и загадками, а себя мыслят первопроходцами подобно Колумбу. Зона рисуется местом романтическим и сталкерство выглядит чистой романтикой. Чем-то сродни детским играм в пиратов. Проходит время, молодняк матереет и понимает, что никакой романтики здесь нет. Есть рутина, будни. И если эти будни в отличие от каждодневных хождений в офис у какого-нибудь клерка куда опаснее для здоровья, это не значит, что они наполнены романтикой.

Это как с парашютом прыгать. Романтично до первого раза. А там к романтике примешивается множество всяких но. И либо ты уходишь, либо с этими, но примиряешься и начинаешь работать, либо остаешься восторженным идиотом. Последнее обычно не долго, романтики в экстремальных ситуациях долго не живут.

С этой мыслью Мунлайт вышел на двор, который еще днем был так же пуст, как и вся деревня. Рыжик, что все время шел плечо в плечо, выскочил на пару шагов вперед, напоминая охотничью собаку – дурную, но хорошую, радостно бегущую, торопясь сообщить всем: «Смотрите, кого я привел».

Под навесом их заметили и попритихли. Мун шел неторопливо, пожевывая травинку и оценивая ситуацию. Правда по внешнему виду предположить, что его вообще что-то волнует, кроме измусоленной травинки, было трудно. Внешне седой сталкер походил на человека, находящегося в полной гармонии с собой и такие мелочи, как два десятка молодых вооруженных мужиков, его не волновали.

Впрочем, если быть точным, под навесом сидело не два десятка человек. Чуть меньше. Во главе кишки из составленных в единую ленту столов с видом гуру восседал Резаный. Из всей кодлы он был на десяток лет старше прочих и похоже в разы дольше топтал Зону. Остальные «бойцы», как мысленно окрестил их для себя Мун, пороху нюхнуть судя по всему уже успели, но от детских болезней еще не избавились.

Опасную тактику Резаный выбрал. С одной стороны, молодняк, который подобрал у кордона, притащил в Зону и воспитал, в рот заглядывать будет всю оставшуюся жизнь и благодарность учителю, который не дал сдохнуть в самом опасном начале пути, останется до самой смерти. С другой стороны, этих желторотых еще вымуштровать надо. А это время, силы, траты. Воспитывай их, корми, а потом по наивной дурости сунется такой молодой необстрелянный куда не надо и поминай как звали. И все затраты впустую. А «куда не надо» здесь на каждом шагу. С третьей стороны, если историю вспомнить, на молодых, дурных, на амбразуры бросающихся много чего вытягивали.

Стоп, оборвал сам себя. Кто тут помнит историю? И войны тут нет. Чего бы не гундели зануды типа Угрюмого. Такая война в каждой подворотне идет с мальчишеских лет. Наши против не наших. Наш двор, наш подъезд, наш район. И по нарастающей. Потом я здесь точку держу, я этот район крышую. Мальчишки взрослеют, а игры и правила теми же остаются. И здесь, в Зоне, все то же самое. А война – это из другой категории. Там правил нет, и романтическая дурь из головы куда быстрее вылетает.

То ли дело здесь. Правила просты и понятны. Есть гуру, есть кучка молодняка, верящего в его непогрешимость, осталось только свое место занять. И Мун уверенно шагнул к голове стола.

– Привет, – махнул Резаному рукой, словно был знаком с ним с незапамятных времен, вместе девок портили, когда остальные сидящие за столом в пеленки мочились.

Тот поглядел косо, будто покушались на его авторитет, но на конфликт переть не стал. Вот и все, щелкнуло в голове, все правила соблюдены, игра сделана, дальше пойдет предсказуемый размен.

– Привет, – с намеком на угрозу в голосе произнес Резаный. – Как успехи? Ужин отработал?

– На неделю вперед, – небрежно кивнул Мунлайт, сплюнул травинку и оглядел сидящих по правую и по левую руку от Резаного. – Ты вот этих четырех бойцов отряди на прогулку.

– Зачем?

