Лина Николаева
Отдайте сердца

1. Хорошая все-таки ночь

Первой шла женщина, которая держалась с достоинством королевы и казалась чужой в этой грязной части Алеонте. За ней следовал мужчина, прячущий лицо и волосы под капюшоном. В сумерках его фигура была едва заметна, а расстояние скрадывало звуки, и незнакомка впереди уверенно двигалась, не догадываясь о провожатом.

Алето преследовал обоих и почти не таился. Внутри даже теплилась надежда, что что-то пойдет не так, его заметят, и тогда-то он встретится со старым знакомым лицом к лицу.

Дождь прекратился, но с крыш еще капало. Спустя несколько дней жары, доводящей до сумасшествия, на город обрушился ливень, и воздух сделался свежим-свежим. Он пах мокрой землей, морем, цветами. Было так хорошо, что Алето даже решил: это очень красивое мгновение, хотя для него красота заключалась не в природе, а в происходящем. Ему нравилось думать о том, как по-разному сложатся судьбы всех троих.

Незнакомка получит второй шанс – ненадолго, правда. Мужчина окажется еще на шаг ближе к тому, чтобы упасть с пьедестала да лицом в грязь. А он сам устроит небольшой розыгрыш. Да, определенно, это отличная ночь.

Алето замер за углом и выждал несколько секунд, держась ближе к щербатым стенам домов. Женщина так и шла первой, громко стуча каблуками по брусчатке. Идущий за ней двигался уверенно, легкой грациозной походкой и напоминал хищную кошку, вышедшую на ночную охоту. Преследователь все выжидал, и можно было подумать, что он трусит или сомневается, но Алето слишком хорошо его знал. С годами подобные ему не становятся слабее – они повышают ставки.

Женщина уже готовилась свернуть на ярко освещенный газовыми фонарями проспект, но фигура в капюшоне резко подняла руки. Пальцы были скрещены, и как же хорошо Алето знал, что означают выставленные вперед указательный и средний, и почему мужчина разводит руки в стороны, а затем ведет их по косой, будто разрубает воздух, и сжимает кулаки. Он тоже умел это. Его учили, учили долго. Вышло плохо, ведь они оказались по разные стороны.

Незнакомка замерла, прижав руки к груди. Алето знал, что с ней происходит: сердце бьется все быстрее, как зажатая в кулаке птица, а затем медленно-медленно, кровь отливает от лица, рук, ног, они немеют, дрожат. Наверное, она хрипит или стонет – Алето не мог расслышать, но так было с другими. Женщина опустилась на землю, сжавшись в комок, после чего упала набок.

– Найди свет, – приглушенно сказал мужчина и легко, точно обычный гуляка, дошел до проспекта, опустил капюшон – Алето успел увидеть золотые волосы, стянутые на макушке в пучок – и свернул на боковую улицу.

Пора было начинать, но он все смотрел в сторону, где скрылся преследователь. Да, когда-то он не просто хорошо его знал – знал, казалось, лучше самого себя. Было ему известно и значение сказанного: так говорили при рождении и при смерти, как напутствие или пожелание – все, кто верил в бога. В чертова Эйна-Дарителя, подарившего чертову искру чертовым людям.

Алето подошел к женщине. Глаза закрыты, кожа бледная-бледная, голова запрокинута. Так же ясно, как температуру воздуха или запах моря и цветов, он чувствовал, что ее сердце перестало биться, что кровь уже не двигается.

Опустившись на колени, Алето одну руку положил ей на грудь, а на другой переплел пальцы и начал водить в воздухе, вторя узору из вен, аорт, капилляров. Он выучил его наизусть, как алфавит или цифры, повторив десятки, даже сотни раз.

Мир наполнялся золотом – это нити магии откликались на каждое движение рук подобно тому, как струны отзываются на прикосновение музыканта. Кончики пальцев уже горели огнем, но он все чертил узор, взывая к крови, заставляя сердце ударить вновь, разогнать потоки.

Лежащая напоминала бесцветную тряпичную куклу. Сильная дрожь прошлась по телу, скрутила конечности и едва не связала их в узел. Голова болталась из стороны в сторону, на губах выступила кровавая пена.

– Тихо, тихо, – шептал Алето, утирая ей лицо ласковым, даже любовным жестом.

Пена сменилась тоненькой струйкой бордовой крови, которая потекла из уголка рта, по щеке, по шее и закапала на серую брусчатку.

Женщина была мертва, но кровь оставалась жива – он сумел поймать нужное мгновение. Все, что он выучил, прячась по темным залам, скрывая лицо под капюшоном, слушая высокие мелодичные голоса братьев, сработало быстро и четко. Магия не подводила и день за днем делала его на шаг ближе к цели. Скоро он так же склонится над другим, но уже безо всякой заботы подотрет слюни из перекосившегося рта человека, сошедшего с ума. И не нужна будет даже кровь, чтобы властвовать над его волей.

Женщина судорожно хватанула воздух, но ослабевшие легкие не справлялись, и на лице появилось страдальческое выражение человека, который задыхается. Алето она напомнила выброшенную на берег рыбу, но та совсем не была для этого предназначена и не справлялась с дыханием.

– Ты сможешь. – Алето мягким движением погладил женщину по щеке.

Конечно, она не поймет и не запомнит этого. Но запомнит кровь и будет верно направлять своего носителя, заставляя повиноваться чужому голосу.

Губы выдали хрип – это было тяжелое свистящее дыхание. Ресницы затрепетали, стараясь справиться со светом фонарей и дать возможность увидеть мир.

Алето залюбовался мерной работой грудной клетки, биением голубой жилки на шее, возвращающимся на побледневшие губы цветом. Все говорили, что рождение – это величайшее чудо, но не меньшим чудом было возрождение. Он чувствовал себя отцом, наблюдающим за первыми шагами своего ребенка, и с безумной радостью ждал настоящего пробуждения. Она справится, эта невероятная женщина достаточно сильна. Она заслужила второй шанс, и он даст его. С одним условием.

Достав из кармана склянку, а из рукава плаща вытащив стилет, Алето сделал надрез повыше запястья лежащей. Он надавил на руку, заставляя кровь стечь в емкость, и плотно закрыл крышку, наклонился губами к самой царапине, зашептал:

– Тебе стало плохо, тебе нужен отдых. Иди домой. Я позову.

Женщина зашевелилась. Поднявшись, Алето еще несколько секунд постоял над ней, затем пошел в обратную сторону. Хорошая все-таки ночь. И воздух – свежий-свежий.

2. Странный это был город

К стене крюками крепилось тело – не человек, а, скорее, наспех сделанная тряпичная кукла. Туловище принадлежало высокому стройному мужчине, но пришитые руки казались слишком короткими для него. Коленей не было, только грубые красные нитки, соединяющие бедра и голени. Кровь с шеи смыли плохо, и она темным пятном указывала на границу между кожей и мешком, заменявшим голову. Красками вывели голубые глаза, штрихами наметили черты лица. Только волосы делали куклу похожей на живого человека – прямые и длинные, настоящее золото. Она изображала бога, а перед ней, точно перед иконой, стоял алтарь из цветов и свечей.

Хватало одного взгляда, чтобы вынести приговор: Раон Кавадо – фанатик, убивавший во имя веры. Дознание явно не затянется, затем преступника будут судить и сошлют в каменоломни Рицума или, вероятнее, повесят. Хотя чертово предчувствие говорило Грею, что надежда на «все ясно» не оправдается.

– Зарисуй, – скомандовал он стоящему рядом офицеру, отворачиваясь от тела. Дело было далеко не первым за годы службы, но смотреть от этого легче не становилось.

Мужчина коротко кивнул в ответ, морща нос от запахов крови, гниения и химикатов. Он достал толстый альбом с серыми страницами, карандаш и быстрыми штрихами начал переносить увиденное на бумагу. Остальные офицеры осматривали церковь и находили улику за уликой: ножи, топор, мужскую и женскую одежду, обувь, клочки волос.

Грей прошел между рядами покосившихся скамей. Мозаичный пол пересекала кривая трещина. Высокие своды усиливали звуки, и каждый шаг оставлял за собой шелестящее эхо. Казалось, в заброшенной церкви десятки людей, словно это прихожане собрались на вечерней службе, но внутри было всего пять офицеров и преступник, прозванный «похитителем сердец».

Ему сковали запястья и так вывернули руки, что он почти уткнулся лицом в пол, но Кавадо все старался поднять голову и посмотреть на свою куклу, прославляющую бога.

Появившись в Алеонте восемь месяцев назад, каждую неделю Раон оставлял на улицах города по одному убитому с вырезанным сердцем и отрубленными конечностями – рукой или ногой, а иногда только пальцем. Полиция долго шла по следу маньяка, понимая одно – он коллекционирует части тел убитых. Верным оказался другой ответ: Кавадо искал идеал, достойный бога, и собирал его кусочек за кусочком.

Грей оттянул воротник накрахмаленной рубашки и тяжело вздохнул. Сегодня был один из тех жарких, душных дней, которые приходили в Алеонте с началом лета. Горячий воздух, смешанный с запахом гнилого мяса и крови, лип к коже, проникал под одежду и оставлял на теле аромат, который еще не скоро получится смыть, сколько ни три мочалкой.

– Пора уходить, – объявил Грей, осмотрев собранные улики.

Дело, над которым он работал больше полугода, подходило к концу. Все указывало на одного человека, а тот сразу признался, будто с гордостью носил звание убийцы.

– Да, инспектор Горано. – Офицер закрыл чемодан с найденными доказательствами.

– Прости, отец, – возбужденно прошептал Кавадо, огненным взглядом уставившись на куклу в эркере церкви.

Два офицера толкнули его на улицу, где уже стояла запряженная лошадьми полицейская карета, но Раон все шептал:

– Прости, прости, прости. – Он словно не замечал никого вокруг и видел перед собой только куклу, и продолжал выворачивать на нее голову.

«Фанатик», – повторил про себя Грей, последним выходя из церкви.

***

Верхнюю комнату полицейской башни, как всегда в этот утренний час, заняли офицеры и инспекторы Третьего отделения, прозванные коршунами. Маленькие грязные окна, сделанные под самым потолком, едва пропускали свет, поэтому ярко горели газовые рожки, из-за которых лица казались чересчур рельефными. В неподвижном воздухе стоял запах кофе и сигарет, а громкие грубоватые голоса обсуждали новости, домашние дела и очередную забастовку в доках.

На плечо Грея легла рука:

– Эй, черт, справился-таки?

Ремир – инспектор Третьего отделения – с широкой улыбкой сел рядом. Грей опустил утреннюю газету и ответил:

– Конечно. Всего-то восемь месяцев бессонных ночей понадобилось.

– Что, на награду напрашиваешься?

Перед глазами мелькнула огненная вспышка – старое, но не отпускающее воспоминание, и, дернув рукой, Грей задел чашку с кофе так, что она едва не упала со стола.

Комиссары Третьего отделения не были щедры на награды для инспекторов и офицеров – на службе держались на голом энтузиазме, на юношеских мечтах защищать людей. Грей работал здесь уже пятый год и за это время всего однажды заслужил награду – за дело, которое стоило жизни десятку офицеров. Получение обычно оборачивалось не дружескими поздравлениями, а сочувствующими вздохами.

– Ладно, ладно, – Ремир сразу понял, о чем вспомнил Грей, и примирительно поднял руки. От улыбки морщинки, появившиеся слишком рано для его тридцати, разгладились, делая лицо друга моложе и проще.

Инспектор достал сигареты и протянул Грею, но тот покачал головой, тогда Ремир закурил сам.

– Ты уже ходил к «похитителю»?

Грей бросил взгляд на часы на стене и поднялся.

– Да, я как раз собирался. – Залпом допив кофе, он с грохотом поставил чашку на стол и быстрым шагом отправился вниз.

Полицейская башня была одним из самых высоких зданий в Алеонте и штырем торчала на севере. Она виднелась из любой части города, поэтому жители шутили, что «птицы наблюдают с дерева». Башня тянулась вверх на восемь этажей, где постоянно было шумно и суетно, громко разговаривали и всегда хлопали дверями, и еще на три вниз – там в сырых, холодных камерах держали преступников до суда.

Отдав указания, Грей сел в мрачной комнате, больше похожей на каменный мешок. Здесь были только стол и два стула, но из потолка показательно не убрали штыри, на которые раньше подвешивали преступников за руки. На самом деле, столь «близкое» общение с ними было запрещено уже десяток лет, но в исключительных случаях…

Двое охранников ввели Раона Кавадо и, с силой усадив на стул, застегнули на руках цепи, тянущиеся от ножек железного стола.

Грей поставил большие часы с ярким белым циферблатом. Стрелки не двигались. Раон бросил на них холодный взгляд, затем уставился на инспектора, но по тому, как он сжал пальцы, было ясно – нервничает. Хотя сегодня Раон уже не походил на фанатика – скорее, на обычного парня, который мог попасть в башню за драку или, скажем, кражу, и был бы отпущен после короткого суда.

Кавадо исполнилось всего двадцать два. Он родился в одной из богатейших семей Алеонте, и какие же надежды отец возложил на сына, когда в том проснулась магия! Но путь Раона не был долгим и особо счастливым – уже в четырнадцать он, не сумев совладать со способностями, убил другого юношу. Его должны были отправить в Рицум – тюрьму для магов, но благодаря влиянию семьи парня признали нездоровым умом и заключили в больницу. Он провел там восемь лет, пока не сбежал, и тогда превратился в «похитителя сердец».

– Говори, коршун, ну! – с неприкрытой злостью выкрикнул Кавадо и мотнул головой, откидывая черные волосы. На худом смуглом лице было столько отвращения, будто это он смотрел на жестокого убийцу, который отрубал людям конечности.

Грей не раз видел подобное. Первое отделение расследовало обычные преступления, а вот Третье бралось только за особые дела – они требовали больше времени, больше сил, а вместе с этим – иных методов.

Коршуны носили темно-синие куртки и тяжелые ботинки. Про такие говорили «бить, а не бежать», а самих полицейских в городе сравнивали с жестокими уличными бандами. Но у всех была своя правда, и для Грея она заключалась в том, что он верил: их служба нужна городу, а значит, ради нее можно пойти на многое.

– Тебя зовут Раон Кавадо? – спокойно начал Грей, двигаясь в хорошо знакомом порядке.

– Да, – процедил парень.

– Ты родился в триста десятом году в Алеонте?

Взгляд карих глаз нервно забегал по сторонам.

– Да.

– В возрасте десяти лет тебя приняли в школу Ордена жизни, верно?

Прозвучало третье «Да», и Грей быстро спросил:

– Ты убил тридцать два человека, вырезав у них сердце?

На лице Раона медленно проступила улыбка, как у ребенка, которому показали игрушку, и он не решался поверить, что это его.

– Да.

Убийца даже не отпирался. Грей хрустнул пальцами. Он работал в Первом отделении, во Втором, затем перешел в Третье – его служба началась в восемнадцать и длилась уже двенадцать лет, он провел сотни допросов, но такое откровенное признание в убийстве всегда заставляло внутренние органы скрутиться в тугой узел.

– Зачем?

Это был непрофессиональный вопрос, Грей сам знал. Такие прямые вопросы редко давали результат, и Раон действительно замолчал, уйдя в себя. Он прикрыл глаза, точно собрался вздремнуть, однако губы зашевелились в беззвучном шепоте. Молился?

Инспектор завел пружину часов, стрелка сдвинулись, и раздался громкий щелчок, больше похожий на удар. Он так привык к этому звуку, что уже перестал замечать его, но Кавадо беспокойно дернулся, на лице появилось выражение, как у мальчишки, пойманного на краже яблок.

– Пока не прошел час, ты можешь говорить.

– А потом?

Грей промолчал. Раон покосился на циферблат, снова задвигал губами и, резко округлив глаза, подался вперед. Он сидел так не меньше минуты, пока не выдал короткое:

– Во имя города, – голос звучал с придыханием, если даже не с восторгом.

– Во имя города? – переспросил инспектор.

– На благо Алеонте. – Раон просиял улыбкой. – Его оставили короли, но не бог.

Грей не сдержал вздоха. Странный это был город. Большой, жаркий, он неумолимо тянул свои паучьи лапы все дальше, забирая людей, традиции, религии, переплетая их в тугой клубок и переделывая на свой манер.

Алеонте называли по-разному: городом, рожденным дважды, городом, которого не должно быть, городом мятежников и даже городом бродяг. В каждом из названий была толика правды, но и ту исказили да исковеркали.

Он появился на границе, основанный беглецами двух королевств. В нем мешались верования и обычаи севера и юга, обретая новые, причудливые формы. Одно оставалось неизменным – каждый знал, что здесь его примут, не выдадут. Для других государств Алеонте был бельмом на глазу, уродливым шрамом на теле, но сколько его ни пытались захватить, ни осаждали, жители, преданные мятежному городу верностью псов, защищали его до последнего.

Сюда по-прежнему бежали со всех уголков Арлийского континента, принимая Алеонте за тихую гавань. Но это была не гавань – скалистый берег, удержаться на котором не так-то просто. Грей родился на севере, вырос на севере и видел, каков южный город на самом деле. Однако жизнь привела его сюда и заставила служить.

– Почему ты сбежал? – резко спросил инспектор.

Отчет врачей показал, что в течение восьми лет Раон был «отличником» – не нарушал распорядок, держался вежливо и даже интересовался книгами. Но десять месяцев назад он стал беспокойным, а спустя восемь недель сбежал, проникнув на кухню и устроив взрыв газа.

Какая-то перемена произошла в Кавадо. Возможно, его встревожила случайная новость? Происшествие в больнице? Или замысел он вынашивал годами и просто ждал момента? Так или иначе, в ответе заключалась разгадка дальнейших поступков, и до него стоило добраться.

– Паршивый сын занял мое место, – забывшись, Раон попытался скрестить руки, и цепи зазвенели.

– Кого ты называешь паршивым сыном?

– Того, кого отец выбрал наследником вместо меня.

Грей положил руку на часы, прикрыв циферблат. Речь явно шла не о настоящих отцах и сыновьях – может быть, об учителе и учениках? Или о пастыре и верующих? Обе версии могли иметь смысл. Надо проверить списки тех, кто приехал в город десять-двенадцать месяцев назад или был избран на управленческие должности.

– Наследником чего?

– Войны за мир.

Раон неожиданно хихикнул, словно произнес шутку. Это был нервный смех душевнобольного человека – Кавадо был таким всегда или его свели с ума годы в больнице? И снова обе версии имели смысл.

– Вы не хотите, чтобы искра вернулась, да? – Кавадо перегнулся через стол, насколько позволяли цепи, и пристально посмотрел в карие глаза Грея. – Грязные птицы. Служите выродку-королю, но что хоть один из вас знает о жизни обычных людей. – Раон дернулся с такой силой, что на секунду показалось, сталь не выдержит. – А знаешь, ни один перед смертью не вспомнил о том, что сделал – каждый думал о том, что делают с ним. Никто так и не понял, почему я их выбрал.

В правом глазу Кавадо лопнул сосуд, и белок начал наливаться кровью. Раон не чувствовал этого, продолжая смотреть тяжелым, пристальным взглядом. Рот приоткрылся, он по-звериному показал зубы.

Грей перевел стрелку на десять минут вперед и тихо, чтобы заставить Кавадо прислушиваться к себе, произнес:

– Время летит быстро. От часа остается все меньше.

Раон медленно опустился на стул, кончики губ подрагивали.

– Отец должен был выбрать меня! Меня! – голос перешел на визг.

Грей потер заросший подбородок. Раон поселился в заброшенном храме, соорудил статую бога из частей тел – в фанатизме не приходилось сомневаться, но что сделало его таким? Вернее, кто?

Большая часть алеонтийцев поклонялась Эйну-Дарителю. Это была религия беглецов, и они выдумали себе бога, который прощал их низменные грехи и принимал всех, любыми. Церковь учила быть собой, учила защищать, бороться и не опускать головы, когда свистят кнуты. Наверное, это была хорошая религия, и всего одно вызывало осуждение служителей других богов – она не учила становиться лучше.

Но беглецы не просили уроков – они искали убежище, и церковь охотно принимала их в свое лоно. То, какой преданностью платили лидеру, как слушали других служителей, заставляло бояться их фанатизма.

Так что же произошло с Кавадо: он возомнил себя богом, а может, приносил жертву во славу Эйна-Дарителя или замаливал грехи?

– Да, должен был, – мягко согласился Грей. – Почему он выбрал другого?

– Он ошибся, – уверенно ответил Раон.

– Кого же выбрал отец?

– Подкидыша. А он не на стороне жизни.

Очередная фраза из словаря фанатиков. Эйн считался богом, принесшим в мир искру жизни. Кроме того, во главе церкви стояли маги крови, которых традиционно связывали с жизнью и смертью. Даже здесь мятежный город отличился: по всему континенту после губительной войны сила попала под запрет, и только Алеонте остался местом, где еще использовали магию.

Наклонившись, Раон вдруг ударился головой об стол, затем снова и снова.

– Прости, отец, – послышался громкий, разгоряченный шепот сквозь слезы. – Я не справился.

Грей вскочил, схватив Кавадо за плечи, чтобы не дать упасть лицом вновь, и, когда тот замер, повернул его к себе. Стрелки продолжали громко тикать, а они так и смотрели друг на друга: побледневший парень с трясущимися губами и хладнокровный инспектор, хорошо знакомый с такими, как он.

Одной рукой продолжая держать Раона за плечи, другой Грей подтолкнул к нему часы.

– Возьми. Я приду через двенадцать часов, и мы поговорим вновь.

Раон протянул дрожащие пальцы. В глазах стояли слезы, точно он был не тем, кто убил столько людей, вырезав у них сердце, а просто юношей, который сам стал жертвой.

***

Комиссар Гон выстукивал по столу дробную мелодию.

– Успокойся, Горано. Признание подписано, это главное. Мне плевать, какими методами ты его добился и какие там «отцы» у тебя остались неизвестными. Дело раскрыто, маньяк пойман. Все. А вздернули его или он сам разбил себе голову – разница невелика.

Комиссар провел рукой по острой черной бороде и тяжело вздохнул, уставившись в открытое окно. С улицы шел жар, который делал воздух в комнате плотным и липким, осязаемым.

Стоящий перед столом Грей тоже посмотрел в окно. Из кабинета открывался вид почти на весь Алеонте: бесконечные шпили, резные башни, колонны, и все такое высокое и острое, словно вырезанное из бумаги по прямым линиям. Город переливался всеми оттенками красного и коричневого, и даже море казалось не синим, а более мягкого, приглушенного цвета.

Несмотря на этаж, снизу все равно слышался стук лошадиных копыт, ленивые крики уставших от жары чаек и многоголосый людской гомон, который иногда перекрывало гудение редких паромобилей.

– Горано, – настойчиво повторил Гон. – Во имя Эйна, ты уснул?

– Вы правы, комиссар. Главное, что дело выполнено. Отчет будет у вас через два дня.

– Отлично. Думаю, ты заслуживаешь награду, Грей.

Гон назвал его по имени всего второй раз за годы работы. Да, это явно говорило об успехе, но у Грея все равно возникло гадливое чувство, будто он только что выбрался из помоев.

Проклятое дело не выходило из головы. Кавадо признался в преступлениях, но… Вот именно, оставалось слишком много «но»! Он не рассказал о настоящих мотивах – это во-первых. Не рассказал об «отце» и «паршивом сыне» – во-вторых. И разбил себе голову о стену – уже в-третьих. У Грея оставались только зацепки, а картина, так и не успев сложиться, рассыпалась пылью. Однако выработанное годами практики чутье упрямо твердило, что это не конец.

Итого, теперь у него есть вопросы без ответов, похвала комиссара и еще один труп на совести. Лучше бы награда так и осталась шуткой.

***

Скрипнула половица – Грей поднял голову. Ремир бодрым шагом зашел в кабинет, который они делили с двумя комиссарами. Столы стояли так тесно, что пробираться между ними приходилось боком.

Устало вздыхая, друг сел, закинул ноги прямо на стол и закурил.

– Что пишешь? – спросил он.

– Письмо Мерсаде.

Взъерошив темные курчавые волосы, Ремир вздохнул с бесконечной усталостью:

– Опять? Может быть, хватит?

– Почему это? Ну, скажи? – голос Грея зазвучал неожиданно зло.

