Лилия Талипова
Теневой Каганат

CАУНДТРЕК КНИГИ

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Книга не пропагандирует употребление алкоголя и табака. Употребление алкоголя и табака вредит вашему здоровью.

© Талипова Л., 2025

© Оформление. ООО «МИФ», 2025

⁂

Посвящается моим ненейке и зуратейке, которые всегда напоминали о том, что важно, и моей маме, которая показала, какой бывает настоящая любовь

Пролог

Испокон веков под покровом ночи, вверяя себя тьме – верной подруге всякого, кому не довелось действовать при свете великого солнца, – вершили люди и им подобные как самые страшные бесчинства, так и самые достойные дела. И не так просто с первого взгляда отличить одно от другого…

Первые сбо́ревые ночи в Персти всё еще теплы, хоть уже и настала пора собирать урожай. Вот и девочка, утомленная блужданиями по лесу и присевшая возле высокой ели, проспала до глубокого вечера, не разбуженная холодом и ветром. Она и думать забыла о том, что потерялась. Но вот она проснулась и огляделась; осознание подкрадывалось неспешно, словно хищник к своей добыче. Наконец ее обуял страх: не осталось в ней ни капли крови, что не застыла бы в ожидании приближающейся голодной смерти.

Позади ели послышалось шуршание. Нерешительно и опасливо девочка заглянула за дерево. Каково же было ее удивление, когда она увидела перед собой миловидного юношу! Он крепко спал, то и дело напряженно жмурясь: должно быть, снился кошмар. Оглядев его со всех сторон – от босых ступней до коротких русых, почти рыжих, слегка вьющихся волос, – она убедилась в том, что он совсем не похож на лесного духа, коими пугали сказки. Она медленно протянула трясущуюся ручку к его щеке. От прикосновения тот вмиг пробудился и, удивленно поморгав, уставился на нарушительницу его сна.

– Здравствуй, – первым сказал он. Малышка лишь молча сверлила его взглядом. – Как тебя зовут?

– Не скажу.

– Вот как? Почему?

– Лесные духи услышат и утащат в свой дом, – шепнула она с укором.

– И что же они там сделают?

– Не знаю…

– А вдруг я и есть лесной дух?

Глаза девочки округлились. Она отшатнулась, но быстро опомнилась и решительно ответила:

– Нет. Духи так не выглядят.

– А как они выглядят?

– Не знаю. Не так, как ты.

Юноша рассмеялся, отчего у нее потеплело внутри.

– Меня Мерь зовут. Ты заблудилась?

– Ага… – протянула она опечаленно, но уже без особого страха, словно не пропала неизвестно где, а потеряла чудную игрушку.

– Давай я помогу найти дорогу до дома.

Девочка кивнула, и они двинулись в сторону мест, где жили люди.

– Странное у тебя имя, – заявила она.

– Мм? Почему?

– Как у звезды. Зачем носить чужое имя?

– А твоего имени никто прежде не носил?

– Носил, наверное, – задумалась девочка. – Но оно людское. А твое не людское.

– А я и не человек, быть может?

– Лицо у тебя человеческое, и имя должно быть человеческое.

– Придется придумать, как зваться по-человечески. А ты вот уверена, что ты сама человек?

Девочка взглянула на Меря удивленно. Тем временем деревья будто расступились – и вот они уже вышли к древнему идолу, стоящему на краю Дивельгра́да. Яркая рыжая лисица словно приветственно махала хвостом, хотя было очевидно, что кусок дерева, изображающий божество, едва ли смог бы пошевелиться.

– Ты отсюда пришла?

– Да. Или нет. Не помню. Помню лишь Сосватанью Огни́му, а дальше… Не знаю, как я оказалась в лесу. Кажется, я слышала пение… А ты не… – Девочка обернулась да так и застыла с открытым ртом. Рядом никого не было. Малышка нахмурила бровки, но бурчание в животе напомнило ей о более важной беде. Она подобрала подол и со всех ног помчалась туда, где ласково сияли теплым светом окошки домов.

Едва ступая по земле, усыпанной опавшей и прогнившей листвой, две тени во мраке ночи бесшумно скользили к середине стойбища. Стоило им подобраться к ханской юрте настолько близко, что смогли бы дотянуться рукой, одна из теней внезапно остановилась.

– Что, если мы совершаем ошибку? – прошептала она.

– Что? – растерялась вторая.

– Гьокче́, вдруг все же под его покровительством малышке безопаснее?

– Я не знаю… Но им точно известно, где находится стойбище и в какой юрте искать девочку. Мы можем унести ее туда, где никто не найдет.

– Ты думаешь, он не солгал? Это не ловушка? – Втянув больше воздуха, сомневающаяся тень вскинула голову к небу. – О Ижа́т, как быть? Где верный путь?

Словно вняв молитвам страждущей, над их головами пронеслась птица, размерами и очертаниями напоминающая сову. Она резко снизилась, схватила маленькую тень, заверещавшую в когтистой лапе, и столь же резво взмыла ввысь.

– Как это понимать?

– Я не знаю. Но долго нам тут находиться нельзя. Кто-нибудь заметит, поднимет тревогу. Идем, Айгуль.

Гьокче мягко проскользнула в ханскую юрту, разрезав плотное войлочное покрывало в единственном уязвимом месте: совсем недавно любимый скакун Алау́ла раскрошил тут часть решеток копытом. Будь то воля случая или повеление самого Ижата, иной возможности забрать маленькую дочь хана могло и не представиться.

Оставаясь снаружи и озираясь, Айгуль пребывала в крайнем нервном возбуждении и постоянно теребила то волосы, то одежду. Когда послышался тихий шорох ткани, она уже находилась в высшей степени исступления. Из разреза показался сверток, и стоило женщине взглянуть на него, как ее сердце разогналось быстрее лихого коня. Робко подняв ребенка на руки, Айгуль всмотрелась в полускрытое одеяльцем личико и едва не разрыдалась, рискуя привлечь ненужное внимание.

– Гьокче? – в юрте послышался хриплый голос Алаула, который, очевидно, лишь мгновение назад пробудился ото сна. – Ты что тут делаешь?

Сердце Айгуль пропустило удар, а от лица отхлынула кровь. Ее бросило в холод, не имеющий ничего общего с зябким ветром и надвигающимся дождем. Она молилась всем: богине Ойлихе́, богу Ижату, их сыну, великому Йыл-Йанашу, и даже первым человеческим порождениям Аухатши, чтобы Великий хан не заметил пропажу.

– Прости, Великий хан! – Последовал тихий шорох, судя по которому девица в юрте припала к ногам властителя.

– Что ты тут делаешь? Отвечай, Гьокче! – Алаул явно терял терпение.

– Я заметила разрез на ткани и испугалась, что в юрту мог кто-то пробраться. К счастью, никого здесь нет, ничего не пропало и маленькая ха́нкызы мирно спит. Пусть все злодеи знают, что им следует пуститься в бегство, если они причинят вред нашей Йолды́з! – Последнее было сказано нарочито громко и предназначалось Айгуль. – Спи спокойно, Великий. Я уже ухожу.

Гьокче оставалось лишь уповать на то, что послание дойдет до получателя. Дальше продолжать путь вместе будет опасно, ведь она привлекла внимание хана и едва ли сумеет уйти в лес незамеченной.

К счастью, Айгуль все поняла и, крепче прижав девочку к себе, пустилась бежать не разбирая дороги. Ей стоило большого труда глядеть под ноги и не спотыкаться о торчащие из земли колья и корни, не шуршать листьями. Добравшись до леса, Айгуль слегка расслабилась: опершись о ствол ближайшего дерева, она перевела дыхание. Затем подняла глаза и ладонь к небу и, сжав кулак, приложила его ко лбу, а после прикоснулась рукой к груди и опустила голову.

– Великое небо… Не много ли ему чести? – до боли знакомый голос мечом пронзил тишину спящего леса. – Рад тебя видеть, любимая, – улыбнулся мужчина, выходя на тускнеющий лунный свет. – Наконец-то ты здесь.

Его золотистые волосы были единственным светлым пятном в непроглядной тьме, но Айгуль смотрела в его прекрасное лицо – и видела вовсе не его красоту…

– Нет… – вырвалось одно-единственное слово, дрожащее от переходящего все границы отчаяния.

– Я не причиню вам вреда, – любовно пропел мужчина, в чьем голосе обожание мешалось с нескрываемым безумием. – Только отдай мне девочку.

– Ты предал меня, – произнесла Айгуль одними губами и попятилась, надеясь вернуться в стойбище и возвратить ребенка Алаулу.

Ей было уже все равно, что ее поймают, плевать, каким пыткам подвергнут; она прекрасно знала, что даже Досточтимый хан Кайту́ окажется не в силах ей помочь… Почувствовав прилив сил, Айгуль бросилась наутек, не жалея собственных ног и жадно глотая холодный воздух, пропитанный вездесущей гнилью.

– Этот ребенок обременяет тебя! – крикнул мужчина ей вслед. – Я освобожу тебя, – добавил он чуть тише.

Стоило моргнуть, как тот вырос прямо перед ней. Весь его вид свидетельствовал о крайнем душевном разладе – безумный взгляд, босые ноги, растрепанная рубаха и разорванная штанина – и навевал ужас. Айгуль захотелось кричать, из глаз полились самые горячие и горькие слезы.

– Я освобожу тебя, любовь моя.

Он опасливо потянулся забрать ребенка из ослабевших рук, но Айгуль в последний миг крепче обняла сверток и, пошатнувшись от толчка в грудь, повалилась на землю.

– Ты будешь свободна…

– Сихо́т лишила тебя рассудка! – перебила она.

– Мы сможем быть вместе.

– Ты сам не понимаешь, о чем говоришь. Опомнись! – взмолилась она. – Прошу. Дай нам уйти.

Состроив жалобное выражение лица, он присел на корточки, чтобы взглянуть возлюбленной в лицо.

– Мы уйдем. Вместе.

– От аджаха́ нет спасения, верно? – всхлипнув, улыбнулась она.

– Идем, мой свет. Тебе позволят с ней попрощаться. – Сжимая одной рукой ребенка, он протянул другую Айгуль. – Мы лишь хотим спасения, – шептал он, пытаясь успокоить любимую. – Я спасаю тебя.

– Ты заставил меня выкрасть ее у отца!

– Я ни к чему тебя не принуждал.

– Ты обманул меня!

– Ты приняла решение. Верное решение. Осталось принять еще одно, самое простое.

– Будь ты проклят…

Он так и ждал, протянув руку. Ждал слишком долго, но Айгуль даже не двигалась, пустыми глазами она смотрела перед собой, словно ее дух покинул тело.

– Жаль, – прошептал аджаха и медленно направился в лесную чащу, туда, где ели стояли друг к другу близко и было их особенно много.

Он знал, что Айгуль не бросит девочку, и оказался прав. Стоило ему отойти на несколько аршин[1], как за спиной послышался шорох шагов. Аджаха оглянулся, на его лице промелькнула теплая, сочувственная улыбка.

Дождавшись плетущуюся следом возлюбленную, он отпечатал поцелуй на ее лбу. От сладкого, терпкого запаха, исходящего от аджаха, живот Айгуль болезненно скрутило.

Так пахла смерть.

Глава 1. Всегда вместе

Вечер уже перетек в ночь, а от огня в камине остались лишь тлеющие угольки. Тепло шло только от каменной трубы печи, разогретой на первом ярусе. Молодой месяц стыдливо заглядывал в окно сквозь белые кружевные занавеси. Морозец лез в дом сквозь щели в деревянных рамах, крался по полу. А двум девицам, лежавшим поверх одеяла на большой кровати под тяжелым навесом и так и не переодевшимся в ночные сорочки, вставать совершенно не хотелось. Они тихо обсуждали прошедший вечер.

– Что было дальше? – спросила Амелия тоном ребенка, которому до ужаса любопытно, что происходит между мужчиной и женщиной, и при этом стыдно от собственного любопытства.

– А потом он подошел так близко, что перехватило дыхание, – шепнула Анастасия, и они смущенно захихикали, но тут же обе поморщились от отвращения. – Он такой некрасивый, – так же негромко продолжила она, теребя прядь шоколадных волос. – А еще я видела, что у него в бороде застряли кусочки хлеба.

– Фу-у, – протянула подруга.

– Ага. А когда он сам их заметил, то вытащил и съел.

Они скривились и разразились тихим смехом, а потом внезапно умолкли.

– Ана, так вы поженитесь? – спросила Амелия. В ее голосе отчетливо читались грусть и тоска.

Анастасию же безумно страшило осознание того, что скоро в ее маленьком прекрасном мире что-то поменяется. Они дружили с раннего детства, всегда были вместе и, как полагается подругам, иногда ссорились, дрались из-за того, о чем уже не помнят, но каждый раз мирились. Что немудрено, ведь и жили они под одной крышей.

– Не знаю, – озадаченно ответила Анастасия, внимательно разглядывая рукав льняной рубахи, надетой под изумрудный сарафан, в поисках пятен жира от запеченного тетерева. Не обнаружив их, она тихо выдохнула и глубоко зевнула. – Надеюсь, нет, от него дурно пахло по́том и чем-то еще… таким неприятным.

– Гадость, – отозвалась Амелия и тоже глубоко зевнула. – А еще… Ты знаешь… Я… я видела… – начала она, но так и не договорила: скоро раздалось тихое сопение.

– Добрых снов, – пожелала Ана, хотя понимала, что ее уже не слышат.

Она никогда не умела засыпать так быстро, поэтому немного поворочалась, устраиваясь поудобнее, накрыв себя и подругу толстым одеялом. Странное ощущение не покидало ее, но все же вскоре и она отправилась в Сонна́го – мир снов.

Поутру, вновь возвратившись неизвестно откуда, Амелия прокралась в покои Анастасии, взгромоздилась на высокую кровать, улегшись на княжьей перине поудобнее спиной к окну, и бросила на подругу задорный, с малой долей ехидства взгляд исподлобья.

– Я встретилась с тем самым юношей, – улыбаясь от уха до уха, заявила она.

– Правда?! – воскликнула Анастасия. Лицо ее не отличалась особой живостью, часто выглядело угрюмым или не по годам серьезным, и незнающему могло показаться, что это насмешка. Амелия же понимала, что сейчас подругу разрывает от восторга. – И каков он? Расскажи мне все!

– Ну… Он высокий, у него много веснушек и волосы такого дивного цвета… Как же правильнее сказать? – Она приподнялась на локтях. Падающие из окна лучи утреннего солнца обрамляли растрепанные темно-каштановые волосы золотистым сиянием, придавая ее виду что-то колдовское. Амелия положила руку на подбородок и нахмурила брови – как в ее представлении обычно делают мудрецы, решая сложную задачу, будто это должно помочь в поиске нужных слов. – Как хлебные колосья на лугу в разгар сборева. Вот!

Анастасия задумалась, пытаясь составить образ по туманному описанию. Колосья в пору сбора урожая, когда теплое время года сменяется холодным, золотистые, переливающиеся на ветру.

– Он красивый, – заметила она, с трудом припоминая внешность загадочного незнакомца. Он стоял в углу зала на приеме Дмитровых и с ласковой – не такой, как у иных, зачастую хмурых перстийцев, – улыбкой глядел на происходящее.

– О-о-очень, – протянула Амелия и откинулась на подушки.

Анастасия же разволновалась: то ли оттого, что в ее жизни грядут изменения, то ли от ревности к какому-то проходимцу, то ли от зависти, что первым его увидела не она. Однако постаралась накинуть маску холодного безразличия, которую так часто видела на лице матери; юной княжне казалось, что она излишне порывиста и что нужно вести себя сдержаннее.

– А как это произошло? Ну… знакомство, – спросила Ана и тут же отчего-то раскраснелась. Ее рука метнулась к горящим щекам, а на лице заиграла смущенная улыбка.

Амелия же мечтательно вздохнула:

– Просто волшебно. Как в том лицедействе: «Она бродила по лесу и внезапно провалилась в сугроб, но тут явился доблестный воин и спас ее из белого плена».

– Ты снова блуждала по лесу?! – изумилась Анастасия, притом испытывая легкое раздражение.

Амелию вечно носило по всему Дивельграду, и счастье еще, если она бродила по городу. И откуда в ней это неутомимое, граничащее с одержимостью влечение к природе? Все ее естество тянулось туда, где под сизой дымкой тумана самые обычные вещи превращались в нечто загадочное и непостижимое обитателям городских домов-ящиков. Однако сколько стоял Дивельград, столько существовали истории о древних духах, живущих на опушках. В праздник Светлости они любили выходить из леса и обманом заманивать непослушных детишек в свои дома, где творили с ними ужасные вещи. Какие именно – детские сказки, конечно, не уточняли.

Сейчас была та самая опасная пора. Празднование Светлости, длившееся ровно месяц, начиналось с предпоследней луны года и завершалось последней. В столице праздник заканчивался пиром в царском дворце, в остальные дни полагалось почтить присутствием дома́ ближайших родных.

По преданию, именно в это время великий Отец выковал горячее солнце взамен старого – холодного, тем самым избежав конца всего сущего и победив тьму. Мудрецы же говорят, что именно на вторую луну самого холодного времени года – проспери́рина – приходится самая длинная ночь в году, а затем солнце держится на небосклоне все дольше и дольше с каждым днем. Эти дни всегда были особенными, и самые верующие наедались до полусмерти, убежденные, что так они помогают Отцу каждый год возвращать миру солнце. Считалось, что если в Светлость съесть животное, которое целый год растили в ласке, заботе, тепле и сытости, то чистота зверя очистит и их души.

– Ну нет… Ну почти. Я была в Прудьей роще вообще-то, – замялась Амелия. – На самом деле я увидела его на улице и шла разинув рот, не заметила корни дуба, торчащие из-под снега, споткнулась о них… И упала прямо на него! Получилось совсем некрасиво, не как в лицедействе. Мы развалились, как две свиные тушки на прилавке, и барахтались, мешая друг другу подняться, – от волнения, переполнявшего Амелию, ее речь стала быстрой, а окончания то и дело проглатывались. Она покраснела и перевела взгляд на окно.

Анастасия тихо рассмеялась, прикрыв лицо рукой, сделала глубокий вдох и спросила:

– А дальше что было? – Она едва сдерживала улыбку, отчего лицо приняло забавное выражение.

– Он встал первым и почтительно помог подняться мне, – вздохнула Амелия.

– И это все?

– Да, – разочарованно ответила та.

– А ты пригласила его на наш вечер или просто отобедать? – не унималась Ана.

– Шутишь, что ли? – возмутилась Амелия, надув губы. – Я удрала от него, как от прокаженного, так неловко мне было. – Она снова нахмурилась, о чем-то задумавшись, но вдруг, резко переменившись в лице, спросила с сияющей улыбкой: – Пойдем на ярмарку?

– Я не хочу.

– Ну пойде-ем, – протянула Амелия. – Ну пожа-алуйста!

Ане вспомнился прошлый год, когда на той же ярмарке на нее все глядели как на тень, внезапно обретшую тело. Иноземные торговцы вечно принимали ее за простолюдинку, укравшую господские одежды, – до того худая она была; местные кидали жалостливые взгляды; дети обходили стороной, делая вид, что не замечают ее. Однако Анастасия взглянула в полное мольбы лицо Амелии и не смогла отказать:

– Ладно. Только ненадолго.

Издав ликующий возглас, та понеслась собираться. Неторопливо, со всей присущей ей утонченностью урожденной княжны Ана последовала примеру подруги. Натянув верхние одежды, представлявшие собой помесь мужского кафтана и женской душегрейки, укутавшись в толстые платки, прихватив шерстяные варежки и дождавшись сопровождающего, они двинулись в самое сердце Дивельграда.

Солнце, скрывшееся от посторонних глаз за щедро набитыми снегом тучами, посылало скудные лучики света и тепла успевшим истосковаться по нему горожанам. Крупные хлопья снега застилали округу, создавали непроглядную стену в самом воздухе и заметали крыши торговых лавок столичной ярмарки.

Круглогодичные торги особенно оживлялись в период празднования Светлости, ведь именно тогда отовсюду прибывало множество торговцев. Ближайшим соседям было сподручнее по холоду привозить быстро портящиеся кушанья. Едущие же издалека начинали путь еще в посе́вце, до разгула жары, но прибывали в Дивельград в разгар просперирина и были полностью убеждены в том, что Персть есть не что иное, как одно из северных царств, где властвует вечная – как они зовут это время года – зима.

Местные жители, пребывая под особым впечатлением от вездесущего духа торжества, спешили раскошелиться и выложить половину накоплений за привозные травы, диковинные фрукты, странные, но весьма удобные одежды, самые невообразимые ткани, обычные и расшитые золотом и серебром ковры и бесчисленное множество иных товаров.

Ярмарка становилась настоящим сердцем увеселений, ведь сюда прибывали и прорицатели, и скоморохи, и даже Блуждающие со своими поразительными представлениями.

– Ты погляди! – Амелия указала на прилавок, ломящийся от сладостей.

Обведя глазами сласти, с которых торговец тщетно пытался смести снег, Анастасия взяла приглянувшиеся сахарные тростинки, а вот подруга набрала почти целую сумку; не стоило сомневаться, что уже к вечеру она опустеет.

– Мне надо отлучиться, – загадочно пробормотала Амелия, кидая выразительный взгляд на спутницу и посасывая сахарную тростинку.

– Куда? – с толикой опасения уточнила Анастасия.

– Ну… Мне надо… Я потом расскажу. – И подруга тут же исчезла в оживленной толпе.

Сопровожающий – извозчик Ладимир – устало поглядел ей вслед и покачал головой:

– Порой думается: славно было бы, срази ее хворь, а позже сам себя за такие мысли по плеши стучу…

В растерянности Анастасия осмотрелась вокруг и побрела куда глаза глядят, Ладимир отправился следом. Она проходила мимо бесконечных шатров и более скромных лавок, взгляд ее скользил по странного вида мясным заготовкам, колбасам, сменяемым золотыми украшениями да роскошными подушками и перинами – набитыми отборным гусиным пухом, как кричал торговец. Дольше всего она стояла подле грубо сколоченной сцены – сложно было оторваться от представления: ей понравились и бард, и пара девочек-хове́жа, поющих частушки, и седовласый сказитель с приятным голосом.

Наконец замерзшая Ана решила, что на сегодня хватит с нее развлечений, и, дав знак Ладимиру, поспешила к трапезной – привычному месту встречи подруг, если те вдруг потеряют друг друга в городе.

Глава 2. Судьбоносное знакомство

Пробираясь по некогда протоптанным тропинкам, от которых осталась лишь заметенная снегом гладь с намеком на человеческое присутствие, Амелия перебегала из лавки в лавку, оставляя там почти все выделенные деньги и набирая подарки домочадцам.

Она уже расплачивалась за изумительные ленты, расшитые бисером, когда раздавшийся позади голос вынудил ее вздрогнуть и едва не выронить из рук сумку. Амелия оглянулась – и глаза ее изумленно округлились.

– Добрый день! – улыбнулся светловолосый молодой человек. – Смею предположить, что мы уже встречались, однако я по-прежнему не знаю имени очаровательной девы, от которой прямо-таки невозможно устоять на ногах. – Говор у него был немного забавный: он четко расставлял ударения, но слегка смягчал согласные.

Лицо Амелии заиграло всеми оттенками розового, а взгляд виновато метался из стороны в сторону, не рискуя устремиться на юношу.

– Как я могу вас называть? – предпринял вторую попытку знакомый незнакомец.

– Амелия, – севшим голосом пробормотала она.

– Что ж, очень рад, Амелия. Александр, – вновь поприветствовал он Амелию, склонив голову и не сводя с нее завороженного взгляда. И после пары мгновений неловкого молчания добавил: – Тут очень оживленно. Не думал, что попаду на какой-то праздник.

– Вы не местный? – стараясь скрыть волнение, буднично полюбопытствовала Амелия, но тут же побранила себя за бестактность.

– Верно! – явно обрадовавшись продолжению беседы, спешно ответил Александр. – А вы?

– Что?

– Откуда вы?

Амелия замешкалась, обескураженная вопросом.

– Я родилась и выросла в Дивельграде…

– Простите, если оскорбил. Просто… У вас очень необычный вид. Я бы сказал, сказочный. – Он широко улыбнулся.

Под пристальным, завораживающим взглядом голубых глаз Амелия краснела все пуще.

– Не оскорбили, – пробормотала она себе под нос и потянулась за тряпичными сумками, набитыми всевозможными покупками. Кряхтя, поправила одну и едва не упала, потеряв равновесие.

– Позвольте помочь.

– Не стоит. Я сама могу. – Избегая глядеть Александру в глаза, Амелия вновь поправила сумку, бессовестно резавшую ее нежную руку.

– И все же, – тем же спокойным тоном и с обворожительной улыбкой наседал тот, – я настаиваю.

– Наверняка нам даже не по пути. Не стоит утруждаться!

– Амелия, я пытаюсь завести друзей. Прошу, не препятствуйте мне. Если я могу помочь вам хоть такой малостью, я бы действительно хотел это сделать.

Из всей речи она услышала лишь собственное имя, в устах Александра звучавшее особенно сладко. Он потянулся и забрал сумки. Амелия, словно лишившись сил и здравого смысла, совсем не сопротивлялась.

– Куда дальше? – спросил он.

– В трапезную.

– Чудно! С утра во рту ни крошки! Умираю с голода.

Но стоило выйти из теплой уютной лавки, где приветливый торговец радостно встречал каждого гостя, как они угодили во власть суровой вьюги, норовившей замести слоем плотного снега тех, кому не повезло оказаться снаружи. Ярмарочная улица опустела: все разбежались по домам или по трапезным и лавкам, где можно было переждать непогоду, попивая травяные отвары.

– А у вас всегда погода так переменчива? – перекрикивая ветер и ежась от него, спросил Александр, сильнее кутаясь в платок, укрывавший шею.

– Вообще-то нет. Я впервые вижу, чтобы спокойный день так резко сменила буря! – с трудом проговорила Амелия. Ветер был таким сильным, что она едва могла дышать.

Вдруг из пелены снегопада прямо на них с гулким ржанием вылетела изящная тройка.

– Осторожно! – закричал Александр и, грубо потянув Амелию и крепко прижав ее к себе, оттащил к лавке, откуда они только что вышли. Тройка пронеслась мимо, даже не заметив их.

Под защитой стены лавки молодые люди пытались отдышаться и прийти в себя. Александр все еще ежился, провожая повозку гневным взглядом, и не спешил отпускать Амелию, чей слух от пережитого ужаса обострился: даже несмотря на плотные одежды и завывания ветра, она слышала биение его сердца, которое, словно теплое солнце, согревало и манило ее.

Почувствовав ее дрожь, Александр шепнул Амелии почти в самое ухо:

– Вы замерзли. – Это звучало скорее как утверждение, чем вопрос.

В груди девы что-то глухо ударилось о ребра, а после на мгновение замерло, прежде чем кровь хлынула к лицу, обдавая жаром стыда.

– Далеко идти? – спросил Александр, наконец отстранившись.

– Нет, – заверила Амелия, мотнув головой, отчего платок слегка съехал.

Поправив его рукой в теплой варежке, девица собиралась пойти дальше, когда Александр удержал ее:

– Вот.

Он снял свой платок и заботливо обернул вокруг шеи Амелии, да так сильно, что та сдавленно кашлянула, но смущение не позволило сообщить о том, что новый друг что-то сделал не так.

– Простите. Клянусь, душить вас я не собирался. – Он слабо улыбнулся.

– Вы ведь замерзнете, – клацая зубами, выдавила Амелия.

– Не замерзну. Как вы говорите? Я засоленный.

– Закаленный?

– Именно! – просиял Александр. – Пойдемте, в такую погоду нечего блуждать по улице. – И взяв Амелию за руку, двинулся вперед.

Когда они, вдосталь навоевавшись с сугробами, появились в трапезной, то привлекли всеобщее внимание: выглядели они словно две снежные бабы и так же таяли на глазах под натиском жара растопленного камина.

В отблесках десятков свечей под вой ветра за окном трапезная казалась как никогда уютной. За круглым столом в углу восседала выделяющаяся из толпы девица. Ее белые, сияющие волосы отчасти были заплетены в затейливые косички, собранные на затылке, отчасти оставались распущенными. Алый бархатный сарафан, подпоясанный под грудью, с горем пополам скрывал неестественную худобу. Княжна Анастасия походила бы на сказочную царевну, не имей она болезненного вида простолюдинки.

В помещении пахло дымом сосновых и березовых поленьев, мясным жарки́м и травяными отварами. Под тихие разговоры заполнивших трапезную людей, желавших переждать непогоду в тепле, весело потрескивали дрова. В глубине зала расположился музыкант, он ласкал полукруглый струнный инструмент, расписанный завитушками, – ябуде́йку – и извлекал из него ритмичные мелодии.

Скинув с себя уличные одежды, Амелия в сопровождении нового друга прошествовала к столу и уселась напротив княжны.

– Доброго вечера! Александр, – поклонившись, представился он Ане.

– Анастасия, – откликнулась та.

– Рад знакомству!

– Взаимно.

Ана замолчала, ожидая, что гость удалится за свободный стол. Однако Александр не торопился, лишь выжидающе стоял подле них, не решаясь переступить через воспитание и присесть без приглашения.

Амелия не могла выдавить из себя ни звука, только залилась краской до самых ушей и сделала вид, что сосредоточена на изучении узора на скатерти. Впрочем, румянец остался незамеченным: щеки ее и без того были алыми от холода.

– Должно быть, я вторгся, – неловко проговорил Александр, особенно тщательно подбирая слова и останавливаясь на совсем уж неуместных и оттого забавных. – Прошу простить мне мою беспечность. Пожалуй, поищу, где присесть. – Александр натянуто улыбнулся, пытаясь скрыть смущение.

Испуганная Амелия подняла на подругу умоляющие глаза.

– Нет, это вы простите, – вздохнула Ана, однозначно истолковав этот взгляд, и постаралась спрятать раздражение и стыд за улыбкой, борясь с дурацким желанием прикрыть рукой лицо. – Прошу, присядьте с нами.

Амелия едва слышно выдохнула. На ее счастье, в это время хозяйка подала жарко́е, а потому девица, спешно вытащив свою изящную ложку, принялась есть, упорно стараясь делать вид, что не замечает ничего необычного в происходящем.

– Не знала, что нас будет больше. Я просила лишь два блюда, – пододвигая к себе тарелку, бросила Ана.

– Чего подать? – У стола выросла тучная хозяйка.

– Не беспокойтесь. Я все равно не смог бы это съесть, – сообщил Александр. – Имеется ли у вас что-то овощное?

– Так это, все есть. Мясное жаркое, холодное, горячее, на огне, в тазу, травы…

– А без мяса найдется?

– Найдется. Овощную похлебку будете? Только, кроме репы и моркови, ничегой-то там нет. Обычно к мясу такое берут…

– Одну тарелку. Спасибо!

Одарив его озабоченным взглядом, хозяйка удалилась, а Александр, почувствовав необходимость объясниться, пробормотал:

– Видите ли, мне нельзя… Я от него… задыхаюсь.

– Ясно. – Ана задумчиво поводила ложкой по блюду.

В остальном ужин прошел тихо. Струнник завел какую-то печальную балладу, и княжна явно больше наслаждалась музыкой, чем жаждала светских бесед. Молчание нарушалось лишь редкими вопросами Александра о местных обычаях и ответами Анастасии как бывалого знатока. Хотя Амелия вовсе не подавала признаков жизни, Александр то и дело посматривал в ее сторону, иной раз не находя в себе сил отвести взгляд.

Ветер за окном утих, оставив за собой кромешную тьму и заметенные дороги. Стук деревянных лопат свидетельствовал о том, что метельщики уже принялись за расчистку сугробов: им предстояло отрыть дороги до постоялого двора и господских домов, а остальное местные уберут утром.

– Час уже поздний. Позволите проводить вас до дома? Я не могу бросить юных девиц на произвол ночи.

– Волноваться не о чем. – Вытерев рот льняной салфеткой, которую в трапезной подавали только знатным господам, Ана вновь одернула себя, чтобы не трогать лицо, и лишь незаметно потерла запястье – все это, как хорошо знала Амелия, подруга делала всегда, когда крепко о чем-то задумывалась. – Нас ожидает упряжка. Если позволите, извозчик не откажет довезти вас.

– Почту за честь.

Упряжка двигалась медленно. Крытые сани плавно скользили по заметенной земле, снег скрипел под полозьями. Троица села плотнее друг к другу, чтобы было теплее. После сытного горячего ужина мороз был не страшен, но было бы глупо забывать о его коварстве.

Вскоре к приглушенному скрипу снега под санями добавилось более явственное сопение, изредка переходящее в храп: сидевший по левую руку от Амелии Александр мирно задремал и, не сумев удержаться прямо, прислонился к ее макушке.

Переглянувшись с Аной, Амелия широко улыбнулась и прошептала:

– Он так вкусно пахнет. – На это подруга лишь закатила глаза.

Короткий стук сообщил о прибытии. Амелии пришлось разбудить нового друга, который, встрепенувшись, отстранился с виноватым выражением лица. Рассыпаясь в благодарностях и извинениях, Александр не без труда выбрался из саней и двинулся к постоялому двору. Упряжка дернулась, не дав Амелии проводить его взглядом.

Даже по прошествии ночи, хоть и почти бессонной, образ светловолосого юноши никак не шел из головы Амелии. Ей еще не доводилось встречать столь любезных и самоотверженных молодых людей, как Александр. Его дурманящий запах, будто хвои и какой-то сладости, до сих пор сохранился на бережно сложенных с вечера одеждах. Или же Амелии очень хотелось так думать, а нос сам улавливал те самые ноты. Воспоминания о дивном чужеземном говоре и чистом голосе, похожем на морозный зимний воздух, покрывали кожу мурашками и вызывали странное влечение.

А еще наутро пришла записка. Довольная няня Ярослава размахивала ею у носа Амелии, желая выведать все подробности о загадочном иноземце. Но та, заверив, что расскажет все позднее, выхватила берестянку и умчалась прочь от лишних глаз в свои покои, где негнущимися пальцами под бешеный стук сердца развернула послание.

Доброму другу Амелии

Рад приветствовать и желать доброго утра! Выражаю искреннюю признательность за ваше общество прошедшим вечером. Вы скрасили мое всеобъемлющее одиночество. Как представлю, что мог не повстречать вас, бросает в дрожь.

Надеюсь, я не доставил очень много беспокойства. Мне показалось, что благородная княжна была не слишком счастлива принимать за своим столом чужака. Прошу выразить ей мою искреннюю благодарность и принести глубочайшие извинения.

Если позволите, для меня было бы честью сопроводить лично вас, Амелия, на прогулку в любой из желаемых вами дней. Прошу дать любой ответ на это письмо. Признаюсь, жду его с нетерпением.

Искренне ваш,

Александр

Слабо пискнув, Амелия перечитала письмо. И еще раз, а затем еще после заключительного третьего прочтения. Когда дверь покоев отворилась, она лежала на кровати, мечтательно изучая полог. В воображении уже крутились сцены предстоящих встреч, в уме она проговаривала еще не случившиеся беседы и гадала, куда поведет ее Александр.

– Ты чего убежала? Ярослава вынудила меня съесть больше пирожков с капустой. Почему-то она подумала, что этим возместит твое отсутствие. Либо опять пыталась помочь мне поправиться…

– Ана… Он такой… – со вздохом пролепетала Амелия.

– Какой? Вы встречались три раза, а словами перемолвились, позволь Огнима, всего раз. Ты же не могла так скоро влюбиться?

– Конечно нет… Но, может быть… Было бы здорово…

– А может быть, и нет. Он ведь иноземец. О нем и не узнаешь ничего.

Но Амелия не слушала: она любила саму мысль о любви, а возможность обрести собственную семью и оберегать ее, найти дом, где все будет принадлежать лишь ей и ее славному мужу, кружила голову. Ей не верилось, что все это так близко, стоит только протянуть руку. Втайне девица мечтала, чтобы мать Аны Аделаида получила власть и над ее жизнью и определила будущего мужа, но перстийские законы предоставляли такое право лишь тем, кто связан кровью. Справедливости ради, рано овдовевшая княгиня не спешила выдавать замуж и собственную дочь.

– Надо ответить, – заявила Амелия, так резко сев на кровати, что перед глазами заплясали звезды.

– Как он вообще узнал, где мы живем? – не унималась Анастасия, присаживаясь на край кровати.

– Спросил в трапезной. Тебя сложно не узнать.

Ана покосилась недовольно, но отвечать не стала.

– Что ему написать? Дорогой Александр… Дорогой… Уважаемый? Нет, не то… Хм-м… Достопочтенный? Это уже слишком…

– Без прилагательных тоже неплохо, но, по мне, впору назвать его чудаковатым, – сухо заметила Ана.

Взбудораженная Амелия не смогла сохранить самообладание и взорвалась негодованием:

– Почему ты так прицепилась к этому? Неужели так странно, что кому-то я пришлась по нраву?

– Вовсе нет! – Анастасия так возмутилась, что тут же подскочила.

– Тогда почему ты так подозрительна к незнакомому человеку?

– Да потому и подозрительна, что он незнакомый. А почему ты так доверчива?

– Я не понимаю, чего ты так остерегаешься… Это все из-за него, да? Из-за Дамира?

Ана вспыхнула, словно получив унизительную пощечину, а в глазах ее блеснули злобные огоньки обиды.

– Ну знаешь, – прошипела она. – Я лишь хочу, чтобы ты сохраняла благоразумие! Я не стану больше вытаскивать тебя из передряг, в которые тебя загоняет твоя жажда приключений. – Она помолчала, изучая лицо Амелии, а потом выбежала вон, буркнув: – И щелкни себя по носу.

Амелия послушно щелкнула себя по носу и тут же чихнула.

– Сама себя щелкни, – пробубнила она. – Можно подумать, хитрое зло только на меня присесть может.

В остальном утро прошло тихо. Настроения для писем не было, как и желания покидать покои. Амелия просидела у себя до самого обеда, но не выйти к столу было равносильно подписанию смертного приговора самой себе, потому что Ярослава очень ревностно относилась к распорядку дня.

Однако и за столом они не перемолвились ни словом. Домочадцев это не особо удивило: девицы нередко ссорились, но к вечеру, как всегда, помирятся!

Сама Амелия относилась к таким склокам с благодарностью, ведь они вновь и вновь доказывали, что княжна Анастасия видит в ней человека равного – а именно это Амелия ценила больше всего на свете. Так что она уже этим вечером без особых терзаний, не стучась вошла в богатые покои подруги. Послышались взволнованные голоса, шаги, какой-то звон… А скоро из-за двери доносился только заливистый девичий смех.

Глава 3. Счастливая невинность

Самые пышные празднества начинались под конец Светлости. В доме Ивана и Рады Дмитровых уже устраивали гулянье, на очереди был вечер в доме Аделаиды. Слуги с самого утра вовсю сновали по залам: одни чистили и драили, другие готовили украшения и яства. Хозяевам полагалось приложить не меньше усилий, чтобы привести себя в порядок. Утром необходимо было омыться или сходить в баню и намазаться маслами, чтобы приобрести отдохнувший вид и приятно пахнуть.

Анастасия уже закончила утренние приготовления и сидела у девичьего столика с большим трехстворчатым зеркалом, терпеливо наблюдая в отражении за тем, как матушка укладывает ее белые и уже бережно вычесанные служанкой волосы. В то же время княжна играла с бусами, пересыпая из руки в руку то с переливчатым звуком, так похожим на журчание ручья, то с глухими щелчками, когда камешек бился о камешек. Местами она ускорялась, местами замедлялась, извлекая настоящую музыку. Анастасию эта музыка радовала и успокаивала, а от блеска драгоценностей сердце ее билось чаще.

– Можно я не буду сегодня с ним танцевать? С Иваном? – спросила Ана. – Он мне совершенно не нравится… И он ужасно старый.

– Не дергайся, милая, – спокойно ответила матушка с непроницаемым лицом.

Аделаида была высокой и стройной, с роскошными волосами – такими же длинными и блестящими, как и у ее дочери. Почти каждый описывал ее как самую красивую женщину из ныне живущих, даже невзирая на совсем уж болезненную худобу. Из всех перстиек лишь ей да теперь еще Анастасии прощали этот существенный недостаток. Будучи еще малышкой, Амелия смотрела на Аду разинув рот и видела в ней прекрасную царевну из сказки. Анастасия считала, что не унаследовала красоту матери: те самые волосы не подчеркивали мягкие черты лица, скорее делали его несуразным, а серые глаза наводили на мысли о неизвестной болезни.

– Я не хочу за него замуж, – не унималась Ана, чем вызвала изумленный взгляд матери.

– С чего ты решила, что выйдешь за него? – спросила Аделаида, не отрываясь от прически.

– Ярослава сказала.

С самых ранних лет за девочками ухаживала няня – теперь уже пожилая женщина, чье осунувшееся и уставшее лицо все же не было лишено некоего обаяния. И хоть характер у няни был не сильно ласковый, она действительно очень любила своих воспитанниц, а они отвечали ей тем же. Похоронив мужа, Ярослава перебралась в дом Аделаиды, чтобы всегда быть рядом с девочками, которые стали смыслом ее жизни после гибели обоих ее сыновей в войне с кочевниками кукфатиха́. Являясь женщиной старых взглядов, она готовила девочек к браку, а в мечтах нянчила «правнуков» – детей своих подопечных, отчего отчаянно хотела поскорее выдать их замуж. И совсем не жаловала новые веяния, которые позволяли девицам самим выбирать женихов. Откуда ж им ума столько взять, чтобы жизнь свою определить?

– Ярослава… – тихо вздохнула Аделаида. – Мы должны оказать уважение каждому, кто пришел в наш дом, – начала она, но, увидев поникшее лицо дочери, скорее добавила: – Но не во зло себе, разумеется. Ты хозяйка, и тебе решать, с кем танцевать. И уж тем более только тебе решать, за кого выходить замуж. Не хочешь за Дмитрова, значит, не будет никакого Дмитрова, – мягко сказала она и посмотрела в глаза мутного отражения Анастасии. – Тем более в великий праздник не положено грустить.

Та тут же выпрямилась и улыбнулась, уже воображая, как случайно заметит юношу – непременно красивого, высокого и статного, – а он, увидев ее, тотчас влюбится.

– Кстати, Ана… – Аделаида вставила последнюю заколку. – Где Амелия? Она придет сегодня?

– Откуда мне знать? – огрызнулась дочь, но тут же пожалела об этом, поэтому поспешила исправиться и, слегка пожав плечами, добавила: – Думаю, придет.

Аделаида одобрительно улыбнулась. Закончив с прической, она с видом вдохновленного творца оглядела результат своих трудов и, убедившись, что сделала все идеально, кивнула дочери. Та встала и благодарно обняла матушку. Ада взяла лицо Анастасии в ладони и наклонилась, чтобы поцеловать в лоб. Отстранившись, погладила ее по плечам, смахивая невидимые пылинки, после чего выпрямилась и тихо произнесла:

– Пусть обязательно приходит. Я люблю тебя, милая.

– И я тебя, матушка, – голос Анастасии грел нежностью, но вдруг она замешкалась и спросила вслед уходящей матери: – Можно я кое-кого приглашу?

– Конечно, – не без изумления ответила та, ведь прежде Ана никого в дом не приводила.

Ада уже стояла у двери, когда ее едва не сбила с ног запыхавшаяся Амелия. Княгиня чуть не вскрикнула от изумления, но тут же взяла себя в руки.

– Увидимся вечером. – Аделаида кинула взгляд, укоризненный и ласковый одновременно, на виновато потупившуюся Амелию и вышла прочь.

Когда ее шаги стихли, Амелия бесцеремонно забралась на кровать, закидывая в рот маленькие печенья. Они лежали на подносе достаточно долго и подсохли, отчего стали приятно хрустящими.

– Пойдем приоденем тебя, – предложила Анастасия. – Только помойся сначала, – добавила она без капли укора, а лишь потому, что это предписывали правила.

Амелии пришлось вернуться в свои покои, где в одной из комнат ждала наполненная водой бадья. Разумеется, она уже остыла, и потому девица не стала залезать туда, а обтерлась полотенцем, расплескивая по всей омовальной воду и оставляя большие лужи. Спасаясь от холода, Амелия накинула теплый бархатный халат, полученный от Аделаиды на свой последний день рождения.

Она босиком выскочила из своих комнат и с шумом вбежала в покои напротив, влезла в чужую постель, как в собственную, и почти с головой накрылась одеялом, клацая зубами от холода, чем вызвала недоумевающий взгляд подруги.

Анастасия уже ждала ее, выбирая наряды: к этому она всегда подходила ответственно, а потому была очень важной и сосредоточенной и напоминала матушку. Ана уговорами вытащила Амелию из-под одеяла и приступила к работе, подобно художнику, наносящему мазок за мазком на чистое полотно: рубаха, сарафан, украшения, башмачки… Ей нравилось держать все в секрете настолько, насколько это возможно, поэтому Ана запрещала Амелии смотреться в любые поверхности, которые могли отразить ее облик, пока они не завершат все приготовления. Все было ради восхищенного вздоха подруги, который всегда следовал за первым взглядом в зеркало.

Сегодня Ана подготовила светлый, почти белый сарафан, достаточно просторный, но подпоясанный широкой лентой, серебрившийся и переливавшийся то голубыми, то желтыми бликами, подобно снегу на солнце. Легкое кружево, расшитое серебристым бисером, было накинуто на атласную основу юбки, напоминая морозные узоры на заледеневшем окне, и выглядело настолько тонким, что она не солгала бы, назвав его настоящей паутиной. Лишь затейливый узор выдавал в этом чуде творение человеческих рук.

Вьющиеся пряди и тоненькие косички подруги Ана уложила в мягкий пучок. Голову увенчала серебряная заколка, украшенная бесцветными сапфирами. Пышущая здоровьем, с очаровательными пухлыми щечками Амелия походила на вылепленную из снега и ожившую красавицу.

Сама Анастасия, по обыкновению, была одета достаточно просто, но выглядела не менее величаво. На ней был бархатный наряд розового цвета, свободный сверху и перетянутый под грудью лентой, украшенной бисером. Пышные рукава, как и у Амелии, прикрывали запястья.

