Иннокентий А. Сергеев
Либретто для жонглера

Пролог

Было летнее утро.

На утоптанном песке дороги, пустынной, как обычно в это время суток, сидел человек и уплетал бананы. Одет он был скорее странно, нежели неряшливо. Возраст его определить было бы столь же трудно, как возраст рыцаря на миниатюре старинной рукописи, – можно было сказать только, что он не молод, но пожалуй, что и не стар. Бороды у него не было, или же она у него не росла, как это сказано об Александре Македонском, неважно кем.

 Человек этот сидел спиной к дороге и был настолько поглощён своим занятием, – не лишённым, видимо, известной приятности, – что даже не заметил, как справа от него на песок легла тень.

Доев очередной банан, он обернулся, вероятно, для того чтобы аккуратно разложить кожуру на дороге в виде морской звезды, как он это проделал предыдущие пять раз, и только тогда обнаружил, что за его спиной стоит некий упитанный господин, одетый по-дорожному – с саквояжем в руке, благородной внешности, добродетельный, милостивый и великодушный, мудрый и щедрый, стоял он в непринуждённой позе, возложив свою правую руку в белоснежной перчатке на изящную, ручной работы трость и, словно бы задумавшись о чём-то важном, смотрел.

Скарамуш, – а это был именно он, – застыв с банановой кожурой в руке, приветливо улыбнулся.

– Вот, – пожаловался он незнакомцу. – Не могу удержаться.

Он помахал кожурой.

– Не могу устоять. Вредно есть столько мучного, а вот…

– Мучнистого, – негромко поправил его господин с тростью. – Позвольте, однако, спросить, на что вы собираетесь употребить эту кожуру?

– Разложу её на дороге, – просто ответил Скарамуш.

– Позвольте узнать, зачем?

– Вдруг кто-нибудь поскользнётся. Смешно будет.

Незнакомец осуждающе покачал головой.

– Дурацкая шутка, – сурово заметил он.

– Верно! – весело согласился Скарамуш. – Дурак будет, если поскользнётся!

Незнакомец не засмеялся.

– Мне представляется, – сказал он после некоторой паузы, – что мы попутчики.

– Это зависит от того, куда следует ваша милость.

– Скорее, от того, куда следуете вы.

– А куда-нибудь, – беспечно отозвался Скарамуш.

– Позвольте, однако, спросить, как вы предполагаете узнать то место, куда вы идёте.

Скарамуш погрузился в раздумье.

– Что-то я не понял, – признался он наконец.

– Когда вы придёте…

– Да?

– Как вы узнаете, что пришли?

– Куда?

– Туда, куда вы идёте.

– Не знаю, – пожал Скарамуш плечами и тут же добавил. – А вы как думаете?

Ответа не последовало.

Скарамуш поднялся на ноги.

– А я вот виноградом торговать пытался. Вы бы лучше спросили, откуда я иду.

– Мне это не интересно, – сказал незнакомец.

– Напрасно. У меня был виноград всех-всех сортов, самый отборный! И дамские пальчики, и дамские зубки, и дамские коготки, и…

– Можете, не продолжать.

– Но увы!

– Я вижу, вы не слишком преуспели.

Скарамуш скорбно вздохнул.

– Не повезло?

– Очень повезло! Повезло, что ноги унес…

– Как же мне называть вас… – задумчиво проговорил незнакомец.

– Что вы, ваша милость! – всплеснув руками, заторопился Скарамуш. – Я не более, чем скромный виноградарь, какое уж тут названье!

– Но теперь вы более не виноградарь, – заметил незнакомец. – Если я вас правильно понял.

– Увы, – печально произнес Скарамуш. – Вы меня поняли правильно.

– Я буду называть вас Попутчик.

Скарамуш смиренно склонил голову.

– Как будет угодно вашей милости.

– Пойдёмте, я что-то устал стоять.

– Постойте!

– Да? – незнакомец обернулся. – В чём дело?

– А как мы узнаем, что уже пришли?

– Я пойму, – сказал он и едва слышно добавил. – Я большой мастер по таким делам.

– Тогда я буду называть вас Мастер! – сказал Скарамуш, воодушевляясь. – Мой Мастер, могу ли я просить вас об одной милости?

– Сколько угодно, однако, пойдёмте же!

Скарамуш бросился догонять.

– Зовите меня Скарамуш, мой Мастер. Видите ли, таково моё имя.

– Ну что ж, пожалуй, так будет даже лучше, – согласился незнакомец.

– А ваше имя?.. – спросил Скарамуш, всё более набираясь смелости.

– Людовик, – с достоинством произнёс его теперь уже спутник.

– Людовик?..

– Людовик Пятнадцатый.

Скарамуш встал как вкопанный и, молитвенно заломив руки, воскликнул:

– О мой король! Мы объедем весь свет!

Неизвестно, к кому он обращался, ибо глаза его были возведены к небу, бывшему, к слову сказать, безупречно ясным, как обычно в это время года.

Здесь

. . .

Летом в Вавилоне, мягко говоря, душно. Словно бы исполинская птица накрыла его своей неподъёмной тушей и с терпеливой сонливостью высиживает кладку, а ты по её милости каждое утро с тоской отдираешь своё разваренное тело от липких простыней, тащишься в душ и с омерзением подставляешь себя под жидкие струйки безнадёжно тёпленького душа, потом заставляешь себя выпить сырое яйцо, – о горячем завтраке даже думать противно, – и остаток дня проводишь в том меланхоличном состоянии, которое можно было бы назвать созерцанием, медитацией или поэтической грустью, если бы не было более родного и привычного слуху слова: "облом". Облом спать, облом бодрствовать, выбираешь нечто среднее. Разум спит, желания дремлют, лёгкие мерно поглощают табачный дым и уличный смог, свободно проникающий через открытое окно в комнату, поэзия кажется дурью, а высокие порывы души вызывают непристойный смех, единственное же, что представляется тебе достойным уважения в этом мире – это вентилятор и холодильник. Спасибо вам за то, что вы есть!

В один из таких упоительных дней я лежал, развалившись на кровати, и, посасывая последнюю из остававшихся у меня бутылок пива, невесело прикидывал степень своего падения. И тогда я услышал эти тихие звуки. Немного изменив положение головы, чтобы по возможности определить их происхождение, я увидел капли воды, падавшие на беззащитные страницы раскрытой на столе книги. Некоторое время я безучастно наблюдал это трогательное и почти символическое зрелище, пока до меня не дошло, наконец, что если бы на месте этой книги было темя моей головы, капли эти не предвещали бы мне большей пытки. Холодильник разморозился.

Нужно было спасать свою жизнь. Первой, разумеется, пришла в голову мысль о бегстве. Но куда бежать? На Огненную Землю?

И тут я вспомнил, что мои родственники, – а именно, дядя с женой, – давно приглашают меня погостить у них. Около месяца назад я получил от них письмо, в один из своих не слишком частых визитов домой (к родителям). Жили они в небольшом городке километрах в ста от Вавилона, но за шесть лет я так ни разу и не наведался к ним – не было настроения. Визиты вежливости для меня нож острый, письма, телефонные звонки, поздравления с праздниками и семейными датами – тоже; поэтому все обидчивые на меня уже давно успели обидеться, а остальные просто сочли меня человеком, потерянным для клана, затерявшимся где-то в вавилонских лабиринтах, и даже мои родители, кажется, окончательно смирились с тем, что я иногда месяцами не даю о себе знать, и даже на Рождество могу приехать в последний день рождественской недели, а то и не приехать вовсе.

Понятно, что я не стал отвечать на это письмо и решать ничего, по своему обыкновению, ничего не стал, предоставив родне расценивать моё молчание как согласие или как невежливый отказ, как им угодно.

Кто его знает, как распорядится случай и настроение?

И вот, судьба распорядилась так, что в тот же день, взмокший и одуревший от жары и давки в электричке, я свалился им как снег (?) на голову.

Приняли они меня тепло, хорошо приняли.

Замечу сразу же, Элиссу я почти не помнил.

Элисса – это жена моего дяди, то есть, получается, моя тетя. Замуж она вышла семь лет назад, и только однажды, спустя год после этого события, я увидел её, да и то, не обратив на неё никакого внимания в силу того, что именно в этот момент совершал переход от нервного возбуждения к полной и сокрушительной апатии, – заскок, именуемый, кажется, астеническим состоянием. Настоящее (настоящее ли?) её имя – Эльза. Это не значит, что она немка; это значит, что у неё родители с прибабахом.