Коршун смутился:

– Личное подождет, я про это. Тебе нужно подготовить комиссару Гону отчет.

– Он уже готов, – Грей небрежно кивнул в сторону лежащей на краю папки и вернулся к письму.

«…Поймали «Похитителя сердец». Расскажу в следующем письме. Комиссар Гон уже подготовил следующее…» Рука застыла в воздухе. Инспектор отложил ручку и потянулся к отчету. Он не достал листов, а только коснулся пальцами бумажной папки.

Все следы указывали на Раона, он признался в преступлениях, повода сомневаться в вине не было, однако… Убийца сказал, что отец выбрал не того сына. Если Раон хотел доказать, что тот ошибся, и убивал для этого, то чем занимался верно выбранный? Мог ли по улицам Алеонте ходить еще один маньяк: более хитрый, более умелый, которого Раон лишь пытался затмить?

– Ремир, – протянул Грей. – Помнишь, у тебя было дело о подражателе? Расскажи мне о нем.

– Во имя Эйна, ты же не думаешь…

Коршун коротко кивнул в ответ:

– Думаю.

– Грей, знаешь, почему именно тебе в голову пришла такая мысль?

– Потому что это мое дело?

– Нет, потому что у тебя постное лицо человека, который вынужден разгребать за другими их дерьмо, вот оно и пристает все время к твоим подошвам.

Грей постучал ручкой по столу.

– Ты хочешь сказать, что раз дело закрыто, мне надо просто забыть?

– Нет, конечно. Взялся за работу – сделай ее хорошо. Это я так советую тебе запастись вином и сигаретами.

– Да, без этого никак, – Грей улыбнулся. – Не тяни, рассказывай.

Ремир кинул ему пачку сигарет, затем, убрав ноги со стола, выпрямился и начал. Чем дольше инспектор слушал, тем громче разум в унисон с чутьем твердили, что дело вовсе не закончено.

***

К полицейской башне примыкало квадратное серое здание, которое в народе прозвали «могильником». Внутри всегда стояла прохлада, даже скорее холод, и оно было настоящим спасением от жары Алеонте. Если не знать, что коридоры ведут в комнаты с безжалостным белым светом, под которым режут трупы и ковыряются в них.

– Коршун Грей! Давно ты не залетал к нам. – Истар, выйдя из-за стола, поприветствовал широкой улыбкой.

Инспектор был рад, что врач оказался в кабинете, а не в одной из комнат, изучая мертвое тело и разгадывая тайну его смерти. Истар практически всегда работал, и говорить с ним частенько приходилось, стоя над развороченными кишками.

– Соседи у тебя не из дружелюбных, не хочется лишний раз заходить.

Грей взял стоящий у пустой стены стул и сел напротив врача.

– Да что ты, они куда дружелюбнее людей, – улыбка сделалась шире. Истар так прижал голову к груди, что стал виден второй, третий и даже четвертый подбородок.

– Точно, – отозвался Грей, оглядывая комнату с серыми обоями, которые казались еще серее из-за плохого освещения. Свет будто берегли для лабораторий, где проходили исследования. – Я пришел по делу, Истар. Скажи, за последние восемь-двенадцать месяцев ты не замечал ничего необычного? Странные отметки на телах, нехарактерные признаки? Может быть, увеличилось количество тех, кто умер от удушья или от удара по голове, скажем?

– Что-то необычное, – задумчиво протянул собеседник, скрещивая на массивной груди руки. – Я не занимаюсь всеми, кто умирает в Алеонте. Я говорю только об убитых, а о них ты сам можешь прочесть в отчетах.

– Вопрос в другом, Истар. Я знаю, что без тебя никто из твоих ребят не посмеет отправить в архив ни одну бумажку, ты читаешь все их отчеты. Так не замечал ли ты чего-то общего, чего-то странного? Ты ведь знаешь это чувство, когда настоящих зацепок нет, но что-то не дает покоя. Оно было, скажи?

Истар начал перебирать исписанные листы. Грей молчал, давая ему собраться с мыслями. Утерев с лысой головы проступившую испарину, врач медленно произнес:

– Ну да, я заметил кое-что. В последний год увеличилось количество тех, кто умер от сердечных болезней. Многие были еще молодыми, не старше тридцати, и не жаловались на здоровье. Из-за этого их родные предполагали отравление, мы вскрывали тела, но никаких следов яда не находили. Вот только… Ты знаешь, как устроено сердце?

Грей покачал головой.

– Это мышца, но она нуждается в регулярном притоке крови. Чтобы остановить кровотечение на руке, например, врачи могут наложить жгут сроком до двух часов, однако с сердцем так не получится, даже несколько минут губительны.

Хотелось поторопить мужчину, но Грей молчал – он начал понимать, почему тот решил говорить так подробно. Лучше, конечно, оказаться неправым.

– Нет, не о том я. – Истар отвернулся, пожевывая губу. Он помолчал еще с минуту и продолжил: – Чаще всего кровь собирается в этакую бляшку, которая закупоривает сосуды, ведущие к сердцу, и человек умирает. У тех, кого мы вскрывали, этого не было, но их сердца выглядели… – Истар сделал еще одну паузу. – Странно. Как если бы их сжали по краям.

– Разве такое возможно?

– Сердце весит не больше трехсот грамм, человек даже способен раздавить его, но до него не добраться, не убив. Тех людей, мне показалось, коснулось что-то изнутри. Ты же понимаешь?..

Грей покачал головой: все стало ясным – и еще более запутанным.

Группа магов крови была самой многочисленной в Алеонте. Они называли себя Орденом жизни и даже создали собственную религию – церковь Эйна. Большинство служителей владели силой, но не каждый маг был верующим.

В возрасте десяти лет Раон Кавадо поступил в школу Ордена жизни. Доучившись, он мог бы стать одним из лидеров церкви Эйна или начать государственную службу – такой род силы открывал двери даже быстрее, чем богатство или знатная фамилия.

В этой церкви все называли друг друга братьями и сестрами, а старших – отцами и матерями. И пусть Кавадо не закончил учебу, времени было достаточно, чтобы в голове могла поселиться мысль, которая, усилившись от проведенных в больнице лет, переросла в одержимость верой и желание очистить город.

Что если нужно воспринимать слова Раона буквально? Где-то среди церковников действительно есть отец, который выбрал несколько сыновей и вложил им в голову ужасную идею. Один, совершив убийство по неосторожности, не оправдал надежды, но остался другой, более верный, более правильный, что ли?

Достав из кармана часы на серебряной цепочке, Грей начал крутить их в руках. Это всегда помогало направить мысли в нужную сторону. Вот и сейчас они выстроились в простую, понятную линию: узнать про школьную жизнь Раона, собрать список лечившихся вместе с ним, снова проверить места, которые полиция считала его убежищем.

– Мне нужны имена, Истар. Почему ты не сказал раньше?

– Да разве было о чем… – мужчина отвел взгляд и так понурил голову, что стал казаться меньше.

Грей крепче сжал часы.

– Да, было, – отчеканил он, вставая.

– Я думал, это болезнь, – попытка прозвучала жалко.

Алеонте был морским городом, он существовал благодаря кораблестроению и торговле, а еще в нем развивали искусство, но не медицину. За одним исключением – вопросы, касающиеся крови и сердца. Короли хотели поставить могущественный Орден жизни на место и искали способ сделать его магию ненужной, заменив ее наукой, поэтому хорошо спонсировали университеты и больницы.

Нет, Истар сразу все понял и испугался Ордена. Как бы то ни было, теперь Грей твердо знал, что где-то ходит еще один «сын», служащий своему богу не только молитвами, но и кровью. И даже если впереди снова восемь месяцев поисков и погонь – хорошо. Все-таки, это его работа, и ее он выбрал сам.

– До завтра мне нужен список людей с «помятым» сердцем. Сделаешь или направить официальную бумагу?

– Сделаю, – буркнул Истар.

Кивнув, Грей опустил часы в карман и вышел.

3. В их жизнях не осталось места сказке

Эйнар любил улицы Алеонте. Каждый раз, как в первый, он взглядом влюбленного осматривал идеально симметричные башни, дворцы и соборы, любовался куполами, арочными галереями, колоннадами. С удовольствием вдыхал запах листвы и цветов, такой яркий, островато-сладкий, и чувствовал на губах соль, принесенную с Эйнского моря теплым ветром.

Но в Алеонте были и те улицы, о которых большинство старалось не думать. Стоило ступить на одну из таких, воздух сделался более плотным, пропахшим грязью, дешевым алкоголем и рыбой, казалось, он лип к лицу, рукам, одежде и оставлял на них следы. Величественные здания так резко, словно стараясь отодвинуться как можно дальше, сменились простыми домами в один или два этажа из камня, выщербленного временем.

Эйнар прошел под аркой. За ней к стене жалась женщина, робко протягивая чашу для подаяний. Он тут же выгреб из карманов все, что у него было – слишком мало! Нищенка хотела ответить, но зашлась в хриплом кашле, похожем на лай, и не смогла выдавить ни слова.

– Сестра, идем со мной, тебе нельзя оставаться здесь. – Эйнар протянул ей руку.

Женщина ответила диковатым взглядом.

– Куда? – выдавила она.

– В приют. Там тебе дадут одежду, еду и лечение.

Нищенка стыдливо отвернулась.

– Нет, сен. Меня не примут, не надо.

– Почему?

Вместо ответа она опять зашлась в приступе кашля. Эйнар положил руку ей на плечи, помогая подняться. Стоило их бокам соприкоснуться, на его белом сюртуке появилось грязное серое пятно.

– Не бойся. Идем, я знаю, где тебе помогут.

Ведя за собой больную, тяжело опирающуюся на его плечо, Эйнар дошел до высокого коричневого здания, толкнул кованые ворота и остановился во внутреннем дворе.

Это был кусочек рая, так не подходящий улицам, которые остались позади. Стены увивали лианы с мелкими бутонами красного цвета. Статуя юного Эйна-Дарителя высилась в центре фонтана. Его выключили, и опавшие листья не двигались в стоячей воде. На краю чаши сидела девушка в длинном платье, подстригающая листья растения в горшке. Увидев зашедших, Амика с шумом поставила его на мозаичный пол и всплеснула руками.

– Душа Амадо, мы не ждали вас так рано.

Услышав обращение, женщина отскочила от Эйнара с неожиданной силой и залепетала:

– Извините, я не хотела мешать вам, я не должна была, извините…

Вот поэтому он не любил, когда называли его должность! Даже фамилию не любил – простым людям она говорила слишком о многом.

– Сестра, я сделал, что должен был, вот и все. – Эйнар уверенно взял женщину под руку. – Идем, тебе нужна помощь. Амика, скажи, что я пришел.

– Да, душа Амадо. – Девушка поклонилась.

– Неужели меня здесь примут? – прошептала нищенка, с недоверием оглядываясь.

Старые стены приюта осыпались, витражи по большей части были выломаны, а мозаики и гравюры давно потеряли цвета и контуры. Он держался, держался из последних сил, и былое величие прикрывало разруху только для тех, кто не умел видеть. Когда-то это была огромная богадельня, где принимали нуждающихся со всех уголков, но сейчас от нее остались только приют да маленький лазарет. Церковь старалась помогать: людьми, материалами, деньгами – но королю и его свите давно уже не было дела до таких мест.

Эйнар довел бродяжку до лазарета, и пока вокруг нее суетились сестры, он прошел между кроватями, внимательно вглядываясь в лица лежащих. Еще несколько месяцев назад зал был разделен ширмами на женскую и мужскую части, но сейчас людей стало так много, что перегородки убрали – это позволило поставить дополнительную койку.

Большинство он уже знал по именам. Рыбак Питеро, которого сын выгнал из дома, и старик заболел, ночуя под мостом. Оника, ей едва исполнилось четырнадцать, но она чуть не погибла, попав в руки бабки, которая должна была сделать аборт, да только изрезала девчонку и наспех зашила. Дильяна – женщина угодила под карету какого-то богача, переломала кости и от удара потеряла память, но никто, никто ее не искал.

Их было много. Они кашляли, стонали, ворочались, а некоторые лежали без движения и стеклянными взглядами пялились в потолок. Вступая в должность, Эйнар был уверен, что сможет помочь всем. Жизнь быстро показала, что это наивная юношеская мечта. Помочь всем нельзя, невозможно. Но та мысль не уходила и напоминала, что надо стремиться к большему.

У Ордена жизни и церкви Эйна были одни предводители. Духовного лидера называли «душой», а «телом» – защитника, хотя на самом деле тот отвечал за организацию и материальную сторону. Да, вступая в должность, Эйнар действительно верил, что если он станет главой самой многочисленной и богатой церкви, самого сильного Ордена, то и сделать сможет многое. Его ведь готовили к этому. Но в замысел вмешались деньги, отношения с королем и двором и бесконечные внутренние противоречия, которых оказалось слишком много.

– Душа Амадо, – послышался приятный женский голос, тихий, чтобы не потревожить лежащих.

– Сенора Ката. – Эйнар поклонился.

Среди прихожан было принято обращаться «отец» или «мать», «брат», «сестра», но он никак не мог назвать подошедшую «матерью» и использовал «сенору», как было принято в Алеонте обращаться к замужним женщинам.

Как и многие, она не родилась в городе, а приехала сюда в поисках новой жизни. Уже больше десяти лет Ката Меха возглавляла приют, для обездоленных став настоящей матерью. Эйнар не вел с ней откровенных разговоров, но ему казалось, что она сама когда-то была на их месте и поэтому так яро сражалась за чужие судьбы.

– Вы прекрасны, – честно сказал Эйнар.

Ей было лет сорок пять, и она действительно хорошо выглядела, но он говорил из-за другого: вид этой красивой богатой женщины, так легко тянувшей руки к нищим, вдохновлял его и помогал верить, что город скоро изменится.

Пряча улыбку, Ката поделилась:

– Вы оказались правы, тот благотворительный вечер действительно имел успех. Мы начнем восстанавливать оранжерею. Жаль, что вас не было.

– Конечно же! – фыркнул Эйнар. – Чтобы аристократы так открыто показали свою жадность?

Женщина посмотрела с осуждением, как мать на ребенка, сказавшего грубое слово. Такое сравнение часто приходило на ум – наверное, потому что мать умерла так давно, что Эйнар едва ее помнил, но с Катой они были бы одного возраста.

– Позвольте сказать, – начала женщина после заминки. – Вы хоть и возглавляете орден и церковь, но еще очень молоды. Уметь говорить – это важно, но иногда важнее промолчать. Если вы хотите договориться с королем, не будьте так резки. Не война дает результат, а мир.

Эйнар улыбнулся вместо ответа. В ее словах был резон. Даже не так – она говорила верно, да, но одно лишь молчание не могло примирить королевскую власть с религией, их сражение началось не год и даже не десять лет назад. Власть обвиняла церковь в том, что та лезет в управление городом, дурит головы, обманывает, а церковь ставила в укор закрепощение народа, бесправие – как тут договориться о мире?

– Душа Амадо, – совсем мягко проговорила Ката. Эйнару показалось, что она хочет продолжить начатую мысль, но вместо этого женщина сказала: – Я соберу детей, они ждали вас.

– Хорошо. – Он кивнул и, осмотрев лежащих и переговорив с некоторыми, прошел в зал.

Это была большая комната с простыми светлыми обоями. По стенам стояли скамейки, на которых расселись приютские дети, а воспитательницы нависали над ними, как стражницы. Единственным украшением комнаты была икона Эйна. Когда Эйнар увидел его изображение – будто самого себя в зеркале, в голове снова появилась предательская мысль, что его выбрали не из-за того, что он мог, каким был – из-за внешности, из-за имени. Он оказался на своем месте случайно.

Эйнар вздохнул и улыбнулся собравшимся, садясь на стул. Оказался же – надо соответствовать.

Это взрослые нуждались в тихой гавани и искали ее в любимом деле, в другом человеке или в религии. Дети хотели иного, но и у них рано или поздно наступит сложное время, когда потребуется опора. Пусть знают, что Эйн примет их любыми, что бы ни произошло.

Прибежали еще четверо ребят. Воспитательницы постарались принарядить их, но Эйнар все равно видел, сколько же заплат на их одежде, как потерты ботинки. И грязь под ногтями из-за того, что большинство помогали на огороде.

Дети расселись, мать Анка произнесла короткую сбивчивую речь, представив Эйнара. На последних словах девочка лет четырех на вид – даже самых маленьких привели! – неуверенно подошла к нему и неожиданно схватила за длинные волосы.

– Золото, – она широко улыбнулась.

– Мерса, так нельзя! – Анка с обеспокоенным лицом подскочила к ним. – Извините, душа Амадо.

– Все в порядке. У тебя же такие же скоро вырастут. – Эйнар ласково погладил девочку по коротким пшеничного цвета волосам. – Отпустишь?

– Хе, – малышка издала странный звук и, подгоняемая Анкой, вернулась на свое место.

В Алеонте север встречался с югом, и обе стороны света наложили отпечаток на жителей города. Здесь можно было увидеть и черноволосых, черноглазых мужчин и женщин, а наравне с ними – светлокожих, с волосами, как золото. Город принимал всех независимо от цвета кожи, религии, вкусов и тайн прошлого. Некоторые пренебрежительно называли Алеонте приютом бродяг, но так или иначе, Эйнар знал, что у города есть своя душа, и он заслуживает того, чтобы бороться за него – всеми способами.

– Хорошо. – Лидер церкви кивнул и снова пробежался взглядом по лицам детей. Все они были не старше четырнадцати, такие худые, нескладные. – Я расскажу вам историю, – голос стал тише, словно он решил доверить секрет.

Эйнар поерзал на стуле. Приходя к детям, он всегда нервничал. Наверное, потому что у него самого детство закончилось рано. Со смертью родителей разом прекратились игры и смех, уступив учебе в школе при Ордене, ежедневным службам и помощи в церкви.

– Есть место, – начал Эйнар, – которого не найти на картах, и зовется оно Краем Времен. Там живет Лаар-создатель, Творец, Отец тысячи миров, Лаар, стоящий на Перекрестке – у него множество имен. Это бог, сотворивший каждый из миров. Там, где он оставил искру, потекли реки, выросли деревья, появились люди, животные, птицы. Там же, где ее не было, царили мрак, холод и камень.

Однажды в одном из пустых миров все равно появились люди. Это был наш мир. Каждый день жители боролись с тьмой и холодом, и жизнь их была тяжела и опасна. Один из детей Лаара, Эйн, заметил их. Он молил отца подарить искру, но тому не было дела до мира, появившегося против его воли. Тогда Эйн похитил искру и передал людям. Мир наполнился светом и теплом, и они смогли жить свободно и спокойно, не боясь тьмы. Но узнав о краже, Лаар разгневался и отправился вернуть украденное. Юный бог не хотел оставлять людей, он вышел на защиту нашего мира и сразился с Творцом. Эйн одолел Лаара, искра по-прежнему освещала мир, но отец не простил сына и вырвал его душу, обрекая на земную жизнь.

Эйн стал обычным человеком, его век не был долог, но он не стоял в стороне: вместе с людьми он строил новый мир, мир тепла и света, где не нужно бороться за свою жизнь. После смерти Эйна Лаар простил мятежного сына и согласился даровать ему второй шанс, однако тот отказался от божественных сил, от Края Времен и выбрал родиться в теле человека, но в своем мире, рядом со своими людьми и продолжив бороться вместе с ними.

Эйнар оглядел детей: одни слушали раскрыв рот, другие усиленно рассматривали потолок и окна, едва обращая внимания на слова. Обычно после окончания истории они наперебой задавали вопросы – большинство хотели найти трещину в рассказе. В их жизнях не осталась места сказке, и они усиленно пытались подвергнуть сомнению все хорошее.

Это было нормально, Эйнар сам знал, сколько в истории слабых мест. Он не пытался делать вид, что верит, что все так и было – нет, он видел в ней островок, где можно задержаться во время бури. Все ведь нуждались в надежде. История Эйна была создана беглецами, которые хотели верить, что где-то есть бог, понимающий, принимающий и готовый жить с ними общей жизнью. Церковь пыталась дать надежду и сказать: «Ты не один».

Парень лет тринадцати, держась с высокомерным видом и поджимая тонкие губы, громко спросил:

– А почему вас называют псами Эйна?

Одна из воспитательниц дернулась, но Эйнар остановил ее взмахом руки.

– А разве псы плохие животные? – Мальчик промолчал. – Нет, они самые преданные и чуткие. Если нас так называют, я рад носить это прозвище. Мы действительно верим, а где-то закрываем глаза и все равно продолжаем верить. Я вам так скажу: задавать вопросы – это нормально. Я и сам не понимаю: ну как могут существовать боги, а кто создал их самих? И как это они всемогущи?

Дети постарше начали переглядываться и улыбаться.

– Мы не запрещаем спрашивать и сомневаться. И даже ругать можно! Мы только говорим: если грустно или одиноко, или холодно, и хочется сбежать от всего, мы примем. Мы вместе найдем вашу искру.

Наверное, это были не те слова, которые нужны малышам, но как сказать иначе, Эйнар не знал. Такой он видел свою церковь.

– А искра – что это?

Душа улыбнулся. Вопрос задавали из раза в раз, и всегда он находил для ответа разные слова.

– Искра, в которой нуждался мир – это огонь, а вот искра внутри человека – то, что заставляет просыпаться по утрам. Ее не ощутить телом, но вы все можете быть уверены, что она у вас есть или скоро появится. Это самое важное в нас: у одних – любовь, у других – вера, а у кого-то – призвание. Мы не рождаемся с искрой, но находим ее в течение жизни, что и делает нас людьми.

В детстве Эйнар услышал, что Алеонте лишился своей искры, и он должен вернуть ее городу. Тогда он никак не мог понять, что это значит, что ему нужно сделать. Но уроки продолжались, и спустя годы он нашел ответ – тот стал его собственной искрой.

Эйнар уже задавал детям новый вопрос, как с улицы послышался шум: громкий женский голос, переходящий в крик. Воспитательницы начали взволнованно озираться, дети – вытягивать шеи, пытаясь что-то разглядеть сквозь окно. Эйнар быстрым шагом вышел.

– Нет, мне нужно сюда! – кричала темноволосая незнакомка в песочного цвета платье.

Заслышав шаги, женщина обернулась. Синяки под глазами выдавали бессонную ночь, один уголок рта беспокойно дергался, в остальном же у нее было красивое лицо с тонкими аристократичными чертами.

Эйнар стоял, не находя в себе силы сделать шаг. Она не могла прийти сюда. Он убил ее вчера.

Сестра Анжи виновато глянула на главу Церкви, оправдываясь за шум, и настойчиво повторила:

– Мы не можем вам ничем помочь!

– Если этой женщине нужен ночлег, предоставьте его, – через силу произнес Эйнар. – Требуется врачебная помощь – позовите доктора Тинье. Мы должны помочь.

«Во имя Эйна…» Нельзя так просто вернуться. Нельзя при всех убить ее вновь. И нельзя прогнать – от него ждали другого. Эйнар вздохнул. Пусть остается, а после он поговорит с ней.

В голове появлялось все больше предательских мыслей: что магия перестала действовать, что кто-то узнал его тайну, что Эйн отвернулся от него. Этой женщины не могло быть здесь, сейчас. Но она пришла, живая – Эйнар чувствовал, как течет кровь по ее венам. Достаточно густая, застоявшаяся, она двигалась медленно, подобно лениво накатывающим на берег волнам, но все же сердце качало жидкость. Как вчера, пока он не сжал пальцы, заставляя его остановиться.

Эйнар кивнул сестре Анжи и вернулся в зал. Он разберется. Этой встречи мало, чтобы сбить его с пути. Город слишком нуждается в нем.

4. Почувствовать себя живой

Грей взглянул на часы на столе – почти девять, вот-вот сенора Габ начнет разносить письма. Не прошло и пяти минут, как в коридоре послышался ее голос, который то и дело сменялся стуком в дверь и довольными ответами получателей. Шаги становились все ближе, пока не затихли. Вытянувшись, Грей настойчиво уставился на вход – вот сейчас постучит! Но дверь открыл сосед слева, а затем шаги начали удаляться. Письма от Мерсады снова не было.

Коршун взялся за отчет и уже который раз пробежался по нему глазами. Всего Истар смог вспомнить два женских и четыре мужских имени. Им было около тридцати, и они принадлежали тому типу респектабельных людей, которые сами поднялись из грязи, не побоявшись пойти по головам.