– За трофеем. Мы с рыжим вдвоем такую дуру не утащим при всем желании.

– А зачем тащить? Вообще-то шкуру с большого животного надо снимать сразу после отстрела, – тон Резаного приобрел занудно-учительские нотки. – «Мокрую» шкуру сворачивают в рулон, прокладывают слоем сухого сена сантиметров в шесть. А это уже не очень тяжело тащить. Главное «конвертом» не складывать, а то на шкуре на месте залома проплешины остаются.

– Да мне по фигу, – честно дослушав до конца, ухмыльнулся Мун. – Я не охотник. И договаривались мы, что я животинку валю, а не транспортирую. Так что отряди бойцов и пусть они тушку хоть тащат, хоть свежуют и сеном прокладывают.

Четверо парней, что сидели к Резаному ближе других, на Муна глядели недобро. Один осторожно покосился на сидящего во главе стола. Главарь незаметно кивнул. Впрочем от Мунлайта этот жест не ускользнул.

Парни, как по команде, поднялись с насиженных мест. Мун, не дожидаясь приглашения, подсел к Резаному и шлепнул ладонью по скамейке, приглашая Рыжика присаживаться.

Конопатый оглядел всех участников представления. Симпатии у Рыжика уже сложились, а вот как себя вести исходя из этих симпатий, он еще не придумал, потому только переводил взгляд с Мунлайта на Резаного, с Резаного на собратьев по группировке и снова по кругу.

Пауза затягивалась, и Рыжику пришлось принять решение. Скрепя сердце он опустился на лавку рядом с Муном, но как-то воровато и с самого краешка. Дескать, я не против вас и не против него, я со всеми.

– От выхода налево, – удовлетворенно принялся распоряжаться Мун. – Дальше по дорожке с километр. С боку от дороги дерево, под деревом кабан, – он поглядел на Резаного и ядовито добавил, – шкурка не порченая.

Молодчики смотрели хмуро, бежать за кабаном не торопились. Мун ждал.

– Идите, – велел Резаный.

И они пошли. Молча, неохотно, но покорно. Слушаются, отметил Мун. Даже если не согласны, прекословить старшему не станут. А он для них и в самом деле старший, может не отец родной, но Старший, которого уважают, слушают и с которым не спорят. Никогда.

– Метров через семьсот сорок по дороге справа у самой обочины птичья карусель, – не оборачиваясь бросил Мун.

Шаги уходящих замерли за спиной. Резаный уставился на Рыжика. Тот потупился:

– Не знаю, я не видел.

Мунлайт подтянул пустую миску и подцеплял в нее вареные картофелины из обшарпанной эмалированной кастрюли с закопченным днищем. На окружающих не смотрел, но почувствовал взгляд главаря уже на себе.

– Если хотите, можете проверить, – не отрываясь от своего занятия сказал он. – Болтик кинуть. Или кого помассивнее, чтоб зрелищнее получилось. Только тогда пятого с собой возьмите.

– Зачем? – не сдержался кто-то из стоявших за спиной.

– Втроем кабана не дотащите, а соломой набивать, конечно, хорошо, только соломы я там не видел, – охотно поделился Мун. – А живым из птичьей карусели еще никто на моей памяти не выбирался. Или вы решили двоих туда кинуть? Тогда вшестером идите.

– Хорош, – оборвал поток издевок Резаный. – Кир, слышал, чего Мун сказал? Зафиксируй и ступайте.

Рыжик немного осмелел, чувствуя, что гроза прошла мимо, уселся поудобнее и принялся за ужин. Мун наворачивал картошку с рыбными консервами в импортных плоских жестянках. Этими консервами был щедро уставлен весь стол.

– Приятного аппетита, – задумчиво прокомментировал Резаный.

– Спасибо. Откуда такая роскошь? – Мунлайт кивнул на импортную рыбу.

– А это мы ООНовцам на мелкие артефакты меняем, – объяснил подошедший доктор с седым ежиком.

