Юрий Татаренко
Отремонтированный снег

Серия

«Невыразимое»

Премия им. Василия Андреевича Жуковского

© Юрий Татаренко, 2023

© Интернациональный Союз писателей, 2023

Полтинник – детский возраст

Люблю сибиряков! Люди, рожденные по ту сторону Урала, обладают несуетным самостоянием, спокойствием и основательностью – обитателям столиц свойственным в меньшей степени. Первый сборник стихов Юрия Татаренко вышел в свет в Томске аж двадцать лет назад. Сейчас перед вами-десятая его книга, включающая стихи последних двух лет.

Юрий проделал в поэзии изрядный путь: от иронических четверостиший в духе «гариков» Игоря Губермана – через глубокое вникание в социальную проблематику – до, собственно, поэзии как таковой. Сказанное не означает, что представляемые стихи лишены иронии либо гражданской позиции, – просто переплавленные в тигле личности автора эти (привыкшие перетягивать одеяло на себя) элементы заняли присущее им орнаментальное (отнюдь не главенствующее) место. На первый план выступило иное: стремление прислушаться к жизни исполинского, трудно представимого для не зревших его воочию пространства, именуемого Сибирью, в его поразительном многообразии – и выверенном веками суровом единстве.

Юра – активный путешественник. За эти годы ни «модная болезнь» – 2019, ни внезапно закрытые аэропорты не смогли воспрепятствовать его масштабным пересечениям пространства. Но в каждом посещаемом городе, в общении с обитающими в оном людьми (как правило, стихотворцами) он исхитряется изыскивать способы для уточнения суверенной картины своего любимого Новосибирска.

Рано или поздно всяк, берущийся за перо, упирается в вопрос: зачем я все это делаю? (Точнее: отчего я обречен на это безнадежно семантическое занятие?) Стихи о природе стихотворчества – вещь обоюдоострая. Ну очень легко впасть в кокетливый пафос либо в очередной раз попытаться изобрести велосипед (без оглядки на вполне себе рабочие модели оного, сконструированные великими предшественниками). Но избегнуть темы, кажется, не удавалось еще никому, всерьез положившему жизнь свою за литературу. Вот и у Юры в стихотворении «Немосковское лето» стали появляться мотивы цеховой авторефлексии:

Облакам все равно,
Что творилось на влажной земле.
Никогда, ни за что
Не поместится облако в гроб.
Я-то думал,
Поэт – кому вечно нужны сто рублей.
Оказалось,
Поэт – кто из молнии делает гром.

Сказано хлестко – и, надеюсь, не окончательно. Единожды задавшийся этим вопросом обречен уточнять суверенную картину мира до бесконечности. Ибо, в сущности, писание стихов сводится не к производству более-менее качественно написанных текстов в рифму и столбиком – но к неустанной работе пишущего над собственной душой. Прислушиванию к происходящим в ней тектоническим изменениям. Именно они дарят стиху энергетику. И, разумеется, надежду стать услышанным.

Бродский некогда констатировал, что тюрьма – это недостаток пространства, возмещенный избытком времени. Для Юрия Татаренко творческая свобода – это избыток пространства. Учитывая сравнительную молодость автора, о котором я имею честь вести речь (ему всего-то полтинник на днях стукнет), пожелаю ему, чтобы избытку пересекаемого пространства выпало вдосталь времени для получения удовольствия от жизни, осмысления пройденного и фиксации осмысленного на бумаге. Собственным голосом – находящимся в неразрывной связи с традициями замечательных поэтов-новосибирцев (от легендарного Анатолия Маковского до драгоценной Юли Пивоваровой), но успевшим обресть уникальную интонацию. Которая – единственно – и делает писание стихов занятием небессмысленным.

Виктор Куллэ

Отремонтированный снег

Десять строк про одну семью

За свет внесешь очередной платеж,
Рутиной суетливо коронован, —
И вдруг одну простую вещь поймешь:
Приснишься морю – примет как родного.
Поедем в Крым: Гурзуф, Мисхор, Форос,
Инжир на ужин, но на завтрак – каша…
И сам себе ответишь на вопрос:
«А есть ли смерть?».
Чужая – есть.
Не наша.