Грей пролистал другой отчет, с информацией на шестерку. В их смерти не обнаружили ничего подозрительного, поэтому дела оказались тонкими, но в каждом из них был абзац «Подозревается…» Ни у одного из отделений не накопилось достаточно свидетельств для ареста, хотя поговорив на работе, инспектор узнал, что коршуны подозревают воронов из Первого, а вороны – коршунов, что доказательств было больше, но они «затерялись».

Грей простучал по столу короткую мелодию и спросил сам себя:

– Что дальше?

Слова Истара были лишь косвенным доказательством того, что в Алеонте есть второй маньяк. Болтовня Кавадо об «отцах» и «сыновьях» не слишком убедила комиссара Гона. Можно действовать неофициально, но…

Грей взял со стола сигареты и закурил. Сенора Габ, хозяйка дома, не любила, когда ее жильцы курили, и жаловалась, что от дыма темнеют обои, но если говорить честно, они и так были не слишком красивы. Да и вся комната, совмещающая гостиную, кабинет и спальню, маленькая кухня не отличались дружелюбием. Только цветок в красном горшке, оставленный Мерсадой, вносил капельку цвета в мрачное жилище.

Потянувшись к нижнему шкафчику, Грей замер. Захотелось перечитать последнее письмо Мерсады, но не стоило. Это было даже не письмо – рабочая записка, написанная перед их последним общим делом.

Итак. Необходимо срочно найти аргументы, чтобы расследование возобновили. И не зацепки и домыслы, а реальные доказательства. Если завтрашний день не принесет новых дел, стоит посетить больницу, где лечился Кавадо, и школу Ордена жизни, чтобы поискать «отца» и «паршивого сына».

Грей погасил лампу и лег спать. Проклятое чутье все не унималось и твердило, что доказательства сами найдут его, но вряд ли эта встреча будет такой, как он хочет.

***

– Во имя Эйна, Горано, почему так долго?

Комиссар Гон явно был не в духе – как и каждый день, впрочем. Ему требовалось не меньше двух сигарет и столько же чашек кофе, чтобы прийти в себя, но передышка длилась не больше часа, а потом он снова терял равновесие. На столе лежала газета, раскрытая на середине – не успел дочитать, еще один плохой знак.

– Ты, значит, все никак не хочешь оставить дело о «похитителе сердец»?

Грей крепко сцепил руки за спиной. Вот и все, что осталось от похвалы. В отделениях ходили легенды о том, как блистательно Маньоса Гон раскрывал дела будучи офицером, затем инспектором. Но став комиссаром, он слишком полюбил высокую зарплату и власть. Все, что могло затянуть дело, доводило его до зубовного скрежета, а история Раона Кавадо как раз подходила под этот пункт. Грей знал, что комиссар точно вызовет его к себе, но надеялся, это произойдет, когда у него появятся неопровержимые доказательства существования второго маньяка.

Мерсада не раз говорила, что ему нужно перейти в отдел, возглавляемый другим комиссаром, да хотя бы в тот, где работала она. Грей сам знал, что совет резонный, но Гон мог многому научить, а также он обладал нюхом на дела. Для комиссара это выглядело как «отобрать у другого отдела, чтобы получить прибавку побольше», Грей же видел возможность сделать что-то полезное. Помочь городу, как бы глупо ни звучало.

– Я направлял вам отчет Истара Мирилье. У шестерых сердца были примяты, как если бы… – осторожно начал Грей.

– И в их смерти не обнаружили ничего преступного! Я не об этом, Горано. Если тебе так хочется взяться за мертвецов, я дам шанс.

Грей вытянулся и недоверчиво посмотрел на комиссара. Что-то здесь не так. Может быть, отчет, где сказано об «отцах» и «сыновьях» дошел до верхов, и Маньосе приказали продолжить расследование? Тогда комиссар бы уже кричал и брызгал слюной. Возможно, в нем проснулся долг, и он поверил во второго маньяка? Тогда бы Гон не взял насмешливый тон в начале – между раздраженным и раздраженным, конечно.

– Ты сейчас же возьмешь своих офицеров и поедешь в больницу святой Атрианы. После осмотра женщина заперлась, схватив сестру милосердия. Она угрожает убить ее.

– Но ведь это дело для воронов.

Первое занималось «повседневными» преступлениями и считало, что коршуны задвигают их, а те, в свою очередь, пренебрежительно называли воронов «дворниками». Хотя оба отделения объединялись против второго – грифов. Те расследовали дела, связанные с магией: от злоупотребления до убийств.

– Во имя Эйна, Горано, нашел время перекидывать задания! Она мертва. Так сказал врач, который осмотрел ее.

– Что?!

– Ты знаешь, на чью работу это указывает. Ты же хотел влезть в грязное белье магов крови. Вот тебе. Вороны уже едут, но они медлили, решив, что какая-то нищенка сошла с ума. Грифы тоже выехали. Мы должны опередить всех, ясно, Горано?

– Я выезжаю.

– Держи, я кое-что успел собрать. – Гон бросил на край стола папку с небрежно торчащими листами.

Грей взял ее и вышел, на ходу раскрывая. Снова магия крови? Чересчур много совпадений для пары дней.

***

Меньше чем через час Грей с двумя офицерами поехали в больницу. Карета двигалась слишком медленно, пробираясь по проспекту, как улитка. Обе стороны окружали толпы – отмечался день святого Гидерио. Это был церковный праздник в память о соратнике Эйна, но традиционно в Алеонте устраивали всеобщий выходной, и люди шли по улицам с зажженными свечами в руках, приносили церквям в дар первые плоды, а затем смотрели театрализованные представления и слушали музыкантов.

Женщины и мужчины двигались в единой процессии, держа пиалы со свечами – считалось, что если пламя не погаснет во время шествия, год будет удачным. Дети бегали по дороге с веселым гомоном – иногда родители хватали их и с ворчанием притягивали к себе, но в основном это были беспризорники, до которых никому не осталось дела.

Толпа вокруг выглядела пестро и красочно. В моду вошли яркие цвета, и жители будто вторили самому Алеонте, выстроенному в красных и коричневых тонах с добавлением белого, серебряного и золотого.

Грей снова уткнулся в отчет – это был даже не отчет, а, скорее, записка на двух листах, заполненных лишь на четверть. В ней рассказывалось, что около трех в больницу святой Атрианы пришла женщина и пожаловалась на самочувствие. Ее осмотрел врач и вынес странный вердикт: «Вы мертвы». Тогда она начала крушить приемную, затем схватила помощницу врача и заперлась, угрожая ее убить.

Вопросов возникло много.

Во-первых, чего хотела напавшая? Такое хаотичное действие объяснялось только страхом и растерянностью, вряд ли у нее были настоящие требования – в первую очередь ей требовалась помощь.

Во-вторых, могло ли это быть спектаклем? Что если врач и женщина сговорились, они пытаются отвлечь внимание других, пока… Пока что? Денег в больнице не найти, но лекарства, опиум? Нет, слишком нелепый план.

В-третьих, была ли здесь замешана магия крови? Стоило ли связывать маньяка и появление сумасшедшей незнакомки? Если слова врача, что она мертва, верны, но женщина ходит и говорит – это работа некроманта.

Наконец, карета свернула с проспекта на боковую улицу и поехала быстрее. Одноэтажное здание лечебницы тянулось во все стороны, по-паучьи разбросав лапы-корпуса. Это была самая старая, самая крупная больница города. Здесь лечили глаза и зубы, печень, легкие, почки, но настоящие специалисты работали только в области болезней сердца и крови.

У дороги стояла другая полицейская карета, и одинокий ворон в черной куртке топтался перед ней, покуривая. Грей выбрался первым, следом – офицеры, Одриго и Эрике. Те сразу схлестнулись взглядами с курящим, а он ответил презрительно скривленными губами.

Грей двинулся к главному зданию. Он не знал, где заперлась женщина, но если она жаловалась на плохое самочувствие, ей было не миновать общего осмотра.

Корпус встретил приятной прохладой и гудением голосов. В большом зале, выложенном коричнево-серыми плитами, уже не осталось пациентов, но врачи и сестры милосердия, разделившись на группы, переговаривались: одни – испуганно и взволнованно, другие – с возбуждением, словно на их глазах разыгрывался интереснейший спектакль.

Грей строго оглядел собравшихся. Он ненавидел подобные моменты: люди слетались на происшествия, как глупые мотыльки на огонь, забыв об опасности, о своих делах, они пялились и слушали, и никакие заграждения, грозные слова и даже приказы не остужали их интереса.

Один из врачей скупо произнес:

– Ваши уже приехали. – Он ткнул рукой в сторону закрытой двери.

– Хорошо. Кто из вас осматривал эту женщину?

Врач с противным крысиным лицом повернулся к коршуну:

– Я.

– Ваше имя, на чем вы специализируетесь?

– Мерхио Аркина, я врач общего профиля.

– Сен Аркина, расскажите о пришедшей к вам женщине. Как ее зовут? На что она жаловалась, что показал осмотр?

Бегая взглядом по сторонам, Мерхио сбивчиво рассказал:

– Она назвалась Гареллой Мато. Вообще-то, мы принимаем по записи, но она кричала, и ее приняли вне очереди. Можете спросить Орисию, это она привела пациентку ко мне. Та жаловалась на онемение конечностей, слабость и головную боль. И на голоса. Видите ли, ей кто-то сказал, что она скоро умрет. Я измерил температуру, послушал сердце. По всем показателям она должна быть мертва.

Слушающие рассказ врачи и медсестры разом присмирели. Грей переглянулся с Одриго и Эрике. Он мог поклясться, что вердикт офицеров прост – сумасшедшая. Однако инспектор Горано видел слишком много того, что указывало на магию крови. Он уже сталкивался с ней и знал, как она работает.

Грей под пристальными взглядами собравшихся миновал зал и открыл двустворчатую дверь. Солнце так ярко заливало коридор, что пришлось зажмуриться. По правую руку шло несколько дверей – кабинетов врачей, где они принимали больных, затем начинались комнаты без указателей. Должно быть, подсобные помещения.

Коршуны подошли к воронам: двое мужчин топтались под дверью с таким видом, словно ждали очереди в туалет. Один и вовсе подпирал стену плечом и лениво глазел по сторонам.

– Где ваш инспектор? – гаркнул на них Грей, и те сразу вытянулись, но уже через секунду вспомнили о вражде между отделениями, и на лицах появилось неприкрытое недовольство.

Один из них буркнул:

– Разговаривает с врачами. Это дело передали нам.

– Сколько вы здесь находитесь? Что уже сделали?

– Два часа, – неохотно ответил ворон.

Одриго хмыкнул:

– То есть, какая-то сумасшедшая баба два часа вам угрожает, а вы топчитесь под дверью?

Грей посмотрел на офицера, давая понять, что надо заткнуться, и спросил:

– Где она?

Не успели вороны дать ответ, как хлопнула дверь, в коридоре появился Иегель Арсе. Грей сразу заметил, что нашивка на его куртке сменилась с офицерской на инспекторскую. Мужчины хмуро переглянулись.

– И ты здесь, Грей.

Они дружили когда-то. Вместе окончив полицейскую школу, оба начали служить в Первом отделении. Через три года Грей перешел во Второе, и Арсе принял это за удар в спину, а переход в Третье – за контрольный выстрел.

– Как видишь. Иегель, расскажи обо всем по порядку. Что вы уже сделали?

– Хочешь, чтобы я отдал тебе наше дело? – Арсе изогнул одну бровь, на смуглом лице появилась откровенная насмешка.

– Иегель, что важнее: жизнь человека или «молодец» от своего комиссара? Ты когда таким стал?

Сделав шаг к Грею, Арсе тихо спросил:

– Инспекторская куртка не жмет? – он улыбнулся, будто удачно пошутил. – Она пришла с револьвером. Угрожает убить сестру милосердия.

– А требования?

– Никаких. Просто никого не подпускает.

– Кто-то смог подтвердить ее имя и фамилию? Вы пытались найти родных?

Хотелось влепить Арсе смачную затрещину, какой отцы награждают нерадивых сыновей. Иегель ведь раньше не был таким: он мечтал служить в полиции и рьяно брался за каждое дело. Но в равнодушных ублюдков со временем превращались многие. Разговаривая с ними, Грей думал, что стучится в закрытые двери, которые уже не открыть, скорее руки в кровь собьешь.

– Пока не успели.

Но это же первое, что требовалось сделать! Как рассказывали в полицейской школе, взятие пленных – последняя попытка спасти свою шкуру, если дело пошло не по плану. Нападающие пугались и терялись, и чтобы достучаться до них, требовалось как можно больше узнать об этом человеке. Хорошими помощниками выступали родственники преступников, чаще всего мирные люди, которые не знали о тайной жизни близких. Ради них те открывали двери и складывали оружие.

– Вы пытались поговорить, или это все со слов врачей? – После вопроса Грея Одриго и Эрике одинаково ухмыльнулись.

– Пытались. – Арсе скрестил руки на худой груди – не профессиональный жест, лишающий защиты. – Что, хочешь сам попробовать?

– А для чего я здесь, по-твоему? Где она?

Иегель сделал такое лицо, что Грею показалось, инспектор не ответит и будет смотреть, как коршун стучится во все двери, но Арсе все же сказал:

– Третья комната с конца.

– Инспектор Горано, – начал Эрике, но Грей остановил его взмахом руки.

– Стойте здесь. Я сам поговорю с ней.

– Но…

– Это просто испуганная женщина, тут нет «но». – Грей зашагал в конец коридора.

Даже если в деле была замешана магия, вела себя «преступница» как жертва. Инспектор думал не о револьвере, с которым она пришла, а о голосе в ее голове. Это так походило на результат работы магов крови. Он хорошо знал, на что они способны, и слишком многих потерял из-за них, чтобы сейчас оставить дело незаконченным.

Нужная дверь была деревянной и казалась достаточно хлипкой – такую можно выломать с ноги. Сначала Грей зашел в соседнюю комнату, чтобы оценить размеры помещения и планировку, затем осторожно постучал к Гарелле.

В школе научили общим правилам. Во-первых, никогда не опускать и не бросать оружие, иначе есть риск попасться самому. Во-вторых, преступник знает, что взятый в плен – единственная защита, и последнее, что он сделает – убьет его. Нельзя поддаваться на угрозы. Впрочем, женщина могла оказаться сумасшедшей – тогда разговор будет иным. В-третьих, необходимо выслушать требования.

Хотя не существовало ни одного правила, учившего стучаться к преступникам в двери. Грей предполагал, что если выломать створку, он успеет схватить револьвер, да и вряд ли женщина по-настоящему готова стрелять, но чтобы добиться от нее правды, следовало говорить.

С той стороны послышался слабый шорох, однако ответа не было.

– Вас зовут Гарелла, верно? – Коршун сделал паузу и, не услышав ничего, продолжил: – Я Грей Горано, инспектор Третьего отделения. Вы знаете, зачем мы здесь, а я знаю, почему вы оказались там. По ногам идет холод, перед глазами все темнеет, и кажется, что кто-то стоит над ухом и шепчет, но никого нет, так?

– Кто вы? – из комнаты раздался визгливый голос.

– Я Грей, – повторил инспектор как можно мягче. – Вам нужна помощь врача.

– Не нужна! – голос стал ближе, как если бы Гарелла приникла к двери с той стороны.

– Нужна, ведь вы сами пришли сюда. Еще все можно изменить. Я знаю, как вам помочь.

– Как?

– Откройте, я расскажу.

– Нет, иначе я застрелю ее!

Послышался более звонкий голос – судя по тону, пленницу ткнули или ударили. Встав еще ближе к двери, Грей произнес медленно, чеканя каждое слово:

– Если ты убьешь ее, я убью тебя. Открой, чтобы я помог.

Прошло секунд тридцать, прежде чем в замке провернули ключ. Грей тронул револьвер, проверяя, затем дал знак рукой своим офицерам и воронам, чтобы стояли. Дверь открылась всего на сантиметр или два, показалось испуганное женское лицо. Коршун резко толкнул створку от себя, схватил Гареллу за плечо и, развернув, прижал к стене. Маленький, почти игрушечный револьвер выпал из ослабевших пальцев. Грей оттолкнул его ногой.

У женщины была синевато-красная ледяная кожа, вены набухли, а сама она мелко-мелко дрожала, точно от озноба, хотя в комнате с закрытым окном стояла духота. Продолжая держать ее, Грей спросил жавшуюся в углу девушку в платье и фартуке сестры милосердия:

– Не ранена?

Она подняла на него зареванные глаза.

– Н-н-нет.

– В коридоре полицейские. Иди к ним.

Девушка выскочила, тогда Грей ослабил хватку и, подтолкнув Гареллу в сторону дивана, как можно мягче произнес:

– Я должен позвать врача.

Дрожа, она посмотрела на него пустыми, тусклыми глазами. Женщина была вполне миловидной, несмотря на яркий макияж, особенно заметный на синюшном лице. Черты казались смутно знакомыми, словно Грей уже видел ее в полицейской башне. Возможно, она была свидетелем по одному из дел? Или даже подозреваемой?

Мато резко замотала головой. Грей сел рядом на покосившийся диван – одна ножка короче другой. Комната была полна старой мебели: столов, стульев и досок – настоящий преступник смог бы сделать это оружием.

– Мое сердце не бьется, врач сказал. – Гарелла с отчаянием посмотрела на коршуна. – А я знаю, оно еще бьется, но медленно. Он меня отпустил.

Вопрос «Кто?» так и рвался с губ, однако Грей не смел задавать его раньше времени, чтобы не спугнуть женщину.

– Я понимаю. И внутри так тяжело, кажется, что кровь стала каменной, верно?

Грей сжал правую руку в кулак. Это было частью дела, закончившегося огненным адом. Его хотелось забыть, но оно не отпустило даже с началом нового расследования.

– С вами такое было? Что со мной?

– Нет, но я знаком с тем, кто умирал дважды. Расскажите, что с вами произошло?

– Я не знаю! – Гарелла снова перешла на визг. – Я возвращалась домой, потом мне стало плохо, и очнулась я уже дома. Утром сердце закололо, а я знала, что в приюте мне помогут. Я пошла туда.

– Что за приют?

– Не знаю, я не бывала там раньше. Так давит! – Гарелла говорила возбужденно, но глаза оставались стеклянными, как у чучела. Она положила руку на грудь. – Я не чувствую ничего. Я знаю, что это все. Он так сказал. Я сделала, что требовалось, и он меня отпустил.

– Кто? Что вы сделали?

– Не знаю, не знаю, не знаю, – как заклинание шептала Мато. – Дай мне почувствовать себя живой!

Гарелла вдруг скользнула к Грею и, пытаясь залезть на колени, положила ледяную ладонь ему между ног, синие губы оказались так близко перед его лицом. Коршун обеими руками оттолкнул женщину. Падая, она ухватилась за подлокотник дивана и так и осталась сидеть на полу, приникнув к нему, и все шептала:

– Живой, живой, живой…

Грей наклонился к ней. Одновременно с этим она дернулась и сразу обмякла, закрыв глаза. Инспектор прижал пальцы к шее – пульса не было.

Он медленно вышел. В деле появлялось все больше неизвестных переменных.

4.5. Мне нужно к вам

Двенадцать лет назад

Мальчик в старой потертой куртке, слишком большой для его тощего тела, стоял, вцепившись в прутья решетки, и со страхом смотрел на дворец с пятью высокими башнями. Во дворе сидели юноши и девушки в бело-красной форме. Он был таким огромным, что их фигуры казались совсем маленькими, а лица вовсе стирались. Алето не видел ничего, но так же ощутимо, как запах распускающихся цветов, как ветер с набережной Эйнского моря, как привкус соли на губах, он чувствовал магию.

Мальчик подался вперед, ближе к золоченым воротам. Он знал, что оказаться внутри нужно любой ценой – это его единственный шанс. Но если не поверят? Или выгонят?

Алето прижался лбом к прутьям и с тоской вгляделся в фигуры. Все говорили, что учениками Ордена жизни становятся только лучшие, самые достойные. А его же вся деревня называла оборванцем и тыкала пальцами!

Вот поэтому и надо было зайти. Насупившись и грозно сжав кулаки, Алето сделал еще несколько шагов к входу.

– Эй! – по ту сторону появился мальчишка. – Ты что, следишь за нами?

На вид он казался не старше самого Алето – лет десяти, может, одиннадцати. По нему сразу было ясно – аристократ. Алето уже видел таких: они ездили в экипажах, запряженных красивыми лошадьми, и одежда у них была без заплат, вся такая чистая и светлая, а вокруг обычно суетились слуги.

– Да не смотри так, я пошутил, – парень улыбнулся. – Заблудился, что ли? Ночлежку ищешь? Тебе вниз по улице, а у такой большой серой статуи – направо.

– Не нужна мне ночлежка! – огрызнулся Алето. – Мне к вам нужно. У меня есть магия.

Ученик смотрел просто и не выглядел задирой. Алето вспомнилось, как изображали юного Эйна-Дарителя: высоким, стройным, с длинными золотыми волосами и глазами небесного цвета. Парень напоминал его.

Он присвистнул:

– У тебя? Ты уверен?

– Да, у меня!

В деревне только Синир знал, что у Алето проснулась магия, да и то понял он это случайно. Мужчина посоветовал прийти в Орден жизни, а на вопрос, как доказать, что у него есть сила, дал настоящий совет.

Алето достал из кармана нож и немедля резанул себя по ладони. Полоса набухла красным. Он только успел сморщиться, как аристократ схватил его за запястье и сильным движением дернул на себя.

– Ты что делаешь! – воскликнул ученик, положив пальцы на порез. Края защипало.

Алето попытался вырваться, но даже сквозь прутья парню удавалось удерживать его. Когда тот выпустил руку, кровь уже превратилась в корку.

– Я хотел доказать, что тоже так могу!

– Тебе кто сказал, что нам нужны такие доказательства? – фыркнул ученик.

– Синир, из моей деревни.

– Не общайся с ним, он идиот. Как тебя зовут?

– Алето, а тебя?

– Эйнар. Алето, тебе точно нужно к нам? – Улыбка поникла. – Поверь, здесь нелегко.

– А здесь будто лучше! У вас правда… – Алето замялся, вспоминая названное Синиром слово. – Стипендии большие?

Парень кивнул.

– У меня мать не может работать. Если не будет этой вот, – Алето снова сделал паузу, – стипендии, она умрет с голоду. И Лота. Это моя сестра. Мне нужно к вам.

Эйнар кивнул:

– Хорошо, идем. Теперь ты не один. Я приведу тебя к Альвардо.

– Кто это?

– Наш отец.

Почему-то Алето стало не по себе от упоминания этого имени, но он все равно пошел.

5. Мертвец тебе сочувствует

Быстро спустившись по каменным ступеням, Алето залетел в комнату и упал на кресло, пристроив руку на подлокотник. Помещение напоминало колодец: в высоту оно было больше, чем в ширину. Запах сырости, привычный для дома, перебивал аромат крепкого табака.

– Не торопись, – с угрюмым видом произнес Энкарт, отрывая от губ трубку и выпуская колечки дыма, не слишком ровные и быстро распадающиеся в воздухе. – Твой кровный брат опять опаздывает.

Свет ламп усиливал морщины на лице Энкарта, и казалось, ему даже не сорок, а все шестьдесят. Впрочем, некоторые в Ордене крови считали, что он преуменьшает свой возраст. Лысина подтверждала эту версию.

– Безобразник, – изображая негодование, Алето осуждающе покачал головой.

Спустившись пониже в кресле, он сложил руки на животе. В этой комнате он бывал нечасто – обычно братья собирались наверху, в больших залах со старинной мебелью, пропахших пылью и книгами, похожих на музейные галереи.

В Алеонте любили говорить, что Орден крови – некроманты и чернокнижники, которые делают жертвоприношения, издеваются над умершими, пьют, устраивают оргии и вообще. Если поделить все на два, результат становился похожим на правду.

Да, опыты с телами были, но они же мертвы, какая им разница? А те, кого удалось вернуть, обычно говорили «спасибо». Это Орден жизни боялся заглянуть за черту смерти – его последователи отказывались от половины возможностей, которые давала магия крови. Оба ордена были связаны с ней, но пока одни держались за выдуманные правила и все сводили к своему хорошенькому светловолосому богу, другие не боялись изучать жизнь и смерть.