За столом сидела дюжина человек, вместе с Резаным чертова дюжина. Да четверо ушли. Семнадцать. Да Рыжик с Айболитом, девятнадцать. Плюс мистический Фрез, которого он еще не видел, плюс Наталья с ребенком, но это скорее балласт. Разве что пожрать есть кому сготовить. Кстати, этих двоих за столом не было.

Ладно, итого. Два десятка человек вся группировка? Не густо. Хотя, кто его знает, сколько еще Резановских парней по Зоне топчется. Но в любом случае из двадцати человек постарше будут только Айболит, да сам Резаный, остальные – молодняк.

«Гуру», ухмыльнулся про себя Мун.

Молодняк на другом краю стола продолжил беседу, но уже не так яростно, как прежде. На этот раз героем стал Юра Семецкий. Кто-то помянул, другой поддержал, третий не согласился и покатилось.

Разговор из тихой беседы снова стал перерастать в дикий сырбор. Мнения разделились. Часть Резановских пацанов считала, что Семецкий великий фальсификатор и на самом деле он не умирает. Другая половина вопила, что Семецкий ежедневно умирает, чтобы возродиться снова. Эдакий Зональный феникс. На скептический вопрос, каким образом он стал бессмертным, приверженцы теории бессмертия Семецкого значительно пожимали плечами, дескать то одной Зоне ведомо.

После общения с неведомой аномалией Мун готов был поверить, что Юрий Михалыч и впрямь каким-то странным образом стал бессмертным. Хотя это он для школоты этой Юрий Михалыч, а для него…

– А я бы хотел убить Семецкого! – яростный вопль Рыжика оторвал от вялых мыслей.

Мунлайт поглядел на конопатого парня. Тот смотрелся весьма живописно. Волосы растрепались, глаза горели святым безумием, а на лице было такое выражение, что становилось ясно – дай ему волю, убил бы. И не только Семецкого.

– Да как ты… – задохнулся от негодования парень с той стороны стола. – Это же живая легенда.

– Вот я бы и посмотрел, живая она или мертвая. И способна ли эта легенда оживать, – горячился Рыжик.

– Молод ты еще Семецкого убивать, – ухмыльнулся Мун рыжему.

– А ты сам? – чуть сбавил обороты Рыжик. – Неужели не хотел бы его убить?

Мунлайт пожал плечами.

– Когда я его последний раз видел, у меня такого желания не возникло.

– А ты знаешь Семецкого? – впервые за все время вступил в разговор Резаный.

Молодняк попритих. На Муна смотрели со смесью недоверия и уважения. Вот же черт за язык дернул. Легендарного Юру он близко не знал, но пару раз пересекались. Более того, в Зону они ехали вместе. Из Москвы одним поездом. Там и познакомились, хоть никто и не обмолвился о том, куда едет.

Встречал он Семецкого и после. Уже в Зоне. Правда это было до того, как тот намылился к четвертому энергоблоку и пропал без вести на полгода. Больше Мун с Юрой не встречался. Сперва услыхал, что тот вроде как погиб, и даже расстроился. Потом стали долетать отголоски сплетен. Говорили, что Семецкий жив, потом, что мертв. А потом понеслись байки о том, что Юра живым и мертвым бывает по семь раз на неделе и запросто переходит из одного состояния в другое и обратно.

Семецкого бессмертного Мунлайт уже не знал.

– Встречались пару раз, было дело, – небрежно отмахнулся он.

– Расскажи! – запросил парень, что сидел напротив Рыжика.

– Да чего рассказывать, – пожал плечами Мун, припоминая вагон поезда и водку, чередующуюся с пивом под неторопливый разговор. – Нормальный мужик.

Во всяком случае был нормальный, пока не стал частью Зоны. Мунлайт припомнил тяжелое утреннее похмелье в поезде, украинских таможенников, требующих заполнить какую-то анкету, и Юру Семецкого, старательно вписывающего в графу «громадянство» «Михайлович». Помнится таможенник выпучился, как рак, пытаясь понять, где сие находится.