Пленэр в Крыму

Ни синевы, ни совести, ни страха
Не видно за табличками «Жилье».
На солнце кошка разлеглась, и странно,
Что наплевать собаке на нее.
Ни капли снега на покатой крыше.
Ни грамма листьев – дерево цветет.
У мускателя – цвет и запах свыше.
У двух бокалов – допуски на взлет.
Раскрыл окно – как будто сдал экзамен,
Расправил грудь, как греческий герой…
И плыл февраль у нас перед глазами.
И выстужался домик под горой.

Феодосия

Снежинки над морем —
Соленые, пахнут рыбой.
Молчащая чайка
Летит параллельно дну.
И ржавчина красилась —
Скучно быть просто рыжей.
И сглатывал камень,
Как мог, не свою слюну.
И лето нескоро.
И будет песок в морщинах.
И вылетит пробка,
И сыр прильнет к лавашу.
И все повторится.
Но тот, с бородой мужчина
Приедет с другою.
И море поднимет шум.

Сутки с любимой

Улочками Гурзуфа
В горы не допыхтеть.
Сон про вулкан Везувий
Видит гора Медведь.
В цель посылает стрелы
Крымская темнота.
На берегу не встретить
Ксений, Марин, Наташ.
Сытым февральским морем
Налюбовалась ночь.
Скинул сто тыщ калорий
Стонущий осьминог.
Завтрак – бокальчик брюта —
С видом на гаражи.
Кошка с набитым брюхом
Облако сторожит.
Полная вазочка яблок.
Сыр не похож на еду.
Спят – не вкусившие Ялты —
Двое в ничейном саду.

Весна в Гурзуфе

На снимке облако завалено.
И склон горы не слишком крут.
Меж молоком и наковальнями —
Волны новорожденный жгут.
Приблудный пес сидел на пристани —
Ошейник некому надеть —
И в море всматривался пристально
В надежде вьюгу разглядеть.

Длинный день отъезда

Черное море под Крымским мостом —
Цвета Невы.
Серые камни под стать тополям —
Все без листвы.
Руки не мерзнут, а вроде пора —
Скоро январь.
Завтра любимой с улыбкой скажу:
«Рыбки пожарь».
Брошу монетку голодной волне —
Крым, отпусти.
Нет, не десятый – четвертый стакан.
После шести.

В километре от Карадага

У фабрикантов грез кончаются заводы.
Волошин сделал вид, что вновь не при делах.
И наглый черный кот ударился в зевоту,
Услышав разбитных подвыпивших девах.
И волны шелестят. И всё не слава богу.
Как после смс: «Успела на метро».
И мыс Хамелеон своим шершавым боком
Ни капли не похож на гладкое бедро.
Читатель винных карт дорос до детектива.
Меж небом и землей вдруг шире стала щель.
Сапожник без штанов. Фотограф без штатива.
Еще и склад закрыт потерянных вещей…

Башкирская смена

Виднеется море сквозь сосен чужой аромат.
И море чужое, и цвет его – полузнакомый.
Сданы и забыты английский, термех, сопромат.
Прольются стихи – от Кабанова до Минакова.
Закатно-мускатное прячется между камней.
Назвать их своими не сможем мы даже по пьяни.
Волна финиширует вполоборота ко мне.
И ты начинаешь: «А помнишь, на сплаве в Бурзяне?..»

Гурзуф

Идти вдоль моря, думать в вышину.
Забыть о том, что отпуск – это быстро.
Весь день искать то тень, то тишину.
Минуту счастья людям надо выстрадать.

Барашки замерли. Бегут года.
Осталась недочитанной газета.
Уже не минеральная вода
В твоем стакане из-под винегрета.

Мороженое стоит сто рублей.
Тяну коктейль, к нему охладевая…
Как не бывает детства без соплей,
Так у соплей, блин, детства не бывает.

Разлегся кот – не загорел живот.
Мы сторожим хозяйские простынки.
И наполняют новенький блокнот
Короткие стихи – зато простые.

14 июля

У каждого облака – запах свободы,
Едва различимый с вершины горы.
И нет путешествия – лишь эпизоды.
И предощущение дикой жары.
Весь мир – это карий и желто-зеленый.
За шторами носится облачный пух…
А что остается рабам и влюбленным?
Лишь пиво на вечер да море на слух.