– Ничего, если я так напишу?

– Пиши. Они, и правда, прибабахнутые.

Разумеется, я немедленно отбросил его как явную нелепицу и стал называть ее Элиссой. Дядя, услышав это, пожал плечами, но ничего возражать не стал.

"Она красивая женщина", – думал я и повторял шёпотом: "Красивая женщина", – и было приятно, что меня никто не слышит. В расщелину штор пробивался резко очерченный синий свет ночной улицы, прорезав комнату до самой двери, он лежал на ковре. Во всём доме спали.

Спать не хотелось.

Мне было приятно, и даже духота казалась домашней. Я знал, что смогу завтра отоспаться, и моя противоестественная бодрость меня не тревожила.

Мимо за окном проехала машина.

"Ну разве можно так рано ложиться?" – подумал я. Только-только разговориться успели. А ведь она приоделась. Извинилась, что ничего толком не готовила, зато завтра обязательно что-нибудь вкусненькое состряпает.

– Племянник родной приехал, сделай что-нибудь этакое, наше!

А она сказала: "У нас ведь и развлечений-то никаких нет".

Дядя обиделся: "Как нет, а какие развлечения нужны? Лес есть, река. Не какая-нибудь, а настоящая. Кино нужно? Дом культуры, пожалуйста. Там, кстати, сейчас фильм идёт какой-то американский. Надо в газете посмотреть". И я сказал, что не нужно, но он всё равно принялся искать эту газету. Мы остались одни. Я всё мялся и боялся посмотреть на нее. Она спросила меня, на каком я теперь курсе. На пятом уже? Один год остался, да и то неполный.

– Не трудно учиться?

Я хотел отмахнуться, но сообразил, что это будет невежливо, и не успел ничего ответить. Появился дядя со своей газетой. Он включил торшер и сунул мне газету в руки: "Читай. Это наша городская брехаловка. Так себе, конечно, газетка", – сказал он пренебрежительно и гордо. Хлопнул себя по животу и, многозначительно посмотрев на жену, сказал: "Ну что, как насчет того чтобы поужинать?"

И она ушла собирать на стол.

За ужином он всё рассказывал о своей студенческой эпопее и о каких-то своих друзьях в Вавилоне, и всё никак не мог успокоиться. Вздыхал, что нет вина.

– А то бы бабахнули за приезд племянничка.

"Ну как там в Городе, новые власти, да? Давно я туда не наезжал". Я отвечал что-то. Мы переглянулись, и она едва заметно улыбнулась. Мы поняли друг друга.

(Я заворочался в постели.)

И всё-таки мне удалось остаться с ней наедине. Я всё пил свой чай, а она сидела рядом. Сначала я только бубнил что-то, а стоило мне немного разойтись, как она поднялась и стала мыть посуду. Правда, тут же закрыла кран и виновато вытерла руки о полотенце, но после этого я уже не мог оставаться на кухне. И я ушёл. А потом они легли спать. Она принесла мне постельное бельё, и я заговорил с ней.

– Вот только почитать ничего с собой не взял. Ни о чём не думал, когда уезжал.

Она разгладила ладонью простынь и улыбнулась.

– У нас есть книги. Правда, немного. Я не буду закрывать форточку?

– Конечно, не нужно. Иногда и читаешь через силу, но заставляешь себя. Хотя бывает, так умотаешься, что и не до книг.

– Да, – сказала она. – А всё равно. Потихоньку, потихоньку устаёшь и не можешь уже больше… ждать чего-то…

Она спохватилась, конечно. И, пожелав мне спокойной ночи, ушла. А я сидел, не в силах поверить, что она только что произнесла это. Таким голосом.

"Красивая женщина", – прошептал я и уткнулся в подушку. – "Женщина…"

Я вспомнил, что забыл выдернуть вилку холодильника из розетки. Это меня почему-то сильно огорчило. Потом вспомнил, что в холодильнике осталось масло. Теперь оно заплесневеет, фуй, мерзость. И я всё думал об этом масле и злился: "Далось мне это масло!" И не мог заснуть. А потом всё-таки заснул, но два или три раза просыпался. А когда проснулся окончательно, подумал: "Наверное, они уже ушли".

Было утро, и так тихо было, что я подумал: "Они ушли". Я потянулся и, выбравшись из постели, принялся шуметь: жмурясь, раздвинул шторы, подобрал с ковра покрывало и, напевая песенку без слов, зашлёпал в ванную с твёрдым намерением принять душ. По дороге я безо всякой нужды отворил дверь спальни и заглянул туда. Я быстро затворил дверь. Стало совсем тихо.

Я на цыпочках вернулся обратно, забыв про умывание. Они спали.

И только тут я вспомнил, что сегодня воскресенье.

Я взял со столика свои часы. Полдевятого. На улице было безлюдно. Заняться было нечем. Через семнадцать минут я понял, что мне скучно, что я голоден, неумыт, а к магнитофону нет наушников.

"Через полчасика поднимутся", – утешал себя я. – "Потерплю".

Они проснулись в одиннадцатом часу. Я уже успел побриться и привести себя в порядок.

– Проснулся? – сказал дядя. Он был в майке и в спортивных штанах. – Давно?

Я сказал: "Да. Прекрасно выспался".

Он включил телевизор и вышел из комнаты.

После завтрака он шумел пылесосом. Уходил в магазин и вернулся с бутылкой водки, которую бережно пристроил в холодильнике. "До вечера", – пояснил он мне.

Телевизор не выключался весь день.

Элисса, – я уже называл её так, – хлопотала у плиты. Я помогал ей, мы разговаривали. Я окончательно понял, что она ангел.

Она испекла лимонный пирог. В жизни такого не пробовал. Я расточал восторги, дядя довольно посмеивался. Элисса краем фартука отирала пот.

Вечером дядя предпринял смелую попытку споить меня, подмешав в водку сироп и загазировав полученное вещество. Элисса переполошилась, но я оставался спокоен, – мне доводилось пить и не такое. Элисса пить отказалась. Я тоже.

Дядя, став не в меру разговорчив, заставил меня курить прямо на кухне, сообщив, что детей у них нет. При этом он тоскливо посмотрел на свою жену и пожаловался: "Не хочет рожать. Как вот её заставить?"

Я уклонился от ответа. Элисса ушла, потому что на кухне сидеть стало совсем невозможно. Я вышел на балкон, – дядя называл его не иначе как лоджией. Второй раз в жизни я видел балкон на первом этаже.

– Зачем такой нужен? – сказал я Элиссе. Она стояла рядом. В комнате орал телевизор. Она затянулась сигаретой.

Темнело.

Она сказала: "Так и живём".

А я сказал: "Завтра на работу?" – и засмеялся.

Она кивнула и посмотрела на меня: "А что еще делать?"

– Как убить время? Или жизнь?

Она сказала: "Наверное".

А я сказал: "Я знаю дворец. Есть люди, которые обходят его стороной, есть люди, которые тянут шею, пытаясь заглянуть в его окна, но если в этот момент кто-нибудь проходит мимо, они смущаются и делают вид, что спешат и уходят прочь. А кто-то топчется у дверей, изнывает от скуки, не желая признаться себе в этом, и поглядывает на людей, которые так же толкутся вокруг, с видом то ли хозяина, то ли привратника, он и сам толком не знает. Есть и такие, кто думают, будто двери – это и есть дворец. Но стоит тебе войти, и ты оказываешься в светлом просторном зале, пахнущем хвоей. Розовые огни горят повсюду, они как шары среди игольчатых веток. И ты делаешь шаг и идёшь, и чем дальше, тем просторнее зал вокруг тебя, и тем светлее в нём. И ты видишь пирующих людей. На них праздничные одежды, они узнают тебя, приветствуют, и ты понимаешь, что сейчас произойдёт что-то такое, прекраснее чего нет. И ты не ошиблась. Вот входит Она, и платье Её переливается всеми цветами, расшитое жемчугом, украшенное поразительной тонкости рисунком, а причёску Её венчает корона, и ты понимаешь, что это сама Королева. И все поднимаются и поют для Неё. А Она простирает к своим друзьям руки и говорит, а голос Её чист и нежен, и звонок, звонче серебра!

– В эту ночь любви пусть соединятся все любящие и любимые!

И нет ничего, что не было бы послушно Её повелению. Нет таких стен, которые не растаяли бы от слов Её, голос Её усмиряет само Время, и оно становится волшебным ковром. И тогда… Тогда всё становится совсем другим".