А вот знала ли чертова церковь, сколько послушников тайно служили Ордену крови? Не десятки, а сотни. Это и было причиной схожих названий, обращений и бесконечной вражды, в которой «некроманты» уступали годами. Алето сам когда-то принадлежал Ордену жизни. К счастью, умница-судьба все расставила на свои места.

– Ты вообще контролируешь его? – Энкарт продолжал бурчать, делая паузы только для новой затяжки. – Нет! Отпустил в город, как собаку на выгул, а он должен быть здесь! Я говорил брату Дано, что такого нельзя позволять, но нет, тебе же все с рук сходит. А это риск для нас, понимаешь?

Алето сел и, опустив ноги на пол, приблизил лицо к говорящему.

– Мой кровник – мое дело. За своим следи.

Он увидел, как резко расширились зрачки Энкарта. Улыбнувшись, Алето снова опустился в кресле пониже и сложил руки на животе.

Вот она – та сторона, из-за которой поползли слухи. Для Ордена жизни окончательность секунды смерти была непреложным обетом и все делила на «до» и «после». Второе братство научилось использовать силу, чтобы вернуть человека, который умер несколько минут назад. Это было сродни тому, как на севере применяют науку – чистый расчет и годы опыта.

Однако существовало кое-что еще. Круг тех, кто заходил дальше. Кто мог вернуть умершего неделю, месяц или даже год назад. Хотя возрожденные менялись и вели себя не как нормальные люди, они нуждались в подпитке кровью и контроле. Так у некоторых из братьев появлялся свой «кровник» – одновременно слуга и подопытный.

Алето было плевать на опыты, поэтому своего он отпустил погулять в городе и дал немного пошуметь. Недавно у него появилась новая идея: пусть лучше пошумит в церкви. Старый друг не должен заскучать, а вдруг ожившая женщина не смогла его развлечь? Он заслуживал и не таких сюрпризов, и здесь-то появление кровника было бы как нельзя кстати.

– Мой кровный брат метет полы, не выходит в город и слушается меня. – Энкарт все не унимался. Ну пусть выпустит яд, пусть, а то захлебнется еще, бедолага.

Наконец, дверь распахнулась, и на пороге появилась высокая фигура, закутанная в плащ и в широкополой шляпе. Быстрым движением Чезаре Бона, кровник Алето, скинул маскировку на пол и прошел на второе кресло, затем снял темную кофту, обнажая торс с двумя черными пятнами на груди – следами начавшегося разложения.

– Ты опоздал, – голос Энкарта скрипел.

Сначала он осмотрел Чезаре, затем принялся готовить иглы, трубки и бинты.

– Да? Как неловко получилось. – На бледном лице вошедшего проступила ухмылка.

Энкарт излюбленным осуждающим взглядом посмотрел сначала на Алето, затем на Чезаре и наморщил острый нос – ну да, кровники пахли не розами и даже не ванилью.

– Тебе не жарко так ходить, Чезаре? Или в моду вошли плащи и шляпы, а я не заметил? – спросил Алето, закатав рукав черной рубахи и устроив руку на подлокотнике кресла.

– Нет, не вошли, но это мечта моей юности, хотя на меня напялили бело-красное. А ведь для исполнения мечты не бывает поздно, согласен?

– Абсолютно, – кивнул Алето, переглядываясь с Чезаре с одинаковой ухмылкой.

Энкарт с шумом вздохнул.

Кровному брату было за тридцать. Вряд ли он на самом деле мечтал о шляпе и плаще, но то, что его заставили надеть бело-красную форму – форму церковников, было правдой.

В Алеонте чаще всего сжигали тела, но Орден крови хранил еще один маленький секрет: иногда братья выкупали умерших у гробовщиков, чтобы затем вернуть их к жизни. Одним из таких купленных стал Чезаре Бона, умерший десять месяцев назад. Предыдущий лидер церкви Эйна. Это было идеальным совпадением. Алето знал, что кровником ему нужен только Чезаре, и рискнул ради него. Все складывалось так удачно, что слово «идеально» можно было повторить еще десяток раз, пихая буквально ко всему.

– Дай руку. – Энкарт грубым движением затянул жгут и куском ваты, смоченным в спирте, потер сгиб локтя – больше для виду, чем для настоящего обеззараживания.

– Понежней, пожалуйста, – попросил Алето с очаровательной улыбкой.

Мужчина воткнул в вену полую иглу, к трубке приладил другую, затем наклонился над Чезаре. Кровь потекла от одного ко второму. Алето начал сжимать и разжимать кулак, чтобы она шла быстрее.

Чем дольше человек мертв, тем сложнее пробудить его кровь. Требовалось убрать старые, застоявшиеся потоки и влить новые. Спустя сотни экспериментов братья нашли идеальное решение: маг отдавал возвращаемому к жизни один литр шестьсот миллилитров своей крови. Однако эксперимент не заканчивался и после: кровники нуждались в постоянной подпитке, они полностью зависели от своего донора, и кровь другого человека уже не давала результата. Каждый из братьев, начавший такой опыт, понимал, что за него еще долго придется платить здоровьем: из-за тяги к знаниям, из-за амбиций, из-за старых обид – каждый находил свою причину рискнуть.

Поговаривали, что из-за такого «единства» кровники перенимают чужие черты характера. Отлично. Значит, Чезаре точно будет рад встрече со старым знакомым.

– Ты что-то придумал для меня? – спросил тот.

– Нет, я просто хочу, чтобы ты жил полной жизнью

– Отлично. Коварные шлюхи и крепкое вино уж слишком много сил отнимают.

– Что, берешь то, что не давали при старой жизни?

Энкарт бросал недовольные взгляды то на одного, то на другого. Решил поиграть в святошу и притвориться оскорбленной девицей? Пусть, пусть слушает.

– Да нет, псы Эйна никогда не отказываются от сахарной косточки, это же не аскеты из Паучьей секты.

– Ага. О том, что происходит за воротами Южного, говорят многое. Это правда?

Последователям Эйна принадлежало не меньше десятка церквей по всему Алеонте и два монастыря. Южный был огромным комплексом, который включал в себя главное здание, где проходили богослужения, а также кельи, хозяйство, школу, приют и прочее. Это был город внутри города и явно не самый праведный. Хотя последователи Эйна никогда не выступали за нестяжательство и аскетизм, наоборот, они предлагали наслаждаться жизнью. Поэтому в Алеонте так любили слушки о том, что творят братья и сестры за стенами храма.

– Каждый делает, что хочет, пока это не мешает другим. – Чезаре подмигнул. – Было у меня несколько интересных людных вечеров… – поймав взгляд Энкарта, кровник не выдержал и рассмеялся..

– Поспокойнее, – буркнул тот, поправляя иглу и трубки.

– На службе не до развлечений. Нас готовили для другого. – Чезаре печально улыбнулся, отбросив свою браваду.

Алето знал это и смог только понимающе вздохнуть, уставившись на высокий потолок с темными разводами.

Все началось с Альвардо Гасты. Чезаре стал его первой пробой вырастить идеального исполнителя для своей сумасшедшей мысли. План не удался. Тогда он нашел другого – других, чтобы наверняка.

Сначала Альвардо взял себе хорошего породистого щенка, затем подобрал уличную дворнягу. Он смотрел, кто из них лучше умеет сторожить и охотиться, кто быстрее учит команды и вернее их исполняет. И долгие годы Алето видел в нем самого лучшего хозяина, самого любимого. Спроси его тогда, он бы честно ответил, что считает Альвардо настоящим отцом и жизнь за него готов отдать. Глава заметил, достал из грязи, отмыл и откормил, позволил почувствовать спокойствие и безопасность. Вот только два пса ему не были нужны, и когда породистый покусал дворнягу, оказалось, что второго проще выкинуть на улицу, чем спасать, да не просто выкинуть, а отдать на живодерню.

Алето осторожно коснулся черной полосы, которая тянулась от плеча до запястья на правой руке. Несколько горизонтальных и вертикальных линий были и на груди – такими татуировками в Рицуме отмечали принадлежность к отряду и положение осужденного. Вместе с оставшимися ожогами, шрамами и выбитыми зубами они составляли карту проведенных в тюрьме лет. Такую карту было не сжечь и не выбросить – она навсегда останется перед глазами.

– Ты сколько крови забрать у меня собрался, чертяка? – Алето снова нацепил на лицо ухмылку.

– Энкарт, ты что, рассказал, что я тебя подкупил, и мы заберем всю его кровь? – Секунду назад на худом вытянутом лице виднелась тоска, но Чезаре быстро включился в игру и тоже изобразил ухмылку.

– Почти все, – буркнул Энкарт, внимательно следя за аппаратом в виде железного короба с медными трубками и циферблатом. Он гнал кровь от одного человека к другому и вымерял каждый миллилитр. Чертовы ученые короля пытались заменить магов крови научными методами, но те с помощью их изобретений становились только сильнее.

Прошло не больше трех минут, как Энкарт отключил аппарат, убрал иглы и наложил на локти обоих повязки.

– Пойдем, надо поговорить, – Алето позвал Чезаре, быстро вставая. Перед глазами заскакали черные точки.

– Посиди, – в голосе Энкарта впервые послышалось что-то похожее на заботу. – Ты и так бледный, а сейчас как бумага стал.

– Я сидел три года. – К мечущимся точкам добавился шум в ушах, но Алето все равно улыбнулся Энкарту как можно шире и вышел.

Чезаре двинулся следом, громко хлопнув дверью на прощанье. Он крутанул в руке шляпу и процедил:

– Ну и что это? Ты как идеальный контраст черного и белого сейчас. Надеюсь, с кровью мне не передалась твоя глупость.

– Не переживай, все мое при мне. – Алето взъерошил темные волосы.

Годы на каменоломнях Рицума и так превратили его в идеальный контраст, дело было не в потере крови. Думать о здоровье он разучился – нельзя думать о том, чего не осталось.

– Пойдем наверх, надо поговорить.

– Не просто так меня позвал, все-таки?

Алето кивнул, крепко хватаясь за лестничные перила. Орден крови расположился в особняке на севере Алеонте. По документам дом принадлежал одному эксцентричному аристократу, и соседи уже не удивлялись вечным гостям, странным звукам и ночным вылазкам жильцов. Впрочем, о предосторожности братья не забывали и чаще всего пользовались нижними проходами – подземная часть больше походила на отдельный город, а не подвал.

– Время здесь точно остановилось, – протянул Чезаре.

Алето снова кивнул. Пол устилали привезенные с юга мягкие ковры, на стенах висели гобелены, картины в тяжелых золоченых рамах, оружие. Даже самые вычурные аристократы не обставляли так свои особняки уже лет сто, а может, и двести. Впрочем, западное крыло с жилыми комнатами и кабинетами выглядело не так пышно и было обставлено более современной мебелью.

– Давай зайдем сюда. – Алето толкнул дверь.

Солнце заливало комнату ярким светом. Кружевные занавески дробили его на множество лучей, и в них было видно, как в воздухе плавают пылинки.

Чезаре раскинулся на массивном кресле, обитом красным бархатом. Алето достал из шкафа два стакана и виски. Он не успел поставить их на стол, как кровник выхватил добро из рук, налил и сделал несколько жадных глотков, затем достал сигареты и закурил.

В годы учебы в школе Ордена жизни Алето не раз видел Чезаре Бона, про которого говорил весь город. Его искренне любили, в него верили – он делал для людей все возможное и действительно заслуживал уважения. Когда-то Алето смотрел на него с восхищением – на совсем молодого парня, который сумел стать душой Ордена, которого хотелось слушать и идти за ним.

И вот чем тот стал – даже не совсем человеком, он затыкал пустоту внутри алкоголем и сигаретным дымом, ночами со шлюхами и шатанием по подворотням. Громкие проповеди, белый шелковый сюртук с красными полосами на рукавах и любовь города остались позади. И это сделал с Чезаре не Алето – Альвардо, освободив место вожака стаи для своего любимого пса.

– Так говоришь, ты пробыл в тюрьме три года? – Кровник с закрытыми глазами откинулся на кресле и, подняв лицо к белому потолку с лепниной, выдохнул дым.

– Почти четыре даже. – Алето сделал глоток виски – слишком большой для такого благородного напитка.

– А сколько тебе было, когда ты вышел?

– Двадцать. – Алето отпил еще – снова слишком быстро и много.

– А когда я умер? – Лицо Чезаре оставалось равнодушным, как и голос, но по тому, как крепко он сжал подлокотник, было ясно, насколько тяжело ему далось последнее слово.

– Ты решил написать мою биографию? Мне это льстит, но не рановато ли?

– Я знаю, о чем ты хочешь попросить, и пытаюсь понять тебя, поэтому спрашиваю.

– Мне было двадцать один. Уже на год больше, если таков следующий вопрос. Что тебе это дает?

Чезаре покивал своим мыслям и, переведя взгляд на каминную полку с двумя золотыми канделябрами, объяснил:

– Значит, он стал душой в двадцать один, как я. Забавно. И вот уже десять месяцев, как для всех я сгорел, оставив после себя единственную искру. Восемь, как умер Альвардо. И шесть, как я вернулся.

На каждой новой временной точке Алето пил. Приятное тепло делало слова легче – это лекарство всегда спасало.

– Ты хочешь, чтобы я пришел к нему? – Чезаре закурил вторую сигарету.

– Да.

Алето ничего не скрывал от кровного брата – тот изначально знал, что ему вернули жизнь всего ради двух целей: правды и встречи. Историю своей смерти он рассказал сразу, а вот время для визита настало сейчас. План начал претворяться в жизнь, и бывший душа ордена был ступенью в его исполнении.

– Бессмысленно. Он ничего не сделал ни тебе, ни мне.

Алето перегнулся через стол и медленно спросил:

– Это ты хочешь сказать мне?

Чезаре тоже наклонился. Между их лицами осталось не больше десяти сантиметров.

– Если собаку с детства учат кусаться, как она узнает, что можно иначе? Главный ублюдок уже мертв. Можешь лелеять свои обиды до бесконечности, но ты знаешь, это ничего не даст. – Он улыбнулся.

Схватив его за кофту, Алето вскричал:

– Тебе смешно?

Лелеять обиды?! Перед глазами так живо и ярко промелькнули все воспоминания: как заталкивают в полицейскую карету, как читают приговор, как толкают на сухую землю каменоломен, как бьют и тот маленький домик, в котором все умерли, потому что его не было рядом, чтобы помочь. Неважно, кто научил собаку кусаться. Она укусила – надо выбить ей все зубы, посадить на цепь, изморить голодом. Да, укус не станет болеть меньше, но… Просто но.

– Что я должен сделать? И что будет потом? – Чезаре взял паузу. – Я умру?

Алето сел и отпил еще виски, медля с ответом. Ему не требовался слуга, его не интересовали опыты над смертью. После встречи в кровнике не будет нужды – незачем платить за него остатками здоровья. Но Чезаре заслуживал жизни больше, чем кто-либо другой.

– Решай сам. Я не оставлю тебя, ты мой кровный брат. Можешь жить любой жизнью, я не буду держать – и не жить, если выберешь это.

– Кровный брат? – Чезаре поднял стакан, и сквозь стекло его ухмылка превратилась в широченную гримасу. – Ты только что был готов убить меня.

Алето молча посмотрел на него, признавая этот факт. Существовало не так много вещей, которые задевали его – только прошлое и семья. Хотя слово «задевали» было недостаточно емким – резали по-живому, скорее.

– Так мне нужно прийти к нему?

– Да. Расскажи, что произошло. Обо всем: что говорил Альвардо, чему учил, про вашу войну и последнюю встречу. Я хочу, чтобы он подумал, какая жалкая и ненастоящая у него жизнь.

– Я ведь бывал в школе, когда вы учились. Я помню вас вместе. Такие разные, как… – Чезаре долил в стаканы виски и залпом осушил свой. – Зима и лето. Не то ты имя носишь. Мне жаль вас.

– Спасибо, а эту жалость можно обменять на монеты? Просто сделай, что мне надо, и я отпущу тебя.

– Как думаешь, чего стоит твоя жизнь, если даже бывший мертвец тебе сочувствует?

Алето громко опустил стакан на стол.

– Если бы я хотел разговора по душам, я бы пошел в таверну и напился с первым же портовым грузчиком. Я действительно хочу, чтобы ты жил нормальной жизнью, если это еще возможно, но сделай для меня одно дело, хорошо? Как буду жить я, никому не важно.

– У меня уже не появится нормальной жизни, ты сам знаешь. Я пуст. Может, дело в искре – своей я лишился. Я выполню твою волю. У меня нет права отказаться.

Поднявшись со своих мест, они посмотрели друг на друга одинаковыми тоскливыми взглядами. На секунду Алето показалось, что на самом деле мертвы оба: его убили еще тогда, в Рицуме, а Чезаре вовсе никогда не возвращался к жизни. Лучше бы так и было.

6. Не каждую боль видно снаружи

Грей ждал во внутреннем дворе приюта не меньше двадцати минут. Ему уже начало казаться, его специально заставляют ждать, чтобы показать, насколько здесь не рады людям короля, но появившаяся женщина улыбнулась так, что сразу стало ясно – это случайность.

– Инспектор, извините за ожидание, сегодня так много дел. Чем могу помочь вам?

Хозяйка приюта Ката Меха говорила с легким акцентом, но в Алеонте их было столько, что коршун не смог по нему разобрать ее происхождение.

Он почтительно поклонился.

– Меня зовут Грей Горано, Третье отделение. Сенора Меха, я хочу задать несколько вопросов. Возможно, вы слышали о том, что вчера произошло в больнице святой Атрианы.

Сев на край фонтана, хозяйка приюта расправила длинную юбку. Две женщины, пришедшие с ней, остались стоять. Грей опустился рядом. Сегодня был очередной жаркий день, и попадающие на лицо и руки капли воды приятно холодили.

– Да, слышала, но какое это имеет отношение к нам? – Сенора нахмурилась, и Грей понял, что ей уже хорошо за сорок, хотя на первый взгляд она выглядела достаточно моложаво.

– Женщину звали Гарелла Мато, и утром она приходила к вам. Я хочу, чтобы вы рассказали мне об этом.

Умершая назвалась настоящим именем, и узнать ее историю не составило труда. Гарелле было тридцать два. Она родилась в обычной семье, ее отец работал в доках. Девочка рано ушла из дома, последовав примеру тех, кто мечтает о быстром заработке ради хорошей жизни, но оказалась в аду. Мато стала шлюхой в публичном доме, однако ад пришелся ей по нраву, и сначала девушка дошла до «дорогих» клиентов, а затем поднялась до хозяйки дома удовольствий. В Алеонте они не были запрещены, для них выстроили целый квартал, и Гарелла заправляла тем, который был известен самыми жестокими условиями, близкими к рабству. Это не смогли доказать, но Грей узнал, что некоторые «девочки», не сумев уйти от Мато и не выдержав такой жизни, покончили с собой.

Вскрытие показало, что сердце у нее действительно примято, словно его сжали пальцами. Но было кое-что еще: Истар сказал, ее кровь слишком густая, как кисель, а между тем, она не могла свернуться так быстро. При этом температура тела стремительно опустилась, хотя учитывая жару, она должна быть близка к уличной. Официальной причиной смерти Истар назвал сердечную болезнь, а вне отчета сказал, что ее тело сошло с ума.

У Грея появилось разрешение комиссара Гона на продолжение дела и десяток новых вопросов. А перед этим его пыталась поцеловать полумертвая шлюха – вот ее способ «почувствовать себя живой». Грей не знал, смеяться ему или проклинать судьбу, и поэтому при каждом воспоминании курил. Вот и сейчас рука потянулась в карман, но он не достал пачки – не при женщинах.

– Хорошо, инспектор Горано. – Хозяйка приюта позвала: – Анжи, ты вчера говорила с ней, верно?

– Верно. – Подошла хмурая черноволосая женщина, смотревшая на Грея с недоверием и осторожностью. – Она явилась около полудня и попросила помощи, но не говорила, что с ней не так. Она выглядела здоровой и богатой, а такие обычно не приходят сюда, поэтому я попыталась расспросить ее, тогда эта женщина начала кричать. Я думала, она пьяна или еще что и хотела прогнать ее, у нас ведь дети! Но вышел душа Амадо и сказал, что если она просит, мы должны помочь. Он ушел, а я повела ее к доктору Тинье, но она вдруг убежала. Это все.

Грей кивал в такт словам. Гарелла говорила, что почувствовала, ей помогут в приюте. Напрашивалось два варианта. Или голос в голове действительно существовал и велел идти сюда – зачем? Или магия меняла не только организм, но и сознание, и Мато спятила – и все же, почему она выбрала именно это место?

Инспектор сделал мысленную пометку, что нужно больше узнать о механизмах действия магии крови и о работе некромантов.

– Доктор не осматривал Гареллу Мато, верно? – уточнил Грей.

Анжи кивнула.

– Скажите, как она выглядела? Может быть, вы заметили что-то необычное?

Женщина возмущенно уставилась в ответ:

– Она кричала! Разве этого мало? Мы помогаем людям добровольно, а она требовала помощи, хотя даже не могла сказать, что с ней не так!

– А еще? С ее внешностью все было в порядке?

Анжи задумчиво пожевала губу:

– У нее на подоле платья осталось темное пятно, будто она упала и не успела отряхнуться. А такие обычно следят за собой. У нее холеные руки, она явно не привыкла ими работать. Я только из-за пятна поверила, что ей нужна помощь, иначе бы она обратила внимание.

Руки холеные, значит. Не стоило рассказывать, как Гарелла работала этими руками. Грею еще сильнее захотелось курить, а лучше вернуться домой, принять ванну и заварить кофе. И съесть свежую булку из пекарни у дома. Это было такое простое желание, но он уходил на службу до ее открытия, приходил после закрытия и только видел в окно суетящихся пекарей, которые не открывали дверь вне графика.

– Спасибо, сеноры. У меня остались последние вопросы: сколько Гарелла Мато пробыла в приюте и кого она видела за это время?

Анжи молчала так долго, что сенора Меха поторопила ее настойчивым взглядом.

– Минут десять. Амику, она как раз сидела здесь во дворе и подстригала растения. Потом мы увидели Мико – это наш воспитанник, он опять отлынивал от работы и пытался спрятаться. Еще мимо прошел доктор Тинье, и потом появился душа Амадо. Все.

Грей почувствовал себя охотником, взявшим след крупной дичи. Если здесь был служитель Ордена жизни, то.… Что если часть истории Гареллы, что ей стало плохо во время возвращения домой, не имела отношения к делу, что-то случилось с ней уже здесь?

– Душа Амадо часто бывает в приюте? Вы сказали, он велел помочь женщине – это нормально для него?

Анжи едва не задохнулась от возмущения:

– Да как вы смеете! Вы что, думаете… Да что вы думаете?!

Грей молча посмотрел на нее, уставившись в переносицу. Несколько секунд она упрямо пыталась смотреть в ответ, затем отвела взгляд. Вот она – собачья верность Эйну и его служителям. Он всего лишь задал вопрос, еще не сказав ни слова против, но послушник уже приготовился встать под огонь за своего лидера.

Сенора Меха осталась более рассудительной и ответила спокойным тоном:

– Да, инспектор Горано, душа Амадо часто бывает в нашем приюте, а также в других приютах, больницах и школах города. Если у вас есть вопросы к нему, вы можете поговорить прямо сейчас. Душа Амадо в лазарете.

Хотелось презрительно фыркнуть, но Грей только кивнул. О мальчишке, который возглавлял Орден и церковь, говорил весь Алеонте – конечно, верные псы встретили нового хозяина радостным вилянием хвоста. Люди так легко отдали ему сердца, купившись на внешность, как у Эйна-Дарителя, и несколько хороших дел. Но Грей знал подобных ему. Они владели силой и думали, что способны на все. Один такой же самоуверенный юнец убил его отца, когда тому стало плохо на улице, легко убедив окружающих, что не нужно искать врача – достаточно магии крови. Но он сделал неверный жест – и человек умер.

Сенора Меха проводила Грея в лазарет, где на узких койках лежало десятка полтора людей. В одном конце зала врач готовил лекарства для пациентов, в другом сидел душа Амадо, слушая бойкого старичка, радующегося нежданной компании.

