Алла Артемова
Генрих
Трилогия «Ольга». Книга 1

© Алла Артемова, 2023

© Общенациональная ассоциация молодых музыкантов, поэтов и прозаиков, 2023

* * *

Памяти горячо любимой дочери Ольги, трагически погибшей в автомобильной катастрофе, посвящаю

I

День 10 марта 1945 года выдался на редкость солнечным и ясным. Барон Генрих фон Дитрих, напевая знаменитый немецкий шлягер, поднимался по мраморной лестнице своего родового замка. Весна в Германии вступала в свои права. С каждым днем становилось все теплее, на ветках деревьев набухли почки, готовые каждый день раскрыться. Весна и молодость брали свое.

Когда Гитлер пришел к власти, Генрих фон Дитрих заканчивал гимназию. Он принадлежал к той категории молодых немцев, которые выросли и духовно оформились при Гитлере, и никакой другой «нефашистской» жизни не знали и представить себе не могли, что можно жить иначе. Это была «особая» молодежь, избавленная от свойственных юности поисков истины, раздумий над смыслом жизни, от каких-либо сомнений и умственной самостоятельности. Генрих считал себя не только счастливцем, увлеченным игрой, в которую тогда играла вся Германия, но и чувствовал себя приобщенным к «великой цели», ведь ему внушили, что он не просто человек и не просто немец, а Немецкий человек, а этот термин невольно к чему-то обязывал, наполняя жизнь особым содержанием. Факельные шествия по каменным плитам города Кельна, дикий рев «наци», повязки с роговой свастикой, фашистские значки и духи «Фридрих Великий», о которых в рекламе было сказано, что они передают на языке обоняния боевые традиции старой Пруссии и обновление национал-социалистического движения – вот что тогда было смыслом жизни Генриха. Уже в шестнадцать лет Генрих знал почти наизусть «Майн кампф» – «великое творение» фюрера нацистской партии Адольфа Гитлера. Его била нервная дрожь, когда он читал главы о юношеских скитаниях Гитлера и о первых годах его борьбы. А в 1935 году Генриху посчастливилось лично увидеть своего кумира – Адольфа Гитлера. Шестьдесят тысяч юношей и девушек, среди которых был и Генрих, собрались в старом Нюрнберге на молодежный слет кандидатов нацистской партии и членов «гитлерюгенд». Торжественно, под звуки военного марша, написанного специально для этой части ритуала, на трибуне появился Адольф Гитлер. Правая рука поднята вверх, левая – у пряжки пояса. Десятки ярких прожекторов направлены на его фигуру. Он не улыбался.

– Я хочу, чтобы вы были грубыми, властными, неустрашимыми и жестокими. Ваши глаза должны сверкать, как у свободного великолепного хищного зверя. Сегодня вам принадлежит Германия, завтра будет принадлежать весь мир.

В ответ – ликующие крики обезумевшей толпы.

«Да, только такой человек, – с восторгом думал Генрих, слушая речь Гитлера, – вышедший из низов, испытавший на себе войну и безработицу, человек, который провел два года в заключении в ландсбергской крепости, может встать во главе новой Германии и повести ее к светлому будущему».

И Генрих дал себе клятву, что отныне вся его жизнь будет связана с фюрером и его партией. После окончания гимназии перед ним не стояла дилемма: «кем быть?». Генрих родился и вырос в семье кадрового военного (его отец, барон Вильгельм фон Дитрих, в первую мировую войну служил в привилегированных частях кайзеровской армии и дослужился до генеральского чина) и, можно сказать, с молоком матери впитал в себя все прелести военной дисциплины и немецкого порядка. Он поступил в Баварскую военную академию и с блеском ее окончил. После окончания академии Генрих был принят по рекомендации генерал-фельдмаршала Кейтеля, который был другом его отца, в третий отдел разведывательного управления генерального штаба. В сороковые годы немецкий генеральный штаб представлял собой слаженную организацию, имеющую в своем составе квалифицированных специалистов военного дела. Главным образом это были представители старой школы, которые воспитывали молодое поколение вермахта на боевых традициях прошлого. Третий отдел генерального штаба немецкой армии руководил военно-экономической разведкой. Главной задачей военно-экономической разведки являлся сбор сведений о состоянии вооруженных сил и промышленности, о внутреннем положении и военно-географических условиях (дорогах, переправах, искусственных сооружениях, местных ресурсах) большинства стран мира. Прослужив в генеральном штабе два года, Генрих, воодушевленный нацистской идеей установления «нового порядка» в Европе, добровольцем отправился на фронт.

Год 1940-й – доблестные войска вермахта маршируют по улицам Парижа, Братиславы, Вены. Военная мощь Германии кажется непоколебимой. Авиация и подводные лодки, базирующиеся на острове Сицилия, контролируют значительную часть Средиземного моря. Подводный флот неуязвим для всех средств противолодочной обороны, его не обнаружить с воздуха и не поразить глубинными бомбами. Эскадры германских бомбардировщиков каждый день поднимаются со своих аэродромов и бороздят воздушное пространство над Европой и Африкой. Фортуна улыбается Германии, военное счастье на стороне вермахта.

Год 1941-й – Россия… Эта проклятая, забитая и воистину великая страна. Именно здесь, в России, Генриху пришлось испытать, что же такое настоящая война, резко отличающаяся от той, которую пришлось ему пережить, шагая походным маршем по странам Европы.

Год 1943-й – Сталинград, 6-я немецкая армия под командованием фельдмаршала Паулюса окружена советскими войсками. Бесчисленные залпы русской артиллерии сливаются воедино и создают жуткий, как светопреставление, огневой вал, который сотрясает землю так, что невозможно удержаться на ногах. Со всех сторон – смерть и разрушение. От батальона, которым командовал Генрих, осталось всего несколько человек. Поле боя представляет собой огромное кладбище, усеянное трупами. Генрих с ужасом смотрел на эту страшную картину и не мог оторвать глаз от мертвых лиц, которые еще вчера были полны сил и энергии, а теперь застыли в скорбной гримасе. Во имя чего им пришлось принять смерть, во имя чего они так бесславно погибли? Как мучительны эти вопросы, и никто не может дать на них ответ: ни командир, ни друзья, ни военный священник, который отпускает грехи. Воспитанный на фамильных военных традициях (любовь к фюреру и Германии, повиновение, чувство ответственности и долга), Генрих твердо стоял на той точке зрения, что солдат должен выполнять все, что от него требует командир, а тот в свою очередь должен слепо верить и целиком полагаться на своего фюрера. Генрих не был трусом, но речь шла не только о нем, а о двухсот семидесяти тысячах солдат и офицеров, оказавшихся в котле. Кто ответит за их мучительную и медленную смерть? Сытые и холеные, эти солдаты совсем недавно шествовали под звуки военного марша по странам Европы. А теперь их невозможно узнать – оборванные, в тонких шинелях поверх обветшалой форменной одежды, худые, как скелеты, истощенные до полусмерти, фигуры с запавшими глазами и небритыми лицами. Генрих знал, что его сердце и разум должны молчать, ведь он солдат и ему не пристало рассуждать и искать объяснения всему происходящему. Так что же, смириться с тем, что происходит здесь, в Сталинграде? От этой мысли Генрих чувствовал себя совсем слабым и разбитым. А в его мозгу, несмотря ни на что, продолжали рождаться все новые и новые мысли, никогда не возникавшие раньше. Целая армия должна остаться здесь навечно на этой проклятой русской земле только потому, что так приказал один человек. И этот человек – Гитлер! Так вот что означает хваленая фраза фюрера: «Сегодня вам принадлежит Германия, завтра будет принадлежать весь мир»? Так вот какой мир предлагал им Гитлер – поле, усеянное трупами? А тем временем русские клещи сжимались все крепче и крепче. «Плен или пуля в висок?» – мысленно задавал себе вопрос Генрих. Но ни то, ни другое не прельщало его. И тогда он возглавил горстку людей (все, что осталось от его батальона) и стал прорываться на юго-запад. Через месяц фюрер лично вручил ему награду за доблесть и отвагу, проявленные в битвах под Сталинградом – «Восточную медаль». А 2 февраля 1943 года битва на Волге закончилась полным разгромом 6-й армии под командованием фельдмаршала Паулюса. В этот день в Германии был объявлен траур. А что же Генрих? Он продолжал воевать вплоть до того момента, с которого началось наше повествование.

Пройдя по длинному коридору, Генрих вошел в библиотеку, чтобы поздороваться с отцом. Барон Вильгельм фон Дитрих сидел в мягком кожаном кресле и читал газету. Несмотря на свои семьдесят лет, барон был живым и подвижным человеком – высокого роста, худощавый, седые волосы коротко подстрижены и зачесаны назад.

– Генрих, это ты? Как дела? – спросил барон.

– Плохо, отец, – с раздражением ответил Генрих. – Русские и американские войска скоро будут в Берлине. Этот прекрасный город весь в руинах, разрушены почти все здания и сооружения. Неприятель бомбит Берлин каждый день. Верные фюреру войска отчаянно дерутся, понимая, что отступать некуда. Наша дивизия пока в резерве, но не сегодня-завтра мы ждем приказа о выступлении, – Генрих замолчал и подошел к окну.

Несколько минут в комнате стояла тишина.

– Отец, война проиграна, – с трудом произнес Генрих и с болью посмотрел на отца. – Но жизнь на этом не кончается. Надо думать о будущем.

– Генрих, что ты задумал? Неужели ты можешь предать свою Родину? – с возмущением спросил старый барон.

– А что ты хочешь, отец? Чтобы я умирал за Германию, которая уже не существует? И давай больше не будем об этом говорить, а то мы поссоримся.