– Ещё бы, – сказала Элисса.

Из квартиры раздался крик: "Жена!" – потом обиженно: – "Же-э-на. А!"

Она отняла руку и испуганно нырнула в дверь.

Стало пусто. Её голос был в комнате, далеко. Телевизор молчал.

Я стоял один.

По другой стороне улицы прошла женщина, подняла на меня глаза, потупилась. Проехал крытый грузовик. Потом мотоцикл с коляской.

Стемнело.

В окнах электричества двигались люди. У самого бордюра чесалась собака.

Я вернулся в квартиру и закрыл дверь балкона. Я вспомнил, что на днях записал “Genesis”, и подосадовал, что не захватил с собой кассету.

Я очень жалел, что не догадался захватить с собой кассеты. Мы засиживались на кухне до часа ночи, и я всё говорил, говорил, а она слушала, улыбалась, качала головой, поправляла прическу, наливала ещё чаю, резала пирог, а я жевал и рассказывал ей о сюрреализме, о жизни и смерти, о своих эстетических воззрениях, о Марселе Прусте, о своём детстве, о постимпрессионистах, о сущности Возрождения, о христианской догматике, о том, как мне нравятся “The Cure”, о версиях смерти Моцарта, об императоре Калигуле и… о, боже! Всякий раз, ложась спать, я с ужасом вспоминал о том, о чём я так и не успел, забыл рассказать, и понимал, что не рассказал в сущности ни о чём. И на другой день я встречал её, когда она возвращалась с работы, и мы шли куда-нибудь погулять или посидеть, и возвращались обычно довольно поздно.

Бедняжка, как ей было тяжело с её душой и её сердцем, с её вкусом и чуткостью жить среди всего этого убожества, отупляющей монотонности, когда не с кем даже поговорить, и никто ничего не понимает и не хочет слушать, и озабочен только тем, как бы насолить кому-нибудь, да как бы не загреметь под грядущее сокращение, да как бы бородавку из-под носа вывести, нюхать мешает мясо, не припахивает ли.

Я звонил ей на работу, я умолял её уйти пораньше, удрать, улизнуть, и мы пойдём в парк, мы пойдём за город… Нельзя сказать, чтобы дяде всё это очень нравилось. Я его понимаю. Мы-то ужинали пирожными или чебуреками, а ему приходилось самому себе что-нибудь готовить и кушать то, что приготовил – а куда деваться? Хотя мог бы и в ресторане питаться – зарабатывал он для своей зарплаты неплохо. Жмот.

Он, должно быть, мечтал о том дне, когда я уеду, и он снова сможет вести привычную и спокойную паразитическую жизнь.

Но когда в тот вечер мы вышли к реке и долго стояли на берегу, и смотрели, как уходит солнце, я понял, ясно и отчетливо, что не хочу расставаться с Элиссой.

Кажется, она думала о том же.

Прошла неделя. Я уже вполне освоился в этом городке и пришёл к выводу, что развлечений здесь, и правда, нет никаких. Разве что прогуляться от парикмахерской до Дома культуры, поглазеть на аляповатую афишку, потом заглянуть в книжный ларек, тоскливо посмеяться над выставленными образцами человеческой глупости и другой дорогой вернуться к той же парикмахерской. Можно было ещё пойти на автостанцию, сесть на скамейку и наблюдать, как подъезжают и отъезжают автобусы.

В лесу было топко, загажено, и одолевали комары.

И только река была по-настоящему красива. И парк.

Исследование домашней библиотеки заняло у меня несколько минут. Частью она состояла из того, “на что подписывали на работе” (с партийным блокнотом в нагрузку), частью из книг, которые “теперь, говорят, все читают”.

– Почему бы вам не избавиться от этого хлама и не купить хорошие книги?

– А где? Как? Какие?

Она рассказала мне о том, как мечтала когда-то о сцене, а стала инженером по электротехнике. Зачем, спрашивается?

– Чтобы убить жизнь, – пошутил я. Но я и сам не знал, зачем я целых пять лет сдавал какие-то экзамены, спал за приборами, потел, скучал, решал задачки, зачем?

Она сказала, что раньше брала книги в городской библиотеке.

Разговаривая, мы иногда вдруг умолкали и смотрели друг на друга или просто сидели рядышком и молчали. И я держал её руку в своей. Она отводила глаза. Словно стряхнув с себя оцепенение, вставала с места, прохаживалась по комнате или уходила и включала где-нибудь воду. Или произносила фразу, на которую не надо было отвечать.

Я целыми днями бездельничал. Было приятно просто лежать и ничего не делать. Думать о ней.

Я пытался было писать стихи, но получалось скверно. Бросил. "Something Holds Me In The Ties", – хотелось мне петь. Хотелось слушать музыку, но не было хороших кассет. Я перестал рано вставать. Научился рано ложиться. В два часа по полуночи я гасил торшер, подтягивал покрывало к плечам, целовал подушку и засыпал.

По ночам дядя просыпался и, кряхтя, шёл на кухню, тяжело ступая на половицы, от чего они немилосердно скрипели. Он звенел посудой, хлопал дверцей холодильника – перекусывал. Поначалу я каждый раз просыпался, потом привык.

Так продолжалось до того самого дня, когда мы вышли с Элиссой к реке и увидели закат.

Run With Me

Мы вышли к реке и увидели красное солнце и необъятное небо. Лениво проплывали баржи, оставляя за собой тяжёлые складки червонного зеркала.

Становилось прохладно.

– Пора возвращаться, – сказала Элисса.

– Не хочется, – сказал я.

– Не хочется, – тихо повторила она.

И мы постояли ещё, а потом она сказала: "Но что будет, если остаться здесь? Жечь костры, пересчитывать звезды? Варить уху? Жить в палатке?"

– Всё это одна бутафория, – сказал я.

– Тогда что? – спросила она. – Всё равно придётся возвращаться.

– Вовсе не обязательно оставаться на одном месте.

Я сказал: "Не нужно оставаться на одном месте. Это огромный мир, и можно идти всё дальше и дальше, и открывать всё новые страны. Это огромный, прекрасный, светлый, неисчерпаемый мир".

– И в нём можно жить? – спросила она.

– Я живу в нём, – сказал я. – А это всего лишь вход, и даже не парадный, а скорее, чёрный. Можно всю жизнь просидеть у дверей, называя это романтикой или чем угодно, да так и не войти. Как в притче у Кафки.

– И кто же страж этих дверей? – спросила Элисса.

– Ночь, – сказал я. – Нужно миновать её, не задев. Нужно уметь пройти её насквозь и не окраситься в чёрное, пронзить её подобно молнии.

– Пойдём, – сказала Элисса.

– Нет! – воскликнул я. – Останемся ещё хоть ненадолго.

– Поздно уже, – возразила она.

И мы вернулись. Дядя пребывал в самом мрачном настроении. Наверное, какие-нибудь неприятности. У этих людей вечно какие-нибудь неприятности; я решил не обращать на него внимания. Но Элисса, кажется, расстроилась. Она такая чуткая.

Они закрылись в спальне и о чём-то говорили там, – я не слышал, о чём, но вряд ли о чём-то приятном. Я лежал и читал ирландские сказки. А потом постучался и спросил, не составит ли мне кто-нибудь компанию и не попьёт ли со мной чаю. Голос дяди ответил, что нет. Мне показалось, что ответ прозвучал несколько раздражённо. Что мне оставалось делать? Я отправился пить чай один. И в этот вечер больше не видел Элиссы.

А на следующий день к пяти часам я отправился встречать её у проходной, где совершенно неожиданно столкнулся со своим дядей. Не знаю, что ему там было нужно, но встреча наша не вызвала у него особой радости. Когда Элисса вышла из стеклянных дверей, она сначала увидела меня, а уж потом за моей спиной разглядела своего мужа. Как она смутилась, бедняжка! Она в растерянности смотрела то на меня, то на него, а потом бросилась бежать. Бежать! И мы как два идиота пустились вдогонку. Со стороны это, должно быть, выглядело весьма эффектно.

Она влетела в автобус, и автобус уехал, а мы остались переводить дыхание на пустой остановке. И тогда дядя повернулся ко мне и сказал: "Ты, кажется, в лес собирался, за грибами там, ещё куда?"

– Собирался, – сказал я.

– Вот что, родной, – произнёс дядя. – Обещают плохою погоду…

– Ну и что? – не понял я.

