Татьяна Васильницкая
Гербарий

Чубушник

Элизабет остановилась у двери с латунной табличкой «Ойген Вайнкеллер, лекарь человеческих душ». Потянулась к молоточку в виде птицы, вдохнула приторно-сладкий аромат жасмина, расцветшего под окном, и опустила руку, не решаясь постучаться. Она вспомнила, как пришла сюда в первый раз. Тогда все деревья стояли голые, а под ногами хлюпал слякотный гной. Элизабет продала серьги (подарок мужа) чтобы оплатить приём, и не знала, что страшнее: муж, узнавший о продаже своего подарка, муж, узнавший, на что были потрачены деньги, или, непосредственно, сама встреча с доктором. Тогда она тоже не с первого раза решилась постучать в дверь.

– Входите! – ответил доктор сразу же после того, как это наконец удалось.

Элизабет обомлела. Она ожидала увидеть строгую медицинскую обстановку и пожилого лекаря в белом халате, но О́йген Вайнке́ллер оказался мужчиной не старше тридцати, больше похожим на конторского служащего, а его кабинет – обычной гостиной с книжным шкафом, столом и двумя креслами друг напротив друга. На том месте, где должна была сидеть Элизабет, стоял стакан с водой и лежал аккуратно сложенный носовой платок.

– Здравствуйте, доктор Вайнкеллер.

– Ойген. И прошу, называй меня на «ты». – Голос у него был вкрадчивый и будто обволакивал, а в манере говорить сквозила некая небрежность. Как, впрочем, и в расстёгнутом жилете, и в съехавших на самый кончик носа очках.

– Как скажешь… – ответила пациентка, опускаясь в своё кресло. Ей было страшно неловко, – я Элизабет.

Доктор сел на своё место, чуть наклонился вперёд и поправил очки.

– Что же привело тебя сюда, Элизабет?

Девушка, запинаясь и вжимаясь в кресло, произнесла заранее заготовленную речь.

– Я замужем пять лет. Мой муж – очень хороший человек, и его родители – тоже. Они дали мне всё, что у меня есть. Я – сирота, и эти люди стали моей семьёй. Без них я бы всю жизнь терпела нищету и лишения. Вся беда в том… – Элизабет набрала побольше воздуха в лёгкие, – беда в том, что я – плохая жена. Я недостаточно люблю своего мужа, не ценю того, что он для меня делает, часто его расстраиваю. В прошлом году я ждала ребёнка, но… Но, наверное, я сделала что-то не так, он родился раньше срока и умер. Муж и свёкры очень горевали, а я…

Элизабет замолчала и опустила глаза.

– А ты? – переспросил Ойген.

– А я… Знаешь, если честно, даже обрадовалась, что у меня пока не будет ребёнка.

Элизабет била крупная дрожь. Она ждала, что доктор начнёт её стыдить, но он молчал.

– Что мне делать? – спросила Элизабет, не в состоянии больше выносить тишину.

– Что делать чтобы что? – в голосе доктора не было слышно и тени упрёка.

– Чтобы… быть нормальной женщиной!

– А ты – ненормальная женщина?

– Ну да… То есть нет…

Доктор Вайнкеллер закурил сигарету.

– Смотри, Элизабет, – произнёс он спустя несколько минут раздумий. – ты пришла ко мне с капканом на ноге и просишь, чтобы я научил тебя не замечать боль. Но ведь, чтобы боль прошла, нужно снять капкан. Понимаешь, о чём я?

Теперь настал черёд Элизабет задуматься.

– То есть… Ты советуешь… Мне нужно… Уйти от мужа?

– Я не знаю, что тебе нужно. И ничего не советую. Я лишь предположил, что тебе плохо живётся с мужем. Это так?

– Так. – ответила Элизабет и вдруг заплакала. Ойген взглядом указал ей на стакан и платок.

– Прости, пожалуйста, мне очень стыдно. – проговорила пациентка, вытирая слёзы.

– Нечего стыдиться, – сказал доктор участливо, как добрый друг, – никогда не стесняйся плакать здесь.

Элизабет была поражена. С самого раннего детства, стоило ей по той или иной причине заплакать при людях, ей тут же велели перестать. Кроме мамы, умершей, когда Элизабет ещё не пошла в школу.