– Хорошо, – тяжело вздохнув, произнес старый барон. – Ты надолго приехал домой?

– Нет, дня на два. Хочу немного отдохнуть и расслабиться. Отец, скажи Барбаре, что я голоден, пусть накроет стол в гостиной.

По пути в гостиную Генрих зашел в свой кабинет. Почти два месяца он не был дома, а здесь все по-старому, тот же идеальный порядок и чистота. Он подошел к письменному столу, провел рукой по краю и задумался. Вдруг на лице Генриха появилась улыбка. Радостное предчувствие почти весь день будоражило его кровь. Сегодня вечером Ганс обещал прислать ему русскую девушку, которую Генрих увидел в концлагере. Ганс – стройный шатен с масляными, точно у мартовского кота, желто-серыми глазами – был другом детства Генриха. Они вместе учились в гимназии, и их связывала долгая и крепкая дружба. После смерти родителей Ганс жил у тетки Эльзы, старой девы, которая души не чаяла в единственном племяннике и потакала всем его капризам. Поэтому случалось так, что Ганс жил в семье Генриха больше, чем дома. И хотя они были совершенно разными как по внешности, так и по характеру (Ганс был веселый и разговорчивый человек, Генрих же, напротив, говорил мало, любил больше слушать), их тянуло друг к другу. Последнее время их встречи кончались бурными попойками, на которых непременно присутствовали женщины. Ганс любил прекрасный пол. Он часто влюблялся, переживал, мучился, и все это продолжалось до тех пор, пока Ганс не встречал новую, более привлекательную женщину.

– Генрих, ты не представляешь себе, как это прекрасно – любить и быть любимым. Твое сердце трепещет и волнуется, а сладостная истома терзает мужскую плоть – это адская мука и вместе с тем потрясающее наслаждение, ни с чем в мире не сравнимое. Его нужно просто испытать самому.

– Брось молоть чепуху, Ганс. Женщины существуют только для постели. Это низшие существа, и их предназначение на земле – удовлетворять все прихоти мужчин. А любовь – это чушь, придуманная для дураков.

Впервые Генрих испытал близость с женщиной, когда ему было пятнадцать лет. Она была горничной в их замке и намного старше Генриха. Он набросился на нее, как голодный тигр, и готов был разорвать ее. Она отдалась ему очень спокойно, и казалось, его грубость к ней ей даже нравилась. Их связь длилась почти год. Сюзи, так звали горничную, пыталась научить Генриха быть в постели хоть немного ласковым, но Генриху ласка не дана была природой. Он был груб не только по отношению к своей первой женщине, но и к последующим тоже.

«Странные эти женщины, – думал Генрих, – чем больше я груб с ними, тем сильнее их привлекаю».

Последнее время Генрих был в интимной связи с Мартой, дочерью трактирщика. Смазливая внешность и неплохая фигура нравились Генриху. Марта до безумия была влюблена в Генриха и в душе надеялась, что он женится на ней. В постели она была прекрасна, ну а дальше… Она была глупа и вызывала у Генриха только скуку. Генрих никогда не относился к женщинам серьезно. За всю свою жизнь он ни разу не влюблялся и поэтому не верил в любовь. А эта русская, которую Генрих увидел в концлагере «Равенсбрюк», чем-то привлекла его внимание.

– Ганс, сделай одолжение, пришли мне эту русскую на пару дней, – Генрих показал тростью на девушку, которая была в колонне заключенных, проходившей мимо них.

– Генрих, ты меня удивляешь, зачем она тебе нужна? Завтра они все будут уничтожены. Русские совсем близко, и мы не хотим оставлять после себя следов.

– Ганс, как ты не понимаешь, ведь это даже интересно. Я ненавижу русских, они разрушили всю нашу жизнь. Все пошло к черту, и я хочу хоть здесь взять реванш над ними.

– Хорошо, что только для друга не сделаешь!

Ганс подозвал надзирательницу и коротко дал ей приказ. Тотчас двое охранников схватили девушку и потащили к бараку.

– Она твоя и завтра вечером будет у тебя. Ты доволен? – улыбнувшись, спросил Ганс.

– Пока не знаю. Я тебе потом скажу.

Частые налеты русской и американской авиации на старинный немецкий городок Фюрстенберг, на окраине которого находился женский концентрационный лагерь «Равенсбрюк», не на шутку встревожили коменданта лагеря Вилли Кегеля и его зондеркоманду. Конец войны был близок. И если для заключенных концлагеря эта мысль давала надежду выжить, то для их мучителей конец войны означал неминуемую расплату за содеянные преступления. По лагерю поползли слухи: фашисты хотят уничтожить всех заключенных, а лагерь сравнять с землей. Вот почему, когда Ольгу Светлову схватили два эсэсовских охранника и потащили к бараку, сердце ее сжалось от предчувствия беды, и она подумала: «Возможно, это и есть мой конец». Однако страхи ее не оправдались. Ольгу поместили в просторный деревянный барак, находившийся на окраине лагеря, приказали переодеться, а затем принесли еду. Вечером к бараку подъехала легковая машина. За рулем сидел молодой солдат, а на заднем сидении – пожилой денщик с выступающей нижней челюстью, которая придавала его узкому лицу жестокое выражение. Ольгу втолкнули на заднее сидение, двери захлопнулись, и черный «Мерседес» помчался по автостраде. Ольга прижалась к боковому стеклу и с интересом стала рассматривать живописные картинки, которые быстро, как в кино, мелькали перед ее взором. Разрушенные полностью или частично в результате бомбежки и артиллерийских обстрелов города, поселки и деревушки, нагромождение скал, то голых, то покрытых лесами, среди которых клокочут реки и блестят своей голубизной озера, луга и поля, припорошенные снегом, – перед Ольгой была Германия, некогда могучая военная держава, которая в течение нескольких лет, одерживая одну победу за другой, покорила полмира, а теперь стояла на краю собственной могилы и делала тщетные попытки не упасть в нее. Через несколько часов пути «Мерседес» съехал с автострады и свернул на лесную тропинку, вдоль которой стояли высокие сосны и ели. Тропинка была извилистая, но достаточно широкая, чтобы по ней могла проехать легковая машина.

«Здесь, наверное, красиво летом», – с грустью подумала Ольга.

Невольно ее мысли перенеслись в родную деревню с милым названием Озерки. Ей вдруг до боли захотелось хоть на миг увидеть и обнять мать и братьев, побродить по родному лесу, прижаться к березе и вдохнуть полной грудью лесной аромат. Лес, который начинался сразу же за ее деревней, был чудо как красив, особенно ранней весной, когда пробуждается природа и распускаются первые нежные листочки. Лес был сплошь из берез, лишь кое-где встречались сосны и ели, и благодаря этому в лесу было всегда светло. Разве ее родной лес можно сравнить с этим лесом? Здесь ей было все ненавистно, даже природа вызывала ненависть. Наступили сумерки, когда «Мерседес» подъехал к старинному замку, построенному еще в семнадцатом веке. Мрачный и холодный, он был скрыт от любопытных глаз в глубине лесного массива и серой глыбой с острыми как копья шпилями, высоко возвышался над землей. На фоне звездного неба замок представлял собой воистину великолепное дикое зрелище. Денщик и Ольга вошли в замок. Перед ними была мраморная лестница, застланная ярко-красным ковром с золотой каймой по краям. Слева и справа от лестницы стояли обнаженные мраморные скульптуры Венеры и Аполлона. После всего ада, через который прошла Ольга в концлагере «Равенсбрюк», этот замок показался ей сказкой. Такое могло присниться только во сне. Навстречу им по лестнице легкой походкой спустилась горничная. Она предложила гостям следовать за ней. Ольга и денщик поднялись по лестнице и оказались в небольшом просторном коридоре, пройдя по которому несколько метров, остановились перед тяжелой дубовой дверью. Горничная открыла дверь и пропустила их вперед. Ольга и денщик вошли в комнату, напоминавшую библиотеку. Книжные шкафы, сделанные из прочного темного дуба, занимали почти все пространство в комнате. Окно было задрапировано золотистой тканью с длинной бахромой по краям. Рядом с окном стоял массивный письменный стол и два кожаных кресла, комнату освещала хрустальная люстра. Ольга в нерешительности застыла у двери и с тревогой оглядела комнату. Около стола в пол-оборота стоял офицер.

Как только за горничной закрылась дверь, он резко повернулся и произнес:

– Спасибо, Курт. Передай Гансу, что я доволен. Можешь возвращаться назад.

Курт щелкнул каблуками и тихо вышел. Несколько минут офицер молча смотрел на Ольгу. Он был высокого роста, стройный, волнистые и светлые как рожь волосы чуть прикрывали лоб. Взгляд, устремленный на Ольгу, был полон презрения и злости, и от этого его глаза уже не казались небесно-голубыми, они были холодными, как две грязные льдинки. На полу, у самых ног офицера, лежала огромная черная овчарка, которая, как только Ольга переступила порог комнаты, начала зорко следить за каждым ее движением.

– Спокойно, Рой, – произнес офицер, – видишь, у нас сегодня гости.

Овчарка зарычала, но не злобно, похоже, она с полуслова понимала своего хозяина. Офицер медленно подошел к Ольге, поднял руку и резко сдернул с нее платок. Черные как смоль волосы спутались в беспорядке и рассыпались по плечам. Генрих чуть прищурил глаза и криво усмехнулся. Да, эта русская была красива. Большие глаза цвета насыщенного яркого изумруда, черные ресницы и черные волосы прекрасно сочетались. Однако лицо было смертельно бледное, а под глазами – темные круги, и все это, естественно, портило лицо девушки.