– Ты что, ничего не понимаешь? – разозлился он. – Не видишь, какая ерунда творится?

– Где? – спросил я.

– В общем так, уезжай, пожалуй, сегодня. Не в обиде, нет?

– Но почему?

– Так. Так просто, – сказал он, похлопывая меня по руке. – Значит, сегодня. Договорились?

– Раз меня выпроваживают, то я, конечно, не стану навязывать своё присутствие…

– Ну вот и славно, – сказал дядя. – Только ты не обижайся. Мне ведь самому это неприятно. Ты же видишь, какая хренота выходит.

Итак, я должен был уезжать. Мне было так тошно, что жить не хотелось. Сначала я плакал, потом просто лежал и смотрел в потолок, потом всё-таки собрался, чтобы выйти к последней электричке. Эллиса твердо заявила, что пойдёт меня провожать. Дядя буркнул что-то и хлопнул дверью кухни.

И я уехал.

А Элисса уехала вместе со мной.

Она смеётся: "Неужели всё так и было?"

– Просто цирк какой-то, – говорит она и кладёт последний листок на стол.

– Но согласись, – говорю я. – Это было довольно комично.

– Зачем ты всё это пишешь? – спросила Элисса. – Для кого?

– Для себя, – ответил я. Дурацкий вопрос – дурацкий ответ.

– Но ведь ты это и так знаешь.

– Я пишу, что бы не думать. Единственный способ избавиться от мыслей – это отдать их бумаге.

– А иначе?

– Иначе?

– Что плохого в том, чтобы думать.

– Ничего. Что плохого в том чтобы жить? Нужно выбрать, оставаться ли тебе на месте, или идти дальше, только и всего. Сушить свою жизнь по мере того, как она становиться прошлым, для гербария и носиться с ней как с писаной торбой, или оставить её здесь, отправляясь в будущее. Здесь, где она произошла.

Помнишь, мы говорили с тобой о лысых романтиках, выдумывающих разные походы и ритуалы с палатками и ухой на костре, о тех, кто всю жизнь сидит перед дверью, боясь войти? Нельзя оставаться на одном месте, нельзя цепляться за прошлое, нужно отдать его… бумаге, холсту… если, конечно, есть что отдавать. А жизнь – это миг. Только что она была, и вот она уже прошлое. И у каждого своя дорога.

– Тогда пиши, – разрешила она.

– Спасибо тебе, Элисса. Ты прелесть.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

We Can Be So Good Together

Она стояла на краю платформы.

Я стоял в тамбуре и смотрел в темноту на дне ущелья, отделявшего вагон от асфальта, на котором стояла она.

Я не мог смотреть на неё.

Она молчала.

Я сделал над собой усилие и встретил её взгляд. И не мог уйти от него. Мы стояли и смотрели друг другу в глаза, и мне стало страшно. Машинист объявил, что посадка окончена, и двери закры…

– … ваются. – Она шагнула, и за её спиной захлопнулось.

У неё перехватило дыхание, она качнулась, но устояла, я удержал её. Фонари тронулись с места, заскользили тени. Она метнулась к дверям, стала колотить ладонью, потом обернулась, и я сказал: "Закрылись".

И сказал: "Пойдём в вагон".

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Мы сели к окну, и я смотрел на неё, а она смотрела на меня.

– Вот мы и вместе, – сказал я.

Она медленно кивнула.

– Всё позади. Уже едем.

Мы улыбнулись друг другу как напроказившие школьники. Убежали. Вот здорово!

В вагоне было пусто, за окнами было темно. Мы были вдвоем.

..................................................................................................................................................

В арабских сказках сплошь и рядом влюбляются по портретам. Выглядит это несколько сомнительно, хотя, конечно, портрет всё же лучше, чем фотография. Что если человек не фотогеничен?

Вундеркинд Лимонадус непременно сказал бы по этому поводу: "Портрет не заменяет живого лица. Иллюстрацией этому может служить тот факт, что нельзя наесться яблоками Сезанна, как бы хорошо они не были написаны".

Говорят, внешность обманчива. Не думаю. Родственные связи определяют фамильное сходство. Но родство душ так же должно неким образом проявляться в закономерности тех или иных черт. Это чувствуешь сердцем. Как знак, подаваемый тебе свыше. Каким ты увидела меня, Элисса?

– Сначала я не особенно тебя разглядела. Только губы, выражение губ, я отметила его про себя и всё пыталась вспомнить, почему оно мне кажется таким знакомым.

– И вспомнила?

– До сих пор не могу понять. Наверное, видела на какой-нибудь картине…

– Уж не “Джоконда” ли это часом?

– Но видок у тебя был довольно поникший. Потный, волосы, прилипшие к лицу, на носу очки…

– А меня, как это ни банально, поразили твои глаза. Я никогда не видел у женщин таких осмысленных глаз…

– И только когда ты вышел к завтраку, ты явился во всём своём великолепии.

– Ты не преувеличиваешь?

– Ничуть.

– Тогда поподробнее, пожалуйста. Не забывай, я пишу хронику.

– Я не думала, что такие лица бывают в жизни. Может быть, в воображении, в фильме, наконец…

– Или на картине…

– Да, но во-первых, ты привёл в порядок волосы.

– Так.

– Потом, снял свои очки.

– Я ношу их больше для понта…

– Побрился.

– Ага, вот оно что.

– Я поняла, что всё время смотрю на тебя, и это, наверное, жутко неприлично. Я не могу этого объяснить.

– Никак?

– Я где-то читала про Наполеона, что выражение его лица постоянно менялось. А ты… как будто что-то говорил глазами…

– Иными словами, я пожирал тебя взглядом.

– Да нет же!

И вообще, что я тебе объясняю? – подойди к зеркалу и посмотри!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Когда мы приехали, оказалось, что метро уже закрыто. Я не подумал об этом, а если бы и подумал, это ничего бы не изменило. Денег на такси не было. У Элиссы тоже. И мы пошли пешком через весь город.

Великое Пробуждение застало нас в пути, и мы ещё успели проехать на метро четыре остановки.

– Так это и есть та самая блудница на семиглавом чудовище? – сказала Элисса насмешливо. – Мы шли всю ночь, и нас никто даже не окликнул.

– По воле Господа расступились перед нами волны багряного моря, и мы прошли по суше его дна к обетованной земле, – я показал ей на корпус общежития.

Уставшая, она уснула на моей кровати, а я был так возбуждён, что не мог успокоиться. Я выбежал в коридор и некоторое время бесцельно слонялся, мучительно пытаясь сосредоточиться хоть на какой-нибудь мысли. Например. Попробовать придумать, где мы будем жить? И вообще…

– Что это за женщина? – спрашивали меня, а я вместо того чтобы горделиво подбочениться начинал путано объяснять, что неплохо бы где-нибудь комнату, в общем, комната нужна. В ответ мне сочувственно вздыхали и говорили: "Красивая". Иногда вздыхали завистливо, но мне было не до этих тонкостей. Если я не сплю ночь, то проявляется это прежде всего в том, что я начинаю плохо соображать. Второй признак – испарина, которой покрывается всё тело, ужасно, ужасно!

Но комнату я всё же нашёл. А когда проснулся, долго пытался вспомнить, где она находится, и было ли вообще всё это, или мне это приснилось?

Но Элисса была. Наяву.

Уснул я на диване в комнате одного моего друга, – как был, сидя.

Когда я проснулся, он выдёргивал из розетки "паровую машину чайник".

– Кофе будешь? – спросил он, заметив, что я открыл глаза. – С коньяком.

Я кивнул. Он поставил две чашки и банку кофе. Потом достал сахарницу и две ложечки.

Я подумал: "Значит, всё это правда".

– Сколько я спал?

– Часа три, – сказал он. – Присаживайся.

– Не знаю, приснилось мне это, или на самом деле было?

– Было, – сказал он.

– Будто бы кто-то сказал, что уступает мне свою комнату, потому что я ему нравлюсь.

– Приснилось, – сказал он.

– Я был похож на чокнутого?

– Немножко.

– Что же мне теперь делать?

– А чего ты суетишься

– Не знаю, – сказал я. – Мы всю ночь пешком шли. Метро уже закрыли.

– Понятно. Это бывает. Угощайся.

Я взял мармеладку. Спасибо.

– Всё лето ты один в комнате. Значит, до сентября место есть.

– И правда, – согласился я. – Чего я распсиховался?

– А там снимешь квартиру. Можем скооперироваться.

– В каком смысле?

– Если подвернётся недорогая двухкомнатная, то возьмем по комнате.

– Идёт, – обрадовался я. – Только ведь, наверное, это денег стоит.

– Заработаешь, – сказал он просто.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Когда я вошёл, Элисса уже не спала. Я поцеловал её и сказал: "С добрым утром".

Так мы поцеловались с ней в первый раз.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .. . . . . . . . . . . .

И явился ему ангел, и от крыльев и лика ангела исходило сияние.

И, открыв глаза, он увидел небеса и землю, и лестницу от земли к небу, лестницу всех восходящих, и поражённый невиданным зрелищем, он воскликнул: "Я вижу всё так ясно! Неужели я сплю?"

– Тебе кажется, что ты спишь, – отвечал ангел.

Money Talks

– Сколько дискет ты сможешь заполнить? – спросил он.

Я подумал немного и сказал: "Штук двадцать – тридцать. Может быть, больше".

– Сколько у тебя своих? – спросил он.

– Пять, – сказал я.

– Хорошо, я добавлю. Я уезжаю десятого числа.

– Успею, – сказал я.

Я предложил ему десятую часть от выручки с моих дискет, он сначала отказывался, говоря, что делает это просто по дружбе, но потом согласился на пятьдесят процентов.

Я не сомневался, что у него дело выгорит. У кого же, если не у него? Так оно и вышло. Я получил кучу денег. Нелегальная продажа матобеспечения – так, кажется, это называется.

К тому времени я уже снял квартиру, – жить в общежитии становилось всё более неудобно, – и деньги оказались как нельзя кстати.

Впрочем, когда они бывают лишними?

Дождь,

кипящее варево в каменной печи Города,

фонтан на площади, ядовитая накипь ярких зонтов.

В глиняном котле площади варят, варят ведьмы сонное зелье,

помешивая его стальными мечами ветра.

Как холодно!

Дождь.

Ты у камина читаешь книгу, ты сидишь в кресле, ты поднимаешь голову и смотришь в окно, и в твоих глазах солнце.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

В оконном провале церкви я увидел девушку красоты необыкновенной, она улыбалась мне и, казалось, звала меня взглядом. Я поспешил внутрь здания, но, войдя, обнаружил, что церковь разрушена, и от убранства её ничего не осталось, и нет ни единой лестницы, по которой можно было бы подняться к тому, что некогда было окнами. И тогда я понял, что мне явился сам ангел, и чувство благоговения охватило меня, и из глаз моих полились слёзы.

Гимн Афродите

В приюте оперы многоязыкий шёпот пересохших губ,

здесь бредят музыкою те, кто с корабля

услышал пенье морскою пеной оперённых дев.

Она обходит их и поит с рук, спустившись с неба

в украшенном алмазами халате, в лазурной чаше

не топливо мотора Джона Лилли, а кровь – вот таинство её,

а ветер

читает тексты гималайских барабанов,

перебирая чётки

цветов, и падает звезда, тогда серпом луны

он их срезает, на лепестках роса. Цвета двух королев,

на лепке капителей бронза и золото падений и восходов,

и россыпи рубинов и опалов.

Там, где следы богини душистой поросли травой, трава нам ложем станет.

Вокруг же, посмотри, янтарь вскипает, и валятся деревья, и

дриады в испуге разбегаются от них, как кролики Гонгоры из недр холма, и

птицеловы торопливо спасают паутину клеток.

На эту буффонаду глядя, хохочут небеса, так гулко.

Младенцы новорожденные боги

улыбкой

отвечают им во сне.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Lie Back And Enjoy It

Сюда не заходят на минутку, не заглядывают, проходя мимо, здесь не смотрят, ёрзая, на часы, сюда приходят на всю жизнь, и делают её мгновением, чтобы успеть прожить её без остатка, и, умерев, рождаются заново, и мгновение длится бесконечно как поцелуй счастья, сюда приносят свою тоску и свою любовь, а всё остальное оставляют за дверью на автомобильной стоянке.

Расслабься, дай отдых глазам, здесь ты дома, здесь твоя жизнь, здесь ты умрёшь. Здесь ты воскреснешь из мёртвых.

В твоей голове взорвалась новая вселенная, в твоём сердце вспыхнуло новое солнце, в твоих глазах развернулось небо, от тела твоего родилась новая земля, ты не заметила этого?

Твоя голова покоится на коленях мамы – космической ноченьки; дай отдых глазам. Здесь и теперь ты дома.

Не бойся.

Никто не тронет тебя здесь, никто не найдёт тебя.

Те, кто устремились в погоню за тобой, выбиваются из сил, облетая кругами свои хижины и казармы, они кричат и громко, и воинственно, но им никогда не увидеть земель, где не бывает зимы.

Ты дома, не бойся – никто не тронет тебя здесь, никто не потревожит тебя во Дворце Солнца.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

The Day I Die

Мысль о смерти не вызывала у меня особых эмоций, я встречал её как старую знакомую, шутил, мы неплохо проводили время. Я знал, что умру, быть может, завтра. Мы накроем на стол, посидим, поболтаем, послушаем музыку, выпьем шампанского, а потом я пойду в ванную и вскрою себе вены.

Когда умираешь, нужно думать не о том, что было, а о том, что будет, и тогда умирать не страшно. Может быть, это не универсально, но мне помогает.

Мы торжественно решили, что умрём вместе. Мы были готовы к этому; каждый новый день мы принимали как царский подарок и потому были так беспечны. Мы ничего не запасали впрок, даже пачки стирального порошка покупали самые маленькие, это вошло в привычку, мы даже не задумывались о смысле, заложенном в таком образе действий, или отсутствии всякого смысла, – кто знает.

Поэтому когда разразился табачный голод, мы почувствовали его на себе мгновенно. У меня оставалось полпачки “Шумера”, у Элли – пачка без двух сигарет.

В газетах трастили о том, что Америка бросает курить. Ну какое мне дело, скажите на милость, до Америки? Вот если бы они бросили, а мы подобрали…

Сцена из “Америка Тунайт”

Кристина (жизнерадостно): А ты знаешь, Юджин, говорят, что в Вавилонии совсем нет сигарет!

Юджин (не глядя на неё, тоном человека, которому сообщили, что он выиграл миллион): Да ну! Надо бросать курить! Я вот не курю, а ты, Кристина?

Кристина (в полном восторге, переходящем в крутую экзальтацию): Я тоже! Ха-ха!

Юджин (совершенно счастливый): Я – Юджин!

Кристина (счастливая до невозможности): Я – Кристина!

Хором: Мы вас любим, а вы нас?!

Очень поздно или очень рано? Утра ещё нет.

Серый экран неба, и где-то резкие крики ворон среди дрожащих ветвей.

Озноб, и два жёлтых эллипсоида – лимоны на чёрном блюдце.

Подсвечник, обросший седой бородой, над ним огонёк.

"Ночь догорает в зеркале", – подумал я.

В голову гаденько заползла мысль, что если подойти к самому открытию магазина, то, может быть, удастся купить сигарет, о боже!..

Я стал смотреть на крылья ангела на картинке, мысленно отмахиваясь от серного дыма дневной скверны, мои цветы…

Так тихо, и так красиво.

Она здесь, и мы вместе…

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

– Надо бы сходить в магазин, – услышал я голос Элиссы. – Если подойти к самому открытию…

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Девочка в библиотеке

При свете луны на синем песке аллеи учёные мужи чертят знаки, стирают, зачёркивают, пишут заново, спорят, – она дёргает их за края одежд, досаждает им, отвлекает от диспута, они сердятся, отворачиваются, говорят о чём-то своём, непонятном.

Ночь в саду луна.

В окнах дворца красивый свет.

Картинки витражей – птицы, рыцари, драконы и ангелы.

Кто-то в чёрной маске прячется у фонтана, убегает пугливо; лошадь не видит его, потому что спит; в окошке кареты темно. Во всех окнах свет.

Музыка.

Ночь в саду ворота светятся.

Маленькая девочка вошла в кабинет библиотеки, когда её папы не было дома, и принялась копошиться в книгах, свитках и списках, беспечно смешивая эпохи и языки, народы и страны. А потом, утомившись, уснула, положив голову на древний пергамент, буквы которого были стёрты, и краски выгорели от солнца тысяч и тысяч дней.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

– Какие красивые!

– Их нельзя срывать, эти цветы.

