Элли Итон
Комплекс прошлого

Ellie Eaton

THE DIVINES

© 2021 by Eleanor Eaton

© Васина С. перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Это художественное произведение. Имена, персонажи, места и события вымышлены или художественно переработаны автором и не должны истолковываться как реальные. Любое сходство с реальными событиями, местами, организациями и людьми, живыми или мертвыми, абсолютно случайно.

Пролог

Джерри Лейк была похожа на птицу со сломанным крылом: будто что-то маленькое, зеленое и пернатое, лежала она посреди лужайки и напоминала волнистого попугайчика. Одно ее колено было согнуто, тыльная сторона ладони в привычном жесте прижата ко лбу. Очень драматично. Типичная Джерри. Колготки ее были разорваны, перья взъерошены, блестки рассыпаны, а фигурные коньки упали рядом с ней на траву.

Младшие курсы думали, что это часть представления. Шутка. Розыгрыш.

– Замечательно, – воскликнули они, хлопая.

Они высовывались из окон общежития в пижамах, курили и ждали кульминации.

Через некоторое время мы выползли из своих укрытий, которыми служили кусты, сад и садовый ров, котельная, сарай садовника, ризница, спортзал. Закутанные в плащи и капюшоны, в разрезанных по шву платьях, по всем традициям босоногие, мы встали вокруг Джерри, словно ведьмы на шабаше.

Джерри конечно же была в спортивном купальнике, ее конский хвост все еще держался в собранном и аккуратно залакированном пучке, а рука оставалась прижатой ко лбу в красноречивом жесте.

Горе мне! Притворяется мертвой. К тому моменту нам уже надоели нескончаемые истерики, театральные хлопанья дверьми, ее жалобы, поэтому никто и не подумал вызвать скорую или предупредить хозяйку дома. В нашу защиту могу сказать, что там не было ни капли крови.

Тому и Айрис

– Очень смешно, Джеральдина, – скрестив руки под плащами, сказали мы высоким и резким тоном.

Мы смотрели на ее кукольные конечности, ее крошечные ножки и маленький нос, изгибающийся на конце, как трамплин. Голубые и золотые блестки, которые она всегда наносила перед выходом на лед, растеклись по щекам – влажное конфетти. Обычно угрюмо надутые губы уже не украшали лицо Джерри – ее рот был слишком широко раскрыт. Непривычно тихая, она смотрела в свое окно. Попугайчик, влетевший в стекло. Рядом с ее коньками лежала шпилька, веточка незабудки из поддельных сапфиров, дешевая и яркая, – талисман на удачу, который она носила во время соревнований, был сломан пополам.

Позже, когда Джерри попала на первые полосы новостей, а журналисты прятались за каждым кустом, некоторые из нас предположили, что она сделала это специально. Со злости. Хотела испортить нам веселье. Выступления на льду разожгли в ней жажду постоянно находиться в центре внимания, так что это было в духе Джерри – устроить сцену. Избалованный ребенок, она искала внимания повсюду и была склонна рассказывать сказки. Одним из многочисленных прозвищ Джерри на тот момент было Ядовитый гном.

Поэтому тогда, глядя на нее, мы сначала лишь закатили глаза и демонстративно зевнули.

Перья ее костюма развевались на ветру.

Некоторые из нас вдруг заметили пучок плюща в ее сжатом кулаке.

Странно вывернутое колено.

Темный круг, появившийся между ее бедер, как чернила на наших промокашках, медленно полз по ластовице ее купальника.

– Ради бога. Вставай, – сказали мы уже менее уверенно.

Мы толкали ее босыми ногами. Застенчиво хихикали.

– Джерри?

Наши плащи из плотной черной шерсти внезапно стали тяжелыми. Наши рваные летние платья – потрепанными и тонкими. Пальцы ног занемели от холода. Наши коричневые туфли, подвешенные за шнурки на плакучий кедр, закручивались под порывами ветра, стуча каблуками. Странно, что все это помнится даже сейчас, хотя прошло немало времени. И наша домовладелица, что несется по лужайке, ревя как корова. И синие мигалки, носилки, шейный бандаж. И горстка враждебно настроенных местных жителей, уже дежурящих у ворот. По дороге мы робко подняли с травы сломанную шпильку Джерри и замерли возле каталки, несмотря на явное раздражение медработников. Один из них, тот, что был в тюрбане, с презрением разглядывал нашу изорванную форму, плащи, капюшоны. Когда они увозили Джерри прочь, наш кортеж шел за носилками с ее талисманом на удачу. Некоторые из маленьких золотых листьев шпильки-веточки были изогнуты, а один камень потерялся.

– Держи, – сказали мы.

Руки и плечи Джерри были привязаны к доске, ее подбородок выступал над толстым белым шейным воротничком, как у хористки, а сама она выглядела абсолютно смиренной.

Ее тело напряглось.

Ноздри раздулись.

– Ладно, девочки, достаточно.

Мы попятились назад, все еще сжимая шпильку.

Наконец, наше последнее воспоминание о Джерри Лейк, столь непохожее на фотографии в воскресных газетах, где она сияла на льду и обнимала трофей, словно пластиковая кукла с прекрасной улыбкой, – наш последний взгляд перед тем, как двери скорой помощи захлопнулись. Ее кулаки смялись в маленькие белые шарики, лицо исказилось, а губы сильно растянулись, обнажая клыки, которые она обычно пыталась скрыть.

1
Я – Божественная

Моя мать была Божественной, и ее мать – тоже, что неудивительно. Однако это было в те времена, когда статус Божественного что-то значил: считался престижным, чем до сих пор любит хвастаться моя мама; открывал многие двери; помогал пробиться в обществе. Хотя трудно сказать, какие из этих бонусов получила моя мать, кроме замужества. Возможно, я не понимаю сути.

Я не разговариваю с другими Божественными уже четырнадцать лет, может быть, больше, несмотря на то что в наши дни в интернете много возможностей найти «своих», стоит лишь захотеть. Я не хочу.

Каждое Рождество и Пасху я возвращаюсь в Англию, чтобы навестить мать, которая в свои шестьдесят продолжает хранить для меня в уборной на нижнем этаже копии нашихOld Girls’ newsletter[1] рядом с Country Living[2]. И каждый приезд сюда – это рождения, смерти, браки, редкие спортивные достижения, продажа лошадей и конечно же встречи. Бесконечные встречи, ни на одной из которых я не присутствовала до тех пор, пока мы с мужем не поехали в свадебное путешествие. Тогда я настолько резко свернула с дороги, что он на мгновение подумал, будто мне нехорошо.

– Мы просто посмотрим, – сказала я. – Это не займет много времени.

Сначала – небольшое путешествие по закоулкам моей памяти, а затем мы продолжим путь.

Я ползу на нашем арендованном автомобиле по Оксфордширу, кружу вокруг того места, где когда-то была моя школа, и склоняюсь над рулем, пытаясь сориентироваться. Это куда сложнее, чем я представляла. Все совсем не так, как я помню. Большую часть территории сровняли с землей. Исчез тренажерный зал, математический блок, научные лаборатории из красного кирпича – все, кроме тех зданий, которые, как считается, имеют историческую ценность: старинного особняка и пары пансионатов, разделенных на квартиры для молодых специалистов. Я паркуюсь возле часовни, которая сейчас, судя по всему, является частной стоматологией. Мой муж, с которым я обручилась два дня назад, сбит с толку: предвкушая долгую поездку в Шотландию, он совершенно не рассчитывал на эту спонтанную остановку.

– Это то место?

– Дай мне полчаса, – говорю я, сжав его руку, а после указываю ему в сторону пабаWhite Horse[3].

Когда он уходит, я захожу в здание клиники и прохожу мимо молодого администратора в приемную, покрашенную в стоматологически-зеленый цвет. Вокруг раздаются звуки работы дантиста: пронзительный звон, скрип и высокий металлический скрежет. Деревянная скамейка, на которую я сажусь, похожа на ту самую скамью, на которую однажды во время воскресной службы упали алтарники, едва различимые в дымке ладана. Помещение бывшей часовни полностью адаптировано под клинику. Кабинки вдоль нефа сделаны из низких подвижных стенок, украшенных огромными лицами улыбающихся во все зубы детей. Органные трубы все еще виднеются на балконе позади хоровых кабинок, которые кажутся настолько маленькими, что в них едва ли поместится горстка девушек. На неподвижной каменной кафедре, где Толстая Фрэн, моя директриса на протяжении шести лет, ежедневно выступала со своими заявлениями, сложены стопки стоматологических брошюр, женские журналы, глянцевые издания о питании и образе жизни, в выпуске которых в свое время участвовала и я. Опершись головой на каменную стену, я смотрю на сводчатый потолок. Это так сюрреалистично – медсестры входят и выходят из ризницы в своих туфлях на мягкой подошве, словно монахини. Все это так знакомо, но в то же время совсем не так, как было раньше.

За моей головой находится череда очень узких и длинных витражей, доходящих до самых балок. Я не вспомню, что на них изображено, пока не повернусь и не посмотрю, но не буду делать этого даже под дулом пистолета. Меня повергает в шок осознание того, что, глядя в эти окна всю свою юность, каждое утро на протяжении почти пяти лет, за исключением суббот, я не помню ни одной детали, ни одного святого или апостола, ни даже Того Самого. Отличный показатель всей глубины подростковой одержимости самим собой, в данном случае моей. Воспоминания о моих школьных днях, которые в лучшем случае выборочны, говорят о том же.

Пока я сижу на скамейке, из кабинки выходит девушка, стиснув между зубами кусок ваты и держась рукой за щеку. Трясущаяся на своих высоких каблуках, ошеломленная, она подходит к свободному месту рядом со мной. Ассистент стоматолога идет за чем-то важным, возможно, за рецептом, а взгляд пациентки блуждает по сводчатому потолку и железным канавкам. Антураж часовни создает довольно пугающую атмосферу для пациентов – ангелы, кафедра, витражи, – возможно, девушка думает, что у нее галлюцинации. Кровь из пустой лунки медленно стекает по марле в ее руке. Наверное, мы с ней одного возраста. Она могла учиться в школе имени Короля Эдмунда. Девушка не сводит пустого взгляда с неоновой вывески выхода и будто ждет, когда ее заберут.

Над дверью ризницы на деревянном прямоугольнике высечен девиз школы Божественных.

MEMOR AMICI

Помни друзей своих.

– Ха, – фыркаю я вслух.

Пациентка медленно поворачивается ко мне. Ее движения все еще заторможены после лекарств, а рука по-прежнему крепко прижата к щеке. Она моргает.

Я пытаюсь сглотнуть, сгибаясь пополам и едва сдерживая смех, который всегда застает нас врасплох в самые неподходящие моменты: похороны, проповеди, открытие выставки жениха.

Мои плечи трясутся, а скамья подо мной начинает дрожать. Девушка внезапно встает, и ее сумочка со всем содержимым падает на пол.

– Ох, черт, мне ужасно жаль. – Я вижу, как ее помада катится в сторону кафедры. – Извините, извините.

Я подношу к груди кулак и слегка ударяю, чтобы проглотить смех.

– Извините.

Я пытаюсь поднять сумку, протягивая ее девушке.

– Раньше здесь была школа, – выпаливаю я, просто чтобы что-то сказать. – Святого Иоанна Богослова.

Бедная женщина слегка кивает потяжелевшей головой, забирая сумочку. Она смотрит на сообщение, высветившееся на экране ее телефона, а затем через плечо на дверь, проверяя, не пришли ли за ней. Я полагаю, ей не разрешили садиться за руль в таком состоянии.

– Частная школа, – продолжаю я. – Та самая, что закрылась, об этом писали в газетах давным-давно, помните? Был скандал.

Она смотрит на меня так, будто никак не может сфокусировать взгляд. Прошло достаточно много лет, и моя речь перестала быть похожей на речи Божественных. Время от времени я жила за границей, поэтому иногда мой акцент довольно трудно определить, но все же, что-то заметив, девушка осматривает меня с головы до ног, и ее глаза вспыхивают. Она знает.

– Ага, – отвечает она. Пока она говорит, вата во рту на мгновение сползает, обнажая омерзительные кровавые десны. – И? Моя мама работала на кухне. – Она показывает на место за нашими спинами, где раньше была старая трапезная. – Шестнадцать лет драила чертовы сковородки, если хочешь знать.

Правая часть губы у нее провисает, отчего ее речь похожа на пьяное бормотание.

– Кучка наглых чертовых мажоров.

Она возвращает вату на место и зажимает между зубами в ожидании моего ответа. Конечно же она права. Но чего она ждет от меня? Что я повалю ее на пол, защищая собственную честь?

Я думаю о своем муже Юргене, который ждет меня в пабе. Он знает, что значит позволить моменту завладеть тобой. Юрген пацифист и совсем не из тех, кого легко спровоцировать. Несмотря на то что из нас двоих творческая натура он, с периодическими вспышками гнева бороться приходится мне – муж остается спокойным в любой ситуации. Когда мы встретились, в моей жизни только закончился период, в котором не было места ни стабильности, ни умиротворению, ни постоянному дому, поэтому, уставшая и опустошенная, я нашла эту особую разновидность его взвешенного спокойствия крайне соблазнительной. Именно в это я и влюбилась. В последнее время я очень стараюсь перенять хладнокровие Юргена. Плюс мы молодожены. И это наш медовый месяц. Нет, я не клюну на эту провокацию.

К счастью, в дверях часовни появляется бритый налысо мужчина, свистит и показывает на женщину большим пальцем. Она уходит, и ее высокие каблуки резко стучат по кафельному полу, маршируют по нефу, мимо ризницы и через арочную дверь.

MEMOR AMICI

На какое-то время я замираю на ступеньке Причастия, а затем тоже ухожу. Мой муж – ох, это слово такое непривычное – ждет меня на улице, засунув руки в карманы, опираясь на капот взятой напрокат машины, и медленно жует. Я чувствую прилив облегчения, когда вижу, что он стоит там, такой важный, но честный и открытый и ни разу не Божественный. На нашем первом свидании он, увидев протекающую трубу на моей кухне, закатал рукава и попросил гаечный ключ. Юрген прагматик, поклонник списков.

– Все хорошо? – интересуется он.

Я киваю. Повернувшись спиной, я прислоняюсь к груди Юргена, а он обнимает меня за талию и прижимает подбородок к моей макушке. Часовня остается позади меня, и я прокручиваю в голове этот недолгий разговор с девушкой. Я не должна была сюда возвращаться. Мне неловко от того, что я привезла его сюда, что посмела потратить даже час нашего медового месяца на что-то столь бессмысленное. Момент ностальгии уже прошел. Мы смотрим на каменную статую короля Эдмунда неподалеку от автобусной остановки. Пять голубей борются за место наверху его шлема, подпрыгивая и ныряя, толкаясь пернатыми локтями. Они взмахивают потрепанными серыми хвостами и гадят Эдмунду на плащ. Мимо нас на рыночную площадь проходит пожилая женщина, таща за собой клетчатую тележку для покупок. Торговцы держат бананы в крючковатых пальцах и громко зазывают покупателей. Три старика в твидовых куртках стоят у букмекеров и курят. Я вдруг остро осознаю, что моему мужу, австрийцу, все это, должно быть, кажется таким английским.

Юрген вытаскивает из бумажного пакета ириску и кладет мне в рот.

– Ладно. Было круто. Поехали.

Муж проверяет крепления на своем велосипеде, привязанном к багажнику машины, и, пока он туго перетягивает раму, лысый мужчина на красной «Мазде» поворачивает в нашу сторону и резко останавливается, перекрывая дорогу. Окно с тихим гулом опускается вниз, и та самая девушка из стоматологической клиники склоняется в его сторону и почти ложится ему на колени. Нижняя часть ее лица, исказившись, застыла в гримасе боли.

– Привет, – весело говорит мой муж, слегка присаживаясь на корточки. – Мы можем вам помочь?

Австрийцы, особенно такие деревенские болваны, как он, патологически хорошие люди. Я видела, как он каждую неделю выкапывал из снега машину абсолютно незнакомого человека и выносил мусор нашего соседа, не получая в ответ никакой благодарности.

Женщина в «Мазде» показывает ему средний палец.

Она пристально смотрит на меня – свою главную цель и выглядывает из окна, будто забыла сказать мне что-то важное там, в часовне.

–Тварь,– прошипела она, шепелявя все еще распухшим языком.

– Ха! – смеюсь я нервно. – Ха-ха-ха!

У моих ног падает кровавая слюна – ее плевок почти достиг цели. Убедившись в этом, они уносятся прочь.

Что ж, так оно и есть. Четырнадцать лет прошло, и ничего не изменилось. Она горожанка. Я Божественная.

– Боже мой, – говорит мой муж. – Зефина, кто это был?

Уперевшись руками в бедра, он смотрит на дорогу, по которой уехала «Мазда».

– Это была какая-то шутка, боже мой?

– Забудь, – униженно отвечаю я. – Поехали.

Я легонько подталкиваю его к машине на случай, если эта банши решит вернуться. Я не хочу, чтобы она сглазила наш медовый месяц. Два дня назад мы обменивались клятвами в ратуше, ухмыляясь друг другу, как идиоты, окрыленные.[4]

– Но я не понимаю, ты знаешь ее?

– Нет, вовсе нет.

Я провожу рукой по его бедру, вынимая ключи из его кармана.

Быстро открыв машину, я сажусь за руль. Юрген опускается рядом на пассажирское сидение, качая головой.

– Значит, она из твоей школы, давняя подруга?

Я завожу машину.

– У меня нет школьных друзей.

Он хмурится, как будто впервые узнал об этом.

– Нет? Почему нет?

Конечно, у меня есть друзья, но самые старые и самые преданные из них те, с которыми я познакомилась в университете или после его окончания, когда у меня появилась возможность выбирать самостоятельно. Плюс друзья моего мужа, но почему-то именно мужчины, а не их жены, например. Благодаря своей исключительной любезности, добродушным голубым глазам австрийца и очевидному очарованию Юрген всегда был более социальным человеком, чем я. Но в то же время он всегда рад возможности провести вечер дома, поработать в своей студии или позаниматься велосипедами. Иногда мы ходим на открытие выставок или проводим что-то вроде экскурсий для гостей города, в котором находимся, или встречаемся с моим старым редактором на бранче. Я могу по пальцам сосчитать почти всех своих друзей. Но ни один из них не является Божественным.

– Не знаю, – говорю я ему, пожимая плечами, и поворачиваю ключ в замке зажигания. – Просто нет.

В Йоркшире мы останавливаемся на ночь в отеле типа «постель и завтрак» и утром с трудом встаем с кровати с балдахином. Мы переодеваемся, не теряя времени на душ, чтобы успеть на завтрак, и врываемся в столовую за мгновение до окончания обслуживания. Хозяйка, суровая женщина с надменным видом, напоминающая мою бывшую домовладелицу, стоит, уперев руки в бедра, и хмуро смотрит на часы. Мы застенчиво садимся на свои места, стараясь не смеяться. На другом конце комнаты две женщины, одетые в шорты и прогулочные ботинки, изредка отрывают взгляд от карты города. Мужчина средних лет намазывает маслом тост для своей матери. Рядом с нами – пожилая пара, они улыбаются и поднимают бокалы с апельсиновым соком.

– Поздравляю, – говорит женщина, наклоняясь и похлопывая Юргена по руке.

– Это так очевидно?

Мужчина и женщина понимающе улыбаются друг другу.

Футболка Юргена вывернута наизнанку, волосы растрепаны. Когда мы соприкасаемся друг с другом под столом, я чувствую запах между своих бедер, кисло-мускусный, как перезрелые фрукты. Я съеживаюсь, думая о нашей комнате на чердаке, о тонких, как бумага, стенах, скрипящем каркасе кровати, и утыкаюсь головой в плечо Юргена. Хозяйка ставит перед нами чайник на стол.

Юрген спрашивает у пары, как долго они женаты.

– Вечность, – протягивает старик.

Женщина машет в его сторону салфеткой.

– Пятьдесят четыре года в сентябре, – говорит она.

Я чувствую пальцы Юргена, когда они переплетаются с моими, чувствую, как его обручальное кольцо царапает мои суставы, когда он сжимает их, заставляя меня вздрогнуть.

– Дадите совет? – спрашивает Юрген.

Они берут со стола ключ от номера, газету и очки. Муж встает и отодвигает стул жены, чтобы она могла подняться.

– Будьте добры друг к другу, – говорит жена, и они улыбаются нам.

– Удачи.

Когда мы выезжаем из отеля, Юрген останавливается перед хозяйкой и целует меня, его рука скользит по линии моих брюк, а затем мы берем машину и снова отправляемся в путь. Я начинаю думать, что неприятный инцидент в Сент-Джонсе забыт, что та ужасная сцена осталась позади. Как вдруг неожиданно…

– Нет школьных друзей, – говорит Юрген, скользя рукой вверх-вниз по моему бедру, когда я выезжаю на автостраду. – Это интересно, знаешь?

Я вижу, что мужа это озадачивает, и уже жалею, что упомянула что-то о Божественных. Он не может оставить эту мысль в покое. Юрген постукивает пальцем по стеклу, пока мы пересекаем границу с Шотландией, и задумчиво разглядывает нетронутую природу, зеленые поля с желтыми вставками масличного рапса, тупики, склады и придорожные кафе, грузовики с едой, припаркованные на остановках для отдыха. У нас впереди еще четыре часа езды до острова Скай, не говоря уже о пароме.

– Ни одного? – уточняет он неожиданно настойчиво.

– Нет.

– Как так?

Все четверо его лучших друзей родом из той же деревни в Зальцбурге, где он вырос. Андреас, Ханси, Томас Б., Томас Ф. Двое из них были крещены вместе, они ходили в одну школу, выкуривали свою первую сигарету в сарае Ханси, воровали шнапс у бабушек и дедушек, гонялись за первыми подружками в ночь Крампуса, маскируясь и рыча, они притворялись рождественскими дьяволами и похлестывали по щиколоткам своих возлюбленных кожаными плетками, угрожая унести их в подземный мир. Вместе, впятером, они проливали кровь, охотились, пьяные плакали на свадьбах друг друга, даже шатались по танцполу, как медведи, тоже вместе. Они – его семья, они даже ближе, чем его настоящие братья (один старший, другой младший, и мне каждый раз приходится напоминать Юргену поздравить их с днем рождения). Он предан им до мозга костей и готов на все ради них, начиная прыжком с самолета, заканчивая займом крупной суммы денег без всякой надежды на возврат (это меня особенно раздражает).

– Над тобой издевались? – продолжает пытать меня Юрген, когда мы останавливаемся, чтобы заправиться бензином.

– Нет. Я так не думаю.

– Тогда что, ты была непопулярна? – Он тычет в меня пальцем. –Eine Streberin. Как вы там говорите, «ботаничка»?

– Нет.

Я сжимаю ручку помпы так, что мои суставы бледнеют.

– Так, значит, ты любила школу?

– Кто вообще любит школу? Там было нормально, – рявкаю я, сразу сожалея о своем тоне. – То есть я не помню. Мы можем не говорить об этом?

Когда я возвращаюсь за руль, он кладет руку на мой затылок и прижимает к себе, чтобы успокоить, и проводит большим пальцем вверх и вниз под моим ухом. У него мозоли – маленькие круглые подушечки на основании каждого пальца от езды на велосипеде, грубые, как пемза.

– Ты не знаешь, нравилось тебе в школе или нет? Ты должна помнить хоть что-то.

– Не особо, – отвечаю я, освобождаясь от объятий Юргена, взволнованно пытаясь сосредоточиться на дороге.

– Попробуй, – говорит он.

Я не отвечаю.

Почему бы мне просто не поговорить с ним? Потому что мне неловко? Обучение в школе-интернате, богатство и привилегии, оставившие на мне свой след,Old Girls. Когда я встретила Юргена (восходящую звезду, скульптора, к которому меня послали на интервью для воскресного приложения), он все еще спал в палатке в своей студии, мылся в раковине, выживал благодаря грантам и периодическим заказам. Добившийся всего сам, потомок горцев, в буквальном смысле крестьян – скотоводов и сыроваров, – он рассказывал мне во время той первой встречи, как он оплачивал художественную школу, вырубая деревья и забивая коз.

Юрген поворачивается ко мне всем телом.

– Серьезно, ты сейчас шутишь, да? Ты ничего мне не скажешь?

Сгорая от стыда, я не говорю ни слова.

Он видит, что я не собираюсь уступать. Это так.

В оглушающей тишине Юрген достает свой путеводитель и читает историю острова Скай. Его взгляд скачет с одной страницу на другую. Мы не из тех пар, которые ссорятся. Я продолжаю вести машину, кусая щеку изнутри и стараясь не заплакать.

На пароме до Армадейла мы стоим в стороне друг от друга; его капюшон поднят, а моя голова обернута шарфом, который защищает ее от брызг. На его шее висит фотоаппарат, но он не делает ни одного снимка. Когда мы добираемся до острова, там всюду кишат мошки, огромные библейские облака мошек. Мы прикрываем рты футболками и вбегаем в фермерский дом, который мы сняли, и прячемся в углу крошечной кухни.

– Боже мой, – говорю я, глядя на насекомых, ползающих по всей оконной раме и пытающихся пробраться внутрь. Я пытаюсь пошутить по этому поводу, но терплю неудачу. Юрген до сих пор злится на меня, свою новоиспеченную жену, за то, что я храню от него секреты. Он сидит, разложив на полу карту и прислонив свой драгоценный дорожный велосипед к стене. Я открываю бутылку односолодового виски, которую купила на материке. У меня уже была возможность сделать несколько глотков при переходе на паром. И я ею воспользовалась. Для храбрости.

Алкоголь согревает горло, я ставлю бутылку виски на середину его карты. Юрген почти не обращает на это внимания. Я снимаю одежду – в конце концов, это наш медовый месяц – и располагаюсь на отметке озера Хорн. Мои ноги бессовестно разведены в стороны.

После мы ложимся на пол и выпиваем остаток бутылки, собирая мошек с кожи друг друга.

– Пожалуйста, Зефина, – умоляет Юрген. – Вспомни хоть что-то. Ради меня.

– Почему это вдруг стало так важно?

– Та женщина, она ненавидела тебя. Она назвала тебя тварью.

– И что?

– Я хочу знать. Я хочу знать о том, какой ты была тогда.

– Нет, не хочешь.

Я устраиваюсь у него под мышкой, прижимаясь к его теплым ребрам.

–Liebchen[5], – он обводит родимое пятно у меня на плече, – пожалуйста.

Я думаю о пожилой паре в отеле. Будьте добры друг к другу.

– Ладно, – бормочу я. Я верю, или по крайней мере убеждаю себя в этом, в исцеляющую силу брака. Эта ведьма нас не сглазила, мы непобедимы. Неприкосновенны. Что может случиться?

– Memor amici, – начинаю я.

Помни друзей своих.

2

Мы, ранние пташки, сидели, свесив ноги над садовым рвом, и наблюдали, как близняшки Пек, Дэйв и Генри, играют в так называемый товарищеский матч по теннису. Это было где-то в середине апреля. Первый день летнего семестра, мой пятый год в школе. Как окажется позднее, мой последний год в статусе Божественной. Это было за несколько недель до происшествия с Джерри Лейк.

Дэйв Пек вытерла напульсником верхнюю губу, по которой сбегал пот, слегка присела на корточки, переминаясь с ноги на ногу в медленном гипнотическом движении и ожидая подачи. Генри, более симпатичная и длинноногая, чем ее сестра, по крайней мере насколько я помню, высоко подбросила мяч. Она подпрыгнула, ракетка в ее руке была крепко сжата, и это выглядело так, будто она взлетела и на мгновение зависла в воздухе. Поистине божественная. Затем она рухнула на мяч, который ее сестре каким-то образом удалось вернуть на поле выстрелом в дальний угол. Генри нахмурилась и взяла новый мяч, не сказав ни слова близняшке. Сестры Пек были в самом разгаре ссоры. Генри провела пасхальные каникулы, делая минет своему личному тренеру по теннису в хижине для переодевания у бассейна их дома в Хэмпшире, оставив Дэйв одну на корте, чтобы та тренировалась с теннисной пушкой.

– Что случилось с Лосем? – спросила я ребят.

Это имя мы дали широко обсуждаемому тренеру, бывшему профи, чье настоящее имя звучало для нас как-то экзотично – Мусса. К тому времени слово «Лось» стало кодовым среди Божественных и означало минеты и большие члены, а со временем и любые члены.[6]

– Монако, – сказал кто-то. – Лось уехал в Монако.

– О, типа, Абу-Даби?

– Пока-пока, Лось.

– Ага, больше никаких «лосей».

– Бруней, – поправила Генри, сделав перерыв и прислонившись к забору двора, пока сестры менялись местами. Кожа на ее плече протискивалась сквозь сетку мелких квадратиков, из-за чего она выглядела странно мягкой.

– Привет, Джо, – сказала она мне. – Как тебе Гонконг?

Мой отец был банкиром; родители недавно переехали из-за его работы.

– Это было сносно. Мне жаль, что с Лосем все так.

– Спасибо. То есть я не знаю. – Она ударила ракеткой о пятку. – Мы будем писать друг другу и все такое, это будет круто. Я увижу его в середине семестра.

Лось сделал это. В частной школе-интернате Святого Джона работали практически одни женщины, за исключением Падре, нашего школьного капеллана, и пары учителей древних искусств и математики[7] – у Лося не было конкуренции. Однако вероятность того, что мы будем делать минет в течение восьмидесяти четырех дней этого летнего семестра, не считая выходных (поездок домой на выходные) и отпуска на половину семестра, были невысоки. Себастьяну Мусса было где-то тридцать два или тридцать три, он водил кабриолет и говорил с французским акцентом. Он был богом. Мы ничего не знали о его жизни за пределами теннисного корта. Напоминаю, это была эра до интернета, никто не мог просто загуглить кого-то. Он мог быть женат и иметь шестерых детей, а мы могли этого не знать. Этот человек был загадкой.

Я помню, что всякий раз, когда я думала о Себастьяне Мусса, у которого были мускулистые колени бегуна на длинные дистанции и твердые темно-коричневые бедра, я всегда начинала чувствовать, как мои ладони сжимаются, и мне приходилось тереть ими мои школьные колготки, прежде чем кто-либо заметит это, потому что в свои шестнадцать я еще никого не видела и не касалась, не говоря уже о «лосях». В этом отношении я несколько отставала от сверстников. Божественные были известны своей не по годам развитой сексуальностью. У меня было чрезвычайно яркое воображение, но я не могла даже представить себе, что у меня во рту оказалась часть какого-то человека, особенно эта часть, или что я буду с ней делать, когда она будет у меня во рту. (На втором курсе моя лучшая подруга, Скиппер, предложила мне пососать большой палец другого Божественного, и, несмотря на то что в том возрасте я все еще была довольно неумелым сосателем большого пальца, я помню отталкивающее, чуждое ощущение, когда сустав Джорджи Гордон-Уоррен прижался к моим нижним зубам, а ее длинный ноготь вонзился во впадину в верхнем небе. Это был настолько тошнотворный опыт, что вскоре после этого я отказалась от дальнейших попыток. Если большой палец Джорджи вызвал у меня рвоту, как, подумала я, мне справиться с пенисом?)

Это не значит, что я была фригидной – обвинение, которым мы любили разбрасываться тогда, – или непривлекательной, по крайней мере я не была совсем отталкивающей. Правда, у меня почти не было груди, а лицо не отличалось незабываемой красотой, но я отрастила длинные волосы, чтобы делать одно движение рукой, наше фирменное движение – откидывание волос набок. Мы никогда не завязывали волосы, за исключением спортивных занятий, и постоянно мотали головой из стороны в сторону в течение всего дня. Я удивлена, что никто из нас не получил травму. У меня были такие же тонкие волосы, как и сейчас, из-за чего мне было трудно поддерживать этот стиль, и поэтому я выработала привычку наклонять голову набок, ненамеренно придавая себе вид принцессы Дианы. Не совсем кокетка, как Генри Пек, но все же, кажется, это нравилось мальчикам. По крайней мере, тем ребятам из других интернатов: Харроу, Итону, Рэдли, Стоуву. Кроме того, к пятому классу я ближе всего подобралась к сексу, когда какой-то чудак безуспешно пытался расстегнуть молнию своих брюк во время школьных танцев. Скиппер, одна из самых популярных девушек нашего курса, больше всего подходящая на роль старосты, знала об этом, как и другие Божественные. Поэтому все эти «лосиные» разговоры заставляли меня почувствовать себя обманщицей, хотя я и без этого часто стакивалась с подобным ощущением в тот период моей жизни, пронизанный уязвимостью. Тем не менее я продолжала улыбаться Генри Пек в тот день, как будто я была увлечена ее «лосиным» анекдотом, стучала ногами об осыпающуюся каменную стену садовой канавы, и сменила тему прежде, чем Генри вернулась к вопросу о моих пасхальных каникулах. Никаких «лосей» тогда не было.

Юрген поднимает голову, чтобы прервать мой рассказ.

– Кокетка?

– «Джейн Эйр» была одной из наших главных книг, нам было по пятнадцать-шестнадцать лет, мы знали все о кокетках.

– Хорошо, – соглашается Юрген. – Продолжай.

Он снова ложится.

– Подожди, а близняшки Пек, где они сейчас?

– Я не знаю. Это не важно. Ты собираешься и дальше меня перебивать?

–Nein, nein.

Я хлопаю его по бедру.

– Передай мне виски.

Муж ставит бутылку на мое голое бедро. Понятно, какой эффект на него оказывает моя история: девочки-подростки, униформа, копны длинных волос.

– Сделай это.

– Сделать что?

– То движение.

– Движение? Я не помню его.

– Да, ты помнишь.

Он наклоняется вперед и вытаскивает заколку из моего пучка.

– Ну же. Покажи мне.

Я делаю вид, что хмурюсь, но встаю и улавливаю свое отражение в зеркале в гостиной, мой голый торс над камином, маленькие белые груди, мои соски, напряженные от холода и твердые как пули. Мне нравится смотреть на мою широкую, молочного цвета задницу больше, чем на маленькие ягодицы с небольшими ямочками по бокам. Нравится, что я выгляжу не как четырнадцать лет назад, угловатой и костлявой. Я провожу рукой по своему мягкому животу. Увлеченная собственным телом. Я почти забыла, что Юрген ждет.

– Итак, – просит он. – Продолжай.

Я расчесываю пальцами колтуны, выпрямляю ладонь и делаю это. Оказывается, я не забыла. Действительно, я идеально повторяю то движение, мои волосы закручиваются, красиво взлетая. Я смотрю на Юргена так, как раньше смотрела на тех парней из Рэдли, наклонив голову набок, ослепляя его золотым светом, по-гречески.

–Güt, – говорит он.

Он становится передо мной на колени, обхватив мою грудь руками.

– Ты хочешь услышать историю или нет?

– Да, – хрипит он, сжимая сосок. – Да.

– Юрген.

– Продолжай. Расскажи мне о скандале.

3

Давняя традиция Божественных заключалась в том, чтобы забрасывать наши коричневые кожаные туфли на шнурках на ветви плачущего кедра, растущего перед входом в школу. Моя бабушка и мама сделали это, как и я через несколько недель в момент эйфории после сдачи экзаменов для ОССО (общее свидетельство о среднем образовании). В тот первый день летнего семестра я наблюдала, как похоронная процессия машин выезжала с дороги и поднималась по подъездной дорожке, огибая Круг с этим «обувным» деревом в центре. Машины останавливались у входа, в то время как многострадальный обслуживающий персонал торжественно бросал на траву наши школьные чемоданы королевско-синего цвета с латунными пряжками и наши именами, выгравированными по бокам, а родители продолжали скользить в поисках свободного места для парковки рядом с пансионатом.

В школе Святого Джона был кампус из двух половин – сиамских близнецов, соединенных большим металлическим мостом. Этот мост, уродливое бельмо на глазу всей конструкции, пересекал две разделенные части территории нашей школы и выглядел как какое-то огромное металлическое насекомое продолговатой формы. Он был построен по велению обеспокоенных родителей, которые не хотели, чтобы мы, Божественные, переходили городскую дорогу. Нужно было положить конец нашей игре в «Цыплят»[8] с горожанами, которые резко ускорялись, когда видели нас, сигналили, проезжали так близко, что мы могли слышать их насмешливые фырканья и ловить на себе брызги луж. Это кое-что говорит о тогдашних гражданских настроениях. Еще задолго до скандала.

Мы все ненавидели мост. Зимой мы цеплялись за замерзшие перила, съезжая вниз по почти вертикальной лестнице. Летом от него исходил неприятный смолистый жар, который ощущался даже сквозь белые кеды. Однако вид, открывающийся с моста, был лучшим видом с территории школы. Стоя посередине и глядя в сторону востока, можно было увидеть пары висящих туфель, блестящих, как каштаны, и вращающихся на вершине кедрового дерева в центре Круга; прачечную, спортивные залы, теннисные корты, фруктовый сад и пансионы из красного кирпича, где мы спали, когда были в младших классах. Все это – бывшие владения богатого викторианского землевладельца, которые были переименованы в честь святых: святой Гертруды, святой Хильды и других. Эти здания были разбросаны по городу, как раковые метастазы, и отделены от недовольных местных жителей внушительными кирпичными стенами.

А на западе была Другая сторона, которая включала в себя почти все, что можно было увидеть: часовню, учебные классы, научные лаборатории, трапезную, кабинет директора и овальный вестибюль, известный как Яйцо (своего рода прихожая кабинета директрисы, где подружки Толстой Фрэн любили собираться в больших креслах с изогнутыми спинками), и, наконец, жилые помещения шестого курса, нижнее и верхнее. Общежития шестикурсников представляли собой два кирпичных бунгало современного вида, когда-то служивших домом престарелых для Божественных монахинь. Они давно умерли, но свойственный им известковый запах сохранялся в помещениях до сих пор. Эти здания располагались в стороне от дороги, вдали от других зданий, что создавало иллюзию уединения, позволявшую шестикурсникам чувствовать себя выше других.

Жизнь девчонок-шестикурсниц казалась нам идеальной. Не было ужасной эдвардианской школьной формы, которую носили мы: синие твидовые юбки, бежевые рубашки и черные шерстяные плащи до щиколотки зимой, хлопковые туники в полоску в летние месяцы. Не было еженедельной проверки общежитий, бесконечного мониторинга шкафчиков с закусками и обязательного отключения света. Вместо этого шестикурсницы носили свою собственную одежду, бездельничали в бунгало в свободные часы, ездили на собственных машинах домой в середине семестра и – то, о чем мы мечтали больше всего, – спали в отдельных спальнях, а некоторые из них, по слухам, имели собственные комнаты.

Еще одним преимуществом шестого курса, насколько я помню, был неограниченный доступ в город без присмотра, но при строгом условии, что они путешествовали группами по двое или больше. Это было обусловлено из-за давней вражды между Богословами и горожанами, которые представляли нас надменной, высокомерной кучкой спонсоров (небезосновательно) с претенциозной традицией называть друг друга именами мальчиков. Разумеется, не помогало и то, что многие местные жители были обязаны школе своей финансовой безопасностью – все деньги мы тратили в их угловых магазинах на сладости, сигареты и журналы, проезд в микроавтобусах, которые мы заказывали для поездок в соседние города, походы в кино и экстравагантные праздничные торты, заказанные в их пекарнях. Более того, школа была одним из немногих оставшихся учреждений, в котором были рабочие места для местных жителей. Горожане мыли у нас полы и туалеты, рисовали линии разметки на теннисных кортах, стирали нижнее белье, подавали нам еду и утилизировали отходы. Неудивительно, что они нас ненавидели.

Горожанин мог заметить Божественного за милю и наоборот. Девочки с акульими глазами из местной государственной школы – с лицами, стянутыми залакированными пучками, блестящими глазами, оскаленными зубами – стояли на автобусной остановке каждый раз, когда мы проезжали мимо. Они были в серых юбках школы Короля Эдмунда, которые доходили до бедер, маленьких школьных галстуках на резинке и золотых серьгах.

– Какого черта ты пялишься, напыщенная шлюха?

Ненависть горожан к нам была интуитивной. Отвращение этих девушек из школы Короля Эдмунда было подобно белой горячке. Они плевали нам на спину в тот момент, когда мы проходили мимо, или роились вокруг нас. Однажды они так уволокли Генри Пек за угол пабаWhite Horse, где толкали ее к стене из красного кирпича и сыпали пепел ей на голову. Когда позже я рассказала об этом инциденте моей матери, она пожала плечами и взмахнула рукой, как будто это было ерундой. Такая враждебность длилась столько, сколько она или кто-либо из Божественных себя помнил, – более ста лет. На протяжении долгого времени наши учителя предпринимали вялые попытки добиться перемирия, но все было тщетно. Горожане ненавидели Божественных. Конец истории.

К середине дня близняшки Пек отказались от игры в теннис и плюхнулись на траву рядом с нами, вспотевшие и раскрасневшиеся. Мы сидели и смеялись, наблюдая за подъезжающими машинами, смотрели, как взрослые радостно салютуют друг другу, машут руками и приветствуют. Они выглядели взволнованными, как щенки, в то время как их потомство, напротив, валялось на заднем сиденье, слушаяWalkman[9]. Может возникнуть вопрос, для кого же предназначалось все это представление, когда матери наклонялись, чтобы дважды поцеловаться через опущенные окна машин, а отцы кричали что-то друг другу через островки травы. Под «обувным» деревом девушки по двое тащили содержимое своих чемоданов в спальни, используя давнюю Божественную технику: из постельного белья они скручивали мешок и, забрасывая его на плечо, переносили в нем тяжести. Новая кровать каждый семестр, в общей сложности четырнадцать спален я сменила за то время, что была Божественной. Я подсчитала вслух: от двух до восьми девушек ютятся в одной комнате в зависимости от курса, а значит, у каждой из нас было по семьдесят две разных соседки с тех пор, как мы начали ходить в школу.

– Не считая Джерри Лейк, – сказала Дэйв, поднимая голову с травы и улыбаясь мне.

Мой желудок сжался, как будто меня сильно толкнули сзади.

– Черт побери, – застонала я.

Остальные фыркнули от смеха.

– Не повезло, Джо, – сказали они, толкая меня локтем под ребра. – Настоящий кошмар.

Джерри Лейк. Ядовитый гном. Самая непопулярная девушка на нашем курсе – шумная, грубая, известная своим взрывным темпераментом. Вместо того чтобы делить комнату, как обычно, со Скиппер и близняшками, я каким-то образом оказалась в спальне вдвоем с Джерри. После того как список общежитий был вывешен на доску в конце предыдущего семестра, я была ошеломлена, пытаясь понять, почему среди всех остальных Божественных в качестве соседки по комнате Джерри выбрала меня. Это не имело абсолютно никакого смысла. За все время, пока она была в школе, мы едва обменялись с ней парой фраз. Серьезная фигуристка, она все время тренировалась или участвовала в соревнованиях. Но в конце концов стало очевидно, что Джерри была в таком же ужасе от такого размещения, которое, должно быть, было задумкой моей домовладелицы, мисс Грейвз, или одной из ее заместительниц, которые подумали, что мы отлично поладим друг с другом. Никто из нас не мог написать свои имена в бланке запроса общежития. Гораздо позже, в те смутные дни после скандала, я узнала, что Джерри лично навестила мисс Грейвз с просьбой о переселении ее к другой Божественной. Она бы с радостью выбрала одну из китайских или русских девушек вместо меня, хотя они, по понятным причинам, держались особняком. Или Квамбоку Мосупа, африканскую студентку по обмену, которую все любили, даже Скиппер, которая относилась к Квамбоке – добродушной, застенчиво улыбающейся, сбитой с толку вниманием – как к домашнему животному в классе. Но по какой-то злополучной причине домовладелицы игнорировали мольбы Джерри. Скиппер в то время жила с близняшками Пек, а я застряла в комнате с Джерри Лейк. С таким же успехом они могли бы подселить меня к горожанину.

Абсолютно несчастная, я сменила тему.

– Кто-нибудь пойдет покурить?

Джордж, девушка, большой палец которой я когда-то сосала, наклонилась и выдохнула мне в лицо, чтобы я почувствовала в ее дыхании запах «Тик-Така» и табака.

– Мы только что ходили.

– Извини, Джо.

Сейчас редко можно встретить курящих подростков, по крайней мере на улицах, где я живу, но Божественные были печально известными заядлыми курильщиками. Прищурившись, я посмотрела на сад, где мы обычно курили, опухшими от джетлага глазами. Я заметила, что к тому моменту приехало уже слишком много родителей и мне пришлось бы пойти в другое место. Отец одной из девушек прошел мимо нас к деревьям и обнял дочь за плечи. Это был последний скорбный жест перед тем, как отдать ее Божественным.

– Выше нос, ангел, – услышали мы его слова. – Это ненадолго.

– К черту. – Я неторопливо соскользнула в травяную канаву. – Я пошла.

4

– Горожане, – медленно произносит Юрген самому себе после того, как я закончила говорить.

Как будто учит новое для себя слово.

– Горожане?

– Да.

Он чешет щетину. Я чувствую себя, как это часто бывает, пристыженной всеобъемлющей порядочностью Юргена. Он из тех людей, которые не могут солгать. Он не будет смотреть мои электронные письма, если я оставлю свой ноутбук открытым, даже не взглянет на него, не будет читать открытку, которая приходит на почтовый ящик, если она адресована не ему. Открытку, боже. Я же, напротив, была известна тем, что воровала его телефон, пока он принимал душ, и просматривала список входящих и исходящих звонков в поисках бывших подружек. Я каждый раз проверяю, например, его неоткрытое электронное письмо, а затем быстро отмечаю его как непрочитанное и швыряю телефон через кровать, стыдясь того, что уступила своим старым дурным привычкам, неуверенности и паранойе. Юрген же находит мою ревность забавной, даже милой. Если бы я попросила его – а я не просила, – он бы без раздумий удалил всех своих бывших из телефона. Юрген не святой, и, конечно, у него есть свои недостатки, но его внутренний моральный компас настроен очень тонко и четко. Он человек, который оставляет заметки на приборных панелях автомобилей, если они блокируют ему выезд. Я же бью и убегаю.

– Горожане, – повторяет мой муж.

– Юрген, перестань повторять это.

– Просто это так забавно звучит. Ну, знаешь, как простолюдины. Очень феодально. Как ты себя назвала? Божественная, что ходит среди нас, смертных?

Мои щеки начинают пылать. Юрген, который всегда восхищался моей независимостью, теперь видит меня в этом новом свете: с серебряной ложечкой и титулом «Божественной».

– На чьей ты стороне? – я говорю, защищаясь, хотя знаю, как это глупо – вступать в спор из-за чего-то столь банального и незначительного, слишком остро реагируя на то, о чем я не думала годами.

– Какой стороне? – дразнится он.

– Вот именно.

Я приподнимаюсь в поисках чего-нибудь, чтобы прикрыться.

– Зефина, это шутка.

Я пьяна. Не стоило все это начинать. Юрген обвивает мои ноги, чтобы я не перевернулась.

– Извини, извини, иди сюда. Я просто шутил, не уходи. Ты так и не рассказала мне, что случилось с той девушкой, Джерри Лейк.

Взволнованная, я стягиваю с дивана клетчатое одеяло и накидываю его себе на плечи. Сверкая своими прелестями, я карабкаюсь под стул, чтобы достать табак, не заботясь о том, как я выгляжу, когда моя белая задница поднята в воздух, ноги раздвинуты, и все на виду. Мы женаты; поэтому либо так, либо никак.

– Зефина, прекрати.

– Мне нужно покурить, – говорю я.

Я натягиваю одеяло на себя, как тогу, вставляю ноги в огромные велосипедные ботинки Юргена и выхожу на улицу, осознавая, каким клоуном я, должно быть, выгляжу. Я сижу на скамейке для пикника. Темно. Внутри фермерского дома в крохотной кухне загорается свет. Юрген выглядывает, наклоняется, стучит в окно костяшками пальцев и говорит всякие банальности.

– Вернись внутрь,mein Gott. Ты с ума сошла? Будешь сидеть, облепленная мошками?

Я притворяюсь, что увлеченно разглядываю волны. Слишком темно, чтобы хоть что-то увидеть. Одеяло колется, и, честно говоря, про мошек я забыла. Тем не менее я упорно закручиваю себе сигарету и слушаю крики чаек и плеск волн, что бьются друг о друга. Я настолько пьяна, что сигарета выглядит неумелым подобием. От нее у меня кружится голова, как и в первый раз, когда я сидела на корточках в задымленной курилке со Скиппер и близняшками, а сигарета переходила по кругу из рук в руки. Возможно, благодаря этому воспоминанию у меня рождается одна идея. Я запахиваю одеяло и осматриваю заднюю часть коттеджа, где участок идет вдоль сырой, покрытой мхом стены. Там достаточно места для того, чтобы пробраться дальше, и я, подняв вверх руку с сигаретой, медленно и неуклюже проползаю туда, спотыкаясь из-за велосипедных ботинок. На пути мне попадаются пустые контейнеры для цветов, лопата, треснувшая дверь душа и пластиковые садовые стулья. Я оказываюсь между стоком и стульями. Это прекрасно, как в старые добрые времена. Когда я смотрю вверх, кажется, что стены коттеджа дружелюбно наклоняются ко мне.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Old Girls’ newsletter – журнал под редакцией ассоциации Old Girls, которая помогает разным поколениям выпускников поддерживать связь друг с другом и участвовать в жизни своей школы.

Вернуться

2

Country Living – американский журнал о жизни за городом и домашнем хозяйстве.

Вернуться

3

The White Horse – «Белая лошадь».

Вернуться

4

Банши – образ в ирландской и шотландской мифологии, фея с длинными белыми волосами, чей крик или плач предвещает скорую смерть. Иногда используется в значении «женщина, которая ведет себя неподобающе, слишком резко высказывается, громко и некультурно говорит».

Вернуться

5

С нем. «Дорогая».

Вернуться

6

Здесь идет игра слов: Moussa – фамилия, Moose – лось.

Вернуться

7

Saint John – святой Иоанн Богослов для русских христиан.

Вернуться

8

playing chicken – участвовать в конфликтах с целью узнать, кто сильнее; аналог русской игры «Ястребы и голуби».

Вернуться

9

Walkman – музыкальный плеер Sony.

Вернуться