– Так вот ты какая, русская свинья?! – сказал Генрих и ткнул Ольгу тростью в подбородок.

Ольге стало больно, и она, отступив на шаг назад, отвернула лицо. Тогда Генрих взял ее за подбородок и резко повернул к себе. На мгновение их взгляды встретились, и они некоторое время пристально изучали друг друга. Несмотря на ситуацию, в которой оказалась Ольга, и которая явно складывалась не в ее пользу, она сохраняла невозмутимый вид и, казалось, даже была уверена в себе. Это удивило и озадачило Генриха. Небрежным движением руки девушка откинула со лба прядь спутанных волос, тело ее напряглось, а в глазах вспыхнула ненависть. Генрих покачал головой.

– Я уничтожу тебя, но прежде ты пожалеешь, что еще живешь на этом свете, – злобным голосом сказал он.

Ольга ни слова не понимала по-немецки, но жесты и голос, каким говорил немец, внушали ей ужас. Однако ни один мускул не дрогнул на ее лице. Немец не должен знать, что ей страшно. Она не доставит ему такого удовольствия. Генрих вернулся к столу и нажал на кнопку, вмонтированную в боковую поверхность. Через минуту в дверях показалась горничная.

– Барбара, отведи ее на кухню. Пусть Хильда накормит ее, потом помой ее, переодень и в полночь приведи ко мне в спальню. Я хочу, чтобы отец не видел девушку. Проведи ее по черной лестнице. Все, ступай.

Барбара повела Ольгу на кухню. Она без лишних слов поняла, что будет с девушкой, и ей стало жаль ее.

– Где я нахожусь? – спросила Ольга горничную.

Незнакомая речь удивила Барбару.

II

– Товарищ капитан, товарищ капитан…

– Горохов, это опять ты кричишь? Ну что случилось?

Рядовой Горохов негромко откашлялся и, вытянувшись по стойке смирно, на одном дыхании громко отчеканил:

– Товарищ капитан, товарищ генерал срочно требует вас к себе.

– Хорошо, сейчас приду.

Молодой капитан Григорий Орлов, высокий смуглолицый брюнет с большими карими глазами и милой ямочкой на подбородке, уже второй месяц командовал танковым батальоном. Его назначили вместо капитана Савкова, который погиб в начале февраля 1945 года в бою за селение Рейтвейц. К началу февраля 1945 года 2-й Белорусский фронт стремительно форсировал Одер и укрепился на западном берегу. Однако русский плацдарм был еще неглубоким, и противник постоянно вел прицельный огонь по Одеру. В Померании сконцентрировалась крупная группировка фашистских войск, равная нескольким дивизиям, которые представляли постоянную угрозу правому флангу 5-й ударной армии 1-го Белорусского фронта, укрепившегося чуть севернее селения Рейтвейц. Именно здесь произошло крупное танковое сражение. Немецкие войска дрались яростно и свирепо, разжигая себя спиртными напитками. Это была настоящая мясорубка, люди были все на пределе, и казалось, этот ад не может выдержать никто. Но бой продолжался. Григорий видел, как загорелся танк Савкова. Объятый пламенем танк горел, и едкий дым быстро заполнял кабину. Экипаж Савкова попытался покинуть танк через нижний люк, но тот заклинило.

– Тридцать второй… тридцать второй… – услышал Григорий по рации взволнованный голос Савкова. – Гриша, прикрой огнем, заклинило люк.

– Саша, держись! Справа от тебя тигр. Прикрываю огнем. Саша, держись!

Наводчик Гаврилов развернул башню и, прицелившись, выстрелил. Снаряд упал рядом с немецким танком и раздался оглушительный взрыв. Облако дыма окутало немецкий танк. Воспользовавшись моментом, Савков быстро открыл люк башни и стал вылезать из танка. Он почти достиг земли, когда раздалась пулеметная очередь, которая как гвоздями пришила капитана к броне танка. Тело Савкова медленно сползло на землю.

– Са-а-а-ша-а-а, – не помня себя, закричал Григорий. – Ну гад, ты теперь не уйдешь! Петров, разворачивай.

Танк Орлова резко развернулся и рванул вперед на немецкий танк, откуда несколько минут назад прозвучала пулеметная очередь. Гаврилов перезарядил орудие. Раздался выстрел. Снаряд попал точно в немецкий танк. Танк горел, но Григорию было этого мало. Он хотел стереть его с лица земли, чтобы не было даже упоминания об этом фашистском чудовище. На полном ходу танк Орлова врезался в немецкий.

После боя за селение Рейтвейц от танковой дивизии полковника Малышева осталось только три батальона. Всех погибших под звуки оружейных залпов хоронили в одной братской могиле на живописном берегу реки Одер. Григорий стоял, прислонившись к березе, и по его щекам текли скупые мужские слезы. За годы войны Григорий похоронил много боевых товарищей, но самой тяжелой потерей была смерть Саши. Они были из одной деревни, учились в одном классе и даже ухаживали за одной девочкой – Ольгой Светловой. Когда началась война, Саша и Григорий добровольцами отправились на фронт. Срочные танковые курсы и первый бой под Орлом. Страшный смертельный бой, где горело все: люди, техника, горела сама земля. А потом были бои за Харьков, Киев… И вот… Саши больше нет… Разве можно в это поверить? Ведь ему было только двадцать два года!

Капитан Орлов спрыгнул с танка на землю, расправил складки на комбинезоне и, перекинув через плечо планшетку, пригладил волосы. Теперь можно и к генералу.

– Петров, Сергей… – громким голосом позвал Григорий.

Через минуту кусты орешника зашевелились, и показалась лохматая голова механика-водителя, который, сладко потягиваясь, недовольным басом отозвался:

– Ну-у-у…

– Что значит ну? – передразнил Григорий Петрова и придал лицу строгое выражение.

Фигура Петрова моментально выплыла из-за кустов.

– Найди Гаврилова и проверь с ним сцепление. Предупреждаю: если мы еще раз застрянем посреди поля, я тебе голову сверну и отдам под трибунал. Все понял?

– Есть, товарищ капитан, проверить сцепление, – бодрым голосом выкрикнул Петров.

– Смотри мне! – Григорий покачал головой.

Сергей шмыгнул носом и, неуклюже переваливаясь с одной ноги на другую, тихо, чуть ли не шепотом, заговорщицким тоном произнес:

– Гриш, ты узнай там у генерала, когда будет наступление.

– Обязательно. Так прямо и спрошу: «Товарищ генерал, механик Петров интересуется, когда будет наступление».

– Во-во… именно так и спроси, – и белое, усыпанное крупными веснушками, лицо механика Петрова расплылось в улыбке.

Григорий махнул рукой и быстро, не оглядываясь, зашагал к командному пункту 2-й танковой армии генерала Богданова. В воздухе то там, то тут слышался грохот артиллерийской канонады.

«Как все-таки приятно, когда бьют наши пушки, – подумал Григорий и усмехнулся. – Да… уже весна 1945 года, это тебе не 1942-й».

И он вспомнил, как холодным декабрьским днем 1942 года 2-я танковая армия вступила в бой с превосходящими силами противника чуть севернее населенного пункта Калач, а стоявшие всего в километре от них мощные гаубицы не поддержали их огнем, так как берегли последние снаряды. Чувство, которое Григорий испытывал к фашистам и которое пронес через все годы войны, было смесью ненависти и отвращения. В его памяти навечно запечатлелись страшные картины беспощадной расправы гитлеровцев над мирным населением: ребенок с раздавленной чем-то тяжелым головой, труп молодой женщины, возможно, матери ребенка, в глазах которой застыл безумный ужас, туловище человека, а в нескольких метрах от него изуродованная голова. Да, Григорий ненавидел фашистских извергов, ненавидел их за жестокость, немецкую самоуверенность и аккуратность, проявляющуюся даже в том, как они складывали в яму трупы расстрелянных ими людей.