 Загадка умирает, когда ты срываешь её цветок. Ей можно любоваться лишь на расстоянии. И всё же, пока у нас хватит желания разгадывать тайны, – а это желание в нас неистребимо, – в них недостатка не будет. Галерея сфинксов бесконечна, но каждая разгадка – это чья-нибудь смерть.

– И потому эти цветы нельзя срывать?

– Я расскажу тебе их историю.

Однажды в лесу Ланцелот увидел один из этих цветков, и так залюбовался им, что протянул уже руку, чтобы сорвать его. И вдруг чей-то голос остановил его. К нему подошёл эльф.

– Эти цветы нельзя срывать, – сказал ему эльф.

– Но почему? – удивился Ланцелот. – Они чья-то собственность?

– Дело в том, – объяснил ему эльф, – что цветок этот цветёт лишь один раз и, умирая, оставляет лишь одно семя.

Потеря каждого из этих цветов невосполнима. Мы, эльфы, оберегаем эти цветы, мы их хранители. Мы собираем их семена и следим за ростками, чтобы ни один из них не погиб. Только так их можно уберечь от вымирания.

– Прекрасные цветы эльфов…

– Прекрасная обречённая раса. Дети земли, они поют её красоту.

– Это те светильники, которые может погасить порыв ветра? – сказала Элисса.

– Это светильники земли, которые гасит ветер времени, – сказал я.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Иногда нам кажется, что мы спим

Они приходят, чтобы петь нам, и когда они зовут за собой, и мы идём, держась за руки на горных тропинках, – ведь так легко оступиться! – и я слышу, как замирает твоё сердце, это так сладко довериться им!

Они уносят нас на крыльях своего полёта, и тогда нам открываются небеса, которых мы не знали прежде, и мы держим звёзды в ладонях, и солнце качает нас в колыбели.

 А когда мы опускаемся на траву и пьём воду из родника, а вокруг нас деревья, девушки в тонких одеждах учат нас танцам этой земли, и нам кажется, что мы спим, и они снятся нам.

Иногда они остаются с нами и живут в нашей квартире подолгу, курят, сидя в непринуждённых позах, и мы видим дым в зеркалах.

 Иногда их приносит ветер, они влетают в окно, пропахшие запахами шумных улиц; тогда они поют, и их голосам вторит хор, гудки машин аккомпанируют им.

Или они прыгают к нам в комнату с лучом солнца и отряхивают с рукавов цветочную пыльцу, и улыбаются, смущённо и чуточку застенчиво.

Нам есть о чём спросить их, им есть что ответить и рассказать; мы рады друг другу.

Мы на подмостках мира…

В твоих волосах радуга, на твоих туфлях пена прибоя и жемчуг подводных земель; эльфы вышили тебе пояс, феи усыпали твоё платье цветами, ногти твоих пальцев – перламутровые ракушки, ты смеёшься, и в глазах твоих смеётся солнце и качает нас на волнах тепла и света, и смеха, и музыки…

Ты знаешь их имена, ты узнаёшь их лица, и они приходят, чтобы петь для тебя.

Иногда нам кажется, что мы спим.

И мы думаем, что это сны, и всё это нам снится.

A Night At The Opera

Вот ночь, и сквозняк протискивается в приоткрытое окно, и с ним его свита – витязи с влажными волосами, – и огонь свечи обращается флагом, и музыка звучит проникновенней и отчётливей, она уже не где-то. Она в тебе, и ты сам – оперный мир. Но ты не здесь уже. Где ты?

Влюблённые ангелы заглядывают в наши окна. Нет, я не ревную тебя, я улыбаюсь им и даже приглашаю их на чай. Я знаю, ты украдкой прихорашиваешься у зеркала. Ты обожаешь цветы и свечи, они живые и такие неженки, – наш дом полон ими, их больше чем гостей на балу в честь рождения инфанты, а ведь они не гости. Они с нами всегда, как дыхание, как цвет глаз, они смеются нам из зеркал, они любят тишину и радуются музыке, они так нарядны.

Когда в город приходит вечер, какой иллюминацией мы встречаем его! Он подкрался так тихо. Он любит тебя, Элисса, но слишком робок, чтобы признаться тебе в этом. Я выдал его тайну? Что делать, если он такой тихоня.

Вот он снова вернулся к нам, бродяга. Что-то он нам подарит сегодня?

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Над бурным яблоневым морем окно, над тёмными волнами ветвей свет. Я вижу силуэт женщины в высоком парике, вот она повернулась. Ночь не хочет отпустить меня и уговаривает остаться, но эта женщина ждёт, и тени провожают меня, тянутся и отпускают, и появляются снова. Время волнует ветви яблонь, – невнятный шелест, отблески, – она ждёт меня. Свечи в её зеркалах.

. . .

Однажды, придя домой, я обнаружил, что у нас гости. Их было двое – Король и Скарамуш, – они сидели на диване, а Элисса расставляла бокалы на журнальном столике. Я поздоровался.

Улучив возможность улизнуть из комнаты, я шёпотом спросил у Элли, что у нас сегодня на ужин.

– Я хотела приготовить курицу, но ведь это не принято, – сказала она растерянно.– Может быть, сделаем вид, что мы уже поужинали?

– Нет, не годится. А что если поужинать сладким?

– У меня есть лимонный кекс, морс, шоколад, цукаты…

– И побольше фруктов. А я достану бутылку токая. Хорошо, припасена одна.

Итак, с ужином дело было улажено, и я вернулся к гостям.

Скарамуш тем временем пел какую-то песню, аккомпанируя себе на лютне. Песня была очаровательная, но я почти ничего не понял (он пел по-итальянски) и попросил его перевести. Вот примерно о чём в ней пелось:

Есть люди, до которых хочется дотронуться рукой,

Есть цветы, которые хочется поцеловать,

Есть леса, в которых хочется заблудиться,

Есть реки, в которых хочется утонуть,

Есть женщины, на которых хочется жениться,

Есть жёны, от которых не хочется уходить,

Есть Скарамуш, и он к вашим услугам.

Потом мы мило беседовали, и Людовик спросил меня об Элиссе: "Это ваша супруга?"

Я объяснил ему, что нет.

– При живом муже это, вероятно, аморально. Надо казнить мужа, – сказал король.

– Помилуйте, ваше величество, – сказал я. – К чему проливать кровь?

– Так нужно, чтобы соблюсти законы морали, – пояснил Скарамуш.

– Ваше величество! – сказал я. – Королю позволительно быть милосердным!

– Королю позволительно не лебезить перед моралью, – сказал Скарамуш. – И этим он отличается от президента Соединённых Штатов.

– Да? – сказал Людовик задумчиво. – Это верно. Ну что ж, пренебрежём моралью и проявим милосердие.

Потом он извлёк колоду египетских карт и стал забавляться, раскладывая пасьянсы. Он взял карту короля и пригляделся к ней.

– Кажется, похож, – сказал он, наконец.

Скарамуш немедленно вытащил зеркальце и принялся разглядывать себя в нём.

– Точно! – воскликнул он радостно. – Похож, – и, погрустнев, добавил. – Только вот на кого, не могу понять.

– Замучился я с ним, – признался Людовик со вздохом. – Что ни день, то новые причуды. То ему кукурузного сока подавай, то мандарины молочной спелости.

К тому времени мы уже успели опорожнить мою бутылку, и заметив это, Скарамуш схватил её за горло и отнёс на кухню. Там он, судя по доносившимся оттуда звукам, наполнил её водой из-под крана, после чего бутылка вновь появилась на столе. Полная вина.

– Единственный фокус, которому я научился, – сказал Скарамуш. – Тем и живу.

И мы пили вино и болтали о всякой всячине и, между прочим, съели все цукаты. А потом мы танцевали и слушали музыку, и Людовик уже совершенно откровенно флиртовал с Элиссой (это при живом-то любовнике!), а Скарамуш снова и снова повторял свой фокус; он рассказывал разные забавные истории, и если его просили спеть, он и не думал отказываться.

Мы так развеселились, что совершенно позабыли о времени, и когда снизу раздался обиженный стук (шваброй в потолок), я, по привычке посмотрев на часы, сказал: "Полвторого".

– Кто это? – полюбопытствовал Людовик. – Мертвецы стучатся из-под земли?

– Да, пожалуй, – согласился я.

– Живые шумят и мешают мёртвым спать, – сказал он.

– Как это верно замечено, ваше величество! – рассмеялась Элисса.

– Однако, это не порядок, – сказал Людовик. Скарамуш кивнул и поднялся с места.