Ее статус выдавала лишь маленькая розовая коруна, украшенная жемчугом и рубинами. От нее же шли три нити бус из тех же камней. Они поблескивали в волосах, собранных в тугой колосок.

Последней черточкой любого образа были духи. Амелии достались хуршидские масляные, источавшие запах ванили и черного перца. Анастасия же предпочла жасмин и лилии. Благоухание, окутавшее комнату, дурманило так, что головы девушек шли кругом.

Они позволили себе еще немного покрасоваться у зеркала, после чего направились в сторону зала.

Широкая лестница вела в просторное помещение, где были расставлены столы с горячими и холодными закусками и напитками на любой вкус. На второй день празднования полагалось не баловать себя излишне обильными яствами, а поберечь силы для ужина у государя. Он должен был состояться через несколько дней и затмить все предыдущие пиршества, тем самым показывая великому Отцу, что царь более остальных благодарен и жертвенен.

Девы легко скользили по ступеням, и с каждым шагом плотный всеобъемлющий дух праздника окутывал их все больше. Они прошли к деревянному столу, отмечая изумленные взгляды, прикованные к Амелии и ее наряду. Анастасия была совершенно по-матерински горда за подругу и за результат своих трудов.

Едва добравшись до угощений, голодная Амелия набивала рот едой, будто это был последний ужин в ее жизни. Чтобы не выглядеть нелепо, она старалась скорее прожевать и проглотить закуски, не поворачиваясь к гостям. И когда уже почти справилась, услышала за спиной смутно знакомый голос:

– Добрый вечер. – Александр улыбнулся.

Амелия едва не поперхнулась. Пытаясь запить свой позор ягодным морсом, она не спеша сделала несколько глотков, оттягивая начало беседы. Неизвестно откуда рядом возникла Аделаида – с беспечным видом веселой хозяйки, в своем излюбленном голубом сарафане, с внушительным венцом. Она выдала несколько заученных вежливых фраз, развеивая неловкость. Однако Ада была напряжена донельзя, и Ана, знавшая матушку достаточно хорошо, видела это невооруженным глазом. Должно быть, появление новых лиц выбивало из колеи всех.

– Госпожа, доброго вам вечера. Меня зовут Александр, я прибыл с поручением от владыки королевства, что на западе отсюда. – Молодой человек учтиво поклонился. – Прошу прощения за вторжение, сам удивился приглашению. Госпожа, – обратился он к Анастасии, – премного благодарен.

– Ну что вы, мы всегда рады гостям и новым друзьям, – отмахнулась Ада, но, видимо, все еще просчитывала возможные сложности из-за непрошеного визита чужестранца. – Откуда вы? Признаться, Ана нечасто приглашает гостей. А иноземцы нас посещают и того реже. – Аделаида старалась вести светскую беседу и очень много усилий прилагала для того, чтобы это не было похоже на допрос. – Какими судьбами прибыли к нам?

Дружелюбная улыбка не сходила с лица Александра, и он с видом человека, которому оказана большая честь, ответил:

– До некоторых пор мы были уверены, что одни на несколько десятков миль, а наши ближайшие соседи – эйфра́сы, но случайно выяснили, что это не так. – Он оглядел зал. – Мне стало ужасно интересно, кто столько лет жил рядом, а мы и не догадывались. Вот я и вызвался послом. Тем более, – он напустил на себя важный вид, – наш король ратует за налаживание дружеских отношений между странами. – Помолчав, он добавил, говоря скорее в кубок, нежели собеседникам: – Хотя многие боялись выезжать за границу. Видите ли, в лесах живут аджаха… – Александр задумчиво повернул голову в сторону гостей, запустив пятерню в волосы. Однако взгляд его был прикован к маленькой темноволосой деве, стоявшей позади Аделаиды.

Сердце Амелии подпрыгнуло, и она едва удержалась на ногах от этого, казалось бы, небольшого знака внимания.

– Аджаха? – вздрогнув, переспросила Аделаида.

– О, не берите в голову, это всего лишь наши сказки, которыми пугают деток на ночь. – Он вновь повеселел и, лукаво сощурившись, подмигнул. – Я бы хотел пригласить на танец прекрасную деву, если вы не возражаете.

– Что ж, весьма недурно. Как это говорят на западном языке? Дипломатия? Вы, стало быть, дипломат? – Иноземное слово давалось Аделаиде с трудом, но, приложив усилие, она произнесла его довольно четко.

– Вы правы, госпожа. Дипломатический визит, если позволите. – Александр слегка поклонился, но тут же вздрогнул.

Подкравшийся князь Иван Дмитров всем своим видом – запахом перегара и раскрасневшимися щеками – показывал, что уже успел отдать дань традициям и, как истинно верующий, набил желудок если не едой, то горячительным. Несмотря на глубокий проницательный взгляд темно-голубых глаз и скрытое под заросшей бородой скуластое лицо, Иван не производил впечатление человека особо приятного – напротив, словно имел намерение отвадить всякого, кому он мог прийтись по сердцу. Он закинул руку на плечи Александру и пробубнил:

– Так вот что за гарип, о котором весь город судачит… – голос болезненно хрипел, а язык предательски заплетался. Князь Дмитров оглядел гостя с головы до пят и заключил: – Смазливый какой-то.

Александр изумленно вытаращил глаза и слегка нахмурил брови, но постарался сохранить невозмутимость.

Амелия сделала глубокий вдох, жалея, что так набрасывалась на еду. От запаха, исходящего от непрошеного собеседника, тошнота подкатила к горлу, но ее удалось сдержать.

Овладев собой, Александр весело отозвался:

– Простите, вы, должно быть, ошиблись. Меня зовут Александр.

Он вывернулся из хватки Дмитрова и встал напротив него, протянув руку.

К ним подошла женщина в горчичном сарафане, голову которой венчала коруна в цвет ее наряда. На вид Раде Дмитровой было не больше тридцати, она казалась значительно младше своего брата, которому уже успело перевалить за сорок, и всегда отличалась своеобразным вкусом в одежде. Она почтительно поклонилась Аделаиде. Та ответила коротким кивком.

Иван же несколько мгновений не сводил хмельного взора с Александра, а затем очень неприятно рассмеялся.

– Эти ваши башмаки на голове такие чудны́е. Того и гляди начнут рассаду на головах выращивать, – съязвил князь, не обратив внимания на протянутую руку Александра, и удалился к столам на другом конце зала – в поисках то ли другой жертвы для издевок, то ли спиртного.

– Ох, прошу простить моего брата!.. – воскликнула Рада, еле слышно добавив пару недобрых слов. – Аделаида, благодарю за теплый прием: все, как всегда, великолепно. Пойду прослежу за этим чудищем в кафтане, – улыбнулась она, не оборачиваясь на брата, – чтобы он не натворил еще каких бед. – Рада снова поклонилась и спешно скрылась в толпе.

Удивленный Александр проводил ее взглядом и вопросительно посмотрел на хозяйку дома.

– Гарипом в наших краях называют иноземцев, это совершенно безобидное прозвище. – Она по-матерински взяла его руки в свои и слегка похлопала по ним. – Что касается вашего вопроса, то вы можете потанцевать, если только Анастасия будет не против. – Ада бросила на дочь многозначительный взгляд.

– Я должен просить разрешения у другой прекрасной девы, чтобы пригласить на танец ее сестру? До чего же поразительно!

Аделаида одарила его несколько обескураженной улыбкой. Этот иноземец предпочел Амелию ее дочери? Впрочем, ее это даже позабавило, так что, не подавая виду, Ада ответила:

– Ну что вы! Я лишь подумала, что вы просите у меня разрешения потанцевать с моей дочерью. Амелия – это ее лучшая подруга, почти сестра, и моя подопечная. Хоть она и предоставлена самой себе в этих щепетильных вопросах, я даю свое позволение пригласить ее, если вы найдете отклик друг в друге. – И она с выражением бесконечного счастья осмотрела молодых людей.

– Амелия… – Но не успел он договорить, как та схватила его за руку и увлекла в середину зала и гущу толпы, подальше от воцарившейся неловкости, так что закончил он чуть позже: – Что ж, как насчет того, чтобы продолжить наше знакомство?

Девица была так смущена, что избегала смотреть ему в глаза и, уставившись на его правое плечо, чтобы не опускать голову, буркнула что-то вроде «да, конечно».

– Расскажите мне побольше о себе, прошу, – произнес Александр, не отрывая взгляд от партнерши. Ему хотелось увидеть ее глаза, но та упорно продолжала смотреть ему в плечо, краснея от смущения и стараясь сосредоточиться на музыке, которую играли три струнника.

Родители Амелии были ховежа. До ее рождения они перебрались в город и через несколько лет погибли, оставив дочь круглой сиротой. Аделаида забрала ее из опустевшего дома, где не было ничего, кроме стопки потрепанных одеял. В память о помощи, которую добрые люди оказали княгине, когда та осталась совсем одна с новорожденной малышкой на руках, Ада не взяла Амелию в услужение, а окружила такой же заботой, как и собственную дочь. Даже прислуга обращалась к ней как к госпоже. Несмотря на это, Амелия никогда не чувствовала себя полноправным членом княжеской семьи и старалась жить скромно, как ей и полагалось по рождению: выделенные средства тратила редко, всю одежду занашивала до дыр и никому не признавалась, если в ее покоях что-то нуждалось в починке. Она тосковала по прежней жизни, скучала по родителям, жизни которых унесла война с кочевниками.