Песочная бухта

На Черном море набело живем.
Черновики изучит мегаполис.
Задумаемся. Каждый о своем.
Каренина не бросится под поиск.
Допито белое. К тебе прильну.
Допито красное. Ты смотришь сонно.
А солнце через час пойдет ко дну.
А мы останемся. Мы легче солнца.

Последнее тепло

К завтраку подано лето по-бабьи.
Белому синее не переплыть.
Будет на ужин картошка с грибами.
Сядем, помянем… Цветы не забыть.
Вышел во двор, почесал бороденку.
Кажется, все же пиджак тесноват.
Листья молчали друг другу вдогонку.
Мальчик счастливый кричал: «Истапат!»

Нижнее боковое

Поезд едет – да мимо вайфая.
Мимо леса, кустов и травы.
И дорога, как строчка, прямая —
Если не поднимать головы.
Мною издали интересуясь,
Звезды искоса смотрят в окно.
«Обнимаю, целую, любуюсь».
Не отправлено. Но прочтено.

Конец октября

Из Братска написать родному брату
Логично вроде – только вот о чем?
О том, что ночь подобна реферату
«Как разводить кусачих белых пчел»?
О том, что двадцать первый век – советский,
Но только без учебников и книг?
С вахтовиками выпить по-соседски
Уговорил нетрезвый проводник.

Тайшет

Мы прибыли на двадцать первый путь.
Я думал, их так много не бывает.
Рябины гроздья – как следы от пуль.
Здесь наготове держат неба вату.
Здесь осень – не по правилам игра.
И смайлики – безжалостней ОМОНа…
И разобьется вдребезги экран
Подаренного в пятницу айфона.

Октябрь. Восточная Сибирь

Семь часов до Читы.
Все вагоны пусты.
Наполняется кружка «Тархуном».
Не тревожить руды.
Просто жить вдоль воды.
Синева – то, что делает юным.
Обогнули Байкал.
Водки просит рука.
Сопки требуют криков с вершины.
Поезд молча идет
Мимо слов, мимо нот,
Мимо плача пожарной машины.
За окном Селенга
Не пустилась в бега.
Поседела до снежных повесток.
Все готово к весне.
И до кладбища мне —
Пара сотен недельных поездок.

Стоянка поезда

Садится зарядка. И сырники тают во рту.
И только метель набирает в ночи обороты.
И ложка в стакане моем – часовой на посту:
Весь день охраняла пакет, где твои бутерброды.
И хочется в трубку кричать: «Кто он? Вадик, Олег?
Зачем он тебе – непростой, несмешной, ненадежный?..»
Под нижнюю полку забился мужской интеллект.
И странно глядит проводница на термос таежный.

Осенний плацкарт

Билеты взял в один вагон.
Места не рядом.
Под полотенцем телефон.
А где зарядка?
Колючий свитер голубой —
До подбородка.
А между мною и тобой —
Перегородка.

А нетяжелый чемодан —
На верхней полке.
В нем разноцветная еда,
Бутылок покер.
А у соседей колбаса —
На загляденье.
И ровно через три часа
Твой день рожденья.

Сон

От Уфы до Москвы —
Не страшнее, чем пара ночей.
И в пустое купе
Пассажира втолкнет проводница.
На искусственной коже
Растают следы от ногтей.
Под колесами рельсы.
И этот секрет сохранится.
Звёзды царственней – в профиль.
И замерло счастье анфас.
И рука затекла,
Неспособная шелк от вельвета…
Пофонарь мне в лицо.
И не бойся зажмуренных глаз.
И запомни меня
В тишине отведенного света.

Перекати-поле

Ровно сутки пути не на скором.
Пассажирском? Да вроде того…
У земли за румяным забором
Не с закатом – с дорогой родство.
А ты ищешь родства с облаками
За слегка дребезжащим окном.
И разводит попутчик руками:
Извини, не запасся вином…
Отдаляется поезд от Крыма,
Приближается к звездной родне.
И зачем-то тушенка открыта.
А гляди-ка – осталось на дне…
Се ля жизнь. Аритмией задорной
Недоволен купейный ковер —
И мальчишка с трубою подзорной
Утаил, у кого ее спер.
Налюбуешься небом весенним,
Громко скажешь: «Пора на покой».
И не ясно, как в песне, соседям,
Почему я весомый такой.