Да, Семецкий был хорошим человеком и нормальным мужиком, а теперь кто или что он такое, страшно даже представить. Мунлайт с удивлением понял, что он не хочет не только убивать Юру Семецкого, но и встречаться с ним теперь не хочет. Страшно с таким встречаться. Мелюзга-то этого не поймет. Да и сам бы он не понял еще неделю назад, когда волосы его были темными, а по Зоне не разгуливала его прозрачная копия.

Мунлайт молча поднялся из-за стола и пошел прочь.

– Гонит он, – донесся из-за спины тихий голос. – Не знает он Семецкого.

– Цыц! – одернул Резаный.

Мун не повернулся. Не было желания ни спорить, ни язвить. Хотя была б его воля, заткнул бы он сопляка, который усомнился в его словах. Да так заткнул, что тот больше никогда бы рот без дела не открыл. Но куража не было, только апатия.

Дверь привычно скрипнула. Мунлайт вошел в полумрак своей временной обители, которая до сегодняшнего дня была тюрьмой, а теперь вероятно переменила статус на гостиничный.

Снейк полулежал на койке. Рядом с ним сидел Натальин мальчишка. Он устроился на самом краешке, но койка была высокой и ноги мальчика все равно не доставали до пола. Паренек смотрел на бородатого практически с сыновней нежностью. Змей держал в руках замурзанный журнал «Огонек» невесть какого года выпуска. Некогда глянцевые страницы скукожились, но текст, по всей вероятности, остался читаемым. И Снейк читал, а Егор, закусив губу, слушал журналистские посылы из советского прошлого.

На вошедшего Муна оба поглядели без особого энтузиазма.

– Изба читальня, – озвучил собственное наблюдение седой и завалился на койку.

– Дядя Змей, я пойду, – тихо прошептал мальчонка и сполз на пол.

Снейк потрепал мальчишку по волосам и подмигнул.

– Завтра заходи, еще почитаем.

Егор кивнул и выскочил на улицу. Скрипнуло, тихо хлопнула дверь о косяк.

Снейк смотрел на закрывшуюся дверь с какой-то потаенной грустью.

– Я оформил нам полный пансион на неделю, – поделился Мунлайт.

Бородатый не отреагировал, словно вслушивался во что-то, неслышимое Муну.

– Хороший мальчишка, – произнес он наконец.

– Мальчишка хороший, – согласился Мунлайт. – Мать у него дура. Нашла место.

– Обстоятельства, – пожал плечами Снейк.

Обстоятельства, подумалось вдруг. Нет таких обстоятельств, которые заставляют рожать детей в Зоне отчуждения. Нет таких обстоятельств, которые заставляют ехать в Зону отчуждения с детьми. А если даже и есть, то нет таких обстоятельств, которые помешают оттуда вернуться к нормальной жизни.

– Мальчишке жить как-то дальше надо, – мрачно заметил Мун. Со Снейком мог позволить себе быть настоящим, без сальностей и скабрезностей. – А что из него здесь может вырасти? Бомж Иваныч вроде нас с тобой. Да еще и неграмотный.

– У нас пол страны неграмотные бомжи иванычи, – заспорил бородатый. – Если ты не знал, то за МКАДом есть жизнь и она сильно отличается от столичной.

– Если ты не знал, то я знал, – в тон ему отозвался Мунлайт. – Вот только про бомжей иванычей не надо. Все по-разному.

– Все по-разному, – кивнул Снейк. – Только люди, они везде живут. А жизнь – это не одна стрельба по монстрам и сбор артефактов. Дети – это тоже жизнь. И женщины.

– Достал ты меня со своими самками человеков, – отмахнулся Мун, возвращаясь к своей обычной манере.

Снейк насупился, но виду не подал.

– Ты ей понравился, – прогудел надутый.

– Сомневаюсь.

– Она про тебя говорила.

– О как! И чего говорила? Что я хам и шутки у меня дурацкие?

– Что видать не так уж и весело тебе жить. Но сил хватает отшучиваться.