А потом мы стояли у открытого окна и прислушивались к звукам, доносившимся из квартиры под нами. Оттуда слышалось нечто, напоминавшее всхлипывания собаки, и размеренный голос Скарамуша, повторявшего тоном терпеливого милиционера: "Непорядок. Не положено. Пожалуйте в могилку. Непорядок… Пожалуйте в могилку…"

....................................................................................................

Он вернулся, неся целую охапку бенгальских огней. Переговоры, по всей видимости, увенчались успехом. Скарамуш непременно хотел зажечь все огни разом, но уронил один, и он стал с шипением прожигать паркет.

– Ничего страшного! – хором воскликнули Элисса и Скарамуш.

Людовик подобрал с ковра обгоревший прут.

– Это я возьму на память, – сказал он.

– Значит, Калиостро всё-таки дал ему эликсир, – сказала Элисса. – Но что нам делать с паркетом? Может, прикрыть ковриком?

A Kind Of Magic

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

– Вы бросаете семена в воздух? – удивился я.

Он невозмутимо продолжал своё занятие.

Наконец, он защёлкнул табакерку и тогда только повернулся ко мне.

– В воздух? – переспросил он насмешливо.– Ничуть не бывало. Или, по-вашему, музыка – это то же, что и звуковые волны?

– Позвольте, -пробормотал я, несколько обескураженный. – Но ведь семена всех растений…

– Семена? Что вы имеете в виду?

– Вашу табакерку, – твёрдо сказал я.

– Вот эту? – он извлёк из кармана то, что только что было табакеркой, и положил мне на ладонь, которую я вовремя успел подставить.

На моей ладони лежал лепесток белой розы, я увидел, как края его изогнулись, и он превратился в крошечный кораблик. Паруса кораблика наполнились ветром, и он поплыл с моей ладони, сорвался с неё и улетел как бумажный самолётик.

– Посмотрите! – услышал я и, посмотрев, опешил. (Ещё несколько минут назад я хвастался про себя, что теперь меня ничто уже не удивит!)

Мы стояли, окружённые со всех сторон деревьями. Было тихо, только шелест листвы и голоса птиц…

....................................................................................................

Мы шли по тропинке.

Я всё ещё был в смятении, и мне казалось, я слышу, как дриады шепчутся между собой и тихонько смеются.

Стволы деревьев изгибались и галантно кланялись нам, и я увидел дерево бук и гвоздичное дерево, ещё лимонное, коричное и дерево-попугая, я увидел вишню и клён, и многие деревья, которых я не видел никогда прежде.

– Где мы? – спросил я.

– Разве вы не узнаёте? – спросил он. – Впрочем, вблизи всё выглядит совсем иначе. А ведь это ваш майорат.

– Вот как? Но разве титул жалует не король? Разве это не привилегия короля?

– А я и есть король, – заметил он, приподняв одну бровь.– Я – Король Магии.

– Ну конечно! – воскликнул я. – Мне следовало догадаться об этом сразу же! Простите мне мою оплошность, ваше величество.

– Добро пожаловать домой, ваша светлость, – улыбнувшись, ответил он.

Мы вышли к пруду, на другом берегу которого был виден замок, и к замку этому вела дорожка из цветков кувшинок.

Король ступил на неё первым. Я последовал за ним.

....................................................................................................

Мы вошли в замок. Повсюду висели флаги с гербами, на древках красовались гирлянды цветов. Столы были уже накрыты, сидевшие за ними гости приветствовали нас дружным пением. Когда мы сели за стол, раздались торжественные звуки труб, им ответили скрипки и гобой, и наконец, флейты.

Пир начался.

Внезапно все поднялись на ноги. Разговоры смолкли.

На всякий случай, я последовал примеру своих гостей.

В зал вошёл Людовик ХV. Его верный друг Скарамуш, разумеется, был с ним.

– Вот вы где! – вскричал Людовик, завидев меня. – А мы объехали пол-Франции, разыскивая вас.

– И даже заглянули в Италию, но там нам сказали, что вы только что отбыли, – добавил Скарамуш.

– Это ты виноват! – накинулся на него Людовик. – Я давно уже говорю, что оси кареты нужно смазать.

– Но мой король! Право же, я не виноват, – стал оправдываться Скарамуш. – Мыши съели всё сало!

– Старая сказка, – отмахнулся Людовик. – Расскажи что-нибудь поновее.

– С радостью и удовольствием, о мой король! – сказал Скарамуш и, отвесив поклон, взобрался на невесть откуда возникшую кафедру.

Я подозреваю, что появление её не обошлось без участия Короля Магии, который хоть и не был более нигде виден, но наверняка присутствовал здесь или был где-нибудь поблизости.

Скарамуш, откашлявшись для солидности, постучал молоточком по синему бархату кафедры и возгласил: "Курс наглядной философии магистра изящных наук Скарамуша!"

Все зааплодировали.

Людовик тем временем расположился за столом справа от меня. А слева я увидел Элиссу и открыл было рот, но она приложила к губам палец.

Как чудесно, что она нашла меня здесь!

– История портретиста из города Кёльна Альфреда Дитриха, – произнёс Скарамуш грозным голосом.

После чего рассказал такую историю:

Как-то раз, будучи проездом в Ганновере, художник Альфред Дитрих остановился в маленькой гостинице. Развлечения ради он затеял рисовать портрет дочки хозяина. Вскоре, однако, он получил письмо, в котором его просили как можно скорее прибыть в Париж. Дитрих, не мешкая ни дня, покинул Ганновер, и портрет остался незаконченным. В Париже его ждали многообещающие заказы, которых он удостоился благодаря стараниям своих друзей.

Дитрих был великолепным портретистом, и всё же заказчики его оставались неудовлетворёнными, но ещё более неудовлетворён своими работами был сам художник. Какое-то наваждение преследовало его. Все лица на его портретах были похожи одно на другое настолько, что не имели почти ничего общего с лицами его заказчиков.

Дитрих был в отчаянии, его друзья пребывали в растерянности, не зная, что происходит с их другом.

И вот, одним из мартовских вечеров Дитрих внезапно покидает Париж, не предупредив никого из друзей и не оставив никаких писем или устных распоряжений.

Он приезжает в Ганновер и разыскивает гостиницу, в которой он однажды останавливался.

– Я вернулся, чтобы закончить портрет, – говорит он хозяину, и в тот же день принимается за работу и не отрывается от неё до тех пор, пока не кладёт последний мазок. Больше ему нечего добавить, портрет готов. И, не дав ему просохнуть, Дитрих срывает его с мольберта и швыряет в камин, после чего начинает работу заново. Но и второй портрет постигает та же судьба. Недоумевающий хозяин не решается перечить чудаковатому постояльцу, а его дочь уже почти не покидает комнаты Дитриха. И вот однажды, утомлённый бесконечной работой, Дитрих рассеянно набрасывает карандашный эскиз головы девушки. Оторвав карандаш от бумаги, он долго смотрит на рисунок. Потом резко поднимается со стула, и ничего не объясняя, расплачивается с хозяином и немедленно уезжает из гостиницы, но прежде подносит портрет своей терпеливой натурщице.

С этого дня наваждение более не преследует его, и он вновь становится таким, каким его знают друзья и прежние его заказчики – блестящим портретистом Альфредом Дитрихом из города Кёльна.

– Всё это очень мило, – заметил Людовик. – Но причём же тут сало?

– Действительно, причём тут сало? – спросила Элисса, когда мы мыли посуду на кухне.

– Этого я не знаю, – сказал я, отдавая ей тарелку. – Но Скарамуш прав. Где-то, в одном из коридоров лабиринта, ты ошибаешься направлением, и вот ты уже в тупике.

И тогда ты перебираешь то, что было написано прежде, и исправляешь неряшливые фразы, заканчиваешь начатые истории, и неожиданно четверостишье превращается в сонет, одно-единственное имя – в элегию… Ты не возвращаешься назад, ты перестраиваешь лабиринт, который меняет свою форму с каждым новым сделанным тобой шагом.

Лето, уколовшись шипами роз, истекло кровью на их лепестки и, остыв, обернулось осенью.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . ……………..

Following The Sun

Кто-то строил дом из песка, но подул ветер, и рассыпался его дом,

кто-то строил дом из бумаги, но прошёл дождь, и бумага размокла,

кто-то строил свой дом из воска, но пригрело солнце, и стены растаяли.

Кто-то построил свой дом из камня, и был этот дом прочен, но вот, содрогнулась

земля, и разрушился камень.