– Почему тебе плохо с мужем? – спросил Ойген спустя пару минут.

– Не знаю… – пациентку вновь сковало неловкостью, – у меня есть всё, что нужно, он меня содержит, дарит платья, украшения… Он очень добрый…

– Погоди, – прервал её доктор. – ты сейчас рассказываешь, почему тебе с ним хорошо. А я спросил, почему плохо.

– Ну, он… Понимаешь…

Элизабет тяжело дышала. Ей было поначалу не подобрать нужных слов, а потом как «прорвало»:

– Ойген, мой муж хочет, чтобы я всё время была рядом с ним. Я еле-еле отпросилась в гости к Са́би, чтобы прийти сюда. Она – моя единственная подруга. Мы с ней видимся раз в месяц, а то и реже. Даже если все дела по дому сделаны, мне приходится подолгу уговаривать мужа, чтобы он отпустил меня на час. Просто прогуляться, или навестить могилу мамы. Он всегда спрашивает, зачем мне одной куда-то идти. Если я ухожу, когда муж на службе, свекровь всегда ему докладывает, и опять же – скандал! Как-то со мной на улице заговорил почти слепой старик, ему нужно было прочесть квитанцию. Ну, я прочла, конечно же. Муж потом меня чуть не убил! За то, что я заговорила с незнакомым мужчиной! Представляешь?!

Последнее слово Элизабет выкрикнула в гневе.

– Представляю, – ответил Ойген, – тяжко же тебе приходится!

В этой фразе была неожиданная, но вместе с тем такая долгожданная поддержка. Последние несколько лет Элизабет мечтала рассказать обо всём кому-то и услышать: «Тяжко же тебе приходится!» Она делилась только с Саби, на что неизменно получала в ответ: «Ну так сваливай от мужа, чего ты ноешь?» Какой же Ойген чуткий, понимающий! Может, тогда ему можно рассказать и про…

– А ещё, знаешь…

Элизабет снова замолчала и покраснела. «Всё-таки он – мужчина, со своим мужским взглядом. Может ли он и здесь меня понять?..» Доктор смотрел на неё выжидающе. Пациентка наконец решилась.

– А ещё, ну, это… Супружеский долг, понимаешь?..

Ойген избавил её от дальнейших формулировок.

– Тебе приходится его исполнять по требованию мужа?

– Да. Он… Очень часто этого требует…

Элизабет опять разрыдалась.

– Ты говорила мужу, что тебе этого не хочется? – спросил доктор после того, как пациентка вытерла слёзы, высморкалась и отпила полстакана воды.

– Говорила.

– А он?

– Отвечал, что всё это глупости. Ведь мы с ним любим друг друга, а значит, должны делить брачное ложе.

Ойген вновь закурил. Его руки едва заметно дрожали.

– Элизабет, – сказал он, – это совершенно естественно, что тебе плохо в браке. Твой муж, вообще-то, насильник.

«Да что ты такое говоришь?!» – захотелось выкрикнуть Элизабет, но слова застряли в горле. Всё это было так странно, так неожиданно, как будто её мысли, которые до этого текли подобно спокойному ручейку, вдруг ринулись бурным потоком в противоположном направлении.

– Так что же мне делать?

– Что делать, чтобы что?

– Чтобы… это… ну… – Элизабет в полной растерянности замолчала.

– Я понимаю, тебе нужно время, чтобы всё обдумать. Как уляжется, приходи снова.

– Хорошо… Я приду…

Элизабет положила деньги на стол, встала и направилась к двери. Она уже хотела попрощаться с доктором, но вместо этого спросила:

– А если я всё-таки останусь с мужем? Что тогда будет?

– Не знаю. Судя по всему, примерно то же самое, что и сейчас.

Вернувшись домой, Элизабет тенью прошмыгнула в ванную, пока никто не заметил её красные глаза и опухшие веки. «Да что это за лекарь такой?! – думала она со злостью, – мне ведь должно было стать легче, а стало только тяжелее! Сейчас голова взорвётся!»

Но спустя две недели, захватив цепочку, которую муж подарил ей очень давно, и, должно быть, совсем забыл об этом, Элизабет отправилась якобы к Саби, а на самом деле к Ойгену: очень уж ей хотелось с ним поговорить. Она вновь плакала, признаваясь доктору в таких удивительных вещах, которых и сама о себе не подозревала буквально час назад, а доктор внимательно слушал и задавал нужные вопросы.

Элизабет стала посещать лекаря человеческих душ дважды в месяц. На её счастье как раз в это время свекровь стала глохнуть, и плохо соображать, так что отлучки невестки стали менее заметны. На оплату приёмов шли украшения, а потом и платья. Элизабет было не жалко с ними расставаться, ведь взамен она получала нечто куда более ценное.

Как-то раз Ойген попросил её пожалеть себя вслух. Она долго собиралась с мыслями и совсем не понимала, как это делается, тем более, разные люди столько лет твердили, что жалеть себя ни в коем случае нельзя. Но потом Элизабет вспомнила, как её жалела мама.

– Бетти, моя бедная малышка, – начала она дрожащим голосом, – мне так жаль, что тебе пришлось перенести столько страданий. Ты их не заслужила, правда. Совсем не заслужила… – в который раз Элизабет заплакала.

– Что ты сейчас чувствуешь? – спросил доктор.

– Мне стало легче.

– Славно. Нужно уметь пожалеть себя.

С тех пор, когда муж бывал с ней особенно грубым, Элизабет перед сном запиралась в ванной, включала воду и жалела себя вслух.

«Ты обязательно уйдёшь от этого ужасного человека!» – сказала она однажды, и тут же одёрнула себя: «Да как ты посмела назвать своего мужа ужасным? Он же тебя содержит! Без него ты бы работала кондуктором и жила в трамвайном общежитии!» И тут Элизабет вдруг поняла, что тоскует по трамваям, прежней работе и даже общежитию. «Интересно, в столице нужны кондукторы? Там ведь полно трамваев!»

И вот теперь, жарким летним днём, с одним лёгким чемоданом, она стояла у дверей и не решалась постучаться. Ей было жаль покидать Ойгена. Пожалуй, это был единственный человек в городке, по которому она будет скучать.

«Ну же, давай!»

Сердце готово было выпрыгнуть из груди.

Тук-тук!

– Входите!

– Здравствуй, Ойген.

– Здравствуй, Элизабет.

– Я пришла попрощаться. Я уезжаю в Берлин.

– Когда?

– Сегодня. Можно сказать, сейчас. Вместе с Саби.

– Чем вы собираетесь заняться там?

– В столице много работы. Начнём с трамвайного депо.

Элизабет то ли показалось, то ли Ойген действительно смотрел на неё с нежностью.

– Я очень-очень за тебя рад.

Доктор подошёл к окну, повернул эспаньолет и дёрнул деревянную раму на себя, впуская головокружительный запах цветущего сада.

– У тебя такой ароматный жасмин!

– Это чубушник.

– Что?! – Элизабет чуть не уронила чемодан.

– Чубушник. Его часто путают с жасмином, но это другой вид кустарника.

– Ничего себе! Подумать только, я двадцать три года думала, что это жасмин! Моя жизнь теперь никогда не станет прежней!

– Иногда люди ошибаются долгие годы. А твоя жизнь действительно никогда не станет прежней, – Ойген улыбнулся, – она будет гораздо лучше, я уверен.

Одуванчик

Этот июнь в Санкт-Петербурге выдался холодным, ветреным и промозглым, но горожане одевались по-летнему в надежде, что небесная канцелярия узрит их наряды и включит правильную погоду. Две девушки, по всем признакам напоминавшие студенток, вышли из подземного перехода метро «Московская» и направились в сторону проспекта Гагарина. Они были одеты в одинаковые джинсовые куртки, одинаковые белые кеды и очень похожие лёгкие платья, только у одной был рисунок с ананасами, а у другой – с попугаями.

– Кстати, – заговорила владелица «попугаечного» платья, – помнишь, ты спрашивала про того парня с последнего курса?

– Ну?! – ответила «ананасовая» подруга, в глазах который немедленно зажглись огоньки любопытства.

– Его фамилия – Шишкопа́р.

– А имя?

– Этого мне разузнать не удалось. Только первую букву: И.

– Иван, Илья, Игорь… – студентка с мечтательной улыбкой потерялась в догадках.

– Изя? – подсказала ей подруга.

В голосе «ананасовой» девушки появилось возмущение:

– Сама ты Изя!

– А что? Он явно еврей, с такой-то фамилией!

Девушка в платье с попугаями тяжело вздохнула. На её лице отражались все любовные муки мира.

– Святые табуретки! Да не ссы ты! – подбодрила её подруга, – Вот просто подошла и спросила: «Как ваше имя и кто вы по национальности?»

– Да уж, просто восхуительно! Только вот как мне к нему обратиться?

– Ну, например, «Господин Шишкопар».

– Благодарю вас, госпожа Янковская, за исключительно ценный совет!

– Госпожа… Нет, не так, фрау Фе́льдман, обращайтесь, всегда рада помочь!

– Тогда уж фройляйн. Я ведь не замужем.

– Скоро выйдешь замуж. За Шишкопара.

– Обязательно! Только узнаю сначала, как его зовут.

Девушки хором рассмеялись.

– Слушай, – сказала незамужняя фройляйн Фельдман, – напомни, а куда мы, собственно, идём?

– На квартирник. – со знанием дела ответила госпожа Янковская.

– Кто выступает?

– Гарик Спичка. Знаешь такого?

– Ммм… Что-то знакомое. Хохлопанк?

– Да, именно он. Только ему это не говори, а то обидится.

– С каких это пор ты угораешь по украинскому панк-року, а?

– Там басист такой лапочка, – расплылась в блаженной улыбке Янковская, – Гриша Низовцо́в. Я тебе его фотку показывала?

– Показывала.

– Что скажешь?

– Тот ещё сахарный говнарь.

– Да твой Шишкопар ничем не лучше!

– Тихо, не убей меня только!

– Не сегодня, детка! Тем более, мы пришли.

В тесной прихожей их встретила хозяйка в рваных джинсах и футболке с рисунком трамвая.

– Привет, Люся! – девушка в платье попугаями кинулась её обнимать.

– Привет, Света и… – Люся вопросительно посмотрела на гостью в платье с ананасами, которая была здесь впервые.

– Лиза.

– Рада познакомиться! Проходите. Супчик будете?

– Будем! – ответила Света.

Люся ушла, по-видимому, на кухню.

В квартире густо и сладко пахло пряностями.

– Какой ещё супчик? – спросила Лиза в крайнем недоумении.

– Увидишь. – улыбнулась Света.

Хозяйка вернулась с подносом, на котором стояли две поллитровые суповые чашки, до краёв наполненные горячим глинтвейном. В каждой плавал кружок апельсина и палочка корицы.

– Угощайтесь, вы сегодня первые!

Люся снова ушла хлопотать на кухню.

– Ну что, за сессию? – предложила тост Света.

– За сессию! – поддержала Лиза.

Глинтвейн оказался напитком богинь.

Из соседней комнаты слышались гитарные переборы, голоса, смех. Через каждые пять минут приходили новые и новые гости, здоровались, садились на диван, получали свою порцию «супчика».

– Ну что, мы готовы! – раздался голос из приоткрытой двери, и все потянулись в «концертный зал». В нём царил полумрак, только «сцена» тускло подсвечивалась. Гости разместились на многочисленных стульях, табуретках, подушках, а кто-то и вовсе на полу.

Гарик Спичка оказался каким-то несуразным парнем с откровенно детской физиономией, бледно-зелёным «ирокезом» и красивым, высоким голосом, а Гриша Низовцов – в меру мужественным, в меру «сладеньким», с крепкими руками, на которых самым соблазнительным образом выступали вены, одухотворённым лицом с правильными, благородными чертами – настоящий лапочка по формуле Светы Янковской. Лизе Фельдман неизменно нравились другие парни: тощие, бледные, длинноволосые, и обязательно с каким-нибудь изъяном вроде картавости или пары отсутствующих передних зубов. Света регулярно подшучивала над странными вкусами подруги и грозилась подыскать ей в женихи зомби-наркомана.

Музыканты начали играть вроде бы знакомую песню, но Лиза никак не могла её узнать до тех пор, пока не прозвучала строчка «Мы уйдём из зоопарка!»¹, которую подхватили все зрители. Потом «хохлопанк» пел и вовсе неизвестные Лизе песни – видимо, собственного сочинения, а в перерывах много и несмешно шутил, демонстрируя типичный украинский говор.

– А сейчас наш замечательный басист, человек и пароход Григорий Низовцов исполнит песню великого омского гения! – объявил Гарик.

«Сахарный говнарь» начал играть вступление, а потом запел:

«Лучезарный вселенский поток,

Бьётся, до́лбится в потолок…»

Голос Гриши и был тем самым лучезарным вселенским потоком – чистым, светлым, затягивающим. Лиза посмотрела на Свету. Она сидела, словно загипнотизированная, ни на секунду не отрывая взгляда от исполнителя, а её губы беззвучно шевелились, произнося :

«… Рвётся, бьётся, наблюдается

Из моего отдельного угла

Через моё отдельное окно

Из моего отдельного меня…»²

Когда песня закончилась и аплодисменты смолкли, Гарик крикнул «Перекур!» Народ потянулся на балкон. Каково же было изумление Лизы, когда в их числе она увидела того самого парня из училища, по фамилии Шишкопар! Должно быть, он пришёл позже и сидел в тёмном углу. Лиза устремилась за ним.

– Надо же! И тут люди из Рериха! – сказал Шишкопар, очаровательно картавя.

«Божечки, моё сердечко!» – пронеслось в голове у Лизы, а вслух она ответила:

– Да! Мы – как иллюминаты, везде!

После чашки «супчика» она сделалась совершенно пьяной.

– Господин Шишкопар, – обратилась Лиза к похитителю своего сердечка, – позвольте поинтересоваться, каково ваше происхождение?

– Попробуйте угадать! – ответил он и хитро улыбнулся.

– Вы из алеутов?

– Нет.

– Кумыков?

– Отнюдь.

– Караимов?

– Опять мимо.

Студентка с неприкрытым интересом разглядывала своего собеседника. У него действительно была крайне загадочная внешность: бледная кожа, светло-русые волосы до плеч и тёмно-карие, почти чёрные, глаза. А ещё от него чертовски приятно пахло апельсинами, и Лиза неосознанно придвинулась ближе.

– Сдаюсь!

– Я из донских казахов.

– Надо же! А как ваше имя?

– Иннокентий.

– Странное имя для казаха. Тем более для донского.

– А вашим происхождением, Елизавета, можно поинтересоваться? Откуда такая фамилия – Фельдман? Ви таки евгейка?

– А таки шо? – Лиза попыталась в ответ изобразить еврейский акцент, но в тот же миг спохватилась, – откуда ты знаешь, как меня зовут?

– Да так, – Иннокентий подмигнул ей, – наслышан.

Все, кроме них, уже ушли с балкона обратно в комнату.

– Моя прабабушка была немкой. Меня назвали в её честь.

– Здесь должна быть шутка про фашистов!

– Все фашисты – фетишисты!

Молодой человек рассмеялся.

– Почему?

– Потому! Ты их форму видел?

Обмен шутками плавно перетёк к предложению не оставаться на второе отделение, а пойти прогуляться, а предложение прогуляться – в прекрасную идею заехать домой к Лизе. В автобусе она так сладко задремала на плече у Иннокентия, что чуть не пропустила нужную остановку.

– Пойдём через тот двор, – сказала Лиза, когда они всё-таки вышли в правильном месте, – я наберу одуванчиков.

Пьяные, хохочущие над очередной шуткой про фашистов, с пышным букетом жёлтых цветов, они ввалились в коммунальную квартиру на первом этаже. Лиза робким жестом пригласила Иннокентия в свою комнату – маленькую, тёмную, необжитую. У одной стены стояла кровать, а у другой – этюдник, планшеты, подрамники и клетка с толстой белой морской свинкой.

– Эта комната досталась мне в наследство от той самой прабабушки, я сюда недавно въехала. А свинозавра зовут Вольдемар, можно просто Вова.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Автор песни – Егор Летов.

Вернуться

2

Автор песни – Егор Летов.

Вернуться