Лидер церкви и правда напоминал Эйна – точнее, это было ужасающее сходство, словно иконы писали с него. Длинные, до лопаток, волосы были такими золотыми, что казалось, от всей фигуры исходит сияние. Заслышав шаги, Амадо повернулся, и Грей поймал взгляд пронзительных голубых глаз. Он повидал многих людей, но на секунду ему стало не по себе – таких глаз инспектор еще не видел, было в них и правда что-то… Эйнар, казалось, мог заглянуть в самую душу и знал, из чего она состоит и в какой последовательности собрана.

Заметив нашивку инспектора, церковник остановил старика уверенным жестом, ободряюще улыбнулся ему и поднялся Грею навстречу. У души была высокая, хорошо сложенная фигура человека сильного, здорового. В полицейскую школу таких принимали, даже если они недотягивали на экзаменах или у их родителей не хватало денег для оплаты обучения. Грей попытался вспомнить, что плохого он слышал о главе Ордена, но на ум ничего не пришло.

– Чем я могу помочь вам, инспектор?

Держался парень не как человек виновный. Он казался полной противоположностью Раона Кавадо: и внешностью, и характером.

– Прошу, давайте отойдем, чтобы не мешать доктору Тинье. – Амадо по-хозяйски указал Грею на выход. Усатый мужчина по-прежнему был занят лекарствами и даже не поднимал головы на говорящих.

Сухо кивнув, Грей прошел следом. Сенора Меха и другие женщины исчезли, оставив их в коридоре вдвоем. Это к лучшему. Возможно, без своей паствы парень будет вести себя иначе.

– Душа Амадо…

Церковник остановил его взмахом руки:

– Инспектор, я знаю, что среди людей короля немногие верят в Эйна и не являются магами крови, поэтому вы можете обращаться ко мне по имени – Эйнар.

Слишком уж он самоуверенным он выглядел. Грей подумал об этом не потому, что хотел поставить парня на место, нет, было в его поведении что-то… Он пока не мог описать это словами, но уже знал, что к главе Ордена стоит присмотреться.

– Хорошо. Мое имя Грей Горано, Третье отделение. Я пришел сюда в связи с тем, что вчера здесь побывала женщина по имени Гарелла Мато.

Лицо Эйнара не изменилось. Он даже не сразу понял, что Грей все сказал, и с опозданием спросил:

– Я должен ее знать? Что с ней случилось?

– Она пришла в приют и попросила помощи. Сестры хотели, чтобы она ушла, но вы велели помочь ей.

Парень кивнул:

– Так что с ней случилось? Я помню ту женщину, но не знал, как ее зовут. Почему она заинтересовала Третье отделение?

Грей внимательно следил за его руками: язык тела обычно говорил больше, чем голос и мимика. Скрещенные или спрятанные за спиной руки, сжатые в кулак ладони – это могло указывать на многое, однако Эйнар даже не шевелил ими, оставаясь непоколебимо спокойным.

– Она умерла.

– Да найдет она свет, – откликнулся Амадо.

– Почему вы велели помочь ей? Гарелла Мато кричала и напугала работающую здесь женщину, она могла угрожать детям.

– А что еще я должен был сделать? – Удивление казалось искренним. – Не каждую боль видно снаружи, и люди часто прикрывают ее криком. Если мы можем помочь, мы должны попытаться.

– Вы ведь маг крови, верно?

Эйнар рассмеялся:

– Конечно! Иначе бы я не занимал своего места.

– Скажите, а почувствовали ли вы, какая у нее кровь?

Мимо прошмыгнула девчонка. Не обращая внимания, Эйнар ответил:

– Да, конечно. Мы слышим ее движение так же, как любой другой звук. У нее кровь была густая, застоявшаяся. Я поэтому хотел поговорить с ней после – возможно, она больна и не знает этого. К сожалению, усилий приютского доктора не хватит, чтобы помочь в таком случае.

– Может быть, вы заметили что-то необычное?

Рука Эйнара впервые дернулась – он задумчиво потер подбородок.

– Думаю, нет. Эта Гарелла показалась мне напуганной и растерянной, поэтому я решил, что мы должны ей помочь. Но как сказали сестры, она неожиданно убежала, и больше я ее не видел.

Грей медленно кивнул. Это было похоже на то, что он сам подумал о Мато.

– Хорошо. Вы сказали, что хотели поговорить после – после чего?

– Я был у приютских детей. Иногда я прихожу к ним, чтобы рассказать истории из наших книг или помочь.

Видимо, версия, что с Гареллой что-то произошло в приюте, неверна. Это было случайное место и случайные люди.

– Душа Амадо, у меня остался всего один вопрос к вам. Сколько среди служителей вашей церкви магов крови?

– Не знаю, если честно. Вам должно быть известно, что верха всегда занимают маги, но они есть и на более низких должностях, а некоторые маги верны другой религии. Если это важно, наша канцелярия поможет вам.

– Спасибо за ответы, душа Амадо.

– Не за что, инспектор Горано. Я всегда готов помочь.

«О да», – насмешливая мысль появилась сама собой, но Грей все же решил, что на этот раз Алеонте получил себе достойного защитника. Эйнару Амадо можно верить, подсказывало чутье, он действительно оберегает город. Оно обычно не подводило.

***

Грей так и не успел зайти в пекарню, но план с ванной и кофе удался. Поставив перед собой уже вторую чашку, он закинул руки за голову и посмотрел на висевшую над столом карту Алеонте. На ней еще остались карандашные отметки, которыми он выделил точки, где нашли жертв «похитителя сердец».

Раон выбирал просто: если о человеке шли грязные слухи, он мог стать его жертвой. Это соответствовало предположению о том, что так Кавадо пытается очистить город. Второй действовал похоже. Список Истара показал, что все люди с «примятыми» сердцами так или иначе подозревались в преступлениях, но полиции не удавалось собрать достаточно доказательств.

На первый взгляд все складывалось в единую картину. Среди псов Эйна появился человек, который решил очистить Алеонте от преступников и взялся за убийства тех, кого сам осудил. Ключом к разгадке личности маньяка мог стать вопрос: как убийца узнавал их тайны?

В этой версии оставались пробелы, но она походила на правду. Так казалось, пока не появилась Гарелла Мато. Возможно, врач был неопытным и что-то перепутал. Возможно, она действительно сошла с ума. Или дело касалось не Ордена жизни, а Ордена крови.

Что если конечной целью обоих убийц было не очищение, а воскрешение? Магию Раона за годы в больнице заглушили с помощью лекарств, поэтому он создавал из частей тела куклу – обезображенное подобие человека. Второй же мог убивать, чтобы затем воскресить. Этим занимались некроманты и, тогда появление Гареллы вписывалось в общую картину. Второму мало времени, на которое он может вернуть человека? И тогда Мато умерла сама: у мага просто не хватило сил поддерживать ее жизнь дольше. Или он хочет научиться воскрешать тех, кто умер давно, и начал с малого?

Как бы то ни было, версий стало две. Где-то на улицах Алеонте по-прежнему ходит маньяк, который убивает – или ради магии, или ради самого города. А может, все вместе? Могло ли таких «сыновей» быть больше?

Грей сделал глоток кофе. Работа продолжается, и в своем расследовании он должен пойти или против Ордена жизни, или против Ордена крови. Опять. Хорошо, пусть так, если это необходимо для безопасности города.

6.5. Уже не один

Двенадцать лет назад

– Быстрее! – Эйнар подгонял Алето, пока они шли по школьному двору. – Ты же знаешь, отец Гаста не любит тех, кто опаздывает!

– Ага, знаю, – буркнул друг, на ходу запихивая в тетрадь рассыпающиеся листы.

Под глазами у него залегли синяки, вечно бледное лицо казалось еще бледнее. Нервничает – это Эйнар видел яснее ясного. Алето не умел ни читать, ни писать, а все его знания о магии были окутаны предрассудками – он оказался из тех, кто даже неожиданный ливень списывает на ее действие. Однако директор школы Альвардо Гаста поверил в нового ученика и дал ему шанс. Пока Алето занимался отдельно от других, и сегодня по результатам экзамена должно было решиться, станет он настоящим учеником Ордена или вернется к себе.

– Эй! – послышалось со ступеней школы.

К ним приближался Раон Кавадо. Он был одет в бело-красную форму, как все ученики, но на нем она сидела так идеально, словно за ним бегал десяток слуг с утюгами, хотя все знали, что таких свиней, как Раон, в Ордене больше нет.

– Что, нашел себе новую псину? – Кавадо противно ухмыльнулся. По бокам встали двое парней из его «свиты».

Алето угрюмо насупился, но промолчал. За прошедшие месяцы он подрался уже трижды, и Альвардо все грозился, что не потерпит такого: еще одно нарушение, и у нового ученика не останется шансов.

Эйнар знал, что у него запас шансов больше. Он шагнул к Кавадо, сжав кулаки.

– А ты ведь знаешь, что собак называют самыми верными друзьями? Или что, мне с тобой, тараканом, общаться?

– Что? – процедил Раон, толкая Эйнара в плечо. – Это ты меня тараканом назвал? Ты знаешь, кто мой отец?

– А тебе мать не рассказала? Извини, не знаю.

– Думаешь, Альвардо выбрал тебя первым, так все с рук сойдет? Нет, ты ведь один. Все знают, что твои родители подохли под забором!

Эйнар вихрем кинулся на Раона и, сбив с ног, увлек на землю, затем ударил кулаком. Прыщавое лицо Кавадо покраснело, а глаза он выпучил, точно выброшенная на берег рыба. Парень попытался ударить с помощью магии, но Эйнар выгнул его пальцы до хруста, и Раон завизжал. На плечи опустились чужие руки, кто-то с силой дернул Эйнара в сторону, а другой из свиты уже замахнулся, целясь в живот.

Алето прыгнул сбоку и повалил державшего на землю, но всего секунду он был сверху, и вот уже второй, взобравшись на него, с размаху влепил кулаком по щеке. Эйнар кинулся на помощь. Раон ухватил его за ногу.

Мигом собралась толпа, словно ученики только и поджидали драку. Раздались голоса учителей. Эйнар снова почувствовал, как его оттаскивают в сторону, а затем встряхивают, точно щенка.

– Твоя справедливость – это удары?

Эйнар округлил глаза от удивления и испуга. Его держал Чезаре Бона, душа Ордена! Когда он посещал школу, и учителя, и ученики старались вести себя идеально, чтобы не попасть под горячую руку лидера, но сейчас!.. Он увидел драку!

Душа Бона выпустил Эйнара и быстрым шагом направился к школе.

– После полудня зайдете в мой кабинет. Все пятеро, – бросил один из учителей и поспешил за Чезаре.

– А вы расходитесь! – добавил другой, руками замахав на толпу.

Эйнар подбежал к Алето, злобно глядящему на свиту Раона и потирающему щеку.

– Ты что творишь?! Хочешь, чтобы тебя выгнали? Отец Гаста не дает вторых шансов!

– Я должен был остаться в стороне? Ты слышал, что он сказал! И их было трое!

– И что? Тебе нельзя подставляться. То, про моих родителей – это мои проблемы. А что Раон говорит про тебя – он скоро заткнется, обещаю. Я бы разобрался со всеми.

Ответив серьезным и непоколебимым взглядом, Алето выдал:

– Раон неправ: ни я, ни ты уже не один. А друзья должны стоять друг за друга. Не знаю как здесь, а у нас так было принято. – Он бросил взгляд на центральную башню с часами и подскочил: – Мне пора!

Алето схватил с земли разлетевшиеся листы и кинулся внутрь школы.

7. Помолитесь за город

Обычно Эйнар посещал утренние службы. Ему нравилось стоять рядом с людьми, слушать уверенные голоса служителей, читающих отрывки из книги Эйна, и вместе со всеми вкушать эдо – маленькие кусочки теста красного цвета, символизирующие искру. Но утро выдалось слишком суетным, чтобы идти в храм, поэтому перед тем, как отправиться к королю, Эйнар опустился на колени у иконы Эйна-Дарителя, стоящей в углу комнаты.

С губ сорвался вздох:

– Помоги мне найти нужные слова.

От того, что он услышит сегодня и от сказанного в ответ, от поступков короля и кионского посла зависела судьба Алеонте. Однако верного пути Эйнар не видел: или начнется война между городами, или война внутри.

– И разобраться во всем, – добавил он, вспоминая пришедшую в приют женщину.

История не выходила из головы уже который день. Он должен был вести себя как обычно, поэтому вернулся к детям, решив поговорить после, но гостья сбежала. Эйнар знал, что убил Гареллу Мато, и все же она пришла, она дышала, она говорила.

Душа закрыл глаза и положил руку на дерево, покрытое масляной краской. Икона была старой, ровесницей самого города. Ему нравилось думать, сколькие же смотрели на нее и просили ответов – будто тонкая нить тянулась к нему от предков.

– Я ведь поступаю правильно? – спросил Эйнар. – Она держала людей как в рабстве: и женщин, и девушек, и даже совсем девочек, а вороны закрывали глаза.

Стоило вспомнить об этом, ответ перестал быть нужным. Пока власть спит, а полиция продается, нельзя оставлять своих людей.

– Я все сделаю. Ты выбрал меня, я знаю.

Отец Гаста говорил так. Учитель дал веру, опору в жизни, дом и семью. Подобрал семилетнего мальчишку, оставшегося без родителей, и указал путь.

Пальцам стало горячо и липко. Открыв глаза, Эйнар отшатнулся. От резкого движения икона упала на пол. По лицу Эйна текли слезы – две кровавые дорожки, тянущиеся так карикатурно медленно. Душа прижал икону к себе и попытался рукавом утереть поверхность, но влажные капли выступили снова.

Безумие, это безумие. Такого не могло быть.

Эйнар приблизил икону к лицу, стараясь сквозь кровавую пелену разглядеть черты бога. И все же это было реальностью, это происходило и что-то значило. Он убрал несколько капель и растер кровь между пальцами. Такая живая, такая сильная и горячая, что сердцебиение казалось почти ощутимым. Словно Эйн перед ним был не иконой, а реальным человеком, и действительно плакал – плакал тяжелыми кровавыми слезами в ответ на вопрос своего сына.

– Ты же не оставил меня? – голос прозвучал сдавленно.

Эйнар сунул икону под подушку и, выпрямившись, снял испачканный сюртук. Он во всем разберется, только нужно немного времени. Это просто…

Сделав глубокий вдох, Эйнар подошел к платяному шкафу и рывком открыл дверь. Внутри висело пять одинаковых белых сюртуков, у каждого – по две красные полосы на левом и правом рукавах. Столько же белых рубашек. Последняя в ряду висела не той стороной, и Эйнар торопливо поправил ее. Вернувшийся порядок успокоил мысли.

Ему говорили, что не следует надевать другое: ставший душой должен верно служить городу и в любом месте, в любое время не забывать, кто он. Церковь учила жить свободно, выбирая себя и свой путь, но один служитель не мог этого позволить. И пусть в самом углу висела черная куртка с капюшоном, какие носили рабочие, она тоже была для того, чтобы служить городу.

Сменив верхнюю одежду, Эйнар вышел в длинный коридор с рядами дверей – келий, в которых жили другие служители, затем во двор, под сень деревьев. Солнечный луч копьем пробился сквозь пелену облаков и высветил листья так, что они загорелись яркой нефритовой зеленью. На сердце снова стало спокойно, и Эйнар почувствовал прежнюю уверенность.

***

К дворцу вела сеть длинных узких улиц, запутанных, будто змеиное кубло. Алеонте возник четыре века назад, и из крошечной деревни, основанной беглыми рабами и крестьянами, он вырос до большого цветущего города. От той деревни уже ничего не осталось: на ее месте построили военную крепость, которая затем стала королевским дворцом, и все дороги Алеонте вели к нему.

Это было большое прямоугольное здание с четырьмя башнями – память о прошлом, они символизировали четыре центра работорговли и крепостничества, откуда бежали основатели. Обращенные к городу стены выложили камнем, мраморные балконы придавали дворцу грозный и величавый вид, но внутри он был отделан кирпичом, а там, где никто не видел – саманом.

Пройдя главные ворота, у которых несли службу караульные в алой форме, Эйнар попал во внутренние дворы. Самый большой окружали крытые галереи, украшенные скульптурами и лепниной. Туда выходили окна многочисленных советов: магического, финансового, морского и прочих, и прочих.

Каждое утро сотни, даже тысячи людей устремлялись внутрь. Дворы превращались в городскую площадь, и лавочники с коробейниками раскладывали товары, аристократы в сопровождении пажей и слуг приходили, чтобы подать прошение или уладить дела, торговцы – получить разрешение, капитаны и моряки – просить пенсию. День ото дня толпа не становилась меньше, ведь посетителей могли принимать неделями, даже месяцами, и чтобы получить от королевских людей свое, требовалось, пожалуй, обладать бессмертием.

Эйнар представил, с каким скорбным лицом король Альдо смотрит на это безумие, и губы исказились в ухмылке. Пусть, пусть смотрит. Может быть, однажды прозреет и поймет, как его народ живет на самом деле.

Душа поднялся по парадной лестнице. Внутри дворец походил на атласную коробку для пирожных: все было блестящим и вычищенным, с нарочитой утонченностью и нежностью. Какой контраст с картинами, которые разыгрывались за закрытыми дверями.

На третьем этаже собирались различные советы, и пусть Эйнар входил только в состав королевского, магического и религиозного, он знал, что происходило в других. Финансисты были готовы удушить соседа за украденную монету – как же, ведь не им досталось! В морском совете то причитали из-за нападений пиратов, то жадно потирали руки, радуясь налогу, собранному в островных колониях. В военном пышные церемонии возвели в абсолют, а решительность заменили громкими бравадами.

Слуга в золотой ливрее открыл дверь и известил о приходе. Внутри уже собрались король Альдо Третий, Игаро Фарьеса – глава магического совета и Огест Олитейра – военный министр. В углу сидел молодой человек в очках – секретарь, протоколирующий встречу.

Эйнар поклонился:

– Ваше Величество. – Затем кивнул министрам: – Сен Фарьеса, генерал Олитейра.

Король, стоявший у окна, медленно повернулся. Черты лица у него были настолько же мягкими, насколько жестко смотрели глаза. Несмотря на высокий рост, он обладал изящной комплекцией: узкие бедра, тонкие запястья, длинные утонченные пальцы. Черные кудри ниспадали на плечи, и они лежали так нарочито небрежно, что навевали мысль о лихих пиратах. Но в короле не было ничего лихого – Эйнар хорошо знал, что это осторожный лис.

Альдо надел военный мундир. Он никогда не воевал, чин достался ему по праву рождения, но Эйнар знал почти наверняка: парадную форму король выбрал специально, чтобы напомнить кионским гостям о грядущем. На поясе висел скрученный кнут, кажущийся неуместным здесь. Когда-то это был символ свободы – каждый мужчина носил такой, чтобы показать, что бывший раб теперь сам себе хозяин. Верными традиции остались только аристократы, но теперь это говорило только о том, что хозяин сменился. Хотя Эйнар тоже носил хлыст из бычьей кожи. Это было единственное, что осталось от отца и еще напоминало о принадлежности к аристократии.

– Душа Амадо, – Альдо говорил так скупо, будто каждое слово стоило тысячу монет.

Он молчал, и Эйнар стоял со сцепленными за спиной руками, ожидая позволения сесть. Наконец послышалось пренебрежительное разрешение, и он опустился за стол. Хотелось отодвинуться от всех как можно дальше, но церемониал велел сесть по левую руку от королевского места. Все-таки он был главой Ордена жизни, что означало власть не только над церковью, но и над всеми магами крови – вместе это делало его одним из сильнейших людей города.

Церемониал велел сесть Игаро Фарьесе по правую руку, а Огесту Олитейре – следом. Глава магов был высохшим и сутулым, но еще не дряхлым стариком, и двигался с изрядной живостью, а смотрел всегда неодобрительно и осуждающе. То ли «ревновал», что маги крови так верны своему лидеру, то ли боялся, что владеющих другим родом силы становится все меньше, и власть ускользает из его рук.

– Душа Амадо, как поживает ваша паства? – Олитейра говорил с видом доброго дядюшки, он улыбался, поглаживая густую черную бороду, а руки открыто держал перед собой.

– Хорошо, генерал Олитейра. Ваша жена и дочь регулярно посещают Северный храм, что же, они не рассказывают вам, как проходят службы?

Огест, дернувшись, обратил на короля виноватый взгляд, но тот не удостоил его вниманием, продолжая стоять у окна и смотреть на шумную площадь внизу со скорбным, недовольным лицом.

– Говорят, за последний год количество ваших прихожан опять увеличилось, – протянул Фарьеса.

– Алеонте вырос. Вы знаете, что Торлигур начал новую войну, и люди бежали от нее. Все хотят мира и ищут его здесь.

Эйнар многозначительно посмотрел на короля, но тот не обратил внимания.

В Алеонте практически каждая династия приходила к власти в результате волнений. Так было и с Авойским родом. Однако в городе вновь стало неспокойно: землевладельцы требовали уменьшения налогов, торговцы – снятия таможенных пошлин, рабочие и крестьяне – свобод и права голоса. Альдо нуждался в том, чтобы объединить людей и превзойти своих отца и деда. Его планы вылились в простое и ужасное «Маленькая победоносная война».

– Люди хотят наживы, – заметил Огест с видом знатока. – Война дает шанс взять больше, чем дано при рождении. Армия для них – это возможность получить славу, деньги и титул.

– Война триста десятого года стоила Алеонте ста тысяч мужчин и серебряных рудников на юге. А когда началась осада, сколькие умерли от голода? Их количество так и не подсчитали.

– Душа Амадо, – процедил Альдо, садясь во главе стола, – оценку истории оставьте историкам. Наша с вами цель сейчас – защитить Алеонте. Вы не согласны?

– Конечно, Ваше Величество. – Эйнар крепко сжал зубы.

Чертов цирк – он не мог подобрать более мягких слов. Все присутствующие знали, какая игра велась за стенами города. Альдо устраивал одну провокацию за другой, чтобы сделать Кион зачинщиком войны, а себя и свой народ – защитниками мира и порядка.

Алеонте находился между двумя королевствами: северным Ленгерном и южным Торлигуром. После революции Ленгерн распался на отдельные города-государства. Кион стал одним из новых центров, столицей наук и искусств, как его называли. Часть подвластных Киону территорий вплотную подступала к Алеонте, а золотоносный Гарлийский рудник они разрабатывали вместе.

Альдо винил Кион в злоупотреблении магией, в подстрекательствах на руднике, в набегах на свои земли. Эйнар не бывал на границе, но знал достаточно, чтобы понять, что каждое обвинение выдумано, и король, как мальчишка-фигляр, провоцирует северный город выступить.

Наконец, дверь открылась, и слуга представил гостей, хотя называть их имена не требовалось – это была не первая встреча, но последняя, чувствовалось.

Во главе шел Лаэрт Адван – темноволосый мужчина чуть старше тридцати. Белоснежная рубашка и черный жилет идеально подходили его сдержанному, строгому облику. В Кионе власть принадлежала ученым, и он был из них, хотя слухов про него ходило достаточно. Что Эйнар узнал наверняка, так это что он нашел способ наделять людей магией. В городах бывшего Ленгерна сила попала под запрет, но Адван захватил власть, объявил себя главой совета министров и изменил закон. Кион стал единственным ленгернийским городом, где практиковали магию, что тоже не нравилось Альдо. Хотя в этом Эйнар поддерживал его: Алеонте отставал от севера технически, и магия была его щитом и оружием в войнах.

Следом за Лаэртом вошли двое мужчин под сорок: Иган Нортван и Лавен Мирейн. Первый был советником при Адване, второй – министром внешних дел.

Последовали аккуратные приветствия, вежливые вопросы. Обе стороны прощупывали соперников, как два зверя, ходящие по кругу в ожидании, кто нападет первым. Альдо решился – чуть тронул противника лапой:

– Сен Адван, во время нашей последней встречи вы обещали посетить Гарлийский рудник и лично разобраться в происходящем. Скажите, что дало ваше расследование?

– То, что я писал вам, подтвердилось, – сдержанно ответил кионец.

Эйнар пытался прочесть по его лицу и лицу Альдо, что могло быть в переписке, но ни одна эмоция не выдавала правды. Пульсы обоих тоже оставались умеренными, будто они вели светскую беседу.

– Вы знаете, что Алеонте не подтверждает сих слов.

– Знаю и по-прежнему считаю, что это провокация.

Вожак постарше первым ударил по наглой морде молодого зверя. Собравшиеся с жадным интересом наблюдали за ними, переводя взгляд то на одного, то на другого и пока не смели вставить свое слово.

– Знаю, сен Адван, и мой ответ тоже остается неизменным. Алеонте должен выступить защитником своих границ, богатств и самой магии.

Иган Нортван прикрыл рот, но его смешок все равно был отчетливо слышен. Фарьеса так сжал руки, что на секунду показалось: он вот-вот пустит в дело магию.

– Ваше Величество, – начал Эйнар. – Как глава Ордена жизни, я должен заметить, что за пять лет, как в Кион вернулась магия, мы тоже стали сильнее, воспользовавшись практикой наших уважаемых соседей.

Эйнар едва заметно кивнул Адвану, и тот ответил таким же движением. У них состоялся всего один разговор, начавшийся так по-светски и буднично, но закончился он единым решением. У них была общая черта: оба не хотели войны – и она оказалась решающей.

– Наделять человека магией с помощью таблеток и порошков – это нарушение всех законов природы, – процедил Фарьеса. – Алеонте не может допустить столь противоестественного вмешательства.

Лавен Мирейн, пригладив светлую бородку, которую было принято называть «козлиной», громким, так не подходящим его тщедушному телу голосом, начал:

– Насколько мне известно, партия нашего лекарства была выписана в Алеонте полтора года назад. Возможно, стоит вспомнить, кто заключал договор.

Фарьеса побагровел. Эйнар чувствовал, как бешено заколотилось сердце мага, и чуть пошевелил пальцами, заставляя его успокоиться – старик был близок к удару.

Альдо не показал ни растерянности, ни недовольства:

– Вот именно, уважаемые сены, между нашими государствами так долго длился мир, и нарушение договоров со стороны Киона грозит перечеркнуть сотрудничество в золотодобыче, торговле и медицине.

Адван подался вперед, сцепив руки в замок.

– Ваше Величество, возможно, мои слова заденут вашу особу, но я должен сказать: Кион знает о каждой провокации с вашей стороны. Однако мы не заинтересованы в войне, потому предлагаем заключить новый договор, который урегулирует наши интересы в перечисленных областях и подтвердит проложенные ранее границы.

Становилось все жарче. Солнце, казавшееся белым шаром раскаленного металла, настойчиво заглядывало в окна, нагревая поверхности до невозможного. Эйнар подумал, что Альдо собрал послов в этом зале специально: он хотел, чтобы гости мучились от непривычной жары, чтобы они чувствовали слабость и принимали неверные решения.

– Сен Адван, Кион считает себя творцом революции, так?

Лаэрт скупо кивнул.

– Король отрекся от престола, но революционерам этого показалось мало. Они боялись сторонников монархии, и правящую семью расстреляли. Без суда, в грязном подвале чужого дома. Всех: короля и королеву, вдовствующую мать, троих детей. Только одна принцесса спаслась и бежала в Алеонте. Альдо Второй женился на ней. Кион лишил мою семью наследства, а сейчас он занялся ужасными экспериментами с магией и начал беспорядки на нашей земле. Как я могу закрыть глаза и остаться в стороне?

Это была продуманная, заготовленная заранее речь – Эйнар не сомневался и ни на каплю не верил Альдо. Да, его мать действительно была беглой принцессой, но о ее правах на престол разрушенного государства вспомнили впервые. Король искал оправдания своим действиям, а для жителей придумал сладкую ложь про войну за справедливость.

– Позвольте напомнить, – Лаэрт не изменился в лице и продолжал тем же уверенным, хорошо поставленным голосом. – По пакту двести восемьдесят третьего года Алеонте был признан вольным городом, принята политика невмешательства и установлены условия передачи и укрытия беглецов. Если вы называете Кион наследником Ленгерна, то почему вы сами не готовы наследовать законы, принятые вашими предками? Четвертая статья пакта запрещает укрывать политических беглецов, к коим относится ваша мать. Мы имеем право требовать ее выдачи.

– Кто первым нарушил пакт? – начав любимую тему, Огест заговорил решительно и твердо, по очереди одаряя послов огненными взглядами. – В трехсотом году Кион в союзе с Нортом вступил в Алеонте, желая «освободить» город от королевской власти.

– Генерал Олитейра, скажите, вы участвовали в той войне? – спросил Лаэрт.

– Да, это были мои первые битвы.

– Значит, на вашу судьбу выдалось две войны, одна из которых закончилась почти годовой осадой Алеонте. А сколько стычек на границе произошло за это время? – Адван открыто посмотрел на короля, и тонкие губы того скривились. – Я буду честен: для Киона последние тридцать лет тоже не были легкими. И для вас, и для нас наконец настало мирное время, так нужно ли нашим городам становиться соперниками и развязывать новую войну?

Эйнар не смог промолчать:

– Для Алеонте действительно началось спокойное, благодатное время. Люди молятся, чтобы мир не заканчивался. Им не нужна война, так почему она нужна нам?

Альдо медленно перевел на него взгляд. Тонкие ноздри дернулись как у хищника, вдруг уловившего чужой запах. Сердце короля застучало быстрее и громче, и Эйнар чувствовал, как тот едва сдерживает гнев.

Сенора Ката дала верный совет: иногда лучше промолчать, но слова были его единственным оружием. Если показать истинные намерения короля, у Альдо останется меньше сторонников.

– Да, сены, вы правы, война не нужна никому, – согласился он, чем приковал к себе удивленные взгляды собравшихся. – Мы готовы обсудить новый договор, и вот наши условия: Гарлийский рудник переходит под контроль Алеонте, маги Киона признают верховенство нашего магического совета. В свою очередь, Алеонте обещает снизить пошлины для кораблей Киона.

– Это неприемлемо, – отчеканил Лаэрт. – Кион – вольный город, граждане которого не будут зависеть от других, какой бы сферы это ни касалось. Право же на Гарлийский рудник досталось нам раньше, чем вам.

– Сен Адван, я напомню. Ваши подстрекатели привели к восстанию на нашей половине рудника – это первое. Подвластные вам города нарушили наши границы – второе. Ваши революционеры отобрали трон моей матери – третье. Ваши эксперименты с магией нарушают равновесие сил – четвертое. Озвученные нами условия являются непоколебимыми.

– Вы же понимаете, что стоит на кону? – серые глаза Адвана сделались совсем хмурыми, чем напомнили холодное северное небо.

– Наша честь. – Альдо сдержанно улыбнулся. – Алеонте не готов терпеть подобное поведение со стороны Киона. Если вы не можете признать подоплеку ваших действий, то уже не стоит – мы все прекрасно видим.

Поднявшись, Лаэрт упер руки в стол и свысока посмотрел на Альдо:

– Ваше Величество, я понимаю, почему вы затеяли этот разговор. Кион не намерен вступать в войну и всеми силами будет стремиться к миру, но если провокации продолжатся, мы ответим.

Лаэрт Адван вышел из зала, с силой распахнув двустворчатую дверь, а его министры проследовали за ним, на прощание наградив присутствующих такими же высокомерными взглядами. Эйнару хотелось уйти с ними.

Едва захлопнулась дверь, Альдо твердо произнес:

– Готовьте армию, генерал Олитейра, и магов, сен Фарьеса. Я думаю, повод не заставит себя ждать. – Тон стал едким и пронзительным, как удары хлыста: – А вы, душа Амадо, помолитесь за город.

Эйнар вцепился в столешницу так, что побелели костяшки пальцев. У него не было козырей, способных побить карты короля. Он не мог пойти против решения, не мог сказать, что его паства не будет воевать. Он ничего не мог сделать для людей. Помочь армии, не оставить семьи воинов, разве что – но что за капля в море? Сколько нужно взывать к богу, чтобы отцов, братьев, сыновей не убивали? Чтобы солдатам из-за ран не пришлось отрезать руки и ноги, перекраивать лица? Алеонте должен был стать убежищем от рабства, от войн – сюда бежали ради свободы и мира, и за это люди были готовы защищать свое убежище до конца, но сейчас, что сейчас? Когда защита нужна от самого города?

Кончики пальцев начало покалывать – это магия напоминала о себе. Всегда один быстрый жест – король, схватившись за сердце, упадет, и некому будет объявить о начале войны. Или направить его кровь к груди, собрать в сгусток, который перекроет сосуды, и спустя время сердце, лишенное притока крови, остановится.

– Это недопустимо, – решительно произнес Эйнар. – Да, территории под протекторатом Киона граничат с нами, но до самого города армия будет добираться не меньше месяца, но бои начнутся раньше, и кампания затянется. Придут холода, однако у солдат нет достаточного оснащения, нет опыта ведения боев на севере. Торлигур не упустит возможности и нападет вновь. И скоро жатва! Нельзя оставлять поля без рабочих рук. Война станет катастрофой для города.

Альдо кивнул, будто соглашался, но взгляд темных, почти черных глаз, сделался еще более жестким:

– Ваше мнение ценно, душа Амадо. Спасибо, что высказались, мы подумаем над этими словами. Вы можете быть свободны.

– Позвольте остаться, Ваше Величество, – процедил Эйнар. – Орден сможет помочь силами и средствами, поэтому я бы хотел знать ваши замыслы не по слухам.

Альдо повел ладонью так, как хозяин отмахивается от надоевшего пса. Кончики пальцев уже горели, и Эйнар убрал руки под стол. Надо что-то делать, но появившаяся мысль казалась слишком смелой.

***

Жаркий раскаленный день сменился нежным прохладным вечером, укрывшим город светом как золотая парча. Эйнар смотрел в окно, изредка кивая самому себе, а Эррано Ортега в нетерпении следил за ним, ожидая рассказа о встрече с королем и кионскими послами.

Он был вторым лидером. Стоило признать, что Эррано талантлив: и Орден, и церковь богатели, увеличились подвластные им территории, выросло количество служителей, они стали могущественнее других и сравнялись силами с королем. Ортеге было всего двадцать шесть, но опытом и хваткой он мало кому уступал. Одного лишь не понимал Эйнар – он не чувствовал в нем ни капли веры в Эйна.

Наконец, мысли выстроились в единую цепь, видение того, что необходимо сделать, стало более четким, и Эйнар поделился услышанным и своим замыслом. Вместо ответа Эррано прошелся по комнате, задержал руки на фортепиано, поднял крышку, легонько провел пальцами по клавишам, наполнив келью нестройными звуками.

– И это все? – Эйнар сдержал вздох.

Конечно, лидер Ордена знал, что Ортега печется не о городе – он был настоящим дельцом, и его волновали только финансовые дела. Однако поделиться страхом перед войной, перед необходимостью бороться против замыслов короля было больше не с кем, и душа надеялся хоть на толику понимания.

Эррано опустил крышку, но недостаточно плотно, и Эйнар от раздражения скрипнул зубами. Всему полагалось находиться на своих местах, в правильной последовательности. Только так был возможен порядок в мыслях, в поступках, в жизни.

– Сыграешь? Ты же умеешь? – Эррано повернулся с хитрой улыбкой.

У него было, пожалуй, самое порочное лицо из всех, кого Эйнар знал. Приверженцы их религии не следовали законам нестяжательства, но сложись иначе, Ортега был бы первым из нарушителей. Про таких, как он, любили пошептаться, и слухи не рождались с пустого места.

– Умею, но не буду. Я говорю о городе!

Фортепиано было любимым предметом в комнате. Времени на музыку не хватало, но виделось в нем что-то красивое и уютное – как кусочек спокойной жизни, какой она могла стать, да не становилась.

– Тебе надо расслабиться. – Эррано продолжил улыбаться, не меняя хитрого выражения. – Ты прав, король Альдо выбирает неверный путь, но не давая себе отдыха, ты не получишь город.

Ортега наполнил бокалы вином и один протянул Эйнару. Тот сделал глоток – аромат ежевики оттеняли тонкие ноты гвоздики и корицы.

– Полезно для сердца. – Эррано, усмехаясь, обошел кресло Эйнара и положил руки ему на плечи, большими пальцами надавил рядом с шейным позвонком, разминая спину.

– Ты должен предотвратить войну, – голос стал тише, он звучал решительно и непоколебимо, и в нем слышалось так многое от отца Гасты – бесконечное «Ты должен».

Сделав еще один глоток, Эйнар ответил:

– Должен. Но не будет ли мир с другим государством стоить мира в Алеонте? Я не знаю, как найти компромисс.

– Компромисс в том, чтобы прислушаться к народу. Это не только даст мир – это сделает Орден и церковь сильнее, чем когда-либо. – Пальцы Эррано опустились ниже, растирая крупные мышцы плеч. – Никому не нужна война. Пойдут за тобой, а не за королем. Город любит тебя, как бога.

Воздух с улицы пах ванилью и цветами, он был до невозможности сладким, и от этой сладости кружило голову. Эйнар помнил: столь же жаркий день, наполненный теми же запахами, был, когда на его глазах убили родителей. И когда вороны отпустили их убийцу, а еще когда он впервые переступил порог школы Ордена жизни. Когда отец Гаста сказал, что видит в нем искру Эйна и что он сможет построить в Алеонте новый мир.

Но такие жаркие дни, наполненные запахами цветов и ванили, часто наступали в городе – не стоило видеть в них нечто особенное. Да и не были они нужны, чтобы сделать что должно.

– Это мой город, не Альдо решать его судьбу, – решительно ответил Эйнар, закрывая глаза.

Даже если Эйн готов отвернуться от своего верного пса, он не потеряется и не свернет с пути. Все стало предельно ясным – довольно размениваться на гроши, выслеживая и пробираясь темными переулками. Пора навести в городе настоящий порядок.

– Да, – тихим, похожим на змеиное шипение, голосом откликнулся Ортега. – Ты нужен Алеонте, и ты знаешь, что должен делать.

8. Доверять не только чутью, но и фактам

Половину стола занимала карта Алеонте. Грей снял ее со стены в кабинете и расстелил перед собой. На ней так часто оставляли штрихи, что карандашные отметки уже не стирались, и поверху жирными точками он указывал места, где были найдены тела с примятыми сердцами, крестами – церкви и храмы Ордена жизни, а дома, где, как подозревали, собираются некроманты, обводил кругом. Коршун менял линии, наносил все новые отметки, пока карта не превратилась в бесполезный зачирканный рисунок.

По бокам лежали исписанные листы. Грей с педантичной точностью заносил каждое услышанное слово, переписывал информацию из отчетов о вскрытиях, а любую догадку превращал в огромную схему с квадратами, кругами и стрелками. Впрочем, их по-прежнему оставалось всего две: про церковника, возомнившего себя судьей и богом, и про некроманта, интересующегося тайнами жизни и смерти.

Прошло не так много дней, но Грея не покидало чувство, что он напрасно теряет время: ни посещение школы, ни посещение больницы, ни даже публичного дома Гареллы Мато не дало результатов. Будто те часы, которые он всегда показательно ставил на допросах, теперь отмеряли его время, а каждый удар стрелки превращался в «быстрее», повторяемое бессчетное количество раз.

Хорошо.

Из инспекторов, с которыми Грей делил кабинет, Ремир пришел первым. Он держался этой привычки уже лет пять, с тех пор как его семейная жизнь превратилась в сплошные скандалы и крики.

– Так, – протянул друг. – Ты что здесь делаешь? Ты же раньше девяти не являешься.

– Одриго заболел, я вышел на дежурство вместо него.

Вообще-то, инспекторов освобождали от этой обязанности, но офицеры опять начали любимую игру «кто на кого спихнет ночную службу», а Грею хотелось остаться в тишине и разложить все по полочкам. Пустые коридоры полицейской башни делали его мысли более собранными и четкими. Он призраком слонялся по этажам и перебирал в голове варианты, разговаривая сам с собой и загибая пальцы. Дежурства и прежде казались Грею благодатью – отличное время на подумать, все равно для Третьего отделения никогда не находилось срочных дел.

Хотя сегодня в размышления постоянно закрадывались мысли о грядущей войне. Объявлена она не была, но все уже знали, что ее не миновать. Впервые Алеонте не защищался – он нападал. Грей не брался судить, кто прав, но он видел, что происходит на улицах: их заполонили толпы, крича и скандируя, рабочие и крестьяне оставили работу и, возглавляемые громкоголосыми церковниками, взывали к королю, а полиция разгоняла толпы. Поговаривали, жертвы есть с обеих сторон.

Ремир уставился на светлое пятно на фоне серовато-коричневых обоев.

– Опять мучаешь карту?

– Ага, – буркнул Грей.

После бессонной ночи движения замедлились, а от количества выпитых чашек кофе сердцебиение наоборот участилось – и тут еще эти бессмысленные разговоры. Все-таки, ночью в полицейской башне было лучше, а сейчас опять захлопают двери, комиссары с видом важных гусей пройдут в свои кабинеты, офицеры и инспекторы разбегутся по делам, но перед этим наполнят коридоры сигаретным дымом, обсудят последние новости и от души поругают своих начальников, а если будет настроение – короля.

Ремир сел за свой стол и откинулся на спинку стула. Он с шумом, по-театральному втянул воздух.

– Чуешь, чем пахнет?

– Нет, чем? Опять Мильтаз оставил обед в столе?

– Пахнет дерьмом, в которое ты вляпался, уже весь кабинет провонял. Да только от того, что ты бегаешь как загнанная лошадь, пахнуть меньше не станет. На тебе же лица нет. Иди домой, а? Дежурство кончилось.

Грей устало посмотрел на Ремира, но не успел ответить, как тот воскликнул:

– Снова это постное лицо! Я переставлю стол и буду сидеть к тебе спиной.

– Ремир, прекращай. Да, конечно, схожу-ка к портному, закажу новый костюмчик, в модном красном, затем съем жареного петуха в таверне, а после пойду смотреть бычьи бои. Это ты предлагаешь? Как мне сидеть на месте, если в городе по-прежнему ходит убийца?

Положив руку на край стола, Ремир наклонился к Грею.

– Нет, я не это предлагаю, а поспать, чтобы хоть круги под глазами исчезли, и затем вернуться на службу. Если твой старик не давал тебе жизни, не значит, что ты сам не можешь себе этого позволить. Ты уже большой мальчик и заработал право не бежать все время, а иногда останавливаться для передышки.

Грея передернуло. В словах друга была доля правды, но… Но ведь пока полиция отдыхает, убийца на свободе! Дело вовсе не в воспитании – в том, что правильно. А сидеть дома и грызть булки из пекарни напротив сейчас не могло быть правильным.

Заметив выражение лица Грея, Ремир скривил губы:

– Ясно, опять думаешь, что я дурак, а ты умник и точно знаешь, как правильно.

Однако тот так не думал, с другом стоило согласиться.

Отец родился в Алеонте, но он еще в юности уехал на север, где и вырос Грей. От южного города ему досталась только фамилия, а все остальное в него впиталось от севера. Отец не брезговал поднять руку, если сын получал плохие отметки в школе или учителя жаловались на поведение. Он следил, чтобы мальчик вставал с первыми лучами, и гонял его: физические упражнения, фехтование, стрельба, ну и, конечно, не меньше ста страниц чтения в день, чтобы ум развивался тоже.

Горано-старший служил в армии и того же ждал от сына, да не просто ждал – знал, что тот должен превзойти его, поэтому с ранних лет взялся за воспитание по-своему. Грей хотел того же, но мечты обоих изменил Алеонте.

Умер дед, и отец, взяв мальчика, отправился на юг, чтобы решить вопрос с доставшимся в наследство клочком земли. Не прошло и недели, как отец погиб по ошибке мага-юнца, слишком верившего в свои силы. Так Грей остался один в чужом городе. Мать умерла десяток лет назад, собственным жильем семья не обзавелась – возвращаться было некуда и не к кому. У парня осталось крошечное наследство деда да мечта отца. Сохранив деньги, через пару лет он смог оплатить обучение в полицейской школе Алеонте.

Сейчас, спустя годы, Грею казалось, что он сам принял решение о поступлении, но червоточина сомнения была и говорила, что ему не нужны ни армия, ни полиция – то выбор отца. И он же до сих пор заставлял не спать и загнанной лошадью бегать по городу, пока дело не кончится.

– Сегодня уйду пораньше, – пообещал Грей, потянувшись к чистым листам. Он вспомнил, что почти неделю не писал Мерсаде, а накопилось много всего, что хотелось рассказать. Во время письма к нему часто приходили новые мысли – он будто разговаривал с девушкой как раньше, когда они работали вместе и помогали друг другу.

– Не уйдешь, ты же лошадь-тяжеловоз, такие всегда тащат груз. Парень, который в тринадцать остался один, но с деньгами, и не превратился ни в преступника, ни в развратника, а начал служить городу – ты что, святой?

– Только не говори псам Эйна, – улыбнувшись, Грей склонился над листом.

Пришли двое других инспекторов, и Ремир вцепился уже в них, засыпав разговорами и шутками, а те отвечали грубоватыми ухмылками.

Слова лились так естественно – в жизни Грей говорил меньше, чем писал. Буквы выходили прямые и четкие, почти как напечатанные, но правый край строки постоянно уходил вверх. Мерсада писала еще менее красиво: буквы разлетались, как птицы, и были написаны легко-легко, под стать ее непоседливому характеру. Грею хотелось думать, что она не отвечает на его письма из-за того, что не может усидеть на месте, но причина крылась в другом.

Рука наполовину вывела строку про школу Ордена жизни и замерла над листом. Отложив письмо, Грей снова посмотрел на карту, на маленькую точку рядом с набережной.

Раона Кавадо выгнали из школы восемь лет назад – не столь большой срок для учителей. Многие из них помнили смуглого черноволосого мальчика-аристократа, чья семья принадлежала к первым беглецам Алеонте. Однако учителя не скрывали своего презрения к людям короля, и даже несмотря на обязанность отвечать на вопросы полиции, не поговорили с Греем – процедили несколько слов. Он имел право любого вызвать в башню, но разговорить их, наверное, могли только инструменты, которые полицейские доставали для молчунов – этого он старался избегать.

Что если спросить того, кто не принадлежит церкви Эйна или держит обиду? Такие должны быть среди слуг. Между тем они могли знать больше учителей, ведь у учеников была жизнь вне магии, уроков и служб. Каждый слуга своим долгом считал знать о хозяине всю подноготную, что о взрослых, что о детях, и вряд ли в школе существовал иной порядок.

Итак. Нужен список тех, кто работал там восемь лет назад: воспитателей, садовников, поваров, да хоть посудомоек! В решении головоломки ключевой обычно становилась самая незначительная деталь. Это было как найти кончик нитки на катушке – нащупаешь и сразу потянешь весь клубок. Двенадцать лет службы научили находить его даже в целом ворохе.

***

От старухи шел ужасный запах кислой капусты и грязного белья. Анесса Ольяносо подслеповато щурилась и не переставала говорить. Пять кошек крутились у ее узловатых тощих ног, а на коршуна смотрели с недоверием и поворачивались к нему хвостами. Он сидел на самом краю засаленного кресла, стараясь занимать как можно меньше места и не касаться поверхностей, покрытых жиром и пылью.

– Ну конечно, конечно, как я могу не помнить своих ребят? – старушка всплеснула руками. – Они же росли при мне. Ну что учителя? Урок отведут – вот и все. А воспитатели всегда рядом. Мы же их и в церковь водили, и за домашней работой следили, и за каждый синяк переживали! Даром что маги – дети как дети.

Анессе шел восьмой десяток. Всю жизнь она посвятила воспитанию учеников Ордена, пока ей не пришлось уйти из-за слабого здоровья – Грей уже знал, что ее «попросили». У женщины остался только крошечный домик в предместьях Алеонте, за который она держалась, как за надежную крепость, хотя обычно одинокие старики переезжали в специальные дома, где за ними ухаживали.

– Слышала я, слышала, что случилось с Раоном. Не верится просто! Да и тогда я не могла поверить. Такой хороший мальчик был! Я вам скажу по секрету, – старуха доверительно наклонилась к Грею, а он едва сдержался, чтобы не зажать нос и не скривиться от резкого запаха. – Его отец – деспот! Он сыну покоя не давал, вот Раон и цеплялся за всех в школе. А в душе он добрый был. Никогда кровать не застеленной не оставлял, всегда делал уроки, а однажды, когда я приболела, пришел ко мне и пытался помочь с хозяйством, хотя у него все из рук валилось!