Наш дом из тепла.

И когда придёт срок, мы отправимся в путь с перелётными птицами.

Наши одежды из цвета – краски могут поблёкнуть, холод может сковать землю, но вот,

воскресла она, и цвета её всё те же.

Когда же настанет ночь, мы отправимся в путь за солнцем,

и мы будем цветами земли, теплом её жизни, светом её дней.

Мы собираем изумруды на дне голубых озёр.

Мы собираем землянику на бриллиантовых полях небес.

И кто-то строит свой корабль из льда, но растает лёд в морской воде,

кто-то строит корабль из свинца, но тонет корабль, воде не удержать его,

кто-то строит свой корабль из дерева, но сгниёт дерево…

Наш корабль подобен лебедю.

Наша земля подобна Леде,

даже покинув её, мы останемся в ней,

и прорастём с травами и цветами, вернёмся с перелётными птицами.

Восстанем вместе с солнцем и вернёмся в наш город.

И я знаю, найдётся кто-то, кто среди вопящей толпы пропоёт нам осанну.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Oraculum Lilibaeum

Человек, лежавший под деревом, казался спящим. Он лежал на спине, закинув руки за голову, и на губах его играла улыбка. Так улыбаются во сне дети.

Ланцелот опустился на траву, вытянулся подле него; тело его сладко ныло от усталости и радовалось отдыху; шелест ветвей баюкал его, и Ланцелот задремал, не отдаваясь до конца во власть сну, но отрешившись от дорог, которые он прошёл, и дорог, которые ему предстояло пройти, отрешившись от волнений, надежд и страхов, он отдыхал.

Человек, лежавший рядом с ним, повернул к нему своё лицо, – глаза его были открыты. Стряхнув дремоту, Ланцелот поднялся на локоть. Незнакомец молчал. Была тишина и шелест листьев.

– Слышите? – спросил незнакомец.

Ланцелот медленно встал на ноги.

– Спасибо вам, – сказал он.

– Не мне, – качнул головой незнакомец и улыбнулся.

– Вы правы, – сказал Ланцелот. – Мне пора, – и хотел уходить, но человек, лежавший под деревом, окликнул его.

– Приходите весной, – сказал он, – когда на дереве будут цветы. Обещайте.

Ланцелот обещал. И они расстались, зная, что поняли друг друга.

Курс наглядной философии магистра изящных наук Скарамуша

Орион

Орион, вознамерившись истребить всех животных, погиб от укуса скорпиона. В зодиакальной интерпретации скорпион предстаёт олицетворением чувственности, которую должен преодолеть тот, кто идёт по пути совершенствования к становлению сверхчеловеком.

Однако, было бы недостойно уподобить такое прелестное создание как женщина ядовитой твари. И потому версия эта представляется неубедительной.

Гораздо предпочтительнее было бы полагать скорпиона животным, живущим в самом Орионе. В подтверждение этой версии говорит очень многое. Например, история Адаманта, растерзанного собственными псами, история халифа Юсуфа ибн Мустафы, насаждавшего бесстрашие столь усердно, что весь народ его был повержен в трепет и дрожал от страха. И наконец, то, что случилось с полковником Шнапсом, когда тот захотел потравить тараканов.

Он посыпал все имевшиеся в доме продукты ядом, а потом отправился на чрезвычайное военное заседание по поводу возможного вторжения инопланетян. Вернувшись в нетрезвом состоянии, он съел кусочек пудинга. Не окажись по счастливой случайности поблизости ротмистра Струделя, не видать бы больше полковнику ни красного солнышка, ни полей отечества. И никогда бы не носить генеральских лампасов.

Вечная загадка (Кому идти за бутылкой?)

– Представьте себе, – сказал Скарамуш. – Комната. Ночь. Три человека. Сидят в креслах, разговаривают. Кто-то предлагает: пусть каждый загадает какую-нибудь загадку – кто загадает самую трудную, тот и выиграл. Принято. Один из них начинает. Вот его загадка. "Вообразите", – говорит он, – "холодную страну, где зима длится девять месяцев, а лета вообще не бывает – унылая природа, тоска, бесцветность. И в эту страну волею судьбы попадает человек с Юга. Нетрудно понять, что чувствует он себя прескверно. И вот, он решает, чтобы хоть как-то скрасить свою безрадостную жизнь, вывести морозостойкие цветы, которые могли бы цвести даже тогда, когда земля покрыта снегом. Вскоре работа так увлекает его, что поглощает всё его время. И он уже близок к цели… а между тем, проходят годы… десять лет… двадцать… и вдруг! Глобальное потепление. Климат меняется, зима отступает на север, люди с изумлением видят вокруг себя растения, которых прежде здесь никогда не видали. И вот, наконец, появляются, – сначала робкие, краски ещё несмелы, – цветы. Но это настоящие цветы! И человек с Юга, досадуя, что его потревожили и прервали его работу, отправляется на Север вслед за зимой, чтобы продолжить свой труд". Когда первый рассказчик умолк, заговорил второй. "Я расскажу вам свой сон", – сказал он. – "А вы попробуйте разгадать его. Мне приснился человек, он лежал на земле голый, а почва растрескалась от зноя. Человек этот умирал от жажды. Над ним возвышалась дерево. В одном месте кора была повреждена, и из этого места сочился сок и капал; капли падали на лицо лежавшего на земле человека, стекая по нему, а он так обессилил от жажды, что не мог даже разлепить губ". Он замолчал. Настала очередь третьего. Молчание. Может быть, он просто не мог ничего придумать? Наконец, когда ожидание сделалось уже беспокойным, он сказал: "Вот моя загадка", – и замолчал снова. И так и не сказал ничего больше.

– Его загадка заключалась в том, чтобы отгадать, какую загадку он не произнёс, – сказал я.

– Да, по-видимому, так.

– Незагаданная загадка самая трудная.

– Я ещё не спросил, а вы уже ответили, – возмутился Скарамуш. – Могли бы и подождать.

– А что вы хотели спросить?

– Какая из загадок самая трудная.

– И я должен был ответить: "Это ещё одна загадка".

– Верно, – кивнул Скарамуш.

– А сколько их всего? – спросила Элисса.

– Прошу прощения, – Скарамуш потупился. – Вам следовало спросить, а какая из них последняя?

– Какая из них последняя? – спросила Элисса.

– Это зависит от того, сколько их всего, – сказал Скарамуш.

– Теперь, – сказал я. – Я должен спросить, а сколько их всего?

– Ещё одна загадка, – развёл руками Скарамуш.

– Что за дурацкую игру ты затеял, – недовольно пробурчал Людовик. – На что они спорили?

Скарамуш задумался.

– На бутылку шампанского, – подсказал я.

– По-моему, – сказал Людовик. – Легче сходить в гастроном и купить бутылку шампанского, чем сидеть, разгадывая загадки в надежде её выиграть.

– Дело вкуса, – вздохнул Скарамуш.

– Тем более, – заметил я, – что кому-нибудь всё равно придётся за ней идти.

Курс наглядной философии магистра изящных наук Скарамуша

Ротмистр Струдель выглянул однажды из окна казармы и увидел луну. И захотелось ему сказать стихами, и он сказал:

Луна такая полная сегодня,

А я сижу один как…

Грозный окрик полковника Шнапса не позволил ему закончить строки, и робкая его муза, подкравшаяся было неслышными шагами, так напугалась полковничьего рёва, что поспешила ретироваться.

Ротмистр сплюнул и закрыл окно.

Полковник Шнапс вскрикивал по ночам во сне. Ему снились инопланетяне.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Начало одного разговора (Одни предпочитают знать,

другие предпочитают догадываться.)

– Представь себе такую сцену, – сказал я, и Элисса приготовилась слушать.

Почтенная шлюха лежит в постели с мальчиком, застенчивым, робким отроком. Он выбивается из сил, задыхаясь, потея, торопится утратить свою невинность.

"Давай, давай, немножко уже осталось", – подбадривает его она.

Сказано это… да подожди ты смеяться, сказано таким тоном, как будто она наблюдает за попытками хромого муравья взобраться на спичечный коробок.

А он воображал, что это любовь, что она любит его…

Элисса смеялась. Я посмеялся вместе с ней, а потом сказал:

– Этим мальчиком был я.

Элисса закрыла рот ладонью и стала стараться принять серьёзный вид. Когда ей это удалось, она простонала: "Ну и дрянь!"

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.