– Можешь ей передать, что клоунов из себя корчат чаще от слабости, чем от силы.

– Не буду я ей ничего передавать. Нашел себе передаста. Сам скажи. Серьезно тебе говорю, ты ей нравишься.

– И что? – начал злиться Мун. – Мне теперь по этому поводу броситься к ней с распростертыми объятиями и завалить в ближайшем сарае на груду мусора за неимением сеновала? Я спермотоксикозом не страдаю, и при виде человека в юбке у меня, знаешь ли, возникают и другие мысли помимо желания юбку задрать.

– Причем здесь твои желания?

– А чьи? Ее? Так не всех, кому ты понравился, надо трахать.

– Адепт хаоса, – совсем расстроился Снейк. – Я ж не об этом.

– А о том вообще молчи, – разозлился вдруг Мун. – Это ты можешь баб любить и с детьми чужими нянчиться за неимением своих.

– А ты? – серьезно посмотрел Снейк.

– У тебя глаза добрые, – не слыша продолжал Мунлайт.

– А у тебя? Ты ж хороший мужик.

– Для тебя, – огрызнулся Мун. – Потому что ты свой. Может еще десяток человек наберется, для которых я хороший. Ты меня лечить вздумал? Еще один супер Радж на мою седую голову.

– Слушай…

– Отвали, – резко отрубил Мунлайт. – Смени тему. Говори о чем хочешь, только вот этими вашими интеллигентными копаниями меня доканывать не надо.

Снейк насупился и запыхтел в бороду, но продолжать не стал. Мунлайт лежал на койке и смотрел в изгнивший потолок. Та часть крыши, что была ближе к двери, обветшала уже до полупрозрачного состояния. Здесь, над головой, крыша была, видимо кусок ее настелили заново, но балки и обрешетка выглядели настолько паршиво, что навевали мысли о неминуемом падении потолка на голову.

Лучше на них вовсе не смотреть, решил Мун и повернулся к бородатому приятелю. Тот лежал с задумчивым видом и созерцал что-то внутри себя. Бородища отросла сильнее обычного и топорщилась непокорной лопатой. Викинг на привале.

Снейк почувствовал на себе взгляд, едва заметно вздрогнул и посмотрел на седого.

– Я ухожу, – сказал с какой-то философской обреченностью.

– Прямо сейчас? – ухмыльнулся Мун.

Бородатый подначки не заметил, а если и заметил, то внимания не обратил. Только головой покачал.

– Не сейчас. И не отсюда. Вообще. Только на ноги встану и ухожу. Я вот пока здесь валялся, все думал. Ведь если бы ты меня не нашел, я бы там и кончился в этом тумане. Не сразу, но шансов-то не было.

Мун прикинул расклад. Да, пожалуй. С простреленной ногой да со снейковым весом далеко не уползешь. Помощи ждать неоткуда. Костер не развести, пожрать и то с трудом. А в тумане – не на курорте, даже не на базе «Долга» или в деревне у Резаного, там, если верить самому Снейку, кто-то уже шастал. Ведь расстрелял же он в кого-то половину обоймы. В общем, по всему выходит, шансы у Снейка были либо помереть от голода и холода, либо стать для какой-нибудь дряни запасом харчей на неделю.

– Я думаю, это шанс, – продолжал бородатый. – То есть кто-то мне дал возможность почти умереть, вернуться с того света, остановиться и подумать. Кто я, что я, зачем…

– Ты здесь каждый день имеешь шанс пулю в голову словить, – фыркнул Мунлайт. – Если прикинуть, сколько раз ты умереть мог, шансы считать устанешь.

– Это другое, – не согласился Снейк, – то обычный риск. Каждодневный, будничный. А здесь все. Черта. Рубеж. Дальше либо понять что-то надо, либо отмахнуться и сдохнуть. А я не люблю раскидываться. Так что я ухожу.

– Нет, ты бежишь. Сбежать из Зоны. Был бы я по-талантливей, кино бы с таким названием снял.