Ольяносо даже не требовалось разговорить: она сама была готова вылить поток воспоминаний, только успей ухватить верное. Грей обошел всех уволенных и уволившихся, выискивая человека, которой расскажет больше. Среди них действительно были и обиженные, и равнодушные, и сознательные, готовые говорить с инспектором, но они не дали нового – спасение пришло в виде болтливой старухи, с трепетом вспоминающей каждого ученика.

– Не верится, конечно. – Анесса провела рукой по щеке, будто смахивала слезу, хотя выцветшие глаза оставались сухими. – Не мог он так поступить! Да и не… – старуха осеклась.

Грей насторожился, но решил промолчать – лучше вернуться к этому позднее. Сейчас женщина будет внимательна и не скажет нужного. Если такое состояние для нее еще возможно, конечно.

– А потом… Во имя Эйна, какое же горе! Я думаю, это в больнице с ним что-то сделали, что он умом повредился. Раньше ведь Раон таким правильным мальчиком был. Чутким очень. Ему нравилось работать в церкви. Однажды, представляете, даже с учеником из другого класса сцепился за право помогать на службе! – Анесса задумалась. – С Эйнаром Амадо, да. Тоже такой хороший мальчик. Они оба подавали надежды, недаром отец Гаста выбрал их.

Грей уставился на старуху. Он проверял список одноклассников Кавадо: большинство, как и полагается, заняли должности в ордене или церкви, некоторые поступили на государственную службу. Изучать списки всех учившихся на тот момент показалось ему лишним, но, видимо, это стало ошибкой.

То, что Эйнар и Раон были одного возраста и учились вместе, еще ни о чем не говорило, но уже шептало. А «выбрал»… Слишком много подходящих слов.

– Что значит выбрал? – Грей изобразил непонимание.

Орденом жизни управляли трое: духовный лидер, организатор и директор школы. Они влияли на разные сферы, между ними не всегда был мир, но традиция сложилась так, что директор выбирал нескольких учеников, в которых видел преемников нынешних лидеров, воспитывал их, а затем они переходили в служение душе и телу, и те делали окончательный выбор наследников.

Грей знал, что Раон Кавадо был одним из сильнейших учеников, поэтому Альвардо Гаста обратил на него внимание. Тогда инспектору казалось важным не то, что происходило до убийства, а дальнейшее. Еще одна ошибка.

– Отец Гаста занимался с ними после уроков. Говорят, он лично обучал их владеть силой, но… Кто же знает теперь, где выбранные им? Трое умерли. А Эйнар – хороший мальчик, конечно – стал душой. Коли это важно, спросите у него.

– Трое? – Грей напрягся, высоко подняв плечи.

Он думал, что в городе остался один маньяк, но если их больше… Мог ли Альвардо Гаста быть тем самым отцом, который вложил в голову Кавадо мысль об убийствах?

Ольяносо начала загибать распухшие пальцы:

– Знаете, чему я дивилась? Отец Гаста воспитал Чезаре Бона. Какой шустрый мальчик был! Как ветер, а вырос, так настоящим ураганом стал, даже учителя перед ним клонились. Ему ведь всего двадцать один исполнилось, когда его выбрали душой. Так рано! Но не прошло и года, как отец Гаста снова выбрал ученика. А ведь душа Бона был так молод, зачем бы ему наследники? Чезаре я посчитала за первого, кто умер. Вторым был Раон. Третьим стал… – Сделав паузу, Анесса тоскливо вздохнула и принялась наглаживать кошку, прыгнувшую ей на колени. – Бедный мальчик! Алето Аманьеса. Тоже печальная судьба у него. Он связался с Орденом крови, и его сослали в Рицум. Такой юный был, лет шестнадцати, не старше! Он мне всегда напоминал цветок, выросший в трещине скалы. Он ведь не был аристократом, как другие, ему тяжело пришлось. С Раоном не раз дрался. Хорошо, Эйнар его защищал. Они как братья были.

– Можно я открою окно? – Грей рывком встал и распахнул ставни, впуская в комнату горячий ветер. Он простоял у окна несколько секунд, смотря на заросший сад.

Итак. Сначала Альвардо Гаста выбрал Чезаре Бона, который затем стал душой Ордена жизни. Он был достаточно молод, но директор школы уже начал готовить замену ему – почему?

Выбранными стали трое.

Раон Кавадо, сошедший с ума и убивший больше тридцати людей, чтобы что-то доказать «отцу» – не Альвардо ли?

Алето Аманьеса, которого сослали в Рицум. Человек, связанный с Орденом крови, подходил на роль того, кто может воскрешать и управлять убитыми? Однако из Рицума не сбегали – в Рицуме оставались навсегда. Но если?.. Стоило проверить.

Эйнар Амадо, ставший наследником Чезаре Бона, глава магов крови и духовный лидер церкви. Если он сумел занять должность, мог ли Раон подумать, что «отец выбрал не того сына»? Но чутье так легко успокоилось после встречи с ним. Грей видел, что Эйнар искренне хочет помогать людям, и он не отказал коршуну в помощи.

Однако все это был детский лепет. Он пошел в полицейские, а не в гадалки, значит, стоило доверять не только чутью, но и фактам. Проблема заключалась в том, что они противоречили друг другу.

– Расскажите про Эйнара и Алето. Какими они были? Как вы думаете, почему отец Гаста их выбрал?

Анесса всплеснула руками с такой силой, что кошка на коленях ответила беспокойным мяуканьем.

– Да как же я могу знать? Родителей Эйнара убили, тогда у него и проснулась магия. Как сейчас помню: его привели ко мне, такой красивый золотоволосый мальчик, попросили устроить. Ему всего семь было. Из-за возраста он не мог заниматься с другими учениками, и отец Гаста взял его на свое попечение. Они как настоящая семья стали. Эйнар все ходил за ним, ну что щеночек за хозяином, и каждое слово ловил. А что ему оставалось? Он ведь совсем один был – маленький одинокий мальчик с огромным наследством, но без семьи. Когда появился Раон, Эйнар сдружился с ним, а потом, как отец Гаста выбрал того вторым учеником, они перестали общаться. Ревновали наставника.

Ольяносо вздохнула с еще большей печалью, и кошка заботливо прижалась к ней.

– Я одно время даже удивлялась, что Эйнар с Алето сдружились. Ну какими они разными казались! Я как увидела Алето, решила, что он злобный мальчишка, уж такой взгляд был! А потом узнала, что у него мать и сестра болеют, он сам, представляете, инспектор, пришел из деревни в Алеонте, чтобы начать учиться и помочь им. Маленький одинокий мальчик в большом чужом городе. Поэтому, наверное, они и сдружились.

Грей вздохнул следом за Анессой. Чем больше человек делал плохого, тем печальнее у него была история. Это показывало каждое дело, об этом же говорили книги и обычный житейский опыт. У трех магов были равнозначные шансы опуститься до убийств.

– А потом Алето вступил в Орден крови, верно?

– Так сказали. Он всегда был любопытным мальчиком и вдумчивым, но чтобы такое… Да зачем же? Больно было видеть, как его увозят. Ему ведь даже не дали попрощаться с семьей. Вы бы видели его лицо! И как он рвался к матери – не от страха за себя, за нее переживал. Бедный, бедный Алето.

Любопытный вдумчивый мальчик, значит. Почему бы такому не захотеть взглянуть на другую сторону силы? Аманьеса отлично смотрелся во второй версии про то, что в городе ходит интересующийся тайнами смерти.

Так или иначе, все указывало на присутствие в деле мага. Перед глазами снова появилось видение огненного ада – единственное расследование, касающееся магии, многое отняло. Какой будет цена на этот раз? Впрочем, даже если придется отдать все – немного ведь осталось, с делом стоит разобраться.

– А что Эйнар?

– Не знаю, инспектор, не знаю. Он ведь к тому времени уже стал взрослым – воспитатели ему были ни к чему. Я и в коридорах его не встречала, он все силы бросил на служение церкви. Хотя нет, видела один раз после того, как забрали Алето – весь печальный-печальный, как скулящий пес. Верными они были друзьями, да развели их по разные стороны.

– Развели? – уточнил Грей.

Анесса странно посмотрела на него: без своего подслеповатого прищура, более ясно и даже гордо.

– Комиссар, у меня кое-что есть, – голос перешел на доверительный шепот. – Когда Раона забрали, я собрала вещи, чтобы отнести его родителям, да кое-что выпало. Дневник. Я побоялась идти к сену Кавадо второй раз, тетрадь так и лежит у меня.

Ольяносо шустро поднялась с кошкой на руках и прошла в соседнюю комнату, прикрыв за собой дверь. С минуту раздавалось шуршание, затем она вернулась с тетрадью в кожаном переплете.

Это было такое великолепное совпадение, что верилось с трудом. Грей не рассчитывал, что болтливая старуха поможет делу, но она оказалась той незначительной деталью, благодаря которой головоломка могла сложиться. Возможно, в дневнике не было важного – ну кто из мальчишек вообще ведет дневник! – но Грей, как опытный охотник, почувствовал след даже на голых камнях.

– Много времени с тех пор прошло, но недостаточно, чтобы мы перестали нуждаться в правде.

Грей внимательно посмотрел на Анессу, а она улыбнулась печально, но с пониманием.

– Думаю, вы сможете разобраться, инспектор Горано, – сдержанно добавила она.

– Обязательно. Спасибо за помощь.

Коршун все не сводил взгляда: а была ли Анесса болтуньей на самом деле? Все ее разговоры вдруг показались маской, будто это не он нашел зацепку – она сама умело подвела его к правде. Грей покрепче сжал тетрадь. Если это так, что же записано в дневнике?

8.5. Вы станете новыми богами Алеонте

Десять лет назад

– Давай, давай, – Эйнар подталкивал Алето в спину.

– Так о чем нам говорить? – уже в который раз спросил тот.

Накануне Эйнар сообщил, что утром Альвардо поговорит с ними. Друг явно знал причины этого разговора, но упорно не называл их. Наверняка раньше времени не хотел расстраивать, что Алето отчисляют. За два года учебы тот так и не смог почувствовать себя в школе своим, равным другим. Ему все время казалось – нет, так и было, – что над ним смеются за деревенский говор, за вечный голод, за отсутствие манер, за недостаток знаний. И что другим известно о его больных матери и сестре. Ну куда ему против всех этих аристократов?

– Скоро узнаешь, – улыбнулся Эйнар. – Шагай быстрее.

Они поднялись в западную, самую высокую башню школы, где находился кабинет директора Альвардо Гасты. Друг постучался только для вида и сразу толкнул дверь. Он мог себе это позволить. У него магия проснулась, когда ему едва исполнилось семь. Это произошло после убийства родителей, и его забрали в Орден. Эйнар считал Альвардо почти что отцом и вел себя иначе, чем остальные ученики. Алето до сих пор робел, ловя тяжелый взгляд карих глаз директора.

– Отец Гаста, – поздоровался Эйнар, и Алето поклонился вместе с ним.

– Присаживайтесь. – Альвардо с добродушной улыбкой указал им на стулья напротив стола, за которым сидел, укрывшись книгами.

Один уже занимал Раон, встретивший вошедших сердитым выражением и нахмуренными бровями. Эйнар сел справа, и Алето досталось место посередине.

Парень беспокойно заерзал на сиденье. Ну и что он делает здесь, наедине с директором и двумя лучшими учениками?

– Алето, я рад, что ты пришел, мы с тобой давно не говорили. – Учитель снова улыбнулся.

Тот быстро кивнул. В первый год, когда он только оказался в школе, директор занимался с ним лично, после же перестал обращать на него внимание, и к ученику за это время вернулась прежняя настороженность, хотя раньше Алето был готов смотреть на Альвардо, кажущегося едва ли не всемогущим в своем королевстве-школе, как на настоящего бога.

– Как твои успехи в учебе?

Пробелов в истории, в географии, в языках хватало. Все свободное время Алето тратил на книги, только бы догнать остальных, однако в том, что с магией у него возникают сложности, пожаловаться не мог ни один из учителей.

– Я стараюсь, – скупо ответил Алето.

В кабинете приятно пахло книгами и кофе, и запах потихоньку успокаивал. Если его хотели отчислить, звать Эйнара и Раона не было нужды. Тем более, спрашивать об успехах.

– Я знаю. – Кивнув, Альвардо надел очки и притянул к себе исписанный лист бумаги. – Ты терпелив и старателен. Не считая безобразного поведения, твои успехи радуют меня. Впрочем, это касается всех троих. – Он строго посмотрел на Эйнара и Раона, но ни один из них даже не потрудился сделать виноватый вид. – Хорошо, я позвал вас для того, чтобы обсудить другое.

Альвардо сделал паузу, и Алето снова беспокойно заерзал. Эйнар локтем ткнул его в бок.

– Эйнар, ты знаешь, что я вижу в тебе искру Эйна. Это знаешь и ты, Раон. Я выбрал вас в разное время, но поверил в каждого одинаково. В тебе тоже есть искра, Алето.

Тот вздрогнул. Да не могло быть! Несмотря на свой возраст, Раон был самым сильным учеником. Эйнар был силен не магией, но духом, как говорили про него учителя. Никто не удивлялся, что именно их отец Гаста видел будущими лидерами Ордена. Но… Его ставили в один ряд с ними?

– В тебе есть хватка, Алето. Это важное качество. Когда Эйн стал смертным, только воля к жизни помогла ему обрести свое место и осветить путь другим.

– Но я… – Алето только всплеснул руками.

Альвардо мягко улыбнулся:

– Ты хочешь сказать, что недостоин, верно? Что ты ничего не сделал, что случайно оказался на своем месте? – Алето осторожно кивнул. – Мне это знакомо. Многие из нас считают себя самозванцами. И вот мой совет: если это чувство не получается побороть, его нужно принять. Неважно, какие причины привели сюда – вы здесь, и это главное. Но поверьте мне, в ваших силах идти вперед, вы станете новыми богами Алеонте.

9. Тот еще фантазер

Щелчки секатора звучали с постоянной частотой, как ровная мелодия. Засохшие цветы с едва слышным шумом падали на мягкую черную землю. Жужжали насекомые, воздух пах влажной почвой и листвой.

– Плохо растет, – заметил Ридерио, сидящий на дорожке между клумбами и грядками.

– Главное – не цветы. – Алето потрогал мясистые листья насыщенного темно-зеленого оттенка.

Он сделал шаг назад и, уперев руки в бока, по-хозяйски осмотрел оранжерею. В начале она больше напоминала огород, там даже росли помидоры. И тыквы, Алето любил тыкву. Но чем дальше, тем гуще, тем выше становилась зелень, она превращалась в цветники и раскидистые кусты, и они-то и были его богатством. Помидоры – это, конечно, хорошо и вкусно, но не прибыльно.

Пока оставались безутешные родители, возлюбленные, дети, работа для некроманта находилась всегда. Алето вступил в братство, но это было, скорее, вызовом: Орден жизни обвинил его в том, что он переступил запретную черту, и отправил в Рицум – пусть же это станет правдой. Однако служение не доставляло удовольствия, и он взялся за другой заработок. Там, за помидорами и тыквами, за кустами с розами росло то, из чего делали яды и противоядия, что унимало боль или стирало память, что можно было курить, вдыхать или превращать в алкоголь.

Орден жизни построил свой храм с хозяйством и богадельней, а он – свой. И пусть это был всего лишь особняк на востоке Алеонте, реквизированный у одного доброго сена, в него, подобно эйнскому храму, стягивались люди, ища лекарство для больного тела или беспокойной души.

«Храм» не был целью, он появился сам собой. Начавшись со случайного бродяги, обратившего внимание на сорную траву во дворе, он стал убежищем для нищенок и беспризорников, помогающих на грядках, для отчисленных студентов, уволенных химиков, врачей, фармацевтов и находчивых людей, которые гнали алкоголь, растирали травы в порошки, высушивали, делая из них мыслимое и немыслимое. Это место стало вызовом церкви Эйна, действиями оно вторило ей, но было кривым зеркалом. Его жизнь тоже когда-то оболгали и исказили. Один-один, черти.

– Верно. – Ридерио встал рядом и несколько раз качнулся с носка на пятку. – Можно мне остаться здесь? Мой отец был садовником в доме сена Дигано, я помогал ему, и я знаю… – не закончив, парень нервно взъерошил черные кудри.

– Да, – просто ответил Алето и, наклонившись к чемоданчику с садовыми инструментами, убрал секатор, затем кинул сверху перчатки.

Он любил работать в оранжерее. Это давало возможность почувствовать себя нормальным человеком и напоминало время до школы в Алеонте, когда он жил с матерью и сестрой в деревне и помогал им возиться на огороде. С растениями было понятнее, чем с людьми: оттенок листьев, цветов, корней, их форма, размер всегда говорили честно. По ним сразу было понятно хорошо растению или плохо, без полутонов и недомолвок.

– Мне некуда пойти, – голос парня дрогнул. На вид Ридерио было лет шестнадцать, но он сразу стал казаться совсем ребенком. – Дом уже выставлен на торги, в семье тоже больше никого нет. Отец последнюю чайную ложку проиграл, и его скинули с моста за неуплату долга, – черноволосый покачал головой, даже не с грустью, а покорно принимая правду.

Алето потер грудь, чувствуя боль в легких – влажный воздух оранжереи унимал ее, но и то не полностью. Все из-за чертовых каменоломен. Даже спустя годы они напоминали о себе.

– Не рассказывай, если не хочешь. Мне неважно ваше прошлое, просто оставайтесь.

Он достал из кармана жилетки фляжку и протянул парню. Тот еще сильнее замотал головой, будто ему предлагали яд. Алето сделал большой глоток. Вино сохранило прохладу и на полуденной жаре казалось спасительной каплей.

– Отец всегда проигрывал, когда пил. – Ридерио отвел взгляд.

– Ну, у меня и так немногое есть, мне бояться нечего.

– А?.. – парень развел руками, указывая на оранжерею.

– Это создали такие, как ты, моей заслуги нет. – Алето положил руку на плечо Ридерио. – Не пробуй здесь ничего, что делают из растений. Это ненужная тебе дрянь, ты сам со всем справишься.

Алето подхватил чемоданчик с инструментами и пошел между ровными рядами кустов, зеленых таким идеальным оттенком – глубоким, насыщенным, больше в темный.

– А тебе нужная? Почему? – голос Ридерио звучал по-мальчишески звонко.

Не оборачиваясь, Алето ответил:

– Запомни, здесь не спрашивают о чужих историях.

***

Несколько дней жары опять закончились ливнем, и дорога превратилась в грязь. Покончив в городе с делами, Алето возвращался быстрым ровным шагом, но иногда специально с силой наступал на лужи, чтобы взметнуть фонтан брызг. Они попадали на штаны, хотя им уже было нечего терять: пыль и грязь осели на них в равной степени, превратив черный цвет в коричнево-серый.

Особняк стоял на холме, после крестьянской деревни, жавшейся к стенам Алеонте. Дороги здесь не было – только тропа, и ни один паромобиль не мог преодолеть ее. Иногда посетители приезжали верхом, но чаще поднимались пешком. Алето тоже любил пройти дорогу сам. Хотя у него была лошадь, и верхом он держался неплохо – еще бы, в чертовой школе учили всему, что должен уметь и знать «приличный» человек.

Чем выше поднимался Алето, тем отчетливее он видел две фигурки: девушка шла, устало склонив плечи, а парень вертелся вокруг нее и то и дело хватал за руки. Он был из тех, кто недавно прибился к дому: такая шелупонь тоже иногда приходила, но обычно оставалась ненадолго – ее вышвыривали.

Девушка отворачивалась, пыталась сделать шаг влево, вправо, но парень снова и снова вставал перед ней. С напыщенной улыбкой теребя свою куцую бородку, он так увлекся, что перестал смотреть по сторонам.

Алето пригнулся к земле и крадучись подобрался к паре. Он схватил парня за плечи, оттаскивая в сторону, и встал так, что девушка оказалась за его спиной.

– Привет, – улыбнулся некромант. Первую секунду бородатый глядел ошарашенно, затем лицо скривилось, и он принял вид готовящегося к удару боксера. – Я тоже хочу внимания. Может, со мной поговоришь?

Парень попытался ударить по предплечьям, но Алето только покрепче сжал его, надавливая пальцами под ключицы.

– Я что, так плох? – Он навис над чужаком. – Даже ничего не скажешь? – губы скривились в обиде.

Бородатый дернулся, пытаясь зайти сбоку, но Алето схватил его за запястье и вывернул руку. Вот щеночек-то. В Рицуме таких иначе наказывали. В Рицуме такие переставали тявкать уже в первый вечер.

Почти уткнув парня носом в лужу, Алето повернул голову к девчонке. Она так и стояла, глазея то на первого, то на второго. Ясно, одна из тех, у кого нет ума, зато большое сердце. Такие не думают, что от драки лучше отойти, им лишь бы мычать свое «спасибо».

На руке у нее уже наливался цветом синяк, оставшийся от грубых хватаний. Алето вспомнил похожий след на собственных запястьях, только не от пальцев, а от кандалов, и перед глазами промелькнули полицейская карета во дворе школы, сухая земля Рицума и маленький опустевший домик.

Повалив парня на дорогу, некромант сел ему на спину, выхватил из рукава стилет и оставил на щеке порез – рука двигалась медленно и криво, как у неопытного портного. Бородатый закричал, забился, а потом затих с видом абсолютной покорности и опустил голову на землю, что-то заскулив под нос. Алето так приблизил лицо к порезу, что почувствовал привкус соли на губах.

– Теперь твоя кровь – моя кровь. Я буду знать все, что ты делаешь, так будь хорошим мальчиком.

Алето встал. Подскочив, парень побежал, поскальзываясь на лужах. Поверил, небось. Он не стоил того, чтобы тратить на него силы – хватит и припугнуть.

Девчонка продолжала дрожать. Она плотно обхватила себя руками, точно этот жест мог защитить ее от целого мира.

– Да не бойся, я так не умею.

Путница едва доставала Алето до груди и была такой тощей, что талию, казалось, можно обхватить двумя пальцами. Она напомнила ему осень: золотая кожа, волосы с отливом в медь и коньячно-карие глаза. Незнакомка выглядела теплой, понимающей, вот только он слишком любил лето, чтобы купиться на это.

– Просто надо было что-то сказать. – Алето помолчал пару секунд и спросил: – Ты шла наверх?

Девушка кивнула, пряча взгляд.

– Идем, мне нужно туда же.

Она сделала удивленное лицо.

– Ну что так смотришь? Разве я страшнее того парня? Скажи мне что-нибудь!

Незнакомка указала себе на рот, затем развела руками, качая головой. Алето ссутулился, чтобы их глаза оказались на одном уровне.

– Ты что, немая?

Путница смущенно кивнула. Девушка, которая не может говорить – кажется, ему начало везти!

– А наверх шла для чего? Если я дам тебе лист и карандаш, расскажешь мне? Ты умеешь писать?

Она явно была из крестьян или обедневших горожан – простое заштопанное платье и загрубевшие руки ясно указывали на это, а образование такие обычно не получали. Однако девчонка кивнула.

Алето выпрямился и протянул ей руку. Он понял людей, которые подбирают на улице бездомных котят. А ему-то казалось, что годы в тюрьме отучили его жалеть. Лучше бы так и было.

***

Алето наклонился над граммофоном, поставил эбонитовую пластинку и опустил иглу. По залу разнеслась музыка, в которой смешивались барабаны, гитары и трубы. Это чудесное изобретение оставил один из заезжих. Гость говорил, что на севере во всех богатых домах стоят граммофоны, а вот в Алеонте они только начали появляться.

Некромант постоял перед камином, покачиваясь с пятки на пятку. Горело всего одно маленькое бревнышко. Жара не спадала, и в отоплении комната не нуждалась, он зажег его, потому что ему нравилось смотреть на пламя.

В свете огня янтарный виски выглядел особенно привлекательно, и, наполнив стакан, Алето сделал маленький глоток. Вот теперь-то можно посмаковать глубокий, насыщенный вкус, в котором угадывались миндаль, грецкий орех и шоколад.

Он присел на подлокотник кресла, продолжая смотреть на огонь. Рыжий кот, дремавший на сиденье, поднял голову и вопросительно мяукнул. Алето не был уверен, что это настоящий кот – животное уже достигло размера средней собаки, а ело побольше человека. Однажды даже вылакало виски. Наверное, съел в оранжерее не те травки. В доме хватало странностей, их нужно было принять и не искать причин.