Правда, в жизни Григория был один случай… странный случай, который он так и не смог понять, а тем более объяснить. Это произошло летом 1943 года. Невзрачная с виду высота на карте была обозначена маленькой чуть заметной точкой, но, видимо, был в ней какой-то особый смысл как для русских, так и для немцев. С одной стороны высота была окружена болотом, а с другой – лесистой местностью, поросшей высокой сочной травой. Русские танки медленно, широкой цепью двигались по направлению к высоте. Кругом была мертвая тишина. Но когда первая колонна танков была уже в пятистах метрах от высоты, раздался бешеный шквал артиллерийских залпов. Видимо, замысел фашистов в том и заключался, чтобы зенитным огнем расчленить движущиеся русские танки на две части, а затем поочередно уничтожить их. Это был настоящий поединок между русской танковой колонной и немецкой артиллерией. Танк Орлова оказался под прицельным огнем неприятеля, и через несколько минут в борт машины попал снаряд, который пробил его. Танк вспыхнул ярким пламенем. Оглушенный взрывом снаряда, Григорий несколько минут был в бессознательном состоянии, но когда пришел в себя, то ужаснулся. Весь его экипаж – механик-водитель Толик Скворцов, радист Сергей Гомеров и наводчик Николай Макарович Войнов – были мертвы. Григорий не помнил, как выбрался из танка. Кругом рвались снаряды, горела техника, а черный дым точно пелена закрывал знойное июльское солнце. Шатаясь, Григорий брел по полю, но вдруг взрывная волна от снаряда накрыла его. Очнулся Григорий от сильного удара в плечо. Он открыл глаза и попытался подняться, но тяжелый сапог со всей силой придавил его к земле. Десятка два немцев с автоматами в руках окружили его и, громко смеясь, показывали друг другу на него пальцами. Вдоволь насмеявшись, немцы приказали Григорию подняться и прикладами автоматов погнали к той самой высоте, которую русские войска в тот день так и не смогли отбить у немцев. В землянке, куда его привели, Григория подвергли жестокому допросу. Его били по спине, ногам и животу, а лицо тяжелым тупым предметом разбили в кровь. Григорий молчал. Всю ночь немцы забавлялись, пытаясь хоть слово выбить из русского танкиста, но все было напрасно. Ранним утром Григория решили расстрелять. Его вывели из землянки (сам он идти уже не мог, не было сил после зверских побоев). Было чудесное летнее утро, пели птицы и ласковое солнце пригревало с высоты. Григорий, чуть прищурив глаза, посмотрел на небо нежно-голубого цвета и без единого облачка. Затем его взгляд скользнул по кронам деревьев и остановился на залитой солнцем поляне. Лесной воздух, точно бальзам, настоянный на целебных травах и цветах, слегка дурманил голову. Григорию вдруг до боли стало жаль, что именно в такое прекрасное и совсем, казалось, мирное утро он должен умереть. В нескольких шагах от него стояли немецкие офицеры и, нагло улыбаясь, с интересом смотрели на него. Из всей компании больше всего привлекал к себе внимание майор – здоровяк под два метра ростом и весом не менее ста килограммов. Он просто умирал от смеха, глядя, как русский танкист еле держится на ногах. И Григорий не выдержал. Он повернулся в сторону майора и смачно плюнул ему в лицо. Фашист от неожиданности так и застыл с открытым ртом и выпученными глазами. Кажется, прошла целая вечность, прежде чем немец осознал, что произошло. Рыча как раненый зверь, он выхватил из кобуры пистолет и бросился на Григория. Но тут другой офицер, в чине обер-лейтенанта, заслонил спиной Григория и стал что-то громко говорить майору. Майор еле сдерживал себя от злости, но по мере того, как говорил обер-лейтенант, злость его утихала. Через несколько минут он успокоился, спрятал пистолет в кобуру и, запрокинув голову, громко рассмеялся. Офицеры, стоявшие рядом, составили ему компанию. Обер-лейтенант даже не улыбнулся. Он резко повернулся в сторону Григория и жестом приказал ему спускаться вниз по склону горы. В руке обер-лейтенанта блестел на солнце парабеллум. Превозмогая боль, Григорий сделал несколько шагов и остановился. Перед глазами запрыгали красные зайчики, в ушах появился сильный шум, еще секунда – и он потеряет сознание. Качнувшись назад, Григорий почувствовал между лопатками сталь парабеллума. Немец толкнул его, и Григорий вынужден был продолжить путь. За то время, что они спускались вниз, Григорий несколько раз падал, но немец держал его на прицеле и молча ждал, пока он поднимется. Силы покидали Григория. Каждый шаг давался ему с невероятным трудом, сердце замирало, а по лицу и спине струился липкий неприятный пот. Но немец упорно гнал его вниз.

– Все, фашистская сволочь, не пойду дальше, – Григорий, шатаясь, повернулся к немцу. – Стреляй, гад! Русские танкисты принимают смерть, глядя ей прямо в глаза.

Немецкий офицер нетерпеливо махнул рукой, но Григорий не тронулся с места. Какая разница, где умирать? Смерть, где бы она ни настигла человека, навсегда останется смертью. Немец через плечо бросил стремительный взгляд назад, после чего медленно поднял парабеллум. Ни один мускул не дрогнул на лице Григория.

«Почему он медлит, почему не стреляет?» – внезапно подумал Григорий и с презрением посмотрел на немецкого офицера.

Тот действительно несколько минут не отрываясь смотрел на русского танкиста, а затем нажал на спусковой крючок. Три глухих выстрела один за другим прозвучали в ранней тиши. Обер-лейтенант прекрасно стрелял: пули пролетели над головой Григория и вошли в ствол березы, стоявшей за его спиной. Криво усмехнувшись, обер-лейтенант спрятал в кобуру парабеллум и быстро, не оглядываясь, зашагал прочь. Странный случай, необъяснимый…

Командный пункт 2-й танковой армии разместился в подвале одного из домов на окраине населенного пункта, занятого ранним утром 10 марта советскими войсками. Несмотря на то что дом был полностью разрушен русской артиллерией, подвальные помещения благодаря толстым бетонным стенам и перекрытиям сохранились в первозданном виде. В этом доме раньше находился немецкий штаб. Русские вели бой на втором этаже дома, а в это время в подвале продолжали нести боевое дежурство немецкий офицер и телефонистки. И когда русские ворвались в подвал, те не успели даже повредить связь, и немцы еще долго продолжали звонить из других кварталов.

Григорий, пригнувшись, спустился в подвал и вошел в маленькую комнату, посредине которой стоял круглый стол красного дерева, заваленный всевозможными картами и планами. В правом углу комнаты в каменной нише на полке рядом с телефонами лежали связка гранат и несколько автоматов. Командующий заметно нервничал. Он сидел за столом и постукивал карандашом по карте.

– Товарищи офицеры, прошу ближе подойти к карте, – чуть охрипшим голосом произнес командующий и обвел всех присутствующих пристальным взглядом. – Как видите, до города-крепости Кюстрина всего десять километров, – сказал генерал и сделал на карте отметку карандашом.

Он только что выслушал донесение по телефону о новых продвижениях русских вой ск.

– Думаю, не стоит объяснять вам, что со взятием Кюстрина весь восточный берег Одера будет в руках Красной Армии. Германское командование, если верить донесениям нашей разведки, – генерал бросил быстрый взгляд на полковника Данилова, – подтянуло к Одеру свои ресурсы: одну танковую и одну моторизованную дивизии, две стрелковые бригады, батальоны фольксштурма, охранные и полицейские подразделения, ранее участвовавшие в боях на Западном фронте. Так что схватка предстоит жаркая. А теперь несколько слов об оборонительных сооружениях вокруг города-крепости и близлежащих населенных пунктов. Николай Васильевич, продемонстрируй.

Офицеры расступились, и к столу подошел командир артиллерийского полка подполковник Зайцев. Он негромко откашлялся и положил на стол аккуратно расчерченную схему немецких укреплений.

– Прежде всего, следует отметить, что Кюстрин отделяет от столицы гитлеровской Германии всего семьдесят километров. Город входит в систему Одерского четырехугольника, омываемого реками, – Зайцев провел рукой по карте, – Одер, Варта и Нетце. Широкая заболоченная равнина с большим количеством озер, мелких речек, тянущихся от Кюстрина на восток, является серьезным естественным препятствием. Сам же город представляет собой неприступную крепость, способную сдерживать натиск неприятеля в течение длительного времени. Улицы города нашпигованы всевозможными ловушками, подвалы в домах – настоящие доты, соединенные между собой подземными ходами. Есть сведения, что многие дома заминированы.

– Извините, товарищ генерал, можно мне сказать несколько слов? – вступил в разговор полковник Данилов.

– Разведка! – командующий внимательно посмотрел на полковника. – Чем порадуешь нас, Владимир Иванович?

– Вчера мои орлы захватили в плен долговязого, трясущегося от страха немецкого офицера, – лицо Данилова расплылось в улыбке. – Так вот, он сказал, что комендант крепости полковник Крюгер приказал поставить под ружье несколько сотен раненых, досрочно выписанных из госпиталя, а из больных венерическими болезнями сформировать батальон. Местное же население крепости в возрасте от тринадцати до шестидесяти лет фашисты согнали на улицы города и заставили сооружать оборонительные линии. «Лопата и автомат спасут нас от поражения» – лозунг фашистской пропаганды, которая старается поддержать дух защитников крепости. Однако все солдаты боятся очередного наступления. Офицеры приказали им держаться до последнего патрона, а это значит – смерть каждому из них обеспечена.

– Боятся, говоришь?! Это хорошо. Вот если бы они еще больше боялись и сдали крепость без боя… А так… Сколько погибнет людей, один Бог знает, – командующий тяжело вздохнул. – Продолжай, Николай Васильевич.

– Есть, товарищ генерал, – произнес подполковник Зайцев. – Товарищи офицеры, прошу внимательно посмотреть на карту. Между водными преградами на подступах к городу и крепости тянутся четыре ряда сплошных траншей, широкие минные поля, густая сеть проволочных заграждений. Обратите внимание – «новинкой» является то, что колючая проволока преграждает путь не только к первой линии траншей, но и к последующим. И еще одна «новинка», называемая «ежом». Суть нововведения заключается в следующем: раньше гитлеровцы особенно упорно оказывали сопротивление на первой линии траншей, здесь же плотно сосредоточились вой ска ближе к центру. В первом ряду немецких траншей пехота располагается не сплошной линией, а отдельными группами, отдельными узлами сопротивления. Это и есть, по мнению немецкого командования, иглы ежа, которые должны проколоть наступающие части, обескровить их, как бы самортизировать их удар. Собственно, «еж», то есть тело его, располагается сзади во втором ряду, где самая плотная линия обороняющихся должна отразить ослабевший нажим. Этой тактике обороны нами будет противопоставлена хорошо продуманная система огня. Кроме того, товарищ генерал, я думаю, нас поддержат танки и пехота.

– Правильно думаешь, Зайцев, – согласился генерал.

– Наша артиллерия накроет вражескую оборону сразу на всю ее глубину. Несколько минут шквального артиллерийского огня – и пушки умолкают. Противник, ожидая атаки, вылезает из укрытия, но после короткого перерыва дождь снарядов вновь обрушивается на траншеи. Так повторяется несколько раз в течение часа. Не доверяя перерыву в канонаде, немцы остаются в укрытиях. Тут-то наши пехотинцы и выдворят их из лисьих нор.