Четыре чая в первое купе

Вот и первый облом: проводник – старый дед из тувинцев.
«Цель поездки?» – сурово спросил у меня одного.
Расскажу пассажирам про литсеминар с Ягодинцевой.
Выпускница мехмата отрежет: «Стихи – баловство».
Что ответить мне, братцы, на сей приговор Пастернаку,
И Есенину, и Мандельштаму, и много кому?
Прочитаю Кабанова – ночью, вполголоса, внаглую —
И добавлю, что снова недорого было в Крыму.

Этапы малого пути

Тра-та-та, тра-та-та, тра-та-тушки —
Пританцовывал поезд ночной,
И вжимались в Россию избушки
После слов: «Ну, еще по одной!».
И казалось мне, так будет вечно —
А потом там, где надо, сойду —
И рассматривал благоговейно
На каком-то погоне звезду…
Опустели плацкартные нары.
Загрустил засыхающий сыр.
И твердит проводница Гульнара,
Неприступная, как конвоир:
«Собирайтесь. На выход с вещами!» —
И начальника поезда ждет.
Листопад на свободе и счастлив.
Неужели и мне повезет?

Притяжение

В Тюмени всегда луна.
В Барабинске вечна рыба.
Приехали, пей до дна.
Я понял, за все спасибо.
А поезду дальше быть.
И ветру собой гордиться.
Она ждет его любым.
Его ждет назад столица.
Из школы вернулась дочь.
Таджики стригут газоны.
В России повсюду дождь
И счастье за горизонтом.

Рассвет

И снова ночью шел весенний дождь —
А ты его не видел и не слышал.
Не начинай любовь – и не умрешь.
Сухим не выйти из войны на лыжах.

Не открывай коньяк – ты не Колумб…
Разбить о стену три-четыре стопки.
Купить билет до станции Тулун.
И дальше ехать только автостопом.

Так доживу до будущей весны.
А может, и до лета – будет круто…
Прибавилось в плацкарте тишины —
На взгляд в окно и две бутылки брюта.

В наушниках Высоцкий и Тальков.
Учусь не спорить, кто всех гениальней —
Запоминать рисунки угольков,
Пить по колено в Тихом океане…

Обское море

Смотрит в воду сосна.
И вот-вот быть сосной перестанет.
Всё до фени волне,
Поедающей мокрый песок.
С утонувшей звездой
Я бы мог поменяться местами.
На недельку нельзя?
Ну хотя бы тогда на часок.
Никогда не встречались
Смартфон и стальная подкова.
Разошлись навсегда
Сложный мир и простой «Ундервуд».
Абсолютный абсент,
Абырвалг и, конечно, ab ovo
Переплавлены в текст,
Что позднее стихом назовут.

Середина лета

О, предпляжное волненье,
Трезвой жизни преступленье,
Но в конце концов накатишь —
Как волна и все вокруг.
В существа полунагие
Превращаются богини:
Если мысли стали вялы —
Значит, взгляд давно упруг.
Активировать архивы,
Архивировать активы —
Море этим беспрерывно
Занимается, не пьет.
Невеликое мученье —
Знать свое предназначенье.
Хоть и расплясались волны,
Но глядят всегда вперед.

Дикари

Прочитана книга – присыпан песком переплет.
Над соснами коршун в печальных раздумьях завис.
Закат заминирован. Тучей не тычь – звезданет.
И парусник вволю поплавает мачтами вниз.
Вчера в новостях президент по секрету сказал,
Что Черное море не черное, а новодел…
Разбилась волна – отказали опять тормоза.
Не думай о смерти, когда ты по пояс в воде.

Домик у моря

Завтра будет четверг.
Не уверен, но вроде бы он.
У заката во вторник
Был очень хороший стилист.
Все своим чередом.
То Селин нам поет, то Дион —
Про огромный «Титаник»
И очень короткий плейлист.
На веранде вино.
На руках – две семерки и туз.
И прикрыта луной
Неизвестного зверя нора.
У ночных поцелуев
Солено-расслабленный вкус.
Сосны много о чем
Напряженно молчат до утра.