Шутка вышла не смешной. Мун зажмурился и запустил пятерню в седые волосы. Пальцы судорожно стиснулись, грозя вырвать хороший клок белоснежной шерсти.

Понять что-то или отмахнуться. И это Снейку, которого он вытащил. А его самого кто вытащил? Господь бог? Провидение? Зона? Где он был и с какого света он вернулся? И если Снейк о таких вещах задумывается всего-то пулю в бедро словив, то уж ему-то точно глупо отмахиваться. Надо остановиться, подумать и понять. Хотя бы кто и для чего оставил ему жизнь, если большее даже не понимать, о нем задумываться страшно.

– Хорошо, уйдем вместе, – коротко бросил Мун. – Только одно условие.

– Какое? – выпучился Снейк, явно не ожидавший такого поворота.

– Прежде чем уходить, возьмем заказ. Один, но серьезный. Уходить без денег я не согласен. Надоело быть бомжем иванычем.

И Мунлайт растекся в хитрой лыбе.

11

Старший лейтенант Сергей Карташов не убегал. Он уходил. И не из Зоны отчуждения, а в нутро ее. Он шел туда, откуда накануне вечером решили бежать два сталкера. Причем если двое беглецов планировали срубить капусты, прежде чем сдернуть, Карташов имел твердое намерение предложить определенную сумму кому-то, кто согласится оказать некоторые услуги ему и его начальству.

Денег старлей намеревался не только предложить, но и заплатить. И начальство его кидать исполнителей тоже не намеревалось. Зачем, если речь о незначительной сумме, а вопрос, за который платят, достаточно серьезен?

На самом деле сумма была весьма и весьма значительной. Но для того, кто ее платил, она по всей вероятности большой ценности не представляла. Сергей прикинул, какими активами располагает генерал, если готов платить такие суммы бродягам, и крякнул. О том, какими суммами вертят те, кто выделил эти деньги Хворостину на подобную затею, было страшно даже подумать.

Была конечно вероятность того, что все эти подготовки операций по уничтожению сталкерни, инициатива не шибко умного генерала, но оставался аргумент, в пух и прах разметающий эту версию. Аргумент этот лежал застегнутый на молнию в неприметном отделении на дне лейтенантского рюкзака и имел вид пары пачек свежеотпечатанных банковских фантиков, которые, если верить государству, обеспечивались золотым запасом необъятной родины.

Нет, генерал не дурак. К дуракам такие бабки не плывут.

Впрочем, о деньгах Сергей старался не думать, иначе возникали ненужные соблазны. А схватить немного, или пусть даже много, денег и сбежать в планы Карташова не входило. Зачем цепляться за сомнительную сумму и ставить себя вне закона? Это же не американское кино. Это российская жизнь. А здесь другие законы жанра. Просто надо понять, с кем подружиться, под кого подстелиться и с кем поделиться. И если грамотно организовать эти три момента, то устроиться можно очень недурно.

И уж он-то сумеет правильно друзей выбрать. Тем более, что выбор зачастую очевиден. Вот с кем стоит дружить: с честным, но неумным капитаном, или с вновь прибывшим генералом? Капитан прост, как валенок. Такие всю жизнь живут с психологией сторожевого пса. Скажет хозяин задрать соседа, задерет, а если велит за палкой бегать и тапки носить, значит будет товарищ капитан Берденко носить тапки и бегать за палкой до самой пенсии. А то еще и на пенсии побегает. И не потому все это, что мозгов у капитана Андрюхи нету, а потому, что честный и неприспособленный.

Капитан, друг закадычный. Он ведь так ничего и не понял. Не сообразил, что изменилось, даже если и почувствовал. А изменилось все. От расстановки сил до его к капитану отношения.

Берденко вышел проводить и выдать напутствия. Сергей слушал капитана в пол уха. Зачем, если он еще накануне выслушал напутствия от самого Хворостина? Карташов тратил на капитана время только из уважения ко вчерашнему начальнику-приятелю-собутыльнику. Но если капитан Андрюха навсегда остался во вчера, то старший лейтенант Сергей Карташов жил уже днем сегодняшним и планировал завтрашний. И это «прекрасное далеко» было сейчас полностью в его руках.