– Здорово!!! – не удержавшись, воскликнул Григорий Орлов и с восторгом посмотрел на Зайцева.

– Да, действительно здорово, – командующий впервые за время совещания не смог сдержать улыбки.

– У меня все, товарищ генерал, – закончил доклад Зайцев.

– Хорошо. Продолжим, товарищи. Валентин Алексеевич, – командующий сделал знак полковнику Малышеву, – прошу.

Малышев подошел к столу.

– К городу Кюстрину с севера, востока и юга подходят пять железнодорожных и пять шоссейных дорог. Предлагаю…

Совещание у командующего 2-й танковой армии закончилось глубоко за полночь. Когда Григорий вернулся в дивизию, его экипаж уже мирно спал, устроившись на ночлег в палатке рядом с танком, замаскированным еловыми и сосновыми ветками. Спать не хотелось и Григорий сел на пригорок рядом с палаткой на брезентовый плащ, который расстелил на земле. Над ним возвышался темный купол ночного неба. От реки тянуло прохладой и слышался гул движущихся бесконечных колонн боевой техники, которая, не зажигая фар, буквально на ощупь тянулась сплошной лентой по широкому мосту через Одер на плацдарм, где незаметно для врага сосредотачивались крупные соединения русских вой ск, которые должны были принять участие в наступательной операции. Наступление было назначено на 7:30 утра 11 марта 1945 года. Невеселые мысли одолевали Григория. Несколько дней назад он получил письмо от матери. Оно было написано еще в декабре 1944 года, но долгие месяцы путешествовало по дорогам войны в поисках своего адресата. Письмо потрясло Григория до глубины души.

«Пожар полыхал три дня, – писала мать. – Отступая, немцы сожгли почти всю деревню, наш дом уцелел чудом. Смрад и запах гари стояли в воздухе, а черный пепел от сгоревших домов и построек покрыл землю. Но на этом фашисты не успокоились: они согнали всех молодых девушек на центральную площадь перед школой, погрузили их, точно скот, в машины и увезли в Германию. Мужайся, сынок, среди девушек была и Ольга Светлова».

Ольга Светлова, маленькая хрупкая девушка с большими зелеными глазами, девушка, которую Григорий любил всей душой. И если бы Григория спросили, что для него означает слово Родина, он, не задумываясь, ответил бы: «Родина – это мои родные и близкие, деревня, где я родился и вырос. Родина – это зеленоглазая девушка Ольга». Ее светлый образ он как святыню хранил в своем сердце. Какие только ласковые слова не придумывал Григорий, грезя о любимой, но чаще всего он сравнивал ее с распускающимся бутоном белой розы. Ей было всего пятнадцать лет, когда Григорий уходил на фронт. Последний миг их расставания он запомнил на всю жизнь и без слез не мог вспоминать. Они стояли, взявшись за руки, на берегу реки под сенью развесистого могучего дуба. Шалун-ветер трепал пышное, затянутое в талии широким поясом ситцевое платье Ольги. Наклонившись, Григорий нежно поцеловал ее на прощание в губы. Это был первый и последний поцелуй в их жизни, робкий и по-детски неумелый.

– Ты будешь ждать меня, любимая? – Григорий заглянул в бездонную пропасть зеленых глаз девушки.

Ольга покраснела, но взгляд не отвела.

– Да, – ответила она сначала еле слышным, а затем с нарастающим крещендо несколько раз повторила: – Да, да, да!

Григорий обнял девушку. Им овладел безумный восторг. Сердце билось глухо и сильно, а голова кружилась в бешенном ритме, вознося его душу в рай. Ему хотелось без конца целовать ее губы, смотреть в ее глаза, не отрываясь долго-долго, потонуть в ее взгляде и слиться с ней в бесконечном объятии.

«Ольга, любовь моя! Где ты? Жива ли ты?» – Григорий никогда не думал, что сердце может так сильно и невыносимо болеть.

Получив письмо от матери, он совсем потерял покой, в сердце наряду с любовью и нежностью поселилась тревога за судьбу любимой девушки. А что, если Ольга сейчас находится в немецком концлагере, где каждую минуту, каждый час фашистские изверги уничтожают ни в чем ни повинных людей? И она, маленькая и беззащитная, лежит где-нибудь на каменном полу и, истекая кровью, умирает. Нет! От этих мыслей можно просто сойти с ума. Будь проклята эта война! Будь проклята! Через несколько часов бой, и Григорий будет драться так, что ни один фашист не уйдет с поля боя живым.

III

Генрих, прикрыв рукой глаза, сидел в мягком кожаном кресле. Перед ним на журнальном столике стояла недопитая бутылка водки и лежала пачка сигарет. Генрих изрядно выпил. Это разогрело его кровь, и мрачные мысли, словно яд змеи, быстро заполняли клетки головного мозга. Часы в гостиной пробили полночь. Генрих резко выпрямился и медленно раздавил в пепельнице недокуренную сигарету. Через минуту его рука потянулась за новой сигаретой, но так и застыла. Дверь спальни бесшумно отворилась, и в комнату вошла Ольга в сопровождении горничной. Генрих скривил лицо.

– Ступай прочь, Барбара, – приказал он.

Как только за горничной закрылась дверь, Генрих встал и подошел к Ольге. Шатаясь из стороны в сторону, он долго рассматривал девушку, затем вернулся к журнальному столику и, наполнив рюмку до краев водкой, со словами «пей, русская тварь!» протянул Ольге.

Девушка даже не шелохнулась. Она с ненавистью смотрела на немца и не могла понять: кто перед ней? Человек или животное? Мундир расстегнут, волосы взъерошены, лицо красное и лоснящееся от пота, а глаза налиты кровью так, что белков не видно совсем. Мерзкая, отвратительная физиономия.

– Ах ты не хочешь? – голос немца прозвучал угрожающе. – Так я заставлю тебя! – Генрих напрягся, глаза его сузились, и он, схватив девушку за подбородок, разжал ей рот и вылил водку.

Ольга поперхнулась, у нее начался кашель, а на глаза навернулись слезы. Генрих же, широко расставив ноги, запрокинул голову и громко рассмеялся. Но вдруг он резко оборвал смех, и на его лице появилась злобная гримаса.

– Как тебя зовут? – спросил он. – Впрочем, какая разница. Ты есть русская свинья и больше никто.

Генрих размахнулся и ударил девушку по лицу. Удар был такой силы, что Ольга не устояла на ногах и упала.

– Встать! – закричал Генрих.

Шатаясь, Ольга поднялась. Дрожь страха пробежала по ее телу, а лицо от удара начало медленно краснеть.

– Зверь, фашист, – громко выкрикнула она в лицо немцу и провела рукой по губам.

Алая кровь обагрила ее руку. Генрих, покачиваясь из стороны в сторону, вплотную подошел к Ольге.

– Ты думаешь, я напился до такого состояния, чтобы бить тебя, женщину? Нет, я бью не тебя, а вас, русских в твоем лице. Вы все у меня отняли: родину, дом, друзей. Я ненавижу вас, будьте вы прокляты! – ослепленный дикой яростью, закричал он.

Глядя на разъяренное лицо немца, Ольга думала, будто она вновь во власти дикого кошмара. Она прекрасно знала, что за вспышкой гнева незамедлительно последует физическая расправа. Через все это она уже прошла в концлагере «Равенсбрюк». И тогда Ольга собрала всю свою силу и толкнула немца в грудь, а сама метнулась к двери. Но Генрих качнулся в сторону и с перекошенным от бешенства лицом в прыжке успел ухватить девушку за ноги. Она упала. Генрих не отрываясь смотрел на девушку, смотрел и не видел ее. Перед глазами была точно черная пелена. И тогда он ударил ее сапогом по ногам. Ольга закричала. Но ее крик лишь еще больше подзадорил Генриха, и он, поставив ногу ей на живот, с силой надавил. Ольга попыталась вырваться, но Генрих наклонился и, схватив ее за волосы, приподнял и несколько раз ударил головой об пол. Она уже не кричала, лишь нечеловеческий стон вырывался из ее груди. А Генрих хотел, чтобы она молила о пощаде, ползала и извивалась у него в ногах. Но гордость этой русской девушки была слишком сильна. Она предпочла умереть, но не быть поставленной на колени.

– Эти русские… их не сломить и не убить! – Генрихом овладела невероятная ярость и злость, и он, точно помешанный, стал избивать ее ногами.

Удары сыпались с огромной силой по спине, ногам и животу. Ольга, как могла, пыталась от них увернуться, но в голове вдруг что-то взорвалось, и она затихла. Боль постепенно стала пропадать. Перед глазами появились разноцветные круги, темная волна закружила и швырнула в бездну, а затем вновь вернула к свету. Гаснущее и вновь возвращающееся сознание фиксировало все происходящее вокруг, но странно… она не слышала ни единого звука.

– Черт, не хватало мне еще убить эту русскую тварь, – прорычал Генрих.

Ольга лежала неподвижно. Изо рта у нее текла тонкая струйка крови, а в глазах, когда-то таких красивых изумрудных глазах, стояли слезы. Генрих застыл, медленно приходя в себя.

– Шульц, накрой ее покрывалом и отнеси по черной лестнице в комнату для прислуги. Пусть Барбара посмотрит за ней. Да не попадись отцу на глаза, – приказал Генрих денщику, которого вызвал звонком после того, как удостоверился, что девушка жива.

Шульц Хофман, пятидесятилетний мужчина с хмурым худощавым лицом бережно накрыл Ольгу покрывалом, взял на руки и вышел из комнаты. Проводив пристальным взглядом денщика, который медленно спускался по лестнице с девушкой на руках, Генрих вернулся в комнату и сел на край кровати. Он вдруг внезапно почувствовал себя не в своей тарелке.

– Господи, что же такое творится со мной? – он застонал, обхватив голову руками.

Генрих никогда не был с женщинами ласков, но такое… Он не мог понять, почему ярость, обида и злость, кипевшие в нем уже несколько дней, взяли над ним верх, и он точно дикое животное обрушился на беззащитную девушку. Вдруг в дверь тихо постучали.

– Войдите, – безразличным голосом сказал Генрих.

В комнату вошел старый барон.

– Генрих, я слышал шум в твоей комнате. Что случилось?

– Ничего, отец. Иди спать.

Барон быстрым взглядом окинул комнату и увидел на журнальном столике пустую бутылку из-под водки.

– Генрих, ты пьян. Я хочу, чтобы ты завтра же вернулся в дивизию. Мне не нравится твое настроение. Ты совсем раскис и, похоже, забыл, что ты офицер, а не кисейная барышня.

– Как раз это, отец, я и не забыл. Но в дивизию я не вернусь. Хватит, навоевался.

– Замолчи, – закричал старый барон. – Я не хочу тебя больше слушать. Посмотри на себя… На кого ты похож? Приведи себя в порядок и перестань пить.

– Отец, все рушится… все летит к черту… Я так верил фюреру и готов был идти за ним на край света. Но эти русские… Кто думал, что они будут так сильны? – Генрих подался вперед и с такой силой сжал кулаки, что побелели пальцы.

Старый барон подошел к сыну и, глядя ему прямо в глаза, тихо произнес:

– Я не узнаю тебя, Генрих. И знаешь, что меня больше всего возмущает в тебе?

Генрих криво усмехнулся и покачал головой. И то, что дальше сказал отец, не удивило его, а скорее обрадовало. Ему нужны были именно эти слова, которые больно хлестали по щекам, задевая гордость и самолюбие.

– Да, Генрих, возмущает не то, что ты потерял веру в фюрера и великую Германию, а то, что потерял веру в себя. Я не открою тебе истину, если скажу, что жизнь – не прямая и ровная дорога, по которой человек может идти до самой смерти, любуясь красотами окружающей природы. Жизнь – это в первую очередь борьба, и в этой борьбе побеждает сильнейший. В жизни бывают моменты, когда тебе никто не поможет, и только ты сам можешь найти выход из создавшейся ситуации. И от того, насколько ты будешь верить в себя и свои силы, будет зависеть твоя дальнейшая судьба.

– Слова… это только слова, – возразил Генрих и с вызовом посмотрел на отца.

– Нет, Генрих. Ты же знаешь меня, я не сторонник высокопарных слов, которые так любят произносить наши политические деятели, выступая перед народом. В 1918 году Германия тоже проиграла войну с Россией и вынуждена была подписать Версальский договор. Тогда многие офицеры и солдаты покинули армию. Они уже не верили в то, что Германия может возродиться. Я же ни минуты не сомневался и оказался прав. Уже в 1926 году наши научные учреждения начали разрабатывать новую военную технику, не имевшую аналогов во всем мире. А через несколько лет Германия стала вооружаться.

– Хорошо, отец, тогда ответь мне на один единственный вопрос. Почему мы проиграли войну? Почему? Чем больше я думаю над этим вопросом, тем больше склоняюсь к мысли, что если о любой политике судят по ее результатам, то военная политика Гитлера была в корне неправильной. К этой мысли я пришел не сейчас, когда русские уже на пути к Берлину, а тогда… в 1943 году под Сталинградом. Именно эта мысль, а не страх перед близившимся концом, не голод и не сильный мороз, были причиной того, что бесконечно долгие часы в «котле» превратились для меня в адскую муку. Я никогда тебе не рассказывал, как же мне удалось вырваться из окружения.

– Генрих, уже поздно, – прервал сына старый барон. – Давай лучше поговорим об этом завтра. Ты слишком возбужден, чтобы говорить сегодня на эту тему.

– Чего ты боишься, отец? Я не настолько пьян, чтобы не отвечать за свои слова, – Генрих встал и, чуть покачиваясь из стороны в сторону, прошелся по комнате.

Затем подошел к окну, наклонив голову, коснулся лбом холодной поверхности стекла. Несколько минут он стоял молча, вглядываясь в темноту ночи.

– Я приехал в генеральный штаб рано утром, – Генрих медленно повернулся и, посмотрев на отца, тяжело вздохнул. – В штабе царила полная неразбериха и паника. Повсюду валялись груды служебных бумаг, папки с грифом «совершенно секретно» и даже винтовки. Я не без труда попал в приемную фельдмаршала Паулюса. Адъютант фельдмаршала, полковник Адам, пытался связаться с 13-м армейским корпусом, но все было напрасно, связь была прервана. Я подошел к столу и стал ждать, пока освободится полковник. Вдруг мое внимание привлек документ, который лежал на столе. Отец, как ты думаешь, что это был за документ?

Старый барон быстро посмотрел на сына и пожал плечами.

– Это был приказ, подписанный фюрером, – через минуту произнес Генрих. – Я не удержался и прочитал его. Фюрер, обращаясь к своим офицерам и солдатам 6-й армии, милостиво предлагал им путь к спасению. Для этого необходимо было сделать самую малость – прорваться на юго-запад в район Котельниково, где днем и ночью самолеты нашей авиации должны были подбирать замеченные группировки наших войск и транспортировать их в тыл. Приказ был от 20 января 1943 года… Поздно… слишком поздно… Почти двести тысяч офицеров и солдат нашли свою смерть в бескрайней заснеженной степи под Сталинградом. Но даже те, которые не погибли, а продолжали воевать, выполняя свой воинский долг перед фюрером и своей родиной, не смогли воспользоваться последней возможностью вырваться из окружения, так как наш генеральный штаб не счел нужным довести этот приказ до сведения воюющей армии. Отец, нас предали… Предали дважды, – произнес Генрих, задыхаясь, с перекошенным от злости лицом.

– Генрих, Генрих… – решительно воскликнул старый барон и, пытаясь успокоить сына, взял его за руку, но тот резко выдернул её и поспешно отошел в сторону.

– А дальше, отец, было еще интереснее, – не обращая внимания на слова отца, усмехнувшись, продолжил Генрих.

– Я прекрасно понимаю, Генрих, что тебе пришлось испытать, но…

– Перестань, отец… Я по горло сыт твоими нравоучениями о долге, чести, любви к фюреру и Германии. Можешь ты хоть раз выслушать меня и понять? – Генрих замолчал и с болью посмотрел на отца.

Старый барон, ни слова ни говоря, подошел к креслу, сел и, закинув ногу на ногу, приготовился слушать. Генрих в нервном возбуждении несколько минут ходил по комнате, собираясь с мыслями. Старый барон не мешал ему.

– От моего батальона осталось всего десять человек… – медленно начал говорить Генрих. – Но я все-таки решил рискнуть. Обессиленные от голода и холода, мы, стараясь не вступать в бои, ночами пробирались в район Котельниково. Однако в назначенный пункт удалось дойти только мне и солдату Гельмуту Кросту. Остальные погибли, видно, такова была их судьба… Впрочем, это я сейчас так могу утверждать, а тогда нам ничего не оставалось, как только верить в счастливую звезду. Район Котельниково постоянно обстреливала русская артиллерия, и поэтому не многим нашим боевым самолетам Ю-52, любовно называемым солдатами «добрая тетушка Ю», удавалось миновать зону зенитного огня русских и совершить посадку. Ю-52 мог принять на свой борт только двадцать человек, а желающих улететь было больше тысячи. И поэтому, как только самолет приземлялся, сильные как быки жандармы оцепляли его и прикладами автоматов отбивались от обезумевших солдат, которые, неистово крича, ругаясь и кусаясь, сметали все на своем пути. Слабые падали на землю, их топтали ногами, а более сильные, орудуя кулаками, лезли по самолетному трапу. Картонные коробки и ящики с продовольствием тут же раздирали на части и жадные руки хватали хлеб, шоколад, водку – все, что попадалось под руку. Обычно нескольким счастливцам удавалось добраться до дверей самолета, но здесь им приходилось бороться не только со своими товарищами по оружию и охраной аэродрома, но и с солдатами транспортного подразделения. А однажды мы с Гельмутом были свидетелями ужасной сцены. Пилот самолета, наблюдавший за людьми, которые пытались прорваться в самолет, понял, что обезумевшую массу людей невозможно сдержать, и он запустил моторы. Отец… ты бы видел, что после этого началось! Шум моторов заглушал крики людей, и лишь широко раскрытые рты и глаза, полные страха и отчаяния, свидетельствовали о том, что люди орали как одержимые. Самолет сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее побежал по взлетной полосе. За открытую дверь самолета держались десятки рук. И когда самолет взлетел, эти отчаявшиеся люди сразу же попадали в снег и больше не поднимались, а те, кто сидел на крыльях, были отброшены воздушной волной. И только одному человеку удалось забраться внутрь самолета.

– Твой рассказ, Генрих не удивил меня, – прервал сына старый барон. – Война по своей сути жестока, но только она дает возможность испытать человека на прочность, поэтому тебе необходимо вернуться в дивизию.

– Даже если меня ждет там смерть? – с вызовом спросил Генрих.

– Да. Ты должен выполнить свой последний долг перед Германией и своим народом. И если ты погибнешь, я буду знать, что ты погиб как герой, защищая свою родину. Но если ты предпочтешь отсидеться в замке, я буду считать тебя трусом, – старый барон решительно встал и направился к двери.

– Мне жаль, отец, что мы так и не поняли друг друга, – хриплым голосом произнес Генрих. – Хотя чему удивляться… За свои двадцать семь лет я только и слышу от тебя: «Ты должен, ты обязан…». И все-таки, отец, что бы ты обо мне ни думал, я не вернусь в дивизию.

Старый барон резко повернулся и, не владея собой, громко закричал:

– Ты жалкий трус! – И дверь за ним тотчас с шумом захлопнулась.

IV

Сознание медленно возвращалось к Ольге. Ресницы дрогнули, и она с трудом открыла глаза. Темная пелена стала постепенно рассеиваться, и вместо нее появилось расплывчатое изображение предметов, которые находились перед ней: массивный комод из темного дуба, чуть левее – небольшой стол и несколько стульев, на окне – шторы с незамысловатым рисунком.

– Где я? – еле шевеля губами, чуть слышно произнесла Ольга и попыталась поднять руку.

Но тело не слушалось ее.

Было ощущение, точно по ней проехал стотонный каток и раздавил ее на мелкие кусочки, и от этого все тело невыносимо ныло и болело.

– Девочка моя, тебе лучше? – вдруг услышала Ольга немецкую речь и невольно вздрогнула.

Мягкая теплая ладонь коснулась ее лба, и Ольга увидела перед собой высокую худощавую женщину средних лет в строгом черном платье, поверх которого был надет белый кружевной передник. Затем Барбара, а это была она, осторожно приподняла Ольгу и поднесла к ее губам стакан с водой. Ольга сделала несколько глотков, и живительная влага принесла ей небольшое облегчение.

– Что со мной? – Ольга беспомощно посмотрела вокруг себя, пытаясь вспомнить все, что с ней произошло. – Ах, да, вспомнила… Этот немец… Он избил меня и довольно успешно, – Ольга попыталась подняться, но сил не было, и она, громко застонав, упала на постель.

– Лежи, лежи, дочка. Тебе лучше не вставать. Бог милостив, все обойдется, и ты поправишься, – Барбара осторожно убрала с лица Ольги спутанную прядь волос и прикрыла ее ватным одеялом.

«Да, жестокости этому немцу не занимать, бил профессионально, – подумала Ольга и закрыла глаза. – Бил профессионально».

И в ее сознании помимо ее воли всплыл образ другого человека, эсэсовца Вермана из концлагеря «Равенсбрюк». По жестокости с ним мог сравниться разве что сам дьявол. О-о-о, как она хотела это забыть и никогда не вспоминать страшное время, проведенное в концлагере. Но разве такое можно забыть?!

Долгий мучительный переезд, и наконец перед ними «Равенсбрюк». Тишину нарушают громкий лай собак и дикие окрики эсэсовской охраны.

– Achtung! Achtung! – раздается громкий голос коменданта лагеря.

Панический страх охватывает женщин, и они, тесно прижавшись друг к другу, замирают.

– Вы, жалкое подобие людей, грязные свиньи, должны гордиться тем, что вам оказана великая честь работать на благо немецкого народа и Германии. Только тот, кто добросовестно будет работать, будет жить. Саботаж и отказ от работы караются смертной казнью. – И как бы в подтверждение слов, сказанных комендантом лагеря, раздается автоматная очередь.

Ольга незаметно взяла Светлану за руку и сжала ее с такой силой, словно хотела всю свою ненависть вложить в это рукопожатие. Тело ее напряглось, лицо пылало, а глаза, устремленные на эсэсовца, были полны презрения и злости.

«Нет, это ты, фашистская тварь и гнида, не достоин жить на земле!» – готова была выкрикнуть Ольга, но Светлана, зная непримиримый характер подруги, еще крепче сжала ее руку и тихо прошептала:

– Ольга… Ольга… прошу тебя… не надо…

После короткой, но «пламенной» речи коменданта лагеря новоприбывшие заключенные еще несколько часов ждали, пока их поведут на санобработку. Именно с этого момента начиналась их жизнь, которую иначе как адом не назовешь. И тот, кому суждено будет выжить, пройдя через все ужасы концлагеря, сможет с уверенностью сказать, что небесный ад – это рай по сравнению с «Равенсбрюком». Всемирная история знала много периодов варварства, но никогда ранее, до нацизма, не было такого, чтобы организованные в систему сила и воля были направлены не только на истребление людей, но и на то, чтобы самыми изощренными способами и всевозможными средствами принизить человека и низвести его до состояния скота. Ольге и Светлане повезло. Повезло… Это слово звучит как издевательство в лагерных условиях, но все же то, что они попали в один барак и в одну рабочую команду, девушки считали большим везением, так как больше всего они боялись, что их разлучат. Рабочая команда, в которую их зачислили, занималась разборкой разрушенных домов, корчеванием деревьев и осушением болот. Эта работа считалась в лагере одной из самых тяжелых. Целый день заключенным приходилось находиться по колено в ледяной воде, а в пору дождей их одежда не просыхала несколько дней, и они долго не могли согреться. А вечером после окончания работы надо было пройти еще несколько километров, чтобы успеть на перекличку, которая длится не один час, затем простоять в длинной бесконечной очереди за куском хлеба. И так каждый день: очень мало сна, еще меньше еды и постоянная работа, сопровождаемая безжалостными ударами плетью. Изнурение после всего этого было так велико, что каждый шаг давался с трудом, но не дай Бог, если на утренней перекличке заключенная не найдет в себе силы и не пройдет четким строевым шагом, высоко подняв голову перед эсэсовской охраной – газовая камера ей обеспечена. Непомерно тяжелый труд, побои, пытки, голод, холод, хирургические зверства врачей концлагеря, которые использовали заключенных для своих опытов, страх перед газовой камерой… И вот наступил такой момент, когда Ольге стало все безразлично, и единственное, чего она хотела, так это умереть. Ведь это так просто… умереть. Нужно только подойти к забору, коснуться рукой проволоки, по которой пропущен ток высокого напряжения, и все. И тогда мучения, физическая боль и страх останутся в прошлом, и наступит покой и вечный сон. Мысль о самоубийстве все чаще и чаще посещала Ольгу, и в конечном счете она так привыкла к ней, что та стала даже помогать ей жить. В моменты отчаяния, когда душевные силы были на пределе, Ольга была уверена, что стоит ей захотеть, как она сама, без помощи фашистских извергов, может добровольно уйти из этой жизни. И тогда боль утихала, ей становилось легче и, как ни странно, она хотела жить.

В конце 1944 года на всех фронтах началось стремительное победоносное наступление Красной Армии, которая сметала все на своем пути. По дорогам, теперь на Запад, устремились советские танки, пушки, колонны автомашин и обозы. Немецкая армия отступала, но несмотря на это, враг был еще силен. Лихорадочно продолжали работать военные фабрики и заводы, которые снабжали немецкую армию боевой техникой. Увеличилась потребность в бесплатной рабочей силе, и теперь владельцы фабрик и заводов приезжали лично в концлагерь «Равенсбрюк», чтобы отобрать на свое предприятие более крепких и здоровых женщин. После тщательного отбора пятьдесят пять человек из рабочей команды, в число которых вошли Ольга и Светлана, были посланы на авиационный завод «Сименс». Завод выпускал отдельные части для самолетов, которые собирались вручную. Машин было очень мало.

– Я не буду работать на этом проклятом военном заводе, – тихо прошептала Ольга и пристально посмотрела на Светлану. – Ты поддержишь меня?

– Я-а-а?! – Светлана, тяжело дыша, медленно приподнялась и оперлась на матрас, набитый жесткой соломой.

В бараке был полумрак. Единственная лампочка, висевшая у входа, тускло освещала помещение. Светлана прижала руку к груди и в нервном возбуждении стала водить по грубой холщовой рубашке.

– Ольга, у немцев есть много способов заставить нас работать на этом заводе, – наконец произнесла Светлана. – Они будут нас бить и пытать, а мои силы на пределе, я не выдержу, – Светлана тяжело вздохнула и, откинув голову назад, громко закашляла.

Ольга вынула из кармана небольшой лоскуток ткани и прижала к губам подруги. Лоскуток вскоре стал багровым от крови, которая тонкой струйкой текла изо рта Светланы.

– Ты осуждаешь меня? – перестав кашлять, спросила Светлана, и по ее щекам потекли слезы.

– Ну что ты, подружка, – Ольга прижала к себе Светлану и тихо, как маленького ребенка, стала раскачивать. – Милая моя, разве я могу…

На следующий день на утренней перекличке Ольга объявила старшей ауфзеерке Бинц о своем отказе работать на военном заводе. Бинц, мужеподобная женщина высокого роста, молча посмотрела на Ольгу. Затем, широко расставляя ноги, она подошла к девушке и со всей силы ударила в грудь. Ольга упала. Бинц, зло усмехнувшись, стала методично со знанием дела избивать ее плетью. Ольга закрыла лицо руками и, повернувшись на бок, крепко прижала ноги к животу. При каждом ударе тело ее вздрагивало, но она, прикусив до крови губу, молчала, и ни разу за время всей экзекуции из ее груди не вырвался крик. Во время последнего удара она потеряла сознание. Бинц отбросила плеть на землю и позвала эсмана (представителя лагерной охраны) Райдора. Тот схватил девушку за ноги и волоком потащил в тюремный подвал гестапо. Холодный каменный пол и сильный сквозняк, гулявший по всем углам тюремной камеры, привели Ольгу в сознание. Она открыла глаза. Эсэсовец Верман – шеф местной тюрьмы гестапо при концлагере – сидел на стуле в центре комнаты и ждал, пока его очередная жертва придет в себя. Внешность его впечатляла. Это был огромный грузный человек с угловатым черепом померанского крестьянина. Взгляд его карих глаз был неприятным, он смотрел в упор, подобно змее, жаждущей проглотить свою жертву. Лишенный угрызений совести, руководствуясь только холодным расчетом, Верман фанатично верил в свое предназначение на земле, заключавшееся в том, чтобы в точности исполнять приказ Гитлера, который гласил: «Чтобы добиться мирового господства, необходимо уничтожить всех врагов нации и в первую очередь – неполноценные расы, таких как цыган, евреев, поляков и французов. Остальные народы должны беспрекословно подчиняться и работать на благо и процветание великой Германии». Однако Верман считал, что убивать и вешать людей – это слишком просто, а вот если каждый индивидуум, прежде чем умереть, пройдет через все круги ада – вот это уже интересно. Им лично были разработаны такие казни, которые, как он считал, в дальнейшем войдут в историю как «уникальные». За все годы его тюремной практики не было случая, чтобы заключенная после серии допросов, проведенных лично Верманом, осталась в живых.

– Почему ты, русская свинья, отказываешься работать на военном заводе? – спросил Верман Ольгу.

Его ладонь еще сильнее сжала рукоятку плети, на конце которой была металлическая свинчатка.

Ольга, стиснув зубы, медленно поднялась. Переводчик СС на ломаном русском языке перевел вопрос Вермана.

– У меня отец и братья воюют на фронте, и я не буду изготавливать оружие, предназначенное для их убийства.

Верман медленно поднялся и тяжелой поступью прошелся по тюремной камере.

– Так ты отказываешься работать? – Верман резко повернулся и ткнул Ольгу плетью в грудь.

– В концлагере не было дня, чтобы я не работала, но на военном предприятии я отказываюсь работать.

– Отказываешься? – Верман зло оскалил зубы. – Заставим в два счета. Церемониться не будем. Выбирай: работа или смерть?

– Смерть мне не страшна, – спокойно ответила Ольга. – Но как вы можете посылать работать на секретных военных предприятиях русских – своего первого врага? Значит, у вас некому работать и вы не гнушаетесь ничем.

– Что?!! – громко закричал Верман и со всей силы размахнулся.

Удар плетью пришелся Ольге по спине. Нестерпимая боль пронзила ее тело.

– Русская свинья, тебя надо повесить вниз головой на первом попавшемся дереве, так как даже пулю жаль на тебя.

– Палач, грязный палач, – тяжело дыша, тихо произнесла Ольга. – Ты привык издеваться над беззащитными женщинами и детьми. Вешать и убивать – это все, что ты умеешь делать, безмозглая скотина. А вот если бы тебя послать на фронт… – но Ольга не успела закончить фразу.

Верман в дикой ярости набросился на нее и стал душить.

– Работать! Ты будешь работать! Я заставлю тебя работать! – неистово кричал Верман диким голосом, от которого даже у переводчика забегали мурашки по спине.

Дикие, животные глаза смотрели на Ольгу, а сильные руки все крепче и крепче сжимали тело. Еще секунда… полсекунды… и белый свет навсегда померкнет для нее. Но в самый последний момент, когда в мозгу Ольги уже заработала какая-то адская машина и перед глазами все поплыло, Верман разжал свои костлявые пальцы, и тело Ольги медленно сползло на пол. Подавшись вперед, Берман еще несколько минут не отрываясь смотрел на Ольгу. Холодная ярость и непреодолимое желание убить девушку кипели в нем, но он поборол их в себе, зная, что в дальнейшем это не доставит ему удовольствия. Труп девушки сожгут, но ее последние слова навсегда останутся в его памяти. Так пусть же эта русская за дерзость, которую она позволила себе по отношению к немецкому офицеру, умрет так же, как и все, кто побывал в подвале гестапо, но с той лишь разницей, что смерть ее будет более мучительна и ужасна. На Ольгу вылили ведро ледяной воды, после чего Верман схватил ее за воротник рубашки и поднял с пола.

– Итак, продолжим, – произнес Верман. – Ты будешь работать на военном заводе?

Ольга медленно покачала головой. С помутневшими, налитыми кровью глазами Верман с силой ударил ее по лицу, затем в грудь и живот.

Несколько часов, делая маленькие передышки, он избивал свою жертву. А когда Ольга теряла сознание, ее приводили в чувство ледяной водой, после чего избиение продолжалось. Вскоре от слишком усердной работы Верман почувствовал слабость во всем теле, лицо его покраснело, а спина стала мокрой от пота. Он расстегнул мундир, натужно сопя, вытер потный лоб и, бросив злобный взгляд на Ольгу, которая лежала мокрая с головы до ног на полу, медленно вышел из тюремной камеры. На дворе стояла чудная ноябрьская ночь. Маленькие яркие звездочки и полумесяц на темном ночном небе были точно нарисованные и напоминали детский рисунок из сказки «Тысяча и одна ночь». Ольга лежала на жестком матрасе в углу тюремной камеры и вытирала слезы, которые текли по щекам. Высоко, у самого потолка, было маленькое окно размером в две ее ладошки, сквозь него девушка могла видеть крошечный кусочек звездного неба. Тюремная камера не отапливалась, поэтому в помещении было холодно, но это мало тревожило Ольгу. После всего, что сотворил с ней эсэсовец, чувство холода было ничто по сравнению с физической и душевной муками. Стараясь не думать о боли, которая ни на миг не прекращалась, Ольга подняла руку и стала медленно водить по шершавой поверхности стены. Ее пальцы постоянно натыкались на маленькие канавки, выдавленные каким-то твердым предметом. Это были короткие корявые надписи, сделанные заключенными, которые на пороге смерти обращались к своим родным и близким.

«Итак… пути назад нет, – подумала Ольга. – Моя участь решена. Но как тяжело расставаться с жизнью, когда тебе только восемнадцать лет. Хотя мне временами кажется, что я прожила долгую и мучительную жизнь, равную целому столетию».

Ольга тяжело вздохнула и, закрыв глаза, прижала руки к вискам. Нестерпимо болела голова, и мысли, набегая друг на друга, постоянно путались. О чем думает человек в последние моменты своей жизни? Наверное, он вспоминает свою прожитую жизнь, короткую или длинную, своих родных и знакомых и мысленно прощается с ними навсегда. Именно так и поступила Ольга.

«Родные мои… мама, отец, братья и… Григорий, я всех вас люблю и шлю вам последний прощальный привет…»

Весть о том, что русская девушка Ольга Светлова отказалась работать на военном предприятии и за это лагерная администрация применила к ней самую суровую меру наказания, быстро облетела «Равенсбрюк». Заключенные с замирающими сердцами следили за судьбой девушки, которая для всех, независимо от национальной принадлежности, олицетворяла собой женщину – стойкую и мужественную. После каждого допроса заключенные по цепочке от одного барака к другому передавали: «Она жива… она еще жива!». Всего несколько слов, но как много для всех они значили: «Борется, не сдается…».

Несколько дней Верман истязал заключенную 22493, но кроме короткого слова «нет», которое он понимал уже и без переводчика и которое приводило его в ярость, так и не смог ничего добиться. Верман смотрел на Ольгу и не мог понять, откуда у этой маленькой хрупкой девчонки брались силы. От сильных побоев и пыток она еле держалась на ногах, лицо ее превратилось в кровавую маску, а тело было покрыто синяками и язвами от ожогов. И лишь глаза светились ярким огнем, и в них по-прежнему не было покорности и страха. Каждую минуту Верман мог убить Ольгу, применив свой смертоносный удар. Да что там удар! Он мог ее повесить, застрелить, бросить на растерзание овчаркам или просто отдать «милой», всегда улыбающейся фрау Оберхойзер – врачу хирургического отделения лагерной больницы. Верман вынужден был признать, что по части изобретательности в своих медицинских экспериментах над заключенными фрау Герта во многом превосходила его, однако самолюбие и мужская гордость не позволяли ему прибегнуть к помощи Оберхойзер. Это было делом его чести.

«Ты упряма, но у меня есть метод, с помощью которого я заставлю тебя, русская свинья, работать», – твердо решил для себя Верман.

Ольгу втолкнули в комнату, облицованную темным кафелем. Железная дверь с шумом захлопнулась, и тотчас на нее с потолка рухнули потоки обжигающей воды. Ольга, скрестив руки на груди, прижалась к стене. Но вдруг свет погас, горячая вода остановилась, и вместо нее в кромешной тьме из брандспойтов на Ольгу обрушились потоки ледяной воды. Девушка в страхе стала метаться по темной комнате, падала, шатаясь, из последних сил поднималась и вновь падала, но нигде не было спасения от ледяной струи. Но вот остановилась и холодная вода, и в комнате стало неестественно тихо. Ольга без сил опустилась на пол. В воздухе повисла тишина, страшная, леденящая душу тишина.

«А что, если из кранов сейчас пойдет газ… Если это душегубка?» – неожиданная догадка обожгла Ольгу, и сердце ее на миг перестало биться.

Она представила себе, как к ней придет мгновенная смерть, и страх парализовал ее. Несколько часов мокрая с головы до ног Ольга провела в темной холодной комнате в ожидании своей участи. Верман забавлялся…

Ночью заключенные, свободные от работы (в концлагере работы велись в три смены), старались как можно быстрее лечь в постель, согреться и на короткое время забыться тяжелым сном. И лишь Светлана, подруга Ольги, несмотря на смертельную усталость, уже несколько дней не могла заснуть.

Молитвенно сложив руки перед собой, она тихо шептала:

– Господи… Господи, будь милосерден. Спