Дмитрий Овсянников
Мятежники Звёздного острова

© Д. Н. Овсянников, текст, 2023

© АО «Издательский Дом Мещерякова», 2023

* * *

Великие вещи, две, как одна:
Во-первых – Любовь, во-вторых – Война,
Но конец Войны затерялся в крови –
Мое сердце, давай говорить о Любви!

Редьярд Киплинг

В наушниках – группа «Иберия», моя любимая музыка. Фолк в помощь – что еще может скрасить такую монотонную работу, как инвентаризация документов! Только музыка – романтическая, средневековая.

Собственно, интерес к Средневековью и привел меня учиться на исторический факультет Севильского университета. Ожидание сулило много знаний о рыцарях, реальность предложила практику в архиве. С документами.

Стопки и стопки бумаг. Наверное, если взгромоздить их одну на другую, башня получится повыше Кафедрального собора и Алькасара, вместе взятых. А теперь представьте, что такую громадину надо перебрать по кирпичику! Но мы, студенты-историки, народ ненормальный. И практика наша тоже. Например, перебирать и описывать по листочку весь архив, составлять каталоги… Ап-пчхи! Карамба, сколько тут пыли!

С одной папкой все сложно, даром что тонкая. В ней всего два листа – старый и очень старый. Очень старый того и гляди рассыплется – он желто-коричневый, как пиратская карта, да еще и обугленный с нижнего края. Исписан убористо, и разобрать надписи трудно – язык старинный, и читается выцветшая запись едва-едва. Зря я прогулял полсеместра занятий по старинным диалектам! Сейчас бы разобрался, что написано. А так выхватываю только отдельные слова – что-то про луну и монеты. В углу можно различить монограмму – не иначе подписался автор, но с ходу не разобрать.

Со вторым документом попроще – он явно не раньше XIX века и хотя бы не поврежден. А главное – язык, понятный кастильский диалект. И вроде бы о том же самом… К чему бы отнести эту безымянную папку?

– Так это же… Один из тех! – Кеведа, работник архива, поправил очки. – Прочие унес профессор Гарофа, он их исследует. Мы их списываем, если такое попало к нему – сгинуло, как остров. Не думал, что у нас еще что-то осталось. Можно списывать и этот. Но если отнесешь его Гарофе – расцелует на радостях!

– Не надо расцеловывать! – замотал головой я. – Только не он!

– Спишем. – Кеведа уже принял решение и положил лист передо мной. – А про Гарофу подумай. Тебе у него еще три года учиться.

– А почему сгинуло, как остров?

– А черт его знает. Поговорка старая, смысл забыт. Хотя спросишь Гарофу – найдет с десяток версий. На эти же бумаги обопрется.

Профессор Гарофа! Мы между собой прозвали его доном Сезаром де Базаном. Странный. Быть бы ему актером, играть корсаров времен Золотого века Испании. И борода у него подходящая, и наваха в кармане – хоть сейчас на абордаж. Я поначалу думал: игрушечная, потом он дал посмотреть – так ею бриться можно!

Как бы то ни было, я решил последовать совету премудрого Кеведы. Надо сказать, он не ошибся. Целоваться дон Сезар, конечно, не полез (я и не настаивал), но, едва увидев монограмму, не стал скрывать восторга.

– Это, дон Мигель, еще один фрагмент труда Алонсо де Веги! – радостно объявил профессор (да, он любит величать собеседников-студентов донами). – Бьюсь об заклад, часть того, что мне удалось собрать! – Он указал на книжную полку. Там громоздилось еще десять папок вроде моей, только туго набитых.

– Алонсо де Вега – родственник Лопе де Веги? – осторожно спросил я.

– Нет, – отмахнулся Гарофа. – Жил гораздо раньше. И не драматург. Я об этом потом расскажу. Никому нет дела до его трудов, а ведь с ними можно совершить открытие! Я давно говорю, что в нашей средневековой истории есть неизвестные страницы. У меня к вам предложение, дон Мигель. Вы поможете мне в работе над этим материалом, а я зачту вам практику. Имейте в виду, это лучше, чем механически перебирать бумаги в архиве!

Что у вас, что у меня, – продолжал он, – рядом со страницами средневекового манускрипта (жаль, не со всеми) есть рукописи Нового времени. Их автор переписывал текст оригинала, заодно переводил на современный ему испанский язык. Вашу находку оставьте мне, а себе снимите копии и попытайтесь разобраться. Потом поделитесь мыслями. Если что-то неясно – спросите Лауру Кампанес, мою аспирантку. Знаете ее?

Еще бы не знать! Лаура не шла у меня из головы уже добрых два месяца. Не стану долго расписывать ее, скажу лишь: необыкновенная. В самом лучшем смысле. Не похожа ни на одну из девушек Севильи. На кого похожа, спросите вы? На актрису Еву Грин. Мне случалось общаться с Лаурой по учебе, но, увы, не более того. Когда я пригласил ее в кино, сразу же сказала, что у нее есть парень. Что ж, честная девушка. Иная потравила бы душу с полгода. Теперь звонить ей?

Нет, уж лучше надоедать расспросами самому дону Сезару, ему это, похоже, доставляет удовольствие. А не вернуться ли в архив? Пожалуй, не стоит.

Дома я включил настольную лампу, положил поближе огромный словарь старокастильского диалекта (вдруг понадобится) и приступил к чтению той бумаги, что была написана понятным языком. Заглавие крепко засело в памяти: «Знак Королевской Сотни».

В самом деле, рукопись XIX века слово в слово повторяла средневековый документ – изменился только язык повествования. С самых первых строк я понял, что это не похоже на обычную историческую хронику.

Пролог
Знак Королевской Сотни

Огромная луна, с вечера налитая червонным золотом, за ночь истаяла, обернувшись блеклой нищенской монеткой. Предрассветное небо уже сделалось светлым на востоке, и тем чернее казались живые изгороди, высокие силуэты кипарисов и постройки, мелькавшие по обе стороны тракта. Безветренную тишину разрывал стук копыт – по каменистой дороге стремглав летело семеро всадников. Нет, всадников было шестеро и один конь без седока в придачу.

…Нас спугнули, не дали развернуться. Ночной налет принес нам… Много! Даже слишком много. Кроме бочонков вина, мешков снеди, туго набитых кошелей, мы везли пронзенного копьем Хуана. Когда мы домчались до дома и спешились возле коновязи, он уже не дышал…

Трое наших, оставшихся в ту ночь нести караул, выбежали навстречу. Им и без разговоров стало ясно, что что-то пошло не так. Хуана – его, еще живого, я вез, посадив впереди себя, – внесли в дом и уложили на лавку.

– Лекаря? – спросил кто-то.

– Пустые хлопоты, он умер. – Десятник дон Рикардо вынул кинжал и поднес клинок плашмя к губам Хуана. Полированная сталь не затуманилась.

Вздохнув, дон Рикардо накрыл тело плащом. Затем молча подошел к столу и вышиб дно у только что добытого бочонка.

– Несите кружки, – сухо приказал он. – Помянем.

Мы выпили – молча, стоя, не чокаясь. Хором пропели поминальную песнь и затихли…

– Как глупо… – произнес я, стараясь не подать вида, что в горле встал ком. Не вышло – голос предательски задрожал.

– Дон Хуан был рыцарем, – тихо ответил десятник, глядя в стол. – И пал в бою. Как подобает…

* * *

Служба в Королевской Сотне считается самой почетной среди всех войск Острова. Возглавляет ее сам король, и каждый рыцарь с гордостью носит на нашивках, плаще и щите символ королевского дома. Принимают в Сотню не всех – этой чести достойны только отпрыски дворянских семей. Все как один – рыцари, младшие сыновья в роду, не унаследовавшие отцовских земель по старшинству.

О рыцарях Королевской Сотни говорят высокопарно, но лишь при дворе короля, да, быть может, среди мальчишек, играющих с деревянными мечами. Славно вышагивать строем на Дворцовой площади, когда ветер полощет знамена и серебряными голосами вторят ему трубы, славно с мечом наголо охранять дворец его величества или городскую ратушу. Но любому понятно, что этой красотой не рассчитаешься с трактирщиком, портным или оружейником, ее не поднесешь в свадебный дар полюбившейся донье.

Все дело в том, что мы приставлены к государю ради приличия – любой король смотрится голым без собственной гвардии. Его величество привык опираться на своих генуэзских наемников, но пресловутая Сотня досталась ему в наследство заодно с короной, престолом и мантией, и ее, равно как и прочие символы власти, нельзя выбросить. Однако можно упрятать подальше и хорошо бы разделить по частям. Поэтому половина Сотни постоянно стоит в столице на страже дворца его величества, прочие посменно несут службу в пяти уделах Острова – по десятку на каждый.

Рыцарям Сотни полагается денежное жалование, но такое маленькое, что говорить совестно. Пару дней в месяц все мы – разудалые пьяницы, а в оставшееся время приходится беречь каждый медяк. Самое странное заключается в том, что большую часть Сотни такая жизнь устраивает.

Но любой дворянин заскрипит зубами, когда пузатый трактирщик с самым печальным видом плеснет ему кислого винца да бросит в миску, словно подаяние, половник пресной чечевицы (этим кушаньем на Острове обыкновенно давятся крестьяне). И стоит только королевскому рыцарю выйти за дверь, как городская чернь в трактире грянет издевательские куплеты о его пустом кошельке. В лицо смеяться опасаются – мечи идальго все же острее длинных языков. И это не удел младших, недавно присягнувших государю, – старые рыцари все как один знают, что достаток гвардейца за десятки лет службы не увеличивается ни на йоту.

В прежние времена мы просили короля разрешить нам торговлю в свободное от службы время, но получили отказ – нам напомнили, что благородному торговать не пристало. Позже поднять жалование гвардейцам государю предлагали советники, однако он лишь отмахнулся.

– Я сам воин, – сказал он. – И по себе знаю, что рыцарь мечом прокормится.

В молодости государь только и делал, что воевал на Материке; Остров под властью дальних родичей мало занимал его. Неожиданно усевшись на трон, король не изменил взглядов и был по-своему прав – но лишь для тех мест, где шла война. На Острове же настоящей войны не случалось уже лет сто, если не считать мелких стычек.

Итак, наши мечи были не нужны королю. А ненужный королю меч охотно служит разбойнику.

Разбой не требует войны. Главное для него – жители, у которых водятся деньги, еда и вино – до прочего добра мы не жадны. Поэтому лучшее время для гвардейца – служба в провинции, лишь бы не в той, откуда родом он сам. В чужих уделах нет наших родичей, нет и зоркого королевского присмотра.

В народе о нас распускают вздорные слухи. Люди шепчутся, будто нам закон не писан и управы на нас нет. Будь оно так, разве приходили бы мы ночами, переодевшись в платье разбойников? Разве мчались бы назад, заметая следы? Разве сейчас терзались бы горькими мыслями помимо той, что в схватке потеряли товарища?