Через кордон Сергей прошел без заминки. Там были предупреждены и препятствий чинить не стали. Дальше стало хуже. С одной стороны ничего вроде бы и не изменилось, кордон был рядом, свои солдатики тоже, и никаких страстей, которыми, если верить россказням, кишит каждый квадратный метр Зоны отчуждения, видно не было. Но что-то такое неуловимое чувствовалось вокруг, словно какой-то невероятно гениальный парфюмер сумел собрать в бутылочку запах страха и опасности, а теперь щедро распрыскивал этот запах вокруг.

Ощущение невидимой опасности усилилось, когда кордон скрылся за поворотом. Оно витало в воздухе. Иногда начинало казаться, что стоит только сделать шаг в сторону и он вляпается во что-то смертельно опасное, потому от дороги Сергей решил не отходить. Раздолбанная, змеящаяся лента испорченного дорожного покрытия казалась теперь единственной ниточкой, что связывала его с внешним миром, и он рефлекторно цеплялся за эту связь, хоть и понимал, что это не умно.

С той стороны кордона ему много раз представлялось, как он сам сходит в Зону. Причем не потопчется с краю, где те же слепые собаки и мелкие неприятные аномалии, что встречаются и по ту сторону кордона, а пройдет глубже, чтобы оценить, насколько верно все то, о чем болтают. И идея эта виделась такой заманчивой…

Сейчас же, когда задумка воплотилась в жизнь, ничего притягательного в ней не осталось. Создавалось впечатление, что на него все время кто-то смотрит. Изучающе, недобро.

«Большой брат следит за тобой», – припомнилось некстати не то где-то прочитанное, не то подсмотренное в кино. Больше всего ему хотелось сейчас развернуться на сто восемьдесят градусов и бодрым шагом вернуться обратно.

Карташов встряхнулся, отгоняя ненужные мысли. Ничего страшного. Ему же не в Припять топать и не на ЧАЭС. Всего-то и надо, что найти какое-нибудь местечко, где тусуются местные завсегдатаи и подыскать нужного человека. Вот человек хорошо бы был такой, чтоб везде побывал и все знал в деталях. А самому все знать не обязательно. Как в том анекдоте про Вовочку на встрече выпускников: «Вова, а ты кем стал?» «Генералом». «Как генералом? Ты же в школе ни черта не знал». «Да я и сейчас ни хрена не знаю, но чтоб к утру все было сделано!»

Шутка ни разу не позабавила. Наоборот, старлей почувствовал, что нагоняет на себя бодрость, которой нет, а на самом деле его слегка лихорадит.

– Спокойно, – пробормотал вслух. – Спокойно.

Не боится только дурак, либо профессионал. Любая храбрость может иметь всего лишь одну из трех причин. Или человек не осознает степень опасности и не боится, потому что не понял, чего надо бояться. Или человек все прекрасно осознает, но перебарывает свой страх. Или он знает подноготную, понимает, как с этой опасностью справиться. Тогда он не боится, потому что опасность перестает быть для него опасной.

Смелость, основанная на знании. Сергей не мог похвастаться глубоким знанием Зоны и ее обитателей. Знал он все это весьма поверхностно и большей частью в теории, но на практике оснащен был не плохо. С формой пришлось расстаться, зато гардероб обогатился бронькой военного образца. «Берилл-5М» приятно оттягивал плечи.

Снаряги и датчиков ему напихали по самое не балуй. Дозиметр, датчики аномалий, еще какая-то сложная хрень, ПДА. С последним обращаться было привычнее всего, наладонник – он и в Африке наладонник.

Кстати о наладонниках! Там же есть GPS навигатор и какие-никакие карты.

Карташов вытащил из кармана ПДА и нажал кнопку пуск. Экран замерцал холодным светом и Сергей принялся ждать, когда хитрая машинка загрузится и подгрузит приложения.