Калеб Азума Нельсон
В омут с головой

Было в их сближении что-то неизбежное. Оно и сделало путь таким сложным.

Зэди Смит

Когда запечатываешь письма сургучом, это серьезно.

Эрл Свитшот

Caleb Azumah Nelson

OPEN WATER

Copyright © 2021 by Caleb Azumah Nelson

This edition published by arrangement with United Agents and the Van Lear Agency LLC

Фотография на переплете:

© Ohlamour Studio / Stocksy United / Legion-Media.

Перевод с английского Юлии Четвериковой

© Четверикова Ю., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. Издательство «Эксмо», 2023

1

В барбершопе было непривычно тихо. Лишь приглушенный шум суетящихся ножниц. А потом стригший ее мастер заметил: ты разглядываешь ее отражение в зеркале. Он увидел что-то и в ее глазах. Прервался, повернулся к тебе – дреды радостно задергались, будто красивые и крепкие корни дерева. Мастер сказал:

– Между вами двумя что-то есть. Не знаю, что именно, но есть. Одни называют это отношениями, другие – дружбой, кто-то говорит, это любовь, но между вами определенно что-то есть.

Тогда вы с ней посмотрели друг на друга – через зеркало – с тем удивлением в распахнутых глазах, которое много раз испытывали после встречи. Почти как у Лорки. Ты рожден меж зеркал, но отражение было неистинным, пока вы двое, как спутанные провода наушников, не оказались в этом «чем-то». Счастливый случай. Нежданное чудо.

Там, в барбершопе, ты на секунду потерял ее взгляд и задышал быстрее, как бывает после разговора по телефону, когда возникает непреодолимое желание быть рядом. От любви ты волновался и становился красивее. От любви ты становился темнее, как будто бы твоя энтичность была заметнее всего в ее присутствии. Но волноваться было не из-за чего. Нужно радоваться! Рядом друг с другом вы могли быть самими собой.

Ты обнимаешь ее, чуть-чуть отстранившись. Просишь не смотреть тебе в глаза, потому что, когда ваши взгляды встречаются, ты не можешь лгать. Помнишь, что сказал Болдуин? «Я просто хочу быть честным человеком и хорошим писателем». Вот. Честным человеком. Ты честен, здесь и сейчас.

Ты пришел рассказать, каково это – полюбить свою лучшую подругу. Некуда бежать и негде прятаться. Глаза в глаза. Вопрос: если лаконичность – это умение выразить всю суть наименьшим количеством слов, есть ли что-то лаконичнее любви?

Когда взгляды встречаются, слова не нужны – это честная встреча.

Ты пришел рассказать о стыде и о том, как он связан с желанием. Как у Шопенгауэра: «Превалирующее в конечном счете желание зачастую находится на грани нашего понимания». К чему стыдиться открыто выражать свои желания? Или стыдиться, что не знаешь желания другого?

Ты пришел спросить, помнит ли она, каким страстным был тот поцелуй. Запутавшийся в ее одеяле ночью. Без всяких слов. Честная встреча. Тебе не было видно ничего, кроме знакомых изгибов ее тела. Ты слушал ее мерное дыхание и понимал, чего хочешь.

Так странно желать лучшую подругу. Две пары рук блуждают, забыв обо всех границах, прося прощения, не разрешения. «Ты не против?» – звучит после каждого прикосновения.

Иногда по ночам ты плачешь.

2

Такая маленькая, и все же радость – мчаться по мрачной подземке Лондона. Шум, тьма, жара, ад – снимаешь слой за слоем, будто режешь спелый фрукт. Она сидит рядом, пытается распутать сложные узлы своих наушников. Узел развязывается со стуком – один наушник она вставляет в ухо себе, другой – тебе.

– Какая у тебя любимая песня? – спрашивает она, наклонившись, чтобы перекричать шум метро.

Наверху вы с удовольствием играли, как в театре, самих себя. Она сказала, что сходила на тот концерт и ты якобы разозлился, но на самом деле просто позавидовал.

Ты торопился рассказать все, пока вы шли по неровно вымощенной дорожке к станции «Эмбанк-мент».

– У друга был лишний билет, и я сказал, что могу пойти, но…

– Но…

– Буквально за день он такой: «В общем, есть одна девушка…»

– Ну, если тебе станет легче, играет он круто.

– Ура.

– Ты, кажется, расстроился, – говорит она, тщетно пытаясь подавить улыбку.

– Еще как.

А затем она внимательно слушает, как ты, захлебываясь от восторга, рассуждаешь о важности дебютного альбома Исайи Рашада, перечисляешь список повлиявших на него музыкантов и препарируешь особенности его музыкального стиля.

– Он же как Outkast, только в стиле J Dilla, с щепоткой Gil и душой Isley Brothers; в его музыке столько души, ты прямо чувствуешь это, нет? Что?

– Ничего.

Следуешь за ней к турникетам, и она тихо смеется.

Ты не сказал, что слушал альбом все лето, а песню ‘Brenda’, посвященную бабушке музыканта, прокрутил столько раз, что уже знаешь наизусть, когда за гитарой вступят ударные, когда зазвучит труба и когда наступит пауза – короткая передышка музыки от своего бешеного темпа.

Ты не сказал, что именно во время таких пауз начинал дышать, даже не осознавая, что все время звучания задерживал дыхание, но ты задерживал. Был миг, когда ты выдохнул и печально усмехнулся, осознав эту странность.

Просмотрев свой плейлист, указываешь на ‘Rope/Rose Gold’. Она одобрительно кивает.

– А я люблю ‘Park’. Крутая песня. Первой она включает твою, блокирует экран смартфона и увеличивает громкость до предела. Вы оба знаете слова. Столько души! Темнокожая пара в изумлении наблюдает, как вы вдвоем рэпуете в вагоне метро. От «Эмбанкмент» до «Виктории». Песня – самое то. Вы покачиваетесь на поворотах поезда в тоннеле и ловите басовый ритм. Такая маленькая, и все же радость.

3

Бабушка скончалась тем летом, когда ты был уверен, что никто из твоих близких больше не умрет. Ты понял это до того, как ты об этом узнал. Дело не в далеких раскатах грома, похожих на голодное урчание в желудке. И не в сером небе, таком, что казалось, будто солнце ушло навсегда. И даже не в пружинящем голосе мамы, когда она просила тебя не уходить из дома до ее возвращения. Ты просто все понял.

Лучше представить другой день. Вы сидите вместе за стеной компаунда[1] в Гане, и хотя жара спадает, ты все еще обливаешься потом. Бабушка, сидя на ветхом деревянном стуле, нарезает овощи для ужина, ты хочешь рассказать, что познакомился кое с кем в баре. Ты понял, не успев узнать. Бабушка улыбнулась бы, засмеялась, сдерживая изумление, и спросила бы: что дальше? А ты бы рассказал, какая худенькая, но высокая та девушка, как она себя ведет – мило и приветливо, ничего из себя не изображая. Черты ее лица дышат добротой, и она не возражала, когда ты обнял ее. Волосы заплетены в косички, а на голове у нее в тот вечер был черный берет. В следующий раз ты узнаешь ее только после напоминания об этом берете.

«Что еще?» – спросила бы бабушка.

Хм. Ты рассказал бы, что когда вы с той девушкой познакомились, то оба преуменьшили свои заслуги в том, что делаете, и чувства к тому, что любите. Бабушка прервала бы тебя и спросила: почему? Ты не знаешь. Возможно, потому что год для вас обоих вышел неудачным, и когда вы убеждали себя, что хуже быть не может, судьба говорила обратное.

«И что? Во тьме нет утешения», – сказала бы бабушка.

Знаю, знаю. Думаю, мы оба не обратили внимания на эту встречу. Она была слишком короткой. А на нас столько всего навалилось. Время было неподходящим.

Бабушка положила бы нож и сказала: время никогда не бывает подходящим.

Ты бы вздохнул и поднял взгляд на небо без намека на облачко и сказал: кажется, в тот вечер, когда она вошла в бар, я почувствовал то, чего раньше никогда не ощущал. То, что нельзя было не заметить.

Когда бросаешь семечко, оно прорастает. Как-то, почему-то, но прорастает.

Ага. Согласен. Просто… Я встретил девушку, с которой как будто был знаком всю жизнь. Я знал, что мы встречались раньше. И знал, что снова встретимся.

Как ты узнал?

Просто понял. И там, в другом воспоминании – тебе хотелось бы верить – твоя бабушка была бы очень довольна. Она бы сдержанно улыбнулась – и засмеялась про себя.

В тот вечер, о котором шла речь, вечер, когда вы оба сочли встречу слишком мимолетной, ты отводишь в сторону свою подругу Мелиссу. Подвал паба на Саут-Ист-Лондон, небольшая компания, день рождения. Большинство уже почти пьяны или в эйфории – в зависимости от того, что больше нравится.

– Ну так что?

– Обычно я такого не делаю.

– Значит, хоть раз делал.

– Нет, честно. Честно-пречестно, – говоришь ты. – Но ты сначала представь меня своей подруге.

Хотел бы ты сказать, что в этот момент диджей замиксовал что-то быстрое, вроде ‘Move On Up’ Кертиса Мэйфилда, с чем-то похожим. И что, когда играла песня ‘Fight the Power’ группы Isley Brothers, у тебя возникло не совсем понятное тебе самому желание, но ты знал, что надо действовать. Кажется, позади тебя гудел танцпол, молодежь двигалась, будто на дворе 1975-й. Тогда эти танцы были одним из немногих проявлений свободы для вашей молодежи. Вспоминаешь ты это или выдумываешь, говори что хочешь. Но ты обещал быть честным. В действительности присутствие той девушки ввело тебя в ступор, и ты пожал ей руку, вместо того чтобы обнять.

– Привет, – говоришь ты.

– Привет.

– Вы оба творческие люди, – произносит Мелисса, спасая вас от неловкой паузы. – Она очень талантливая актриса.

Девушка мотает головой.

– А ты чем занимаешься? – спрашивает она.

– Он у нас фотограф.

– Фотограф? – повторяет девушка.

– Делаю снимки. Иногда.

– Да ты и впрямь фотограф.

– Да, может быть.

– Как скромно.

Застенчивая, думаешь ты. После разговора она следует за тобой в темноту бара. Луч красного света падает на ее лицо, и ты замечаешь проблеск чего-то – какой-то доброты в чертах ее открытого лица. Ее взгляд в ловушке, она наблюдает за разговором твоих рук, слушает, как они сокращают путь от губ до уха, и отвечает на своем родном языке. Знакомый диалект, замечаешь ты: так говорят у южного течения реки, в местности, которую ты мог бы назвать своим домом. И в этом смысле между вами есть то, что не нуждается в словах, то, что вы оба понимаете и выражаете самим своим существованием.

– Хочешь что-нибудь выпить? Давай я принесу?

Ты оборачиваешься и видишь Мелиссу, которую до этого не замечал. Она ссутулилась, сжалась. Улыбается, но поза выдает, что она чувствует себя отвергнутой. Укол совести заставляет тебя позвать ее к вам.

– Ребят, хотите выпить?

Лицо девушки раскрывается в искреннем и добром изумлении, ее рука обхватывает твою руку. Тянет тебя за собой, ты ей интересен. Танцпол стал посвободнее, на нем воцарилась тишина, полная предвкушения. Затем торт со свечами, попытка красиво спеть хором ‘Happy Birthday’. Ты достаешь камеру из сумки на плече, наводишь объектив на именинницу Нину, которая загадывает желание. Одинокая свеча на торте похожа на крохотный солнечный лучик. Когда толпа расходится, тебя толкают из стороны в сторону. Нам всем хочется иметь воспоминания в вещественном виде, и твой долг, как единственного фотографа, их предоставить.

Снова играет музыка. Все танцуют небольшими группами, очертания лиц в полутьме замирают в фокусе твоего объектива. Диджей держит темп. ‘Could Heaven Ever Be Like This’ Идриса Мухаммеда – в самый раз.

Выбравшись из толпы, оказываешься у барной стойки, в попытках высмотреть ее вытягиваешь длинную шею. Когда ты в последний раз искал взглядом ту девушку, в тот самый вечер, о котором шла речь, вечер, когда вы оба посчитали встречу слишком мимолетной, ты понял: она ушла.

4

Сейчас зима. Теплая зима – в вечер вашего знакомства ты неверно рассчитал расстояние от станции метро до паба, и спустя полчаса пешком у тебя выступил холодный пот на лбу, – но все же зима. Не та пора, чтобы влюбляться. Встретить кого-то в догорающем пламени летнего вечера – все равно что разжечь его снова. Вы скорее окажетесь на улице только затем, чтобы глотнуть свежего воздуха после духоты ночного клуба. Возможно, ты примешь предложенную сигарету, сощуришь глаза, чувствуя, как никотин щекочет мозг, и выдохнешь в застоявшийся жаркий воздух лондонской ночи. Зимой придется по-быстрому стряхнуть пепел и отправиться домой, но летом, если посмотреть в небо, осознаешь, что синева его не стала глубже в последние месяцы.

Ханиф Абдурракиб сказал, что влюбленность – это «растущее желание, которое не может воплотиться». Ты упоминаешь ту девушку в разговоре с лучшим другом, стараясь собрать ее образ из воспоминаний прошлого вечера – как будто соединяешь фрагменты мелодии в новую композицию.

– Стой, я ее, кажется, не помню.

– Высокая такая.

– Ага, ладно.

– Была в черном.

– Не-а, не помню.

– Смотри, вот бар, – ты складываешь руки буквой L. – Я стою здесь, – показываешь на уголок.

– Постой-ка.

– Ну? – говоришь ты раздраженно.

– Тебе поможет, если я скажу, что весь вечер накуривался и вообще ни черта не помню, вообще?

– Толку от тебя никакого.

– Да не, я просто напился. Сильно. А что дальше было?

– В каком смысле?

Вы сидите у него в гостиной с чашками чая в руках. Игла проигрывателя поскрипывает по винилу – ритмичный бам, бам, бам. Медитативный пульс.

– Ты встретил любовь всей своей жизни.

– Я такого не говорил.

– Да? «Я был на вечеринке и вдруг почувствовал что-то, чего раньше не ощущал, а когда обернулся, там стояла эта девчонка, нет, – девушка, и у меня дыхание перехватило».

– Иди ты, – говоришь ты, откинувшись на спинку дивана.

– А что, если вы больше никогда не встретитесь?

– Тогда я приму обет безбрачия и уйду жить в горы до конца моей жизни. И следующих жизней.

– Радикально.

– А ты бы что сделал?

Он пожимает плечами и встает, чтобы перевернуть пластинку. Резкий скрип, как иглой по стеклу.

– Есть еще кое-что, – говоришь ты.

– Что?

Смотришь на потолок.

– Она встречается с Мелиссой. Девушкой, которая нас познакомила.

– Чего?

– Я узнал это после нашего разговора.

– Ты прям уверен?

– Видел, как они целуются в углу.

Твой друг смеется и поднимает руки:

– Эй, я тебя не осуждаю. Нельзя же так сразу понять. Но у тебя есть вариант… – Он жестом показывает ножницы.

Как избавиться от желания? Дать ему голос – значит дать ему плоть, в которой оно будет жить и дышать. То есть, как сказала твоя бабушка, посадить семечко, зная, что как-то и почему-то оно прорастет. То есть признать и утвердить что-то, существующее на грани твоего понимания.

Но даже если это семя прорастет, а тело будет жить, дышать и развиваться, нет никакого обещания взаимности. Или даже просто еще одной встречи. К тому же сейчас сезон летних влюбленностей. Ведь даже если ты расстанешься с новой знакомой в якобы бесконечную ночь, даже если ваши пути разойдутся и ты заснешь в одиночестве, вспоминая мгновения близости, чтобы, спотыкаясь, добраться до забытья, – в щель между шторами твоего окна все равно просочится кусочек лета. Придет следующий, длинный день, а затем не менее длинная ночь. Будет другой клуб или пикник почти без еды, зато с морем выпивки. В темноте будет другая улыбка другой незнакомки или, может, ее взгляд через весь сад. Она коснется твоей руки, когда вы оба повалитесь со смеху от пьяной шутки. Не дыша, ты ворвешься в дверь, касаясь изгибов незнакомого тела или молча пытаясь найти уборную в незнакомом доме.

Иногда, чтобы воплотить свое желание, лучше всего дать ему вырасти и расцвести. Почувствовать, позволить ему застать тебя врасплох и сжать до боли. Что может быть лучше представления о том, что ты идешь к любви? Иногда лучше подождать, поставить в вазу – там безопасно – уже раскрывшийся цветок и менять воду, пока он не завянет от своей участи, а там уже безучастно его выкинуть.

5

В следующий раз ты видишь ее в баре за два дня до Нового года. Ты предложил встречу здесь и сам на нее опоздал. Всего на пару минут, но опоздал. Извиняешься; она не сердится. Вы обнимаете друг друга, поднимаетесь по лестнице, затем по эскалатору, болтаете обо всем подряд. Ты немного запыхался, чуть-чуть вспотел, но если она и заметила, то ничего не говорит – ни голосом, ни любопытным взглядом.

Выбираете, где присесть – зеленый бархатный диван из двух секций. Легко жонглируете темами общения, как старые друзья, и вам приятно говорить на уже общем языке. Вокруг себя вы создаете маленький мир, только для вас, на этом диване, и выглядываете оттуда в большой мир, который с неизменным постоянством поглощает даже самых живых и настоящих из вас.

– В прошлый раз ты сказал, что фотограф, – говорит она.

– Нет, это тебе сказали, что я фотограф, а я смущенно замялся, – парируешь ты.

– Почему?

– Ты поступила точно так же, когда речь зашла о твоей актерской карьере, разве нет?

– Это не ответ на вопрос.

– Сам не знаю, – говоришь ты, – но да, я занимаюсь фотографией.

За окном – суетливая Пикадилли. Какой-то мужчина старательно дует в волынку, мелодия доносится до вас. Вечер пятницы, город в угаре и мечется, не зная, куда себя деть.

– Наверное… – начинаешь ты, – наверное, просто ты знаешь правду о себе и хочешь защитить эту правду. Я знаю: я фотограф, но если кто-то скажет то же самое, все изменится – ведь то, что думают обо мне, не равно тому, что я сам о себе думаю. Прости, я тебя запутал.

– Нет, я понимаю. Но почему чье-то мнение должно менять твое отношение к самому себе?

– Не должно.

– Ты просто мастер уходить от ответа.

– Разве? Я не специально.

– Да я прикалываюсь, – говорит она, подтверждая это мягкой улыбкой.

– Это п… – Ты замолкаешь и хмуришься, пытаясь поточнее выразить мысль. – Никто не может жить в вакууме. А когда впускаешь в свою жизнь людей, то становишься уязвимым, и они могут как-то повлиять на тебя. Или это я бред сейчас сказал?

– Не бред.

– А что насчет тебя? Ты в самом деле актриса?

– Ммм, попозже расскажу. Мы отошли от темы.

– Отошли.

– И что ты думаешь о моем предложении? Как и сказала, я ничего не смыслю ни в фото, ни в видео, так что будет круто, если ты поможешь. Круто будет поработать вместе.

– Хммм, – произносишь ты, растягивая мгновение тишины. – Я да, то есть нет. Не думаю, что хочу участвовать.

– А-э? – Не столько вопрос, сколько непроизвольный выдох вырывается у нее, от шока она вжимается в диван. Накрывается своим пальто, а ты смотришь, как оно взлетает и падает, словно одеяло. Протягиваешь руку, берешь ее за торчащий из-под ткани локоть. Сначала виден лоб, затем появляются напряженные брови, внимательные осторожные глаза. Она сдерживается, чтобы не крикнуть.

– Да я пошутил, честно. Я очень хочу поучаствовать.

По выражению ее лица видно, как она борется с собой. На шутницу нашелся шутник.