– Ты ведь знаешь, что я тот еще фантазер, да? – Алето обратился к животному.

Оранжевые глаза горели в полумраке как маленькие огонечки. Хотя у такого гиганта они были, скорее, огнищами.

– Что, даже ты этого не заметил? – Котяра не пошевелился. Ну и ладно. Алето сделал несколько глотков один за другим.

Ни черта он не чувствовал ни миндаля, ни грецкого ореха, ни тем более шоколада. Он все это нафантазировал, его нищий вкус так и не научился понимать благородных напитков. Ему нравилось терпкое крепленое вино, которое готовили в деревнях вокруг Алеонте из домашнего винограда. Или легкое, с добавлением фруктов, его было хорошо пить в жару.

Особняк он тоже не очень-то любил: слишком большой, слишком многолюдный, слишком красивый даже. Он больше подходил какому-нибудь аристократу-земледельцу, а не мальчишке, который мыслями снова и снова возвращался в свою деревню, в тот маленький домик.

Сделав еще глоток, Алето бросил стакан на стол, тот прокатился по деревянной поверхности и упал на ковер. Некромант подошел к окну.

Ночи Алеонте были такими черными, что тьма казалась плотной и осязаемой. В оранжерее горело несколько ламп – кто-то еще работал. В отражении Алето даже разглядел оставшиеся после Рицума черные линии, тянущиеся по тощей груди. Две вертикальных – второй отряд, и одна горизонтальная – новоприбывший. Когда пришло время наносить следующую линию, он уже не дался.

На самом деле, в отражении не было видно татуировок. «Разглядел» Алето тоже нафантазировал. Он просто знал, что они там есть.

Кот спрыгнул с кресла – это был не мягкий грациозный прыжок, а, скорее, неуклюжее падение картофельного мешка. Он лениво подошел к человеку и так же лениво тронул пояс, свисающий с расстегнутого халата.

– Говорят, животные похожи на своих хозяев. Если это правда, то у меня проблемы.

Кот мяукнул. Если травки в оранжерее сделали его еще и понимающим, будет кому пожаловаться на жизнь. Здорово.

Алето вспомнил о девушке, которую он привел днем. Она же тоже хотела пожаловаться и шла ради покупки. Наверное, у нее были серьезные причины, раз она, вся такая милая и целомудренная на вид, решила добраться до «гнезда некроманта», как любовно величали его дом жители окрестной деревни.

– Что, найти мне ее?

Кот снова мяукнул, затем попытался вспрыгнуть на подоконник, но толстый зад перевесил. Алето успел поймать его – да он же весил килограммов пятнадцать! – и посадил наверх.

– Ты как таким умным стал?

Кот, сделав пренебрежительное выражение, начал вылизывать лапу. Хотя разве котам были известны другие эмоции?

– Хорошо, никаких вопросов. Сам ведь сказал, что здесь не спрашивают чужих историй.

Алето посмотрел на бутылку виски, на граммофон. Прекрасно же вечер начинался. Ладно, к своим прелестникам он вернется позже, пока стоит проведать девчонку. Ей и правда нужна помощь.

Некромант так быстро пошел по коридору, что полы длинного халата развивались как крылья. Сначала необходимо умыться, затем найти Гивана – он был вроде дворецкого, однако на эту должность его не назначали. Алето сразу понял, что гостья нуждается в приюте, и попросил устроить ее, а она и не спорила – хотя как немому поспорить? Надо поискать бумагу для нее, на кивках и жестах разговор далеко не уйдет.

Алето ногой открыл дверь в ванную, соседствующую с его спальней. Сначала он услышал плеск воды, затем увидел, как из медной ванны выбирается та девчонка. Она открыла рот, но с губ не сорвалось ни крика, ни шепота. Гостья прикрыла маленькую грудь руками и резко нырнула в воду так, что только макушка осталась видна. Алето успел увидеть узкие, почти мальчишеские бедра, тонкую талию, милую родинку под грудью – и следы ожогов, синяки, шрамы.

– Это моя ванная! А потом что, моя спальня? Но я не такой! Закрывалась бы. – Отвернувшись, он увидел на полу крючок. Ясно, дверь была закрыта, это он не рассчитал сил. – Знаешь, я как раз хотел найти тебя, чтобы узнать, зачем ты шла сюда.

Продолжая болтать, Алето посмотрел на бельевой шкаф, на умывальник с миской, кувшином и подставкой для мыла, на фарфоровый поднос, на котором были выложены щетка, зубной порошок, губка. Между всем этим уже лежал гребень для волос, флакончик духов, крем – эта женщина только появилась и уже все изменила?! Она ведь пришла даже без вещей, где хоть успела найти их?

– Эй, ты не утонула? – Не было слышно ни плеска, ни шевеления. – Не бойся, вылезай, мне неинтересно.

Алето заметил платье девушки: пыльное, десятки раз перештопанное, и ему стало стыдно за собственную браваду – незачем смущать эту овечку. Наверное, себя, готового над всеми и всем насмехаться, он тоже нафантазировал.

– Правда, не бойся. Я найду, во что тебе переодеться и оставлю на ручке. Буду ждать в гостиной.

Алето аккуратно прикрыл дверь и двинулся по коридору. На первом этаже целую комнату отвели под забытые вещи. За два года и спустя десятки случайных жильцов она превратилась в залежи из сотен предметов одежды, книг, игрушек, посуды, как на рынке, устроенном коробейниками.

Он зажег лампу. Всего здесь было так много, и кучи казались громоздкими и хрупкими, словно вот-вот рухнут.

Какой цвет мог подойти девушке с волосами – темной медью? Алето растерянно осмотрел горы тряпья. А, черт с ней, пусть сделает вид, что ей нет дела до внешности. Он вытащил из залежей коричневые штаны, оставшиеся от какого-то парня-подростка, и светлую рубаху. Зато точно подойдет. Платье на ней, такой тощей, повиснет, а корсетом и поддерживать нечего.

Алето оставил вещи, затем нашел бумагу, ручку и вернулся в гостиную. Огонь превратился в угольки, и он подбросил небольшое полено. Налил еще виски, снова включил граммофон. Котяра спрыгнул с подоконника, намереваясь вернуться в кресло, но Алето его опередил. Он вытянул ноги и прикрыл глаза, вслушиваясь в музыку и изредка делая глоток. В такие моменты жизнь казалась почти сносной.

Веки сжимались все сильнее, мелодия долетала уже тише… Алето почувствовал прикосновение к плечу и вскочил, высоко подняв кулаки. Он сразу понял: его опять тащат с койки, чтобы избить – в Рицуме знали всего один язык.

Девчонка испуганно отскочила, кот недовольно мяукнул. Алето на выдохе провел рукой по лицу и указал ей на соседнее кресло:

– Сядь.

Хотелось сказать что-то другое, с ухмылкой или улыбочкой, но слова не шли. Их место легко заняли виденья прошлого, и тело заныло, вспоминая удары по почкам и печени, сломанные ребра, и как сам сбивал кулаки в кровь.

Девушка подняла упавший на ковер стакан, налила виски и протянула Алето.

– А ты быстро учишься. – Наконец, получилось улыбнуться. – Останешься со мной?

Она замотала головой.

– Ну ладно. Рассказывай, зачем ты здесь. – Алето осекся, но девушке, кажется, было плевать. – Напиши. – Он подвинул к ней бумагу и ручку. – Как хоть тебя зовут?

Каждую букву она выводила медленно, как прилежный ученик, который хотел писать хорошо, но еще не научился делать это достаточно быстро.

Она протянула лист: «Рони». Алето посмотрел на нее, склонив голову набок. Ну какая это Рони? Слишком звонкое и уверенное имя. Впрочем, в Алеонте говорили: «В тихом море самые опасные шторма».

– Напиши, за чем ты шла. Считай, я продавец, а ты пишешь список покупок. – Алето отпил виски и откинулся на спинку кресла. Рони уставилась на отметки на его груди. – Ну чего так смотришь? Да, я худенький. Хочешь откормить меня?

Это секунда замешательства была у каждой. Все знали, где оставляют черные линии и что живыми оттуда не выбираются. И одни, испугавшись, бежали, торопливо надев уже расстегнутое платье, а другие только сильнее льнули, чувствуя от мысли об опасности еще большее возбуждение. Оказавшиеся рядом из-за другого вели себя не лучше – прятали глаза, спешили уйти. Мало кто мог просто посмотреть и вернуться к своим делам.

Смутившись, Рони что-то вывела, всего пару слов, и остановилась, нервно теребя ручку.

– Не бойся. – Алето покрутил по стенкам стакана золотистый напиток и снова посмотрел на девушку. – Сколько тебе, лет восемнадцать? В твоем возрасте сюда приходят, чтобы отравить соперницу, реже – родителей ради наследства. На ту, которая нюхает или курит, ты не похожа.

Рони смотрела в ответ как знающий правду учитель смотрит на оправдывающегося ученика. От этого взгляда стало неуютно: она больше не смущалась, а сидела с таким видом, будто знала его наизусть. Ну уж нет.

– Не смотри на меня так больше. – Алето грозно ткнул пальцем в воздух. – Напиши, что ты хочешь, не надо ничего рассказывать. Это не мое дело.

Девушка неуклюже дописала и протянула лист, пряча глаза. «Чтобы один человек умер». Алето держал клочок бумаги в вытянутой руке и смотрел на него, не мигая. В голове начала зарождаться новая фантазия. Это была еще одна идеальная ситуация.

Его старый друг нашел себе хобби, начав убивать. Он яро и до безумия верил словам Альвардо, звучавшим тысячи, даже миллионы раз: «Станешь новым богом Алеонте», «Вернешь в город искру», «Искоренишь зло». Они были напыщенными и громкими, но превратились для него в заклинание, в молитву, в мантру.

Алето долго следил за старым другом, пытаясь понять, как тот выбирает жертву. Надо подвести его к выбору недруга Рони, и если Алето будет знать заранее… Этот затейник не должен заскучать. Наверное, новую затею стоит подготовить даже раньше, чем встречу с кровником. Необходимо поменять кирпичики местами – фундамент будет крепче.

Альвардо говорил, что в Алето больше рассудка, чем сердца. Ну вот же – он чувствовал себя оголенным нервом, который живет всего одним чувством, и все в нем подчиняется ненависти. Пусть учитель пожинает плоды своего ученья.

– Кого? – спросил Алето, мыслями возвращаясь к Рони.

Что же, заповедь, что здесь не спрашивают о чужих историях, пора забыть. Некоторые стоят того, чтобы отказаться от собственных слов, а ради старого друга можно было нарушить любое табу.

Крошечными буквами Рони вывела: «Отец».

Так вот откуда у нее столько синяков? Если он бил собственную дочь, она имела право ополчиться против него. Отличный вариант. Друг не устоит, особенно если добавить в историю острых деталей.

– Кто твой отец? – осторожно спросил Алето, боясь спугнуть девчонку.

Некромант шевельнул пальцами, заставляя сердце Рони забиться медленнее. Он слышал, как успокаивается ее пульс, как кровь течет по венам ровными сильными потоками, и это было сродни красивой завораживающей мелодии.

Девушка медленно написала: «Гирвано Корана, ворон».

Алето продержал записку в руке дольше, чем следовало. Не любил он воронов и других птичьих ублюдков, гордо именовавших себя «полицией».

Его отец работал коршуном и бросил их, когда мать носила второго ребенка. У них не осталось денег, и особенно ярко Алето запомнился суп из картофельных очистков. Из-за недоедания и волнения матери Лота родилась больной, да и у мамы здоровье пошатнулось. Она уже не могла нормально работать, ее гнали со всех мест, пока вовсе не перестали принимать. Тогда они перебрались в деревню, но и там было не лучше. И все из-за одного чертова коршуна, который пытался быть защитником города, а оказался обычным ублюдком.

Перегнувшись через стол, Алето сжал ладошку Рони.

– Ты не одна. Я помогу. Расскажи мне, что с тобой произошло.

«Ты не один», – говорила чертова церковь. Он ненавидел эту фразу и теперь сам ее произнес. Слова давали слишком много надежд, они были коркой хлеба для голодающего. Он сам когда-то продался, но стоящего в них оказалось немного. Что же, девчонка должна доверять ему, чтобы рассказать все.

И она, как послушная кукла, все писала и писала. Алето прочел текст – настоящую исповедь, и детали плана сами собой встали на место. Да, все же он был фантазером, и это ему нравилось. Вон какой чудный план получилось нафантазировать. Старый друг не заскучает.

9.5. Нужно найти компромисс

Восемь лет назад

Эйнар хмуро вглядывался вдаль, Алето переминался с ноги на ногу. Они стояли наверху школьной башни, и весь двор, занесенный белым, был как на ладони. Снег, такой редкий в Алеонте, казалось, специально выпал именно сегодня, чтобы сделать день еще более тревожным, неясным.

– Как думаешь, что с ним будет? – спросил Алето, делая шаг в сторону от балюстрады.

– Отправят в Рицум или повесят, – не задумываясь ответил Эйнар.

Известие о том, что ученик Ордена жизни убил другого, потрясло не только школу, но и весь город.

Конечно, Раон всегда был козлом, но… Эйнар знал о его семье, знал, что вечные цепляния к другим только от того, что парня унижают дома. И пусть он сам сталкивался с ним чуть ли не каждый день, были моменты, когда они разговаривали на равных, и Раон казался, в общем-то, неплохим. А тут… Он не рассчитал магию и сжал сердце другого ученика слишком сильно. Подобное случалось редко, но за преступления судили всех одинаково.

Алето посмотрел на свои ладони так, словно видел в них орудие убийства.

– А если мы тоже когда-нибудь не сможем контролировать себя? Между жизнью и смертью так мало, я боюсь не нащупать этот миг.

Эйнар положил руку на плечо Алето:

– Я тоже боюсь. Но если мы не будем бороться за жизнь, то кто тогда? Мы научимся управлять своей силой.

– Хорошие слова, Эйнар.

Отец Гаста появился как всегда неожиданно. Серебряных нитей в его густых черных волосах заметно прибавилось за последние дни. Карие глаза смотрели устало, но по-доброму, с бесконечным пониманием. Эйнар уже плохо помнил, как выглядел отец, но казалось, что Альвардо похож на него.

– Алето, ты боишься, что не сумеешь совладать с магией, как это произошло с Раоном?

– Да. – Друг выпрямился, но взгляд по-прежнему был прикован к заснеженному двору.

– Если ты боишься сделать больно, это говорит о твоей человечности. Страх – хорошее чувство, оно показывает нам, когда нужно остановиться. Но грань тонка. Иногда, попав во власть страха, мы можем отказаться от всего и проиграть. Магия – не бог, это инструмент, и нам решать, как его использовать. Алето, в тебе больше рассудка, чем сердца. – Альвардо улыбнулся второму ученику: – А в тебе больше сердца, чем рассудка, Эйнар. Вам обоим нужно найти компромисс, только так вы найдете верный путь.

Эйнар промолчал, но крепко стиснул зубы. Отец Гаста говорил, что Алеонте нуждается в боге, который снова наполнит город искрой. Хотелось сделать это, какой бы компромисс ни понадобилось найти: с разумом или сердцем, с совестью, с людьми – неважно.

10. На кону стоит сам город

– Невозможно! – Женщины, обсыпанные пудрой, чтобы придать коже желанную белизну, всплескивали руками, испуганно перешептывались и косились на своих спутников.

Те одинаковыми голосами, браво выпячивая грудь, отвечали:

– Возможно, и долг каждого мужчины – защита своего города.

Сбивающей с ног волной пронесся слух о том, что застрелен Тьяр Дон – губернатор Аусской области, подчиняющейся Алеонте. На ней находился золотоносный Гарлийский рудник, поделенный с Кионом, и это стало вызовом южному городу. Тем более, пойманный убийца подтвердил – его наняли кионцы. Сколько в этих словах было правды? Эйнар мог поклясться должностью, что ни капли.

Однако люди поверили. Они роптали и жаловались, но в разговорах все чаще звучало «война». В салонах аристократов и тавернах, где собирались рабочие, в университетах, парках, на улицах – везде слышалось это проклятое слово. Эйнар все чаще сам проводил службы, посещал школы, приюты, богадельни и дома прихожан и все говорил, говорил, говорил о том, что нет нужды идти на войну, нет нужды даже в самой войне. Ему кивали, соглашались, но знали: король отдаст приказ, и им придется пойти.

В течение трех дней рабочие отвечали стачками, крестьяне разгромили несколько поместий землевладельцев, но это было крошечной искрой, которая не смогла стать пламенем.

– Долг каждого мужчины сделать так, чтобы в его городе не слышали о войне, – не сдержавшись, произнес Эйнар и пошел в другой конец зала, продолжая кивать и улыбаться гостям.

Официальный приказ не был отдан, но все знали, к чему идет дело. Сегодняшний благотворительный вечер стал тому доказательством – зачем собирать деньги на нужды армии и во вдовий фонд, если не война стучится в двери? Вернее, если город сам не распахивает их.

Толстяк-распорядитель, одетый в слишком тесный для него костюм, объявил о том, что базар заканчивает работу. Женщины, с вымученным видом сидящие за деревянными стойками, принялись торопливо сгребать непроданные украшения и безделушки. Судя по тому, как опустели ряды, продать удалось многое. Еще бы, богачи всегда старались перещеголять друг друга – и уж если один видел, что другой сделал пожертвование, он не мог остаться в стороне.

Сцепив руки за спиной, Эйнар встал сбоку от кружка аристократов-прихвостней. Желая угодить королю, некоторые из них надели военные мундиры, но большинство, все же, явились в сюртуках. И женщины, и мужчины так и льнули к правителю, сидящему на высоком кресле с резной спинкой. Альдо смотрел по сторонам с истинно королевским видом и, заметив, как кто-то делает пожертвование, кивал, будто солнце лучом одаряет. Но Эйнар видел: глаза у него были как у лисицы, обнаружившей курятник открытым.

Повинуясь приказу распорядителя, два десятка девушек выстроились в линию. С каждой из них можно было «купить» танец, и деньги тоже шли на то, чтобы потешить мечты короля о войне.

– Пятьсот лено за сену Орьядо! – выкрикнул мужчина в военном мундире.

Одна из девушек покраснела и улыбнулась, прикрыв рот рукой. Первые ставки были сделаны, деньги собраны, музыканты начали медленную, нежную мелодию, и пары закружились. Основной свет приглушили, придав атмосфере таинственности, остались только свечи с длинными, трепещущими тенями.

– Душа Амадо, церковь не будет жертвовать? Или вы не танцуете? – вопросы прозвучали громко, с вызовом.

Эйнар обернулся: перед ним стоял Ользо Чикрос, сын крупного землевладельца и верный прихвостень короля. Белозубая улыбка резко выделялась на смуглом лице, и сам он так и светился лживым благодушием.

– Сен Чикрос, церковь не будет жалеть ни денег, ни сил, когда поймет, что война неизбежна. Пока же я верю: Алеонте и Киону хватит благоразумия сберечь своих людей.

– Благоразумия? – Ользо скривил губы. – По-вашему, мы должны закрыть глаза на провокации Киона? Подождем, пока их армия сама подойдет к стенам города?

– Не псы, а комнатные собачки, – раздался презрительный голос – вроде бы тихий, но недостаточно, чтобы не услышать.

На этот раз заговорил Ремон Тью, который за глаза хвастался, что король относится к нему как к брату, но увидев Альдо, лебезил перед ним как слуга, а не брат.

У Эйнара появилось нехорошее предчувствие, что оба заговорили неспроста. Сколько бы лет ни длилась вражда Ордена и людей короля, на открытый вызов решались немногие. Хорошо. Если Чикрос и Тью хотят выслужиться перед Альдо, пусть попробуют.

– Уважаемые сены. – Эйнар с улыбкой осмотрел кучку аристократов вокруг короля. – Церковь стоит на том, что каждый способен сделать ошибку и каждый заслуживает быть выслушанным. В мире нет ничего, что не решить словом, и если мы в силах избежать потери тысяч людей и половины бюджета Алеонте, надо сделать для этого все возможное. Не гордость будет кормить нас зимой, и не гордость согреет.

Танец кончился, начался новый круг торгов. Ользо и Ремон исподлобья поглядывали на Эйнара, словно копили слова, чтобы высказаться. Однако когда снова заиграла музыка, они не успели раскрыть ртов – их опередил Дано Фьела, очередной прихвостень короля. От него так и разило вином, а глаза были как мутные стеклянные шары, но на ногах он держался уверенно и столь же твердым голосом проговорил:

– Может и так, душа Амадо, но как жить, если знаешь, что смолчал, когда тебя оскорбили? Если Кион покушается на наши территории, мы дадим отпор.

Он выпячивал мощную грудь, стянутую военным мундиром. Уж кто-кто, а Фьела знал о войне – он сдерживал восстания в колониях и защищал границу с Торлигурой. Его рвение Эйнар понимал: третий сын обедневшего землевладельца, он мог сделать имя только в сражениях. И сделал – возвращался, чтобы блеснуть при дворе новой победой, вскружить голову очередной девице и ускакать в закат навстречу подвигам. У него просто не было иной жизни. Но ведь она была у других.

Король Альдо с явным интересом наблюдал за разговором, а придворные, вторя ему, жадно уставились на церковника и троицу. Эйнару все больше казалось, что его, не спросив, обрядили в костюм клоуна и поставили на середину циркового круга.

– Сколько вам лет? – обратился он к ним. – Вы помните осаду триста десятого года? Я – нет, но я родился в самый голод, в начале зимы, когда не осталось ни муки, ни дров. Моя сестра умерла, а ведь у родителей были деньги, но что они значат в осажденном городе? Из-за того, что первые месяцы я недоедал, я рос маленьким и щуплым – недокормыш, так меня могли бы дразнить. Да, я не видел настоящей войны, но я застал ее, мое тело помнит, поэтому каждой своей частью я буду против. Пусть войну ведут те, кому она нужна, а обычные люди хотят мира.

– Мы все помним ту осаду. – Ремон Тью хмурился. – При всем уважении, не надо делать вид, что вы один настрадались и поэтому стали миротворцем. Если вы против войны, то вы ничего не теряли из-за действий Киона – ни земель, ни людей.

– А кто здесь терял? – Эйнар не удержался от ухмылки. Он увидел, как Альдо покрутил кисть, будто разминался перед ударом.

– Тьяр Дон был моим отцом, и кионский наемник его убил! – Худенькая девушка грозно потрясла кулачком. – Нам пришлось переехать, потому что мама постоянно боялась!

Эйнар жалостливо посмотрел на нее. Может, он ошибался, но… Но, скорее всего, нет, и вряд ли она когда-нибудь узнает, кто стоял за убийством ее отца на самом деле.

– Я соболезную вам, сена Дон. – Эйнар поклонился девушке. – Если вам или вашей семье понадобится помощь, вы всегда можете прийти в церковь Эйна. Вы не одни.

Ользо громко хмыкнул. Ремон все не унимался:

– При всем уважении, я должен сказать, что ваша паства – это по большей части необразованные крестьяне и рабочие. Приличным девушкам не место в вашей церкви.

Кончики пальцев наливались жаром. Чуть сжать руки – и каждый из троицы успокоится. Сердце будет биться медленно-медленно, им уже не захочется ни спорить, ни даже стоять.

– Алеонте – это и есть крестьяне и рабочие. Большнство из нас – потомки беглых рабов. Здесь нет тех, кто равнее других.

Дано еще сильнее выпятил грудь – точь-в-точь бойцовский петух.

– Не нужно обвинять нас, если сами не способны дать ответ. Знаете, что я вам скажу? Вы как старик прячетесь за сводами своей церкви и не можете по-мужски принять бой.

– Чего вы от меня ждете, сен Фьела? Что я обижусь и пожалуюсь? Или вступлю в драку с вами? А может, одумаюсь и начну выступать за войну?

Эйнар все понял. Грубость в присутствии короля любому могла стоить головы. Этот лощеный двор никогда не позволял себе прямого вызова – не считая живущих ради дуэлей юнцов, – нет, здесь проклятья прятали за лестью, а вместо кулаков пускали в ход слова острее кинжалов. Если король спокойно наблюдает за ссорой, она с его подачи.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.