Отпуск в Сибири

Обеднеет июнь —
На прощальный концерт соловья.
И прибавится синего
В небе над городом Бердском.
В чемодане моем
Вдруг найдется расческа твоя.
Ну а в книжном шкафу —
Мемуар об актере Хабенском.
Деликатно шуршит
На ветру от конфеты фольга.
От моторки безбашенной
Волны спасаются бегством.
Станет меньше воды —
На моих два широких шага.
И прибавится синего
В море под городом Бердском.
Нестабилен вайфай —
И в сердцах задремал ноутбук.
Всю неделю жара —
И с тарелок сошла позолота.
Вдоль заката и волн
Улетит эсэмэска на юг.
И окрасятся синим
Глаза голубые на фото.

30 июня, закат

Покашливал прибой.
Июньская простуда.
И паруса вдали —
Чужой парад планет.
Песок в моей руке
Возник из ниоткуда.
И замышлять побег
Ему резона нет.
На сердце нет степи.
Зарос проулок к морю.
И чайка носит звук
В соседскую кровать.
И солнце в облаках
Кривит слепую морду.
И я не вижу нас.
Июль. И наплевать.

Разлука

Солнце спрячется в завтрашний день —
И вода моментально остынет.
И словам станет попросту лень
К нам протиснуться сквозь запятые…
Дочитаю бутылку вина.
Откажусь от вишневого сока.
Если волнам давать имена,
Будет ночь. И не так одиноко.

Ночь на пляже

Июль… Огни погасли в доме.
И хочется смотреть туда,
Где между небом и водою
Не километры, а года.
И вдруг под крышею оконце
Сверкнет капканом на звезду —
И по песку канатоходцем
Вокруг тебя я обойду.
Увы, но лунные ходули
Пошли ко дну и в этот раз.
Когда-нибудь, в другом июле,
В другом раю окликнут нас.

Старый пляж

Рассветы делаются наспех
Из ночи в ночь, из года в год.
Тропа, затоптанная насмерть,
Уже толпой не прорастет.
На тумбе – невключенный чайник
Включен в программу «Смерти – нет!».
И явно что-то знают чайки
Про процедурный кабинет.
Я знаю, что любая пицца
Готовится за полчаса.
Но хочется не торопиться
Нырнуть, как в море, в небеса.
А волны ищут брадобрея.
А шторы смотрятся в окно…
И скачут белки по деревьям.
И строчки прыгают в блокнот.

На берегу

Лежат ключи – никто не подберет.
Темнеет сталь от солнечного света.
Гоняет ветер волны взад-вперед,
Едва размявшись на сосновых ветках.
Из детской жизни слезы вычитать
Научится трехлетняя Кристина.
В песок уходит белая мечта:
Фата и море трудно совместимы.
Ведро, совок. Неполная семья.
И королю не усидеть на троне…
Вот так заводят лето для себя —
А через пару месяцев хоронят.

Пляжное адажио

Горячий песок. Полупальцы. Поклоны.
Вот был бы доволен месье Петипа…
И учатся чайки не сдерживать стоны,
Отвергнув твое предложенье поспать.
Гордится футболка разводами соли.
На завтраке очередь. Новый заезд.
И море старается впитывать солнце,
Пока облакам это не надоест.

Обское море – 2

Не ножик в яблоко, а руку в декольте.
«Безумство храбрых» – песня не об этом.
Ты поняла, я не какой-нибудь Вольтер,
Что спьяну возомнил себя поэтом.
Не думай, милая, когда не при деньгах.
Свобода тоже стоит мани-мани.
Ручные шишки пусть валяются в ногах.
А мы с тобой на это – ноль вниманья.
Бушуют волны – Речкуновка не Форос,
Весь в белых кляксах синий лист тетрадки —
Ответа ищут на один простой вопрос:
«Скажите, как не скурвиться, ребятки?».
Но мы молчим, увы – как лист перед травой.
Закат в песок зароет недовольство…
А рядом сосны шепчут, ищут голос свой.
И вновь – под ветра чутким руководством.

В санатории

День играет соснами.
Сумрачный ампир.
Волны бьются сослепу
О бетонный пирс.
Мы живем привычками.
Но в июльский зной
Лермонтов не вычеркнул

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.