– Ну ты и гад! – Она смотрит на время. Вы в баре уже два часа.

– Может, выпьем чего-нибудь? Отметить это новое… сотрудничество? Мне точно надо выпить. – Она встряхивает головой, все еще не до конца веря в произошедшее.

Ты рад, что она тебя попросила.

Вы спускаетесь на нижний этаж бара. Ночь волочится следом, не в силах угнаться за вами. Со стола на вас смотрит пара полупустых пузатых стаканов.

Уже далеко не первые сегодня. Сознание слегка поплыло, ты пытаешься ухватить суть происходящего. Львиная доля веселья теряется за необходимостью держать его в целости и сохранности, и ты очередным глотком стараешься заглушить внутренний голос, требующий ясности. Все в порядке, думаешь ты, все правильно. Она быстрым шагом возвращается из дамской комнаты. На оконном стекле пляшут отражающиеся огни Лестер-сквер. Она протягивает руку, будто хочет поймать их, теряет равновесие – и на краткий, волнующий момент ее голова оказывается у тебя на коленях. Так же быстро она поднимается смеясь и тянется к красивому свечению.

В этот вечер ты впервые замечаешь явный томный блеск в ее глазах, который появляется от алкоголя. Сладкие слова из кисловатых губ, соль с ободка бокала скопилась на кончике языка. Ты уже писал об этом, но как будто перечитываешь книгу, переслушиваешь альбом; новые фразы вихрем налетают из тумана.

Вы перешли в кафе «Шейк шак» у Лестер-сквер. Ты стоял в очереди, пьяный в стельку, качался в волнах людских волнений. Еда была на тебе – она оплатила последнюю порцию напитков – вы нашли свободные барные стулья и устроились на них рядышком. Она заказала бургер с перцем чили и картошку фри с сыром, которую не смогла доесть, поэтому отдала тебе (нельзя допустить, чтобы еда пропала). Откусив пару раз от бургера, она снова распутала наушники и протянула тебе один, ее тонкие пальцы танцевали по экрану телефона в поисках музыки. А теперь спросим народ: был ли кто-нибудь тем вечером в «Шейк шак»? Видел ли он, слышал ли, как двое незнакомцев отворяют друг другу свои души? Поймали ли они этот ритм? Прониклись ли джазовой энергией Кендрика Ламара?

В тот первый вечер они стали ближе на расстояние разведенных наушников. Перестали быть незнакомцами. В тот вечер они обсуждали совместный поход на квартирник, но бросили эту затею и пошли в другой бар, а потом прокатились на метро с Исайей и Джеем в ушах, дошли от Брикстона до Херн-Хилл по неожиданно теплым для декабря улицам, залезли друг другу в карманы и обнаружили, что держат в них одни и те же вещи. Они не хотели расставаться, потому что расставание – это убийство того, что происходило между ними в тот момент, и это что-то совсем не хотело погибать. Забавное совпадение – именно в тот момент, когда они сидели, забравшись с ногами на диван, в наушниках играл знакомый бит ‘Fall in Love’.

Вид с ее балкона: сверкающая панорама Лондона. Тебе здесь уютно. Как дома.

– Будешь чай? – спрашивает она из кухни.

Ты киваешь, подходя к окну, и касаешься стекла пальцами. Как будто свет можно поймать, как будто бы свет – это картина, которую можно потрогать. Она бесшумно подходит сзади.

– Давно ты здесь живешь? Я завидую.

– Пару лет уже. Здесь неплохо, правда? – Она протягивает тебе кружку и указывает на диван. Вы усаживаетесь на противоположных концах, поджав колени к груди и стараясь не пересечь границу стыка двух подушек. Только вот обоим вам уже что-то открылось, как бывает, если сильно надавить ложкой на пакетик чая в кружке – он рвется и в воде начинают плавать чаинки.

– У тебя классная мама, – говоришь ты.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Компаунд (англ. Compound) – кластер домов для совместного проживания членов большой семьи или общины, огороженный по периметру участка стеной. Компаунды – частое явление в африканских странах.

Вернуться