Что бы ни говорил король советникам, а он все же первый страж закона. И будь случай – покажет это всему Острову в назидание. И случай, похоже, скоро представится. В ту злополучную ночь мы наследили.

– Тело дона Хуана необходимо передать родичам, они живут в Северном уделе, – сказал дон Рикардо. – Его место в родовой усыпальнице. Отправим завтра же. Я сам принесу им эту скорбную весть.

Мы приблизились к бездыханному Хуану. Дрожащий свет масляной лампы замигал на бледном лице и окровавленной одежде мертвого – и только тут я заметил, что из рукава его дублета на правом плече вырван большущий клок.

– Он не снимал дублет гвардейца. Носил на счастье. Даже в налет надевал под накидку…

– Где нашивка? – резко спросил дон Рикардо, указывая на разорванный рукав.

– Сорвана, – проговорил я глухим голосом. – В схватке.

Лицо десятника вытянулось. Он повернулся к окошку и выпустил в темноту поток площадной брани, которой мы прежде от него не слыхали.

* * *

Все началось с того, что мы – десять товарищей-гвардейцев во главе со старым Рикардо де Айлой (он вдвое старше любого из нас; половину жизни носит дублет и латы Королевской Сотни, дослужился до десятника, нажил долгов лет на пятьдесят вперед, роскошное собрание кинжалов и невозмутимый дух) – с нетерпением ждали назначения из столицы в Восточный удел. Из двух его портовых городов круглый год ходят на Материк торговые суда. Через весь Восточный удел от побережья идет тракт – дорога в столицу, и лишь ей этот многолюдный край уступит в богатстве.

Восточный удел издавна облюбовали купцы: мореходы – владельцы кораблей и те, что торгуют с мореходами. Даже те из них, что попроще, процветают – редкий торгаш там не держит своей усадьбы, роскоши которой позавидует иной сеньор. Самые богатые ухитряются даже покупать себе земельные наделы и затем наживаются поборами с местных крестьян.

К купеческим-то владениям и приглядываются служилые люди. С крестьян и мастеровых брать нечего, тревожить дворян опасно – почти каждый из них приходится родственником кому-то из Сотни, а мы нипочем не обидим братьев по оружию.

К налету на усадьбу мы готовились без малого месяц. Мы нацелились именно на нее – хозяева, семейство Прентос, прибрали к рукам едва не десятую часть Восточного удела. Дом поражал богатством, амбары ломились от припасов, в конюшнях били копытами лучшие скакуны удела. Спесь хозяев не знала границ; на людях те держались так, словно были родней самого короля. Соседи потакали им: дворяне раскланивались, как с равными, земледельцы хоть и ворчали, но исправно платили ренту. Будь наша воля – мы бы раскатали все это великолепие по камешку, но служилый человек – не разбойник. Нам всего и нужно было, что слегка поправить свои дела золотом, съестным и выпивкой. Сам грабеж мы называли переделом лишнего.

Мы долго ждали – и дождались. Однажды усадьбу покинула большая часть хозяев – старший Прентос с тремя сыновьями и свитой в два десятка слуг ускакали на охоту: купец не отказывал себе в этой исконно дворянской забаве. В ту же ночь мы навестили жилище богатея.

Жители Острова по большей части беспечны, когда речь идет об охране дома, – даже города не имеют крепостных стен, ибо море защищает надежно, а на самом Острове опасаться некого. Об усадьбах же и говорить нечего.

…Ограду чуть выше человеческого роста легко перемахнул Диего. Он опустил кулак в латной перчатке на голову опешившего привратника и отодвинул тяжелый засов, пропуская во двор нас. Десятник дон Рикардо, Энрико и Педро поспешили к дому, Диего и Роберто занялись воротами амбара, мне и Хуану десятник велел остаться во дворе – стеречь коней и подать сигнал тревоги, если понадобится.

На дворе стояла тишина, лишь изредка всхрапывали наши кони. Мы не зажигали огней, а висевшие у ворот и над крыльцом дома светильники погасили – нам, уже привыкшим к темноте, они только мешали. Из дома послышались топот, нестройные крики и возня – дон Рикардо с двумя товарищами вязали сонную дворню. «Где можно – без крови!» – наставлял нас десятник накануне. Я стоял возле коновязи, а Хуан, обойдя двор кругом, принялся стягивать веревкой оглушенного привратника – не хватало, чтобы тот очнулся и поднял крик.

Тут-то и появился из неприметной дверцы человек в одной исподней рубахе и с длинным мечом в руках. Он выдал себя шарканьем обуви и сиплым дыханием – одинокий защитник усадьбы был немолод, – и я успел заметить его и обнажить клинок прежде, чем тот бросился на меня. Схватка длилась недолго – как ни ярился старик, фехтовал он неважно, и я легко выбил оружие из его рук. Меч зазвенел о камни, и мой противник даже не думал поднимать его – он гордо выпрямился передо мною, скрестив руки на груди и задрав седую бороду.

– Бей, мерзавец! – прохрипел он.

Нет, это было бы уже слишком. Разбой сам по себе занятие не из благородных, но убивать безоружного было противно рыцарской чести.

– Уймись! – велел я старику, оттолкнув ногой его меч подальше. – Стой и молчи! Мы не убийцы.

Он повиновался, но смерил меня презрительным взглядом. Кем он был? Вторым привратником? Распорядителем имения? Старик держался с поистине дворянским достоинством, а во мне видел безродного грабителя. От этого делалось мерзко.

– Вы хуже собак, ночные воры! – бросил он в ответ на мои слова.

– А вы лучше них? – не выдержал я. – Чем? Тем ли, что скупили земли больше, чем надо одному семейству, дерете ренту с крестьян, чьими трудами эта земля не дичает, да пошлины с проезжих? Вы наживаетесь, не делая ничего, и кичитесь этим на весь удел! Поделитесь теперь с другими, не разоритесь!

– Нечего болтать с ним! – Хуан подошел ко мне. – Вязать его, и туда, откуда вылез!

Однако сделать это мы не успели. Из-за ворот раздался топот множества копыт, оглушительно взвыл рог, и мы едва успели шарахнуться к стене амбара – во двор один за другим на всем скаку влетели всадники. Меня отшвырнуло в одну сторону, старика – в другую; страшно вскрикнул, падая навзничь, Хуан – из его груди торчало древко копья. С проклятьем я подхватил товарища на руки. Поднимать тревогу было уже незачем – хозяева сделали это за нас, и пятеро гвардейцев с мешками, бочонками и обнаженными мечами в руках выскочили во двор и стали пробиваться к своим коням.

– Держись! – Я поднял разом отяжелевшего Хуана, собираясь посадить в седло, но тут произошло неожиданное.

Давешний старик коршуном ринулся на нас и вцепился в Хуана. От былой гордости не осталось и следа – я разглядел перекошенное злорадством лицо, похожее на морду дьявола, которым на Острове пугают непослушных детей.

– Попались, негодяи! – зашипел он в самое ухо Хуану. – Не уйдете, мерзавцы! Эй! Сюда!

Я наотмашь ударил его навершием меча по голове, повалив на камни двора; дон Рикардо с четырьмя товарищами были уже рядом и вскакивали в седла. Я сам не понял, как оказался на коне и кто помог мне втащить раненого. Одежда на моей груди уже промокла от его крови, руки сделались скользкими. Мы разметали пятерых всадников, толпившихся в воротах, и что есть духу помчались прочь.

Не знаю, что за злая судьба заставила Прентосов вернуться раньше срока, но суматоха, которую подняли они, выручила нас. Пока во дворе усадьбы разобрались, что к чему, мы уже скрылись из виду. Прошло немало времени, когда наши кони замедлили бег. Погони не было.

* * *

Где очутится теперь гвардейская нашивка Хуана, оставалось только гадать, но все мы были уверены, что она так и осталась зажатой в руке боевого старикашки Прентосов и ее непременно обнаружат. Более того, слуги купца убили одного из нападавших, а в третьем десятке Королевской Сотни на следующее утро не досчитаются одного рыцаря. Только ленивый не протянул бы нить от купеческой усадьбы до поредевшего отряда.

– Я слышал, на Материке вину за каждого убитого островитянина возводят на мавров, – проговорил Энрико.

– Хитро придумано! – мрачно усмехнулся Роберто. – Только здесь они не водятся. Тут и разбойников не бывает. Кроме нас…

Однако же рыцари – не разбойники. Они не владеют тем низменным ремеслом, в котором отнять – не главное. Разбойник умеет замести следы и затаиться, чтобы потом спокойно пировать до следующего выхода на промысел. А как раз таиться и лгать мы не умеем – нас, дворян, с детства учат быть прямыми и честными. На первом же допросе мы выложим королевскому чиновнику всю подноготную. Товарищей не выдадим, но и самих себя не прикроем. Останется только допросить весь десяток, чтобы выяснить, кто посмел обидеть уважаемое семейство. А уж Прентос не поскупится на подарки судьям, чтобы заручиться их усердием в этом деле, – торгаш злопамятен. Мы можем поклясться молчать, но и это не поможет – законы таковы, что нас обвинят и вынесут приговор, пусть нас хоть совсем не будет рядом.

– Что теперь? – спросил Педро. – Когда раскроется – нас казнят?

Королевская Правда не жалует разбойников. Она велит казнить их через повешение, а от перекладины совсем недалеко до царства мертвых – всего каких-то несколько футов, пока не натянется под тяжестью тела мыльная веревка.

– Я так не думаю, – ответил Диего, в прошлом книгочей и знаток Правды. – Идальго положено приговаривать к смерти лишь за преступления против короны – а на его величество мы не покушались. Значит, смерти не подлежим. Хоть какой-то прок от нашего дворянства.

– А рыцарского звания нас теперь лишат, – закончил за него Роберто.

Раньше мне доводилось видеть Казнь чести, когда у знатного человека, приговоренного к наказанию, отнимали рыцарское достоинство. На площади столицы возвели эшафот, и двое сыновей сеньора, виновные в убийстве, взошли на него в полном рыцарском облачении. Слуги короля поставили осужденных на колени и один за другим сорвали с них знаки отличия, всякий раз спрашивая, узнаёт ли король этих людей. И король, восседая на троне, всякий раз отвечал «Нет, я не узнаю этих людей». В конце щиты с фамильным гербом перевернули вверх ногами и подняли на шестах так, чтобы притихшая толпа могла видеть их. Хор грянул поминальную песнь о двух умерших рыцарях, и под его звуки бывшие кабальеро понуро сошли с эшафота и растворились в толпе.

Я мысленно содрогнулся, вспомнив позорную казнь. И, полагаю, не я один.

– Лишат, как пить дать, – кивнул Диего. – И сошлют с Острова.

В комнате повисло тяжелое молчание. Нарушил его Хосе – слуга дона Рикардо. Десятник нанял его в лучшие времена и уже давным-давно не мог платить, но Хосе крепко привязался к своему господину, из слуги сделавшись другом. Он повсюду сопровождал дона Рикардо. Повеса и гуляка, он был, однако, далеко не глупым и весьма надежным человеком.

– Нам, господа, горевать не приходится, – сказал Хосе. – Мы теперь можем спокойно отправиться на Материк.

– И что там?

– Мавры. И жизнь там – не чета здешней. Постоянные стычки и сражения со всеми подряд – а что еще нужно рыцарю? Нас охотно примут в войска Дальних земель его величества, там лишних людей не бывает. И грабить там никто не запретит – право победителя на военную добычу неоспоримо.

– Это не твоего ума дело, мужлан! – вспыхнул Роберто. – Нас лишат рыцарской чести – ты что, не понял?

– Выбирай слова, сударь! – выпрямился Хосе. – Я не ношу рыцарских шпор, но мечом опоясан! Мой род не уступит твоему ни в древности, ни в заслугах! И за оскорбление я готов взыскать на поединке!

– Замолчите оба, – сердито оборвал завязавшуюся ссору дон Рикардо. – И послушайте, что скажу вам я.

Десятник встал, зачерпнул вина и залпом осушил кружку.

– Если кого-то из вас тревожит поругание его высокородной спеси, – устало заговорил он, – так мы его уже перенесли и переносим поныне. Сколько лет рыцари нищенствуют на королевской службе – столько терпят унижение. Избави бог задуматься об этом! Начав однажды, впредь не уймешься. А Хосе прав – мы перестанем быть рыцарями, но останемся воинами. А воины на Материке нужны королю.

За окном забрезжило серое утро. Беда минувшей ночи уходила в прошлое, беда грядущего дня еще не пришла. Все были утомлены, но уснуть не смог бы никто, кроме не ходившего с нами Хосе. Прежде чем завалиться на лавку, он сказал мне:

– Право, сеньор, не понимаю, как вы до сих пор сами не собрались на Материк! Здесь таким, как мы с вами, делать нечего. Верно говорят люди, что, когда нет удачи, несчастье помогает!

Глава 1
Идальго пашет землю

На Острове немного найдется населенных мест, откуда бы не было видно море. Оно столь же обычно для островитян, как земля под ногами и небо над головой. Море живет бок о бок с людьми от рождения до могилы, шумит за окнами, зовет к причалам, ласково шепчет летними ночами, негодует во время зимних бурь. Даже если подняться на склоны гор, что вздымаются вдали от побережья, и оглядеться вокруг, синева где-то у горизонта напомнит, что величественная земля Исла-де-Эстрелла[1] лежит среди пространства еще более величественного. Островитяне мнят себя хозяевами морей – но в то же время не забывают, насколько мал среди Великого моря их собственный дом.

Там же, где моря не видно, – в долинах Южного удела, в тени хребта Сьерра-де-Эстатуа – о бескрайнем море напоминает разве что налетающий временами соленый ветер.

Где море – там всегда кипит жизнь, редкая бухта не населена, малая часть побережья не бугрится крышами хотя бы рыбацких домиков. Но Южный удел стоит особняком. В нем нет выхода к морю. Его холмы вблизи побережья становятся круче, над ними поднимаются проросшие из недр каменные столпы. Чем ближе к берегу, тем чаще столпы – это уже не разрозненные утесы, а исполинская щетина. Над морем она сходится в сплошную стену, чтобы оборваться вниз отвесными скалами, за которыми дальше кромки прибоя море пенит несметное множество больших и малых рифов – некогда морское дно не отставало от суши, вытягивая наверх острые каменные пальцы. Приблизиться к берегу в таких местах – верная погибель для всякого судна.

Поэтому жители Южного удела не прославились своими моряками и за сотни лет не построили ни одной пристани. Они нашли себя в другом – исстари в Южном уделе процветало земледелие и виноградарство (впрочем, вино в каждом из уделов Исла-де-Эстрелла свое – и в любом из мест непременно лучшее на Острове). Каменные пальцы земной тверди охватывают людские владения лишь по краям, а между ними, внутри очерченных камнями пределов, поля и луга раскинулись на многие мили. В старые добрые времена земля Южного удела могла кормить хлебом две трети Острова.

Впрочем, это дела минувшие. Уже лет пятнадцать Южный удел приходил в запустение – с тех пор как в цене выросли мечи и латы да паруса боевых кораблей, о ценности возделанной земли подзабыли. Для нужд королевских войн поднялись налоги, труд землепашцев, и без того нелегкий, потерял смысл. Множество крестьян и мастеровых снялись с места и ушли в города других уделов – освоить ремесло, отыскать занятие получше, пополнить ряды победоносного королевского войска.

Южный удел затих. Брошенные поля зарастали колючим кустарником, нередко попадались опустевшие подворья и целые оставленные деревни.

Глушь отторгает людей – и глушь привлекает их, разница лишь в том, чего люди ищут. Уйти из Южного удела спешили все, кто желал лучшей, безбедной доли и был готов сорваться с насиженного места. В Южный удел стекались те, кто по множеству причин избегал столицы и больших городов. Многие из них спасались от кровной мести или королевского суда, и притом не каждый был преступником или злодеем. Иные мечтали найти свое место там, где земля пустует и ждет хозяйской руки. Все они селились как угодно и брались за любое дело.

И все же пришлых жителей было не в пример меньше, чем ушедших. Из местных остались лишь самые крепкие и упорные крестьяне, не пожелавшие бросить отцовские владения сеньоры, да держался еще на одном упрямстве единственный в уделе город – некогда богатый, а ныне ветшающий Эль Мадеро.

* * *

Идущий за сохой человек казался обычным крестьянином лет тридцати или около того, высокий, длинноногий, худощавый. Темные волосы были стрижены коротко и только спереди торчали непослушным вихром. Пахарь смотрел прямо перед собой, и невнимательный человек счел бы его глаза тусклыми, но сведущий мог бы сказать – и не ошибиться, – что так смотрят дула бомбард – черные, безмолвные, но в любой миг готовые полыхнуть убийственным пламенем. Взгляд выдавал в человеке воина. Впрочем, не только взгляд. Резкие черты обветренного лица, острый клин бороды, густые усы, воинственно торчащие кверху, – все указывало на гордый и горячий нрав человека, неизвестно какой силой поставленного идти за сохой.

Стоило ему расправить плечи – и в нем словно выпрямлялась с силой согнутая полоса стали. Оглядываясь или вынимая из земли соху, пахарь незаметно для самого себя принимал рыцарскую осанку и гордо вздымал голову, разом делаясь выше. Тогда становилось ясно, что вместо сохи ему бы больше пристал боевой конь, сверкающие латы и шлем с плюмажем из цветных перьев. Но человек снова склонялся – и рыцарь исчезал, неохотно прикрываясь личиной земледельца.

Он только что закончил вторую вспашку – давно оставленная, неухоженная земля плохо поддалась бы сохе даже в руках опытного пахаря, – вытер пот со лба и невесело усмехнулся.

– Пабло был прав, – обращался человек не то к себе, не то к лошади. – Это не сложнее, чем целый день простоять в строю, а проку больше.

В пустом поле не было никого больше, и приближающийся перестук копыт привлек внимание человека. Он вглядывался вдаль, ожидая появления всадников.

– Не иначе в удел пожаловали гости! – проворчал он. – Хотел бы я знать, кто и куда спешит в такую рань!

На дороге между тем показались четверо верховых – двое сеньоров, каждый в сопровождении слуги. То, что первыми скачут сыновья знатной фамилии, можно было понять с первого взгляда: из-под дорожных плащей виднелись богатые одежды, черные береты украшали орлиные перья – знак высшего сословия. О том же говорили и шпоры на сапогах, и длинные рыцарские мечи у пояса каждого.

Если бы искусный художник вздумал написать образ глубокомыслия, из-под его кисти наверняка вышел бы портрет старшего из всадников. Высокий, уже немолодой, он сидел в седле так, будто был единым целым со своим скакуном. Плащ, что развевался за спиной всадника, еще сильнее подчеркивал его неподвижность. Пронзительные глаза смотрели из-под хмурых бровей только вперед, но, несомненно, замечали все вокруг. Густую черную бороду уже тронула седина.

Второй казался младше своего спутника лет на десять, лицом и статью походил на него, но черты его, более тонкие, были в то же время более жесткими. Гордо подбоченившись и заломив берет набекрень, он оглядывался по сторонам с видом охотничьего сокола.

Завидев человека в поле, всадники задержали бег своих коней.

– Доброго утра! – окликнул его старший из сеньоров. – Не подскажешь ли путникам, как далеко отсюда до славного города Эль Мадеро?

– Миль десять, – охотно ответил пахарь. – Это по прямой, как летают орлы. По земле дорога петляет, выйдет раза в полтора длиннее. Да будьте осторожны, господа, в полумиле отсюда путь размыло прошлой осенью. Карета в те ямы еще не провалится, значит, чинить не время. Но переломать ноги лошадям уже можно.

– А ты способен изрядно пошутить! – усмехнулся младший всадник. – Держи! – И он потянулся было к кошельку на поясе.

Пахарь скрестил руки на груди:

– Я подаяний не беру!

– Вот как? – удивился молодой сеньор. – Как твое имя, гордец?

Человек расправил плечи – вновь распрямилась полоса стали:

– Дон Карлос де Альварадо.

– По какому праву ты, мужлан, смеешь называться дворянским именем? – вспыхнул кабальеро. Всадник стоял совсем близко к пахарю; его рука сама метнулась к плети, висевшей на луке седла.

Пеший не сдвинулся с места.

– Называюсь по праву благородного рождения! – Он смотрел на конного с вызовом. – Мое полное имя длиннее вдвое, но в этом поле ему тесновато!

– Идальго пашет землю? – Дворянин остановился в изумлении. – Какого дьявола?

– Идальго ест хлеб и овощи, – спокойно ответил пахарь. – Сами они не вырастут. И если ты, сударь, готов грозить плетью крестьянину, тебе следует знать, что над дворянином можно занести только меч – в честном поединке!

– Это вызов? – Сеньор мгновенно соскочил с седла, сжимая рукоять меча.

– Подтвердить кулаком для ясности? – Тот, что назвал себя доном Карлосом, хищно усмехнулся. Для схватки он годился намного лучше, чем для вспашки земли. Он мгновенно убрал руку за спину – и тут же выставил перед собой боевую дагу – длинный кинжал, хотя скорее – короткий меч.

– Нет! – Старший путник внезапно вырос между двумя задирами, не подпуская их друг к другу.

– Дон Себастьян!.. – возмутился младший.

– Убери меч! – Слова старшего прозвучали суровым приказом.

– Но…

– Убери меч и вернись в седло! Именем герцога!

Молодой сеньор нехотя повиновался.

– Не держи зла, благородный кабальеро, – обратился дон Себастьян к пахарю, не ожидавшему такого поворота событий. – Позволь задать тебе еще несколько вопросов.

Пахарь-дворянин убрал дагу, но смотрел исподлобья.

– Про дорогу на Эль Мадеро я ответил, – угрюмо произнес он. – Про свое имя и занятие тоже. Поистине ваше любопытство не знает границ.

– Эта черта присуща всем путешественникам, – рассудительно заметил дон Себастьян.

Они зашагали вдоль обочины, понемногу удаляясь от места несостоявшегося поединка.

– Это поле – твое?

Дон Карлос покачал головой:

– Я плачу за него. Родовых владений мне не полагается.

«Младший сын рода», – догадался дон Себастьян и продолжил расспросы:

– Не желаешь ли поступить на военную службу?

– Я нес ее достаточно и уже сыт ею по горло, – ответил дон Карлос. – Покинув отцовский дом, я два года состоял простым меченосцем в одной из терций Срединного удела. После заслужил место в Королевской Сотне. Через год оказался в войсках Дальних земель его величества и воевал на Материке до недавнего времени. Все вместе – больше десяти лет.

Дон Себастьян внимательно оглядел собеседника. Потертый кожаный дублет поверх холщовой рубахи, узкие штаны, высокие кавалерийские сапоги, уже покрытые пылью, – одежда, знававшая лучшие времена, но не свойственная крестьянам, полувоенная. Дерзкий взгляд, готовность броситься в бой здесь и сейчас. Множество мелких старых рубцов на руках и один – на правой щеке. Дон Себастьян, немало повидавший на своем веку, понял, что его новый знакомый не лжет. Он действительно дворянин. И воин.

– Служба в Королевской Сотне – большая честь, – проговорил он наконец. – Не каждый кабальеро удостоится ее. Что побудило тебя сменить столь почетную службу на Дальние земли?

Пахарь смотрел вдаль, будто силился то ли вспомнить, то ли забыть что-то важное, а может, просто отводил глаза.

– На то были веские причины, – сказал он и, не дожидаясь следующего вопроса, заговорил: – В те годы король затеял большую войну на Материке, ту самую, победой в которой похваляется до сих пор. Я подоспел к самому началу и прошел ее до конца. Я приумножил свою честь и подтвердил право зваться рыцарем.

– Но ты не остался на службе?

– Война закончилась, – ответил дон Карлос. – И дворянин волен в своем выборе.

– Ответь напоследок, сеньор, чем тебя прельщает твое нынешнее дело?

– Чем? – Дон Карлос невесело улыбнулся в усы. – Да хоть тем, что живу я своей головой. А не слепо выполняю то, что взбрело в чужую!

Дон Себастьян повернул в обратную сторону – к ожидавшим его спутникам. Пахарь шагал рядом.

– Позволь вопрос и мне, – сказал он. – Я не путешествую, и любопытство мое тешится нечасто. А ведь вы издалека.

– Я слушаю.

– Вы не похожи на тех, кто обычно ездит этой дорогой. Наши края не влекут к себе знатных господ, кроме королевских посланцев. Но вы не из их числа – они выглядят и держатся иначе, несут на себе знаки королевского дома. И дорогу знают не хуже местных. Вы здесь не ради службы. Тогда зачем?

– Что ж, сударь, мне нечего скрывать от тебя. Мы прибыли в Южный удел в поисках достойных людей: мастеровых, ученых и художников. И прежде всего – воинов. Мы призываем ко двору нашего сюзерена всех, кто пожелает служить ему.

– Кто ваш господин?

– Герцог Оливарес, – гордо ответил дон Себастьян. – Ты мог бы с честью возобновить службу под его знаменами.

– Кузен короля! – процедил пахарь. – Королю я уже отслужил!

– Родство – еще не союз, – многозначительно возразил дон Себастьян.

Дон Карлос остановился, задумчиво глядя на собеседника. Тот ожидал ответа.

– Мне нет дела до междоусобиц, – решительно произнес дон Карлос.

– Тогда счастливо оставаться! – учтиво кивнул приезжий сеньор. – Хотя я верю, что наша встреча не последняя. Храни тебя небо!

Дон Карлос коротко поклонился и вернулся к оставленной сохе, посланец герцога вскочил в седло. Стук копыт унесся за поворот и вскоре стих – лишь легкие облачка пыли да свежие следы подков напоминали о необычной встрече.

* * *

– В чем дело, брат? – обратился дон Себастьян к спутнику. Тот ехал рядом стремя к стремени и угрюмо молчал, глядя в гриву своего коня. – Я впервые вижу, чтобы ты хватался за плеть, на тебя это не похоже! Ты всегда был горячим, но злым – никогда.

– Ты меня знаешь, – ответил младший, не поднимая глаз. – Я не люблю бесплодных дел!

– Не понимаю, о чем ты.

– О дороге в эти края. С тех пор как мы миновали Сьерра-де-Эстатуа, наши поиски бесплодны! Уже третий день мы не встречаем не то что способных понять нас – вообще никого!

– Тебе ли не знать, Исидор, во что превращается народ последние три десятка лет! Отец сочтет великой удачей, если мы сможем уберечь от угасания хоть малую его часть! Никто не сулил нам легких поисков, и наш путь – не ради увеселения.

– А я и не ждал увеселительной прогулки, Себастьян! Но смотрю по сторонам и говорю тебе – и скажу отцу и кому угодно: тут нам делать нечего! Люди здесь уже перевелись, а кто остался – измельчал! Даже кабальеро нельзя отличить от крестьянина!

– Можно! – задорно улыбнулся старший брат.

– Мы разъезжаем впустую, – запальчиво продолжал младший. – А между тем у нас остается все меньше времени! Королевство готово рухнуть!

– Да дьявол бы с ним! – в свою очередь вспыхнул дон Себастьян. – Королевства создают люди, и корона не осиротеет, пока есть хоть одна голова, готовая надеть ее и вознестись выше прочих! Но на чем воссядет государь, если сама земля под его троном готова обрушиться в бездну? Ты прав, у нас мало времени, но хуже того – никому не известно, сколько именно! Промедление – наша гибель, спешка – гибель многих, которых следует спасти! Мы сейчас не на троне, но люди Исла-де-Эстрелла – наши люди. Наследники первых королей не вправе бросить их на произвол судьбы. Не забывай об этом!

– А кроме того, ты выставил меня трусом!

– Вот ты о чем! С этого следовало начинать. Я понимаю, ты рыцарь и жаждешь сражений. Но все наши сражения впереди. Пока их час не настал, запасись терпением! Придет время, и праведный гнев – гнев нашего семейства, гнев всего народа… – Сделав усилие над собой, старший брат остановился и заговорил снова, на этот раз бесстрастно: – Сейчас нам нужно собирать ко двору отца всех лучших людей: умельцев, тружеников, храбрецов. Находить их и привлекать на свою сторону, а не драться с ними! Первый раз за долгое время повстречать отважного кабальеро и сразу же поссориться, доведя до клинков, – это уже глупость! Больше так не делай.

– Ты видел его впервые, разговаривал с ним не более четверти часа. С чего ты решил, что он храбрец?

– Сомнений нет. Смог бы ты, сохраняя дворянское достоинство, взяться за соху?

– Не вижу в этом отваги!

– Так смог бы?

Младший брат не ответил.

– Даже если ты прав, – заговорил он, спустя некоторое время, – и давешний пахарь – настоящий кабальеро, из подобного ему человека не выйдет толку. Он точно сломанный меч – изначально клинок благородной стали, ныне разбитый на куски. Таким невозможно сражаться!

– Пусть так, – отвечал дон Себастьян. – Но благородная сталь всегда остается собой, и сломанный клинок можно перековать заново. Нужны лишь усилие человека, жаркий огонь… и великая цель.

Глава 2
Таверна «Пять пальцев»

– Чего угодно благородным сеньорам? – Мендес, хозяин таверны, привычно проявил радушие, наградив дворянством двоих посетителей. Возможно, и не ошибся – один из них мог бы сойти за кабальеро, ему не хватало только меча и дорогой одежды.

– Две бутылки «Пламени Юга» и пожрать чего-нибудь. – Второй, что попроще, высыпал на стойку пригоршню монет. Этот точно не был сеньором – невысокий, коренастый, со здоровенными мозолистыми ручищами. Возраст не угадать – лицо не старое, но косматые усы торчат в разные стороны и добавляют сразу лет двадцать. То ли бывалый солдат, то ли крестьянин-грахеро выбрался в город на Осенний торг и решил погулять, пока жена не видит. Да не все ли равно – лишь бы платил и не буянил, напившись.

А напиться двое посетителей были, по всему видно, не против – «Пламя Юга» хоть и готовилось из винограда, но вином не было. Умельцы выгоняли огненную жидкость из уже отжатых гроздьев. Так делалось по всему Острову, но «Пламя» из Южного удела отличалось особенной чистотой – прозрачный напиток имел запах изюма и лился в горло легко и приятно, несмотря на крепость. Жечься он начинал позже – к бутылке «Пламени» всегда подавался пузатый кувшин холодной воды. Неразведенное питье быстро отправляло неосторожного выпивоху под стол.

– Забавное название у этой таверны, Пабло. – Дон Карлос с приятелем уселся за столом. – «Пять пальцев». Что они хотели сказать таким названием?

– Да много чего. – Пабло Вальехо пригубил вина, хрустнул луковицей. – Тут тебе и открытая ладонь для приветствия, и кулак для рожи. То и другое на вывеске нарисовали. А что тебе до названия?

– Я подумал про чинкуэду. Тот самый недомеч-перекинжал, с которым таскается полгорода. Ширина клинка у основания – как раз пять пальцев.

– Весь город, – поправил Пабло, – кроме женщин и детей.

– Любимая игрушка простонародья, хотя пошла от дворян. Те, забавляясь, подражали древним воинам. Для войны чинкуэда не годится. Длинный меч либо дага не в пример лучше.

– Жалеешь, что оставил меч дома? – усмехнулся Пабло.

– Жалею! – признался кабальеро.

– Все не навоюешься?

– Так не я один!

– Только здесь не начинай! Все войны на Материке. Ты сам говорил, что для тебя они закончились!

Двадцать лет назад пикинер Пабло Вальехо, чудом оправившись от тяжелой раны, оставил военную службу и осел в Южном уделе, занявшись земледелием. Со временем он завел семью и, как говаривали в тех местах, укоренился. Спокойная жизнь вошла в привычку, былая тяга к неизведанному миру за пределами Острова тревожила лишь изредка. Мир как-то сам собой уместился в нескольких милях от фермы до города Эль Мадеро.

Однажды по соседству поселился человек из-за пределов знакомого мира – дворянин дон Карлос. Пабло не удивился, когда воин с Дальних земель его величества попросил обучить его земледелию, – некогда он сам сменил меч на соху. Соседи немало времени провели вместе и вскоре подружились. Правда, Пабло хотелось узнать побольше о жизни на Материке, а дон Карлос, как назло, оказался неразговорчивым. Он больше слушал, а если говорил о дальних краях, то скоро упирался в военное дело. Тогда кабальеро обыкновенно хмурился и замолкал.

Осенью, убрав урожай, друзья собрались в город – продать часть зерна на Осеннем торге. Заодно Пабло хотел показать дону Карлосу Эль Мадеро.

– Я видел его десять лет назад, – отмахнулся было кабальеро, но от поездки не отказался.

* * *

Пустоши сменяются полями и огородами, садами и виноградниками, за ними тесно стоят подворья, большей частью ветхие. Приезжему может показаться, что перед ним очередная деревня, но дорога идет все дальше, а дома и заборы не кончаются. На смену подворьям приходят двухэтажные дома, нависающие над узкой улицей с двух сторон, ноги пешеходов и подковы лошадей местами встречают щербатое подобие мостовой. Улицы выстраиваются в привычный городской порядок – начинают тянуться к главной площади, сжимая в ряды дома, которые без того, кажется, готовы разбежаться во все стороны, как упущенные нерадивым пастухом овцы. Здесь же у придорожного столба, надпись на котором поблекла и пошла трещинами, скучают два альгвазила.

Полновластным хозяином смотрится городская ратуша, пожалуй, даже слишком большая и величественная для провинциального города. Собор напротив нее тянет к небу шпиль колокольни, чуть в стороне огородился невысокой каменной стеной арсенал, похожий на маленькую крепость. Зодчие и здесь не поскупились на фигурные зубцы и островерхие башенки по углам. Все три здания по-настоящему красивы, построены еще во времена государя Альвара II Справедливого. Обступившие рыночную площадь, все три здания резко отличаются от соседних, за что саму площадь прозвали площадью Трех Сеньоров.

Двести лет назад дон Гонсало Хименес граф де Монтойа, королевским посланником объезжая селения Южного удела, обратил внимание на обширную равнину близ горы Торо Браво. Отдыхая под одиноко стоящим деревом, граф задумался о постройке города, из которого можно было бы управлять всем уделом, и убедил короля основать его. В городе процветала торговля – рынок на площади Трех Сеньоров собирал крестьян со всего удела и мог бы сравниться с рынками портовых городов. Эль-Мадеро-пара-эль-Виахеро – так назывался город изначально – рос и богател. Ремесленники создавали гильдии, начали появляться люди искусства и науки.

Времена изменились. Королевские взоры все чаще устремлялись за море, минуя собственные владения. Южный удел приходил в упадок, а вместе с ним и город. Даже былое название сократилось до Эль Мадеро – Древо-для-Путника стало простой Деревяшкой, и лишь три здания вокруг рыночной площади напоминали о лучших временах – три сеньора растерянно возвышались среди разношерстного сброда, столпившегося вокруг них.

С рядами каменных домов соседствуют деревянные и глинобитные постройки: лавки, склады и мастерские. Некогда возведенные на скорую руку, они словно обвыклись на своих местах и теперь нипочем не уступают их более долговечным сородичам. Даже те из них, что успели обветшать и покоситься, держатся с завидным упрямством, гордо выставляя напоказ потемневшие облупленные стены и пустые глазницы окон. То же самое видно и среди жителей – спокойные, ничем не примечательные лица горожан перемежаются щербатыми полуразбойными рожами.

Таков Эль Мадеро – главный и единственный город Южного удела Островного Королевства. Таков его народ.

Алонсо де Вега.

История восстания в Южном уделе

Островного Королевства

* * *

– Прошу прощения, господа. – Возле стола, за которым ужинали дон Карлос и Пабло, остановился высокий юноша в запыленных одеждах небогатого странника. – Вы позволите мне присесть?

Дон Карлос кивнул в ответ, Пабло подвинулся на лавке.

– Благодарю вас. – Незнакомец устроился рядом со старым солдатом, уместив сбоку дорожную котомку. – Прочие столы совершенно заняты. Я прибыл издалека и здесь никого не знаю.

– Это поправимо. – Уже захмелевший Пабло хлопнул юношу по плечу. Тот, несмотря на явную худобу, не дрогнул. – Пабло Вальехо, – представился солдат. – Благородный кабальеро напротив тебя – дон Карлос де Альварадо. Мы всегда рады хорошим людям, сеньор…

– Алонсо де Вега, – назвался незнакомец.

Взяли еще вина и закуски на всех, беседа пошла живее.

– Ты, стало быть, издалека? – спросил Пабло.

– Срединный удел. Нет, не столица. Я родился в Эль Пасо.

– Юноша не робкого десятка, если путешествует один, – заговорил до сих пор молчавший дон Карлос. – Ты не боишься разбойников?

– Разбойникам я ни к чему, – спокойно ответил Алонсо. – Все мое богатство здесь и здесь. – Он коснулся ладонью лба и груди. – А этого силой не отнять. А еще вот. – Он положил на стол и пододвинул к дону Карлосу увесистую книгу.

Идальго принялся перелистывать плотную бумагу. С десяток искусных рисунков домов и людей, несколько страниц исписаны убористым почерком – далее в книге не было ничего.

– Пустая книга? – с недоумением поднял глаза дон Карлос.

– Я сам заполню ее, – кивнул в ответ Алонсо. – Ради этого я отправился в путь. Мой замысел – обойти Исла-де-Эстрелла из конца в конец и написать книгу о жизни и народе Острова. Может быть, и вы сумеете добавить в нее пару строк от своего имени?

– Это вряд ли! – усмехнулся Вальехо. – Видишь ли, сеньор Алонсо, мы с доном Карлосом последние полгода просидели на грядках и наконец-то выбрались в город. Это нам тебя расспрашивать о том, что происходит в большом мире, как живут люди в соседних уделах! Хотя дон Карлос был на Материке…

– Не стоит об этом! – Идальго поднял руку, жестом попросив товарища не продолжать, и обратился к Алонсо: – Пабло прав, твоя память свежее, и рассказывать следует тебе. Наверняка ты знаешь много.

– Совсем немного! – с внезапной горечью ответил юноша. – Я учился в университете в столице четыре года, изучал историю и право. Я мнил себя сведущим человеком, но сейчас вижу, что не знаю ничего! Как будто все время выслушивал неправду.

– Отчего же? – удивился дон Карлос. – Я едва ли не впервые вижу ученого человека и, признаюсь, удивлен подобным откровением!

– Нам говорили о справедливости закона. О мудрости государей и о том, что королевство нужно людям как воздух. Но я видел и вижу иное.

Пабло сердито встопорщил усы, дон Карлос навалился на стол, сверля собеседника глазами – тот вызывал все больше любопытства. Алонсо продолжал:

– Слуги короля говорят, что государство существует ради народа. Но оно не знает и не хочет знать, в чем нуждаются простые люди. Государство замкнулось в себе самом, сотворило собственное, одному ему понятное устройство и живет, не выходя за его пределы! Устройство это разрастается с каждым годом, становится многолюдным, а спесивым оно было всегда.

– Ты был чиновником?

– Я не стал им. – Голос Алонсо зазвучал радостно. – Когда оставлял службу по собственной воле, на меня смотрели как на умирающего – жизнь за стенами ратуши для чиновников немыслима. Только там, в своем фальшивом мирке, они считают себя избранными, вознесшимися выше народа, что содержит все это войско нахлебников. Ведь сами королевские слуги ничего не созидают. Они лишь соревнуются между собой в витиеватости языка, которым пишут законы. Даже ученому человеку трудно разобраться в их смысле, от этого рождаются хаос и произвол властей.

– Ух, парень! – прищурился Пабло. – С такими речами берегись альгвазилов!

– Уже научен, – кивнул Алонсо. – В Восточном уделе меня схватили и приволокли прямиком к коррехидору. Тот полистал мою рукопись и велел убираться на все четыре стороны. Даже книгу вернул – не нашел в ней преступных мыслей. Но к каждому островитянину альгвазила не приставишь, а говорят все люди. Говорят о разорении точно от войны!

– Ты не видел войны! – в один голос оборвали юношу солдат и рыцарь.

– Но видел разрушения. Пусть не быстрые, но неумолимые и жестокие. Деревни, брошенные жителями, полупустые города, поля, заросшие бурьяном! А сколько поэтов, художников и ученых прозябает в нищете либо занимается не своим делом, чтобы хоть как-то прокормиться! Вы правы, сеньоры, это не война – это хуже войны! Разорение несет королевская власть, и несет не оружием, но алчностью и безразличием к судьбе собственного народа. А ведь прежде она обязалась беречь и защищать его!

– Ты сейчас о чем?

– Да хоть о налогах. Они возрастают, а взамен не идет ничего. И все это – на фоне роскоши, в которой с ведома короля утопает столица. Любой праздник, турнир или бой быков там обходится в такую гору реалов, что хватило бы на целый удельный город! Многие жители славят короля, им ничего не известно о бедах Острова. И я хочу показать в своей книге правду, чтобы никому в королевстве впредь не быть обманутым!

– Ты лучше скажи, – нахмурил брови дон Карлос. – Неужели ни одна ученая голова в Срединном уделе не заметила всего этого раньше и не придумала избавления?

– Придумали задолго до нас. Я читал труды Ученого…

– Которого?

– Ученого с большой буквы. Его называют так, и он достоин подобной чести. Он не смотрел на народ свысока – и народ помнит его вопреки негласному запрету властей на само его имя. А ведь такой запрет – тоже признание.

– Что говорил Ученый?

– Развивал идеи предшественников. Господствует доктрина, что власть дана свыше, наделена божественной благодатью и, следовательно, непогрешима. Но Ученый писал, что любая власть, забывшая о своем предназначении, теряет благодатное начало и превращается в бедствие для собственного народа. Когда власть становится обузой, народ получает право свергнуть ее и избрать новую. И в этом нет ни греха, ни преступления.

– Тогда ничего удивительного в запрете на его имя, – вздохнул дон Карлос. – Но наш народ не станет свергать власть.

– Я бывал в разных уделах – везде одно и то же! – Юноша вскинул подбородок, готовясь к жаркому спору. – Меняются только имена ненавистных народу алькальдов короля! Недовольство висит в воздухе. Оно чувствуется во всем: разговорах, песнях, шутках! Порой кажется, что недовольство сближает разные сословия. Почему народ не свергнет власть?

– Хочешь, скажи – из-за лени, хочешь – из-за робости. Да не все ли равно? Главное – не поднимутся и не свергнут. Поверь мне. Я видел, что позволяют делать над собой сильные и храбрые люди на военной службе. Ради наград и повышений, а то и просто под страхом телесных наказаний. Рожденные для мечей опасаются розог! И среди них немало дворян, а это – сила и гордость народа! Чего говорить об остальных!

Алонсо молча опустил глаза, не находя ответа.

– Просто сила покоряется силе. – Голос дона Карлоса зазвучал спокойнее. – Я видел и готов поклясться честью, что государство – самый большой и могучий из всех живущих разбойников. Оно возникло и держится на грубой силе и не терпит соперничества. Чьего бы то ни было.

– Золотые слова, сеньор, – закивал в ответ Алонсо. – И если так, то из разбоя вырастет только разбой, это естественно! Чтобы защитить своих подданных, государство обязано взять на себя заботу о тех, кто лишен самого необходимого. Иначе любой, кто испытывает нужду во всем, имеет право отнять у другого его излишки.

– Ты опять за свое, – устало вздохнул кабальеро. – Я знаю историю о десяти благородных рыцарях, которые думали и поступали так же. – Он положил ладони на стол и медленно один за другим загнул пальцы, в конце с силой сжав кулаки.

– Что стало с ними?

– Отправились воевать на Материк простыми солдатами. Почти все остались там. – Дон Карлос поднялся и залпом осушил кружку.

* * *

Шум выпивших людей в зале не прекратился – он лишь стих на пару мгновений и зазвучал снова, но теперь в нем слышалась сердитая тревога. Раздались неторопливые и нарочито громкие шаги. Дон Карлос увидел, как по таверне вышагивают, походя расталкивая попавшихся навстречу, пятеро молодцов в потрепанных, вызывающе ярких одеяниях. Они бросали по сторонам взгляды, полные высокомерной скуки, словно столичные щеголи, ни с того ни с сего угодившие в притон бродяг. Хотя и сами молодчики, без сомнения, были завсегдатаями подобных мест. Завернутые в короткие широкие плащи, в сдвинутых набекрень огромных беретах, они могли бы сойти за чужестранцев. Вдобавок всю одежду от беретов до чулок покрывали разрезы, как будто оставленные десятками лезвий в многочисленных схватках. Махос, городские бандиты.

«Беда не приходит одна, – говаривали на Острове, а пословица продолжалась: – Махо идет следом». Городские бандиты внушали людям тревогу еще большую, чем их горные и лесные собратья – те нападали лишь тогда, когда чуяли поживу. Иное дело – махос. Крепкие парни, народившиеся в городских трущобах, всю жизнь не знавшие ничего, кроме кривых, полутемных улочек, и не дорожившие ничем; с детских лет они изнывали от безделья и нерастраченной удали. Махос набрасывались на людей ради забавы, лишь бы жертва не нашла в себе мужества защищаться. Эти мерзавцы могли избить человека только за то, что не были знакомы с ним.

С хозяйским видом махос приблизились к столу, за которым сидели трое нездешних посетителей. Один, распахнув плащ, как будто невзначай мотнул перед ними тяжелой чинкуэдой, притороченной к поясу, вытянул из складок одежды кожаную кружку на ремне и без приглашения налил себе вина. Двое других остановились чуть поодаль, недобро ухмыляясь. Четвертый тяжело опустился на табурет рядом с доном Карлосом, вперив в него наглые глаза; кабальеро ответил презрительным взглядом, незаметно убрав правую руку за спину – поближе к даге. Пятый – страшный верзила, от груди до глаз покрытый черной шерстью, – сгреб за шиворот и вытолкнул из-за стола Алонсо – тот и рта раскрыть не успел.

– Эй, парень, – повернулся к нему Вальехо. – Я беседую с этим молодым господином!

– Хочешь отправиться следом? – Махо зевнул в лицо Пабло; зубастая пасть широко распахнулась, исторгнув рычащий звук.

Однако захлопнуть рот бандиту не довелось – удар старого солдата своротил ему челюсть. Верзила не удержался на лавке и полетел на пол, растолкав в разные стороны двух своих приятелей и успевшего подняться Алонсо. Дон Карлос молниеносно выбросил руку вперед, и ближайший махо захрипел, зажимая руками пронзенное горло. Кабальеро едва успел увернуться – возле него в столешницу глубоко врубилась чинкуэда третьего бандита.

«Драка!» – радостно завопили на другом конце зала. В следующие минуты все, кто был в таверне, вскочили с мест. Ужин обернулся побоищем.

Прав был Алонсо – недовольство уже давно заразило всех, прав был дон Карлос – не у него одного чесались руки. Половина посетителей таверны мгновенно нашла себе противников из числа другой половины, с улицы вбежало еще с полдюжины махос, проходивших мимо. В орущем хаосе среди бьющейся посуды, летящих кувырком табуретов, опрокинутых столов и катающихся по полу тел кабальеро фехтовал на кинжалах с предводителем махос. Тот на удивление ловко управлялся со своей неуклюжей чинкуэдой. Рыцарю, десять лет проведшему в битвах, стоило немалого труда уклоняться от его частых размашистых ударов. К тому же бандит намотал плащ на левую руку и защищался им на манер щита, норовя ослепить противника, захлестнув ему голову.

В тот миг, когда дон Карлос сумел поймать уколом правое плечо своего врага и клинок даги упруго вздрогнул, упершись в кость, в дверном проеме засверкали шлемы альгвазилов. Что-то тяжелое обрушилось на затылок кабальеро, и таверна «Пять пальцев» со всеми, кто решил в тот вечер сжать кулаки, перевернулась перед его глазами и рухнула в темноту.

Глава 3
Жизнь наперекор

– Карамба! – Дон Карлос разомкнул веки. Светлее от этого почти не сделалось – полумрак едва разгонял огонек какого-то огарка.

– Тише, тише, сеньор. – Пабло присел рядом, поднес ко рту кабальеро плошку с водой. Тот, привстав, поднял руку, взял посудину и одним духом влил в себя жидкость. Затем повел по сторонам тяжелым взглядом в поисках добавки. Старого солдата не удивил вид дворянина, хлещущего простую воду, – «Пламя Юга», с вечера разгоревшееся в нутре у человека, за ночь поднимается до самого горла. А заливать пламя лучше водой, будь ты хоть трижды благородным сеньором.

– Карамба! – повторил дон Карлос.

Вторую плошку он выпил наполовину, остаток вылил себе на голову. Струйки, бегущие по лицу, не уняли тупой боли, но дали понять, что человек все еще на земле. Значит, блаженные владения Отца Небесного по-прежнему не спешат принимать его. На макушке идальго нащупал внушительных размеров шишку.

– Где мы? – спросил рыцарь.

– В городской тюрьме, – угрюмо ответил Пабло. – Тут и ночевали.

– Чем обязаны их гостеприимству?

– Не помнишь?

– Признаюсь, не все!

– Да ты ничего не пропустил. – Пабло выгреб из волос застрявшую солому. – Ты упал, а в таверну ввалилось столько альгвазилов, словно вся местная стража заявилась. И принялись хватать всех подряд. Нас с тобой волокли вшестером. Вот мы и здесь.

Усевшись, идальго оглядел камеру – тесную, едва вместившую двоих заключенных, с кое-как укрытым соломой полом. Тусклый свет масляной лампы не доставал до окна – неровной серой щели, рассеченной черными тенями. С вбитых в шершавый камень колец свисали ржавые кандалы – узников не стали заковывать. Не сочли нужным.

– Как долго?

– Я, сеньор, потерял счет времени. Тут глухо, как в ведре, и в чертово окно видно не больше! Небо за окном мне по душе, но железные прутья поперек него – это уже лишнее, клянусь Отцом Небесным! Судить будут утром?

– Как соберутся – так будут. У суда могут найтись дела поважнее, тогда и неделю гостить можно.

– Ихос де путас![2] Как будто есть в этом толк! – Пабло сердито хлопнул рукой по стене. – Пожрать бы чего.

– За это не тревожься, – усмехнулся дон Карлос. – Кормить будут как дворян.

– Вкусно? – весело удивился Вальехо.

– Дорого! – подкрутил усы кабальеро. – В тюрьмах королевства плату за еду вычитают из кармана заключенных. А цены у них изрядные.

Старый пикинер вопросительно уставился на своего товарища.

– Знаю по себе, – кивнул тот. – Ведь не ради забавы я десять лет назад отправился на Дальние земли.

– Ну так расскажи, – попросил Вальехо. – Тебе нечего стыдиться – мне плевать на прошлое человека, который трудится, пьет и дружит со мной в настоящем.

– Успею. – Дон Карлос снова потянулся к плошке с водой, но, передумав, приложился сразу к кувшину. – Когда тебя схватили, ты дрался с альгвазилами?

– Не успел бы, – мотнул головой Пабло. – Бросился к тебе, а попал в объятья к ним – к четверым зараз. А к чему тебе?

– Скажешь на суде, что не дрался. Я возьму всю вину на себя.

– Это еще зачем?

– Простолюдина за драку выпорют, за поножовщину могут и повесить. Лучше им думать, что ты в драке не замешан. Я же дворянин, мне за драку не сделают вообще ничего. Даже судить меня может лишь дворянский суд. Его нет в этом негодном городке. Не станут они утруждаться ради подобных пустяков.

Пабло лишь покачал головой в ответ – было видно, что он сомневается.

– Так и скажем, – повторил дон Карлос. – Мне опасаться нечего. Я ничей. А у тебя семья.

Ход времени – большая загадка. Стоит лишь подумать, что времени мало, как оно разгоняется до невероятной скорости и истекает быстрее, чем вода успевает уйти в песок. Но если не знать, сколько его… Казалось, небо за окном даже не думает становиться светлее.

– Позволь спросить, сеньор, – нарушил Пабло затянувшееся молчание. – Как ты умудряешься так жить?

– Как? – не понял дон Карлос.

– Одиноко. Быть ничьим.

– А что такого? Сколько существ на белом свете живут именно так!

– Но не люди же! Люди живут ради чего-то или кого-то.

– Скорее бы к судье! – с невеселым смехом воскликнул дон Карлос. – Его вынужденное любопытство не сравнится с твоим праздным! Я, право, не вижу, как одиночество может мешать иметь цель в жизни.

– Ну я это… Я видел много людей, – виновато произнес Пабло. – Ты не похож ни на кого из них. Сеньоры и вояки гоняются за властью и славой, купцы – за богатством, люди попроще держатся за жизнь – для них это семья и какой-никакой достаток… Все ради чего-то.

– Ради чего ты? – спросил кабальеро.

– Я спросил первым!

– И первым ответишь.

Пабло задумался.

– Пожалуй, ради своей семьи, – наконец ответил он.

– Но ты был солдатом!

– Был! После того как ты присягаешь королевству, берешься за оружие во имя королевства и за королевство же люди короля тычут в тебя пиками, верить в королевство я перестал. Семья – это последнее, черт возьми, что по-настоящему есть у человека, что не предаст! Я нашел своих людей и живу ради них.

Вальехо говорил с жаром. В памяти его встали события двадцатилетней давности – одна из войн, столь редких на Острове. Когда старый король умер, не оставив наследников-мужчин, внезапно явившийся с Материка герцог Фердинанд Молниеносный – дальний родственник покойного государя – заявил свои права на трон. Герцог подкрепил свое слово шестью тысячами наемников, и наследование обрело скверное сходство с завоеванием.

Алькальд Западного удела не признал новоиспеченного короля, но что могла одна терция против шести тысяч? Непокорных разгромили в неравной битве, и рядовой пикинер Пабло Вальехо чудом остался жив, хотя не вполне невредим.

– Теперь твой черед, – сказал он.

– Что ж, изволь. – Дон Карлос поднялся и медленно обошел камеру кругом, дернул решетку – та не поддалась. – Признаюсь, мне неизвестно ради чего. Тут не ради чего-то. Скорее – наперекор всему.

– Это как?

– Очень просто. Когда тебе не нравится то, что творится вокруг, но ты даже не догадываешься, как это изменить. А хоть бы и знал – сил все равно недостаточно. Тогда следует сопротивляться, чтобы после не винить себя в сдаче без боя!

– Точно как мы двадцать лет назад, – вздохнул Пабло.

– Я тогда был ребенком, – проговорил дон Карлос. – В моем родном Северном уделе земли мало, зато каждый третий – идальго. Может, поэтому их устремления на поверку простонародны – когда достаток под сомнением, не до спеси. Даже родовое имение становится обузой, не принося ничего, кроме хлопот. Потому все стремятся на государеву службу в столицу или хотя бы в Срединный удел. Отец хотел бы видеть меня чиновником при дворе короля – неважно какого. Но я желал быть воином и настоял на своем.

Стоит ли говорить, – продолжил рыцарь, – что нужда притащилась за мною в столицу. Жалование гвардейца не покрывает его расходов, это знает каждый в Королевской Сотне. Тогда наперекор нужде да еще безразличию короля – он ведь числится капитаном собственной гвардии… – Кабальеро умолк и закрыл глаза. От дурных воспоминаний словно вернулась утихшая боль в голове.

* * *

Солнечный свет изливается с полуденного неба; он отражается от белых стен домов, окруживших площадь, и кажется, что солнце светит отовсюду, и некуда спрятать глаза. Хочешь – подставь их нестерпимому свету, хочешь – опусти взгляд. И узри толпу, собравшуюся поглазеть на твою позорную казнь…

Альгвазилы хватают осужденных под руки, одного за другим волокут на эшафот. Оттуда, точно из другого мира, доносится стук – падают на помост сорванные знаки рыцарского отличия, глашатай зычно выкрикивает один и тот же вопрос. Разнятся только имена:

– Дон Энрико дель Торо!.. Дон Рикардо де Айла!.. Узнаёт ли государь этого человека?

И всегда один и тот же ответ короля, короткий и жестокий, как удар клинка:

– Нет, не узнаю!

Грубая хватка двух альгвазилов – ноги вдруг перестают слушаться и тащатся по ступеням эшафота, словно тряпичные. Свет наверху еще ярче – хочется зажмуриться, но и тут перед глазами останутся раскаленные белые круги. На колени ставят сильным тычком, словно хотят вбить ногами в доски.

– Дон Карлос де Альварадо!..

* * *

– Все закончилось тем, что мы вдесятером оказались на Дальних землях его величества, – закончил рассказ кабальеро. – Впрочем, тамошние владыки не знают, что это его земли. Выжить там можно только наперекор всему. Не выжить куда легче. Наперекор опасностям я уцелел, наперекор унижениям вернул себе рыцарское звание. Сам маршал Ихо-де-Леон посвятил меня – это дорогого стоит.

– Неужто Ихо-де-Леон? – ахнул Пабло. – Ты, должно быть, великий воин!

– Были воины сильнее и отважнее меня, – отмахнулся дон Карлос. – Примером настоящей рыцарской доблести был для меня дон Рикардо – мой десятник в Королевской Сотне. Его единственного из нас не страшила Казнь чести. Просто он понимал, что честь казнить невозможно. Этот человек готов был постоять за каждого из нас и стоял до конца. В бою его не брало оружие – но от какой-то дрянной лихорадки дон Рикардо сгорел за несколько дней. Даже на смертном одре умудрился пошутить. Нас, кроме него, тогда оставалось четверо живых. Он собрал нас и сказал: «Встаньте в ряд у моей могилы, а Хосе пускай повернется к вам спиной и бросит мою перчатку. Кто поймает – тот следующий!»

Идальго умолк. Казалось, стены темницы давят ее обитателей, выгоняя из глубины памяти на поверхность самое неприятное, что только есть.

– Нас было десять, – глухо проговорил рыцарь. – Остался я один. Не знаю ради чего. Стало быть, наперекор всему. О дальнейшем тебе известно.

Пабло слушал в глубокой задумчивости.

– Наперекор, стало быть. – Он пожевал соломинку, сплюнул. – Да-а… Вот, стало быть, почему в разгар сражения боевой клич «Святой Георгий!» превращается в «Де пута мадре!»[3].

– Истинно так, – кивнул дон Карлос. – Сражаются тоже наперекор. Мне война уже опротивела, но ничего другого я не знаю. Вернувшись с Материка, я увидел, что среди дворян мне по-прежнему нет места, но и в шкуре грахеро я словно взаперти. Быть может, в поле с сохой я тоже чему-то противлюсь, но это незаметно мне самому! Слабое утешение.

– Попробуй жениться, – подсказал Пабло. – Заведешь семью – угомонишься.

– Ну нет! – сердито обрубил дон Карлос. – Что лихорадка, что любовь – всё недуг. Всё точит человека. Только от лихорадки умирают наверняка, а от любви – разве что по глупости. Переболев единожды, станешь неуязвим на всю жизнь. Правда, многие болеют долго и счастливо, да так и умирают больными.

– Ты это сейчас наперекор кому?

– Никому. Сейчас я согласен с собственной жизнью.

За решеткой раздались тяжелые шаги. Загремел ключ, скрипнули несмазанные петли. В темно-сером проеме мигнул неяркий фонарь, не давая глазам выбрать между светом и темнотой. Позади него виднелись неуклюжие тени четверых альгвазилов.

– Ну что, протрезвели, удальцы? – беззлобно бросил один из них. – Поднимайтесь, хватит валяться. Не злите судью, он и без вас как сам дьявол.

* * *

Зал суда отличался от камеры лишь тем, что на окнах не было решеток, на полу – прелой соломы, да потолок терялся из виду в темноте выше окон. Но зал давил на людей ничуть не хуже темницы, даром что был намного просторнее. Давил даже на тех, кому в суде ничего не грозило. И даже на тех, кто грозил сам!

Впрочем, неудивительно – в зале царил душный полумрак, который, казалось, не пропускал лучики солнца, проскользнувшие в стрельчатые окна. На заваленном бумагами столе судьи стояли два подсвечника, с которых даже не пытались соскабливать оплывший воск, еще один такой же – на низеньком столике писаря. Слева на стене можно было видеть кандалы, дыбу и ржавый строй пыточных орудий. Правда, многие из них давно не шли в дело и уже плотно укутались паутиной. Тяжелое, потемневшее не то от времени, не то от копоти резное распятие над креслом судьи не внушало веры в божественную природу правосудия, зато с первого взгляда убеждало в его жестокости.

Четверо стражников вытянулись, дружно стукнув протазанами об пол, – в зале появился судья. Неприметный, дряхлый, облаченный в черную мантию, от которой сам он казался еще более бесцветным, блюститель закона прошествовал к своему высокому креслу. Он привычно уселся и направил на двоих стоящих перед ним людей немигающий взгляд – столь тусклый и неподвижный, что дон Карлос готов был принять судью за слепого.

– Именем Господа нашего, государя Фердинанда I и Островного Королевства, – чуть слышно прошелестел старик. – Слушается дело о нарушении вечернего покоя благопристойных горожан, выразившемся в драке числом более двух человек с обнажением оружия и пролитием крови в таверне «Пять пальцев».

Разобрать его речь, не обратившись в слух всем существом, было невозможно. Казалось, даже зловредные осенние мухи и те перестали жужжать. Робкого вида писарь торопливо скрипел пером.

– Суд должен знать имена преступников, – продолжал судья.

– Мы не преступники, ваша честь, – выступил вперед дон Карлос.

– Суд повторяет вопрос. – В голосе старика жизни было не больше, чем в шорохе прошлогодней травы.

– Я кабальеро дон Карлос Диего де Альварадо-и-Вальдес, – представился дворянин. – Мой товарищ – грахеро Пабло Вальехо.

– Преступник называет себя дворянином, – безо всякого выражения бубнил судья.

– Мы не преступники! – твердо повторил дон Карлос. – Вчера мы вдвоем прибыли в город на торг. Вечером мы остановились в таверне «Пять пальцев», где в общем зале подверглись злодейскому нападению махос. Законы рыцарской чести предписывают защищаться с оружием в руках.

– Чтобы задержать вас, альгвазилам пришлось применить силу. – Судья выдержал паузу. – Вас взяли в числе прочих махос. Все преступники понесут заслуженное наказание.

– Мы не махос, – стоял на своем кабальеро. – Кроме того, Пабло Вальехо в драке не замешан и суду не подлежит.

– Желает ли преступник сказать что-либо еще?

– Так точно. Как посвященный в рыцари, я пользуюсь привилегиями дворянства. Деяния мои подсудны суду высшего сословия при дворе короля. Лишь равные и старшие вправе судить меня.

– Преступник упорствует, приписывая себе дворянство. – Старик медленно поднял глаза. – Чем он готов доказать истинность своих слов? Опоясан ли он рыцарским мечом, в порядке ли жалованная грамота?

– Меча при нем не обнаружено, – подал голос стражник из-за спины дона Карлоса. – Резался дагой.

Судья склонил голову набок и одним глазом воззрился на кабальеро – точно бык перед атакой.

– Истинно так, – подтвердил дворянин, не обращая внимания на стражника. – И меч, и грамота хранятся в моем доме.

– Где он находится?

Дон Карлос назвал имение. Судья перелистал бумаги в поисках нужной записи.

– Подсудимый называет своим домом потомственное владение графа де Лейва. – Шелестящий голос старика по-прежнему звучал безжизненно. – Вы состоите в родстве или свойстве?

– Никак нет. Я пользуюсь землей графа за плату.

– С какой целью?

– Земледелие.

– Опоясанный мечом дворянин занимается земледелием. – Судья вздохнул с облегчением. Он уже не задавал вопросов, вместо этого снова уставился на дона Карлоса бычьим взглядом. – Это невозможно. Преступник лжет. Весьма безыскусно.

– Ваша честь! – вступил до сих пор молчавший Вальехо. – Я свидетельствую, что этот человек – рыцарь!..

– Я не давал тебе слова! – повысил голос судья. – Подсудимый не может быть свидетелем! Суд завершен. Ожидайте оглашения приговора.

Старик поднялся, словно собираясь уйти, прошелся взад-вперед, затем встал подле стола, принял бумагу из рук писаря и забубнил еще быстрее и тише обычного, лишь в конце замедлив речь, а последние слова отчеканил громко и четко:

– …приговариваются: Вальехо – полсотни розог за участие в драке, Альварадо – сотня розог за участие в драке, поножовщине и незаконное присвоение дворянства. Приговор привести в исполнение сей же день на площади Трех Сеньоров при стечении народа в назидание прочим.

Глава 4
Пламя разгорается

– Старый бес разошелся! – ворчали альгвазилы между собой. – Перепороть принародно два десятка человек за день! Будто мало нам хлопот – в городе торг, приезжие!

– Людей в городе прибавилось, а стражников – нет!

– Еще королевские посланцы из столицы!

– Какого беса им надо?

– Как всегда – свой кусок. Они тут вместо мавров!

– Эй, Санчо!

– Все, молчу!

Понурым строем двигались осужденные к площади Трех Сеньоров. Там происходили все значимые для города события, торговые ряды и балаганные подмостки соседствовали с эшафотом.

В прежние времена для разных дел назначались разные дни – смех и музыка не мешались с криками боли. Но очередной алькальд соединил все, чтобы не собирать народ Южного удела дважды. Люди шептались, что власти города то ли просто жалеют денег, то ли нашли способ присваивать больше при столь шумном и беспорядочном сборище. В любом случае шуму и правда прибавилось. Толпа тянулась к площади, уплотняясь уже на подходах, а на месте было просто не развернуться. Люди двигались плотным потоком, усталость и раздражение росли с каждым шагом. Наибольшей радостью для многих стало бы покинуть праздник Осеннего Торга, но вовсе не дойти до него люди не могли. Жаркое осеннее солнце, раскалявшее площадь к полудню, и резкие порывы холодного морского ветра, набирающие силу в узких улицах, довершали картину.

«Совсем как тогда, – подумал дон Карлос. – Толпа и солнце». Кабальеро вспомнил Казнь чести, пережитую им без малого десять лет назад. За долгие годы войны на Материке он встречал вещи и пострашнее, но забыть вид с эшафота на толпу зевак так и не смог.

А ведь скоро его снова выставят на позор! Старая мерзость со свистом розги вылетит из глубин памяти, мгновенно развернется перед глазами, заполонит все вокруг и станет явью. Казнь чести пугает гордых дворян, но она все же не смертельна – истинно благородный человек не расстанется с честью и в смерти. Но сейчас кабальеро ожидала участь куда худшая – сотня розог снимет его кожу по лоскутку. Порка не считается смертной казнью, но часто влечет за собой гибель – долгую, мучительную. В лихорадке вроде той, что унесла доблестного десятника дона Рикардо.

Но смерть, грозящая издали, несколько лучше смерти внезапной. Хотя бы тем, что ей можно сопротивляться – а к этому дон Карлос давно привык. Он украдкой огляделся по сторонам. Узкая кривая улочка, с обеих сторон зажатая стенами домов без единого промежутка, балконы и надстройки вторых этажей нависают над головой, едва не превращая улицу в крытую галерею. Над ней извивается полоска бледно-голубого неба, где-то вверху то и дело завывает осенний ветер, но в коридор между домами он не проникает – здесь душно и смрадно.

В придачу руки, связанные за спиной. Пабло точно в таком же положении: вот он, с видом угрюмой покорности топает справа, молча кусает густые усы, сердито смотрит исподлобья. И со всех сторон – альгвазилы в полном вооружении. Бежать не получится.

Что остается? На площади первым делом зачитают приговор, затем начнут пороть. Не всех сразу, скорее попарно. Там будут капитан альгвазилов, городские старейшины, коррехидор и, может статься, сам алькальд Южного удела. Удастся ли докричаться до них, остановит ли множество важных сеньоров беззаконную казнь?

Ближе к площади улица становилась шире, и число встречных людей прибавилось. Они глазели на два десятка помятых и угрюмых мужчин в окружении стражи с любопытством, иные – даже с состраданием. Дон Карлос, как ни старался, не увидел в толпе глумливых взглядов, зато услышал немало бранных слов – те предназначались стражникам. Народу прибыло – теперь к месту казни пришлось пробиваться.

– Р-разойдись! – Лейтенант альгвазилов нахлобучил высокий шлем и первым вломился в толчею, именем короля ругая и расталкивая встречных.

И тут до слуха дона Карлоса донесся шум с площади. Кабальеро готов был поклясться, что это не звук праздничной, разгулявшейся толпы. Во время войн на Материке ему не раз доводилось штурмовать крепости или самому сидеть в осаде. Дон Карлос видел падение городов и знал, как шумит многолюдный погром – точно так, как шумела сейчас приблизившаяся площадь Трех Сеньоров. К крикам примешивался стук дерева и лязг металла, конское ржание, гул большого пламени. Порыв ветра швырнул в лицо горький запах дыма.

– Что там? – спросил дон Карлос у ближнего стражника.

– Бог его знает, – растерянно пробормотал тот и зачем-то полез в кошель, висящий на поясе. Взгляд дона Карлоса скользнул вслед за его рукой – и в то же мгновение зацепился за эфес даги, торчащей за поясом альгвазила.

Дага принадлежала дону Карлосу и досталась ему в подарок от отца, а тот некогда получил ее от деда. Прямой клинок в полтора фута длиной чуть сужался к острию, мощное перекрестье надежно защищало руку хозяина. Длинный кинжал или короткий меч, прекрасное оружие для боя в тесноте, где не разойтись эспадой. Откованный не меньше сотни лет назад, верой и правдой служивший своим хозяевам-рыцарям в схватках на суше и на море… Знал ли увалень-альгвазил, какое сокровище он столь пошло засунул за пояс и, верно, собрался пропить сегодня же вечером?!

Между тем шум приближался – нет, он мчался навстречу, подобно знамени над головами толпы. И казалось, что тот самый шум воодушевлял толпу не хуже знамени, что в бою воодушевляет войско. Людское море вокруг подхватило его – и взъярилось в мгновение ока.

Впереди замелькали неяркие при свете дня, но заметные черными хвостами дыма факелы – их становилось все больше. За ними в воздухе подскакивал, точно стараясь проткнуть небо, целый лес не самых праздничных орудий. Были там шесты и молотильные цепы, вилы и копья, топоры и алебарды. На длинной пике красовалась чья-то голова.

Альгвазилы вокруг растерялись, не зная, что предпринять, – а толпа уже нахлынула на них всей тяжестью. Стражникам даже не дали выставить копья – поток людей вмиг разнес стражей и осужденных в разные стороны, подхватил и повлек за собой, не давая даже подумать о сопротивлении.

Огромной силы толчок слева – и дон Карлос, потеряв равновесие, полетел на бегущего рядом альгвазила – того самого, что присвоил рыцарскую дагу, сбил его с ног и вместе с ним провалился в неприметную калитку. Сверху грузно упал Вальехо, больно вдавив товарища в кирасу стражника. Все трое, кряхтя и бранясь, завозились на земле, пытаясь подняться – двоим мешали связанные руки, третий хоть и был свободен, но опешил больше остальных.

За проемом калитки с воплями и грохотом неслась толпа.

– Слава святому Георгию! – выдохнул Вальехо. – Вырвались! Хуже быков, разрази меня гром! Будет проход поуже – как есть задавят!

– Тут еще слава тебе, – перевел дух кабальеро. – Ты хоть и не святой, но спасти умеешь. Слышишь? – Он обернулся к запыхавшемуся, потерявшему копье и шлем альгвазилу. – Этот сеньор спас тебя. Запомни его!

– Эм-м-м, – только и промычал тот.

– Режь веревки. – В голосе дона Карлоса зазвенела рыцарская сталь. Он выпрямился и оказался на голову выше стражника.

– Эм-м…

– Режь веревки! – Дон Карлос сдобрил приказ полудюжиной слов, заменявших боевой клич в самых отчаянных делах.

Альгвазил, не переставая мычать, повиновался. Руки плохо слушались его, тряслись от волнения. «Не воин, сын лавочника», – догадался дон Карлос – и, освободившись, вырвал дагу из рук альгвазила.

– Заруби себе на носу, стражник, – назидательно сказал он. – Чужое брать незаконно.

Парень отшатнулся, упершись спиной в стену, попытался схватиться за меч, но кабальеро опередил его – шагнул следом и сам вытянул оружие из ножен.

– Но без меча меня не признают рыцарем, – пояснил он. – Честь имею!

Разъяренная толпа уже пронеслась по улице, но тише не сделалось. Подобно тому как осенний вихрь мчит по полю отжившие стебли трав, сгребая их в лохматые комья и разбрасывая повсюду семена и сухие обломки, так и летящий куда глаза глядят погром оставил за собой множество мелких стычек. В дома врывались мародеры, хлопали двери и ставни, кричали женщины. То тут, то там вспыхивали, прекращались и снова завязывались драки, звенело оружие.

Дон Карлос выглянул из калитки. Пабло нетерпеливо толкнул его в спину – просил подвинуться.

– Что будем делать, сеньор? – спросил грахеро, в свою очередь осмотрев улицу.

– Воля твоя, амиго, а я уже по горло сыт этим городишкой, – повернулся к нему дон Карлос. – Слишком много развлечений для трех дней отлучки из дома.

– И то верно, – согласился Пабло. – По-хорошему, сеньор, нам бы найти наших лошадей и повозку. Мне повезло сохранить кошелек. – Он хлопнул себя по бедру, в ответ из-под штанины глухо звякнуло. – Но без лошади пахать будет не на чем.

Вдвоем приятели шли по улице – спешно, избегая встречных толп и не ввязываясь в драки. Дон Карлос сжимал в правой руке отнятый у альгвазила меч, в левой – верную дагу. Вальехо подобрал на мостовой брошенный кем-то протазан. Никто не преграждал им дорогу – вид двух суровых вооруженных мужчин не сулил ничего, кроме решительного отпора. Быть может, их попытались бы задержать альгвазилы, но всю городскую стражу как ветром сдуло – по пути попались лишь двое, уже убитые и обобранные. В одном из них идальго признал рябого лейтенанта, еще утром возглавлявшего конвой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Звёздный остров (исп.).

Вернуться

2

Грязное испанское ругательство. – Здесь и далее прим. авт.

Вернуться

3

Грязное испанское ругательство.

Вернуться