– Мне нечего о себе рассказывать: в моей жизни нет ничего любопытного, – Амелия неловко пожала плечами, бросив смущенный взгляд на Александра. – Но я буду рада выслушать вашу историю. – Багровея пуще прежнего, она хотела бы скорее скрыться, но путей к отступлению не наблюдалось.

Александр хмыкнул: очевидно, узнать Амелию лучше – задача не из легких, но ведь и он не робкого десятка, а сложности его никогда не пугали, наоборот, вдохновляли!

Беседу прервала Аделаида, стоявшая во главе стола, где обычно размещались хозяева дома. Она постучала по кубку ложечкой, чтобы привлечь внимание. Когда прекратилась и песнь ябудеек, она выждала еще немного, чтобы все остановились, перевели дыхание и, наконец, смолкли.

– Дорогие гости, я благодарна за то, что вы почтили мой дом своим присутствием. – Она оглядела зал: девы, женщины, юноши и мужчины почтительно поклонились как один человек. – На нашем пороге новое восшествие солнца. Я желаю, чтобы у каждого из вас этот год был наполнен благоденствием. Позвольте пригласить вас к столу и преподнести небольшие подарки.

Когда гости послушно расселись по местам, прислуга с подносами обошла всю залу, раздавая гостям маленькие деревянные ларчики. Когда очередь дошла до Александра, он одарил служанку самой лучезарной из своих улыбок и взял один. Выражение его лица стало почти смешным, застыв между восторгом и удивлением.

– Что это?

Хотя ответ и так был очевиден, ему все же хотелось получить какое-то объяснение.

– Свечки, – коротко отозвалась Амелия.

Она сидела опустив голову и разглядывала полы сарафана, теребя кружево. Это должно было успокаивать, но почти не помогало.

Недоумевающий, но не разочарованный, Александр, казалось, был искренне поражен необычным подарком: тонкая изящная свеча, украшенная резными замысловатыми символами, хрупкая на вид, но не ломкая.

– Почему вы дарите свечки?

На расписной коробочке были изображены ледяной змей и мужчина в белом одеянии на фоне рассвета. Солнечные лучи сияли сусальным золотом, а одежды человека и глаза змея украшали маленькие драгоценные камни.

– Такова традиция. Мы считаем, что огонь – это один из подарков великого создателя – Отца. А то, что он позволил нам его приручить, – это высшая благодать. Поэтому мы дарим свечки – вещь, которая поможет удержать искру и получить огонь, а он согреет и позволит приготовить священный ужин. Огонь наполняет дом теплом. Как-то так, – протараторила Амелия объяснение, выученное на уроках истории, и, пожав плечами, взглянула в лицо Александру. – Полагаю, смысла в этом немного, – продолжила она, хотя мечты унесли ее совершенно в другом направлении: она тонула в его глазах. – А еще на них можно гадать.

– Вы сказали больше двух слов! Неужто лед между нами тает? – иронично заметил он, игриво улыбнулся и подмигнул Амелии. Она одарила его изумленным взглядом: ей казалось, что они только что болтали без умолку, смеялись и танцевали. Но все это происходило только в ее голове, тогда как в жизни ничто не выдавало ее чувств, кроме пылающего на щеках румянца.

– Простите меня, я не каждый день знакомлюсь с новыми людьми, – ответила Амелия.

– А расскажите еще, прошу. Все это до помутнения разума интересно!

– Ну… Если вы посещали Канве́рден, могли наблюдать похожую традицию. Мы до сих пор спорим, кто у кого украл… Довольно глупо.

– Вероятно, так! Мне предстоит много узнать о вашей стране, но мне хотелось бы узнать больше и о вас, Амелия.

– Благодарю. Я тоже хотела бы, – последнее было произнесено так тихо, что едва ли Александр мог разобрать хоть что-то. – А сейчас я должна идти, простите.

– До встречи…

Едва договорив, девица подскочила, неуклюже поклонилась и поспешила удалиться. Она подошла к Ане и с шумом опустилась на свободное место подле княжны.

– Я безнадежна.

– Вовсе нет, – заявила Анастасия. Отставив стакан и наплевав на правила благопристойности, она крепко обняла подругу.

– И зачем только ты его позвала…

Глава 4. Тени прошлого

Кромешная ночь застилала глаза так, что без огня трудно было разглядеть что-то дальше собственного носа. Зимнее стойбище расположилось в горной долине восточнее Персти, где скалы защищали от непогоды, а вода в реках годилась для питья. Земля здесь непростая, но если задобрить хранителя лесов и гор, то он смилостивится, даст еду скоту и позволит брать все блага его царства. Эти места так и назывались в его честь – Урман Бабайның Тырнағы, что означает «Когти лесного деда». Коротко эту долину звали Тырнак – «Когти». Однако даже тут погода бывала особенно сурова: вот и сейчас ветер безжалостно теребил стены юрты, норовя снести ее вместе со всеми, кто в ней находился. К счастью, хлипкое с виду сооружение было надежно прибито к земле, а потому его обитатели не страшились проказ природы.

Стихия лишь передавала настроение правителя. Крупный и тучный седовласый каган мерил шагами юрту, сурово глядя перед собой. В каждом его движении, каждой морщине на лице читалась усталость, а черные глаза искрились нечеловеческой силой. Поджимая губы, он нервно раздувал ноздри и смотрел с такой яростью, что вселил бы страх в любого, осмелившегося к нему подойти.

Любого, кроме молодого мужчины, так похожего на него самого. В таких же раскосых, как у отца, но теплых карих глазах то и дело проглядывал холодный булатный блеск, а угольно-черные длинные волосы, собранные во множество уже успевших растрепаться кос, намекали на бессонную ночь и придавали его виду толику безумия.

– Я не стану сидеть поджав хвост! – сплюнул старик. – Раз жаждешь похода – ему быть, и я его возглавлю! Разговор окончен.

Досточтимый хан Кайту видел, как происходящее раздражало отца, однако не мог отступить. Великий хан стар и даже по меркам рода Изгеле́к слаб здоровьем. Младший хан был очень встревожен, но всеми силами старался держать себя в руках. От него в этом вопросе мало что зависело, однако в глубине своего руха – «души», как называли это пресловутые перстийцы, – он верил, что правильные слова могут проложить путь к свету даже из самого безнадежного положения.

– Прошу, послушай…

Сверкнув красноречивым угрожающим взглядом, Алаул направился к выходу. Кайту понимал, что если сейчас отец покинет юрту, то обратного пути не будет, поэтому решился на последний отчаянный шаг:

– Твоя смерть не вернет ее к жизни. Она мертва.

Внезапно стало тихо. Так тихо, что казалось, словно сам ветер замер в ожидании. Алаул медленно повернулся, в его глазах бушевала тьма чувств, но злости в них не было. Он посмотрел на сына так, будто впервые увидел его и они не стояли рядом все это время. Каган пересек помещение и оказался прямо напротив. Несколько мгновений вглядывался в лицо сына и коротко кивнул, позволив говорить. Кайту незаметно втянул побольше воздуха и продолжил:

– Это большая утрата, но мы воины, а не разбойники, отец. Это неверный путь. – Он внимательно следил за выражением лица отца, который крепко над чем-то задумался.

– Тогда что именно ты предлагаешь? – голос Великого хана был низким и хриплым, и говорил старик медленно, будто прожевывая каждое слово.

– Я понимаю, ты надеешься найти ее, но ее больше нет. Ты знаешь это. – Кайту помолчал. – Настоящая сила в союзах. Мы заключим надежные союзы, и нас станут поддерживать, а не убивать, – Кайту старался говорить холодно, отстраненно и в то же время уверенно, насколько это возможно. – Мы покажем им свою силу не в бою, но как друзьям.

– Сын мой, – голос Алаула дрогнул. – Знай ты все, то никогда бы не стал произносить этих слов.

– Я знаю, что следует заботиться о живых. Этого мне достаточно, – взгляд Кайту посуровел, а голос едва заметно надломился.

– Будь по-твоему, – вздохнул Алаул. Повернувшись к сыну, он вновь сократил расстояние между ними. – Договаривайся с невиновными. Ищи виновных. Но учти, – старик поднял палец, подчеркивая то, что собирался сказать, – последних приведи ко мне. Я хочу покарать их сам. Бери все что нужно и отправляйся, как будешь готов, но не позднее следующей новой луны.

С этими словами он покинул юрту. Оставшись в одиночестве, Досточтимый наконец сумел выдохнуть и расслабиться. Тело его обмякло, он откинул голову назад, потер шею, устало опустился на ближайший сундук и уставился на пламя.

Проведя рукой по лицу, хан сперва потер зудящий шрам поперек брови, а потом – глаза, отгоняя образ, навсегда отпечатавшийся в памяти. Тот день возвращался из раза в раз; ему казалось, будто он что-то упускает, но стоило приблизиться к разгадке, как правда утекала водой сквозь пальцы. Досточтимый хан был утомлен воспоминаниями и снами. С годами скорбь его сменилась пустотой, но первую любовь из души не выжечь, как и боль потери.

Сестра и жена. Их не стало так легко, словно никогда и не существовало.

Весть о предстоящем походе Досточтимого хана разлетелась быстрее ветра. Утро наступило для всех намного раньше обычного. Еще солнце не поднялось над горами, как люди приступили к подготовке большого праздника, к тому же совпадавшего с проводами. Предстояло зарезать много скота, который рисковал не пережить зиму.

В округе уже установили брусья для состязаний местных храбрецов-батыров. Чуть поодаль от стойбища развели большой костер, а рядом пылали и несколько костров поменьше. Подле них пожилые женщины и пара молодых девушек готовили ужин. Прочие сидели по юртам и тихо собирали припасы Кайту в дорогу.

Ясноликая надменная женщина, сверкая раскосыми карими глазами, быстрым шагом направлялась к одной из самых больших юрт в центре стойбища. Досточтимый никогда не звал к себе без надобности, да и в свою юрту пускал нечасто… Сделав глубокий вдох, чтобы унять волнение, она решительно ступила внутрь.

– Кайту?

– Да, Гьокче, заходи, – ответил хан, восседавший на подушках почти в самом центре юрты, подле огня, и изучавший старую, потрепанную карту. Бегло посмотрев на вошедшую, он добавил: – Присаживайся.

– Усталым выглядишь, Досточтимый. Как же ты отправишься в путь?

– Об этом я и хотел поговорить.

– Слушаю. – Гьокче напряглась и нахмурила брови, внимательно изучая лицо Кайту, отчего безупречная кожа на ее лбу тут же сморщилась.

– Гьокче, ты поедешь с нами? – Он поднял на нее сосредоточенный взгляд. – Я ставлю тебя в неудобное положение: ты не успеешь как следует подготовиться. Потому пойму, если ты откажешься…

– Я согласна, – неожиданно для самой Гьокче ее голос излучал уверенность, которую она не ощущала, но и отказать хану не могла.

– Спасибо, – Кайту благодарно кивнул. – Можешь идти, не буду тебя задерживать.

Но ей хотелось остаться, побыть здесь еще хотя бы пару мгновений. Вместо этого она лишь молча встала и двинулась к выходу. Если когда-нибудь хан Кайту станет ей понятен, то либо он перестанет быть собой, либо она потеряет себя. Каждая их встреча дарила Гьокче надежду, которую тут же отнимала. Непросто много лет любить недосягаемого, но она безропотно несла этот тяжкий груз.

– Изги́ль! Изгиль! Изгиль! – кричала толпа возле деревянного столба.

По нему лез крепкий мужчина в тонких штанах без рубахи. На руках болтались тяжелые грузы. Батыру следовало добраться до стрелы на вершине, и он был уже близок. Вдруг его рука соскользнула, и показалось, что Изгиль вот-вот сорвется, но он сумел удержаться. Один. Два. Три. Он карабкался вверх, невзирая на холод и усталость. И вот она – долгожданная вершина! Держа стрелу зубами, мужчина уселся на столб и постарался отдышаться.

– Дурак, – подметила Гьокче, садясь подле ханкызы Лейлы, от которой так спешно помчалась на зов хана.

– Гьокче! Чего хотел мой брат?

– Я еду с ним.

– Как он посмел тебя принудить?

– Я сама согласилась.

– Юнус, скажи ей!

– А что я? Она сильная женщина, любой мужчина позавидует, – отмахнулся ее муж, не представлявший, как кто-то всерьез может переживать за самую злоязыкую женщину в стойбище. – Изгиль не даст ее в обиду, любимая. Да и Кайту тоже. Едва ли ей вообще что-то грозит рядом с мужчиной, который способен прорастить траву из-под снега, создать еду из воздуха и укрыть от ветра на равнине!

Лейла только вздохнула: ее раздражали эти разговоры. О тайнах Изгелек знали все кукфатиха: знали, что есть сила, есть ее правила. Вот только, страшась гнева Ижата, едва ли хоть один отпрыск славного рода пользовался силой в полной мере. Оттого никто и не догадывался о своем истинном могуществе. Изгелек правили, не опираясь на ниспосланный им дар, но полагаясь лишь на благоразумие, честность и любовь к своему народу.

Тем временем увеселения продолжались. Слева на бревне, приподнятом на балках, сидели двое полуобнаженных мужчин и ударяли друг друга мешками с зерном, стараясь сбить противника на землю. Справа установили под острым углом целое спиленное дерево. На нем девы соревновались в умении держать равновесие и сохранять спокойствие. Дойти до самого конца и вернуться могла не каждая; многие прыгали в снег на середине, боясь упасть в более высоком и шатком месте.

Кайту же, закончив приготовления, направился к отцу. Тот мирно дремал в своей юрте. Судя по всему, у него не хватило сил собраться и выйти на праздник.

– Отец, – мягко позвал Кайту.

Вздрогнув, Великий хан пробудился и растерянно огляделся по сторонам.

– Отец, – вновь позвал Досточтимый, подходя к нему ближе.

Пламя в центре юрты горело по-прежнему ярко, освещая пространство. На лице Алаула плясали тени, отчего он казался скорее добродушным дедушкой, нежели воинственным каганом. Вероятно, огонь здесь был ни при чем. Все дело было в его уставших глазах.

– Кайту, – прохрипел Алаул, – присядь. – Он похлопал рядом с собой.

Досточтимый послушно опустился рядом.

– Завтра?

Кайту коротко кивнул.

– Я верю в тебя, сын мой. Верни ее домой.

– Отец…

– Я знаю, знаю… – тот улыбнулся самому себе. – Ты скажешь, что ее больше нет. Но я знаю, что ты не веришь в ее смерть. Она жива, все Изгелек это чувствуют.

– Те, кто сделал это, поплатятся. Но убивать невинных мы больше не станем. На моих руках достаточно крови. – Кайту взглянул на свои ладони, ожидая увидеть подтверждение словам, но, обнаружив их чистыми, просто переплел пальцы и снова уставился на отца.

Алаул хотел было что-то добавить, но не успел. Неожиданно появился непрошеный гость, ворвавшийся в юрту без разрешения.

– Почему Гьокче едет, а я нет? – с ходу возмутился Багир.

– Гьокче едет? – переспросил Алаул, неоднозначно покосившись на Кайту.

– Она согласилась. Гьокче сильнее многих мужчин. Нам нужна такая. К тому же она не единственная женщина в отряде, откуда столько шума?

– Она дочь улус-хана племени акбар, – вздохнул старый хан. – Они слишком много лет доставляли нам головную боль. Лучше бы женился на ней.

– Она самостоятельная и сильная женщина. Ей не нужен брак. Не сейчас.

– Я тоже хочу поехать! – не унимался мальчишка.

Оживившись, Алаул протянул руки к младшему сыну, приглашая присесть рядом.

– А кто же будет нас защищать, Багир? Я уже стар. Вся надежда только на тебя… – Он пристроил его на колени и снисходительно улыбнулся.

Вскоре Досточтимый покинул жилище отца и впервые за долгое время вдохнул полной грудью. Издалека доносился гортанный священный напев шамана изге, отдававшего дань уважения Земле-матери и Небу-отцу под удары бубна. От этих звуков рух Кайту расцвел и задышал свободой. Этой ночью даже воздух был совершенно другой. Дело было не в запахах чудесных яств: казалось, сам мир переменился в одночасье и лег к ногам Досточтимого.

После праздника хан обнаружил Багира уже в своей юрте. Тот, сгорая от нетерпения, ждал любимого брата. Кайту совершенно не удивило присутствие еще одного маленького гостя.

– Бишак, моя любимая племянница, – улыбнулся он. – Тоже пришла послушать?

– Прости, хан, никак не могла ее остановить. Багир умеет заставлять девичье сердце пылать, – показалась Лейла из личной части юрты Досточтимого, куда входить дозволялось лишь ей одной.

– Я рад вам. Ну? Что вам рассказать?

– Про батыра Улуса!

– Нет! Про Ижата и Ойлиху!

– Мы же сто раз уже слышали! Лучше про батыра!

– Опять он будет только мечом драться. Это ты один послушаешь!

– А я и хотел один! Ты за мной пошла.

– Ну все. Хватит ругаться. Расскажу сказку и предание, а потом вы идете спать. Ясно? – тон Кайту был мягок, но отчетливо давал понять: хан возражений не потерпит.

Дети уверенно закивали, Лейла улыбнулась и присела на подушки возле огня. Когда ребятня устроилась по обе стороны от старшей ханкызы, а та крепко прижала их к себе, Кайту окинул их почти горестным взглядом. Ему не посчастливилось рассказать ни одной истории собственному потомку, ведь единственное дитя от любимой жены Айгуль так и не увидело свет, как и пять иных после. Таково было проклятие Ойлихи и ее наказание, думалось Кайту. Откинув печальные мысли, он устроился на другой подушке, внимательно оглядел слушателей, убеждаясь, что привлек их внимание, и начал рассказ:

– Некогда не было ничего: ни времени, ни дней, ни конца, ни края. Правили тогда Тьма и Холод. Было Небо свободным и вольным и бороздило оно пустоты, одну сменяло другой. И думалось ему, что одно оно во всем мире. И жизни иной знать не знало. Была Земля свободной и вольной, и скиталась она по просторам в поисках тепла и света, и таилось в ней безудержное желание создать чудо.

Повстречались однажды Небо и Земля, и полюбило Небо Землю без памяти.

– Кто ты? – спросило Небо.

– Ойлиха мое имя, – ответила Земля, смутившись. – А тебя как звать?

– Ижат, – гордо и громогласно отвечало Небо. – Прекраснейшая Ойлиха, будь моей. Нет в этом мире никого, кроме нас. Никто, кроме нас, не сотворит великого. Клянусь, буду я тебе лучшим мужем.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Аршин – 71,12 см. Прим. ред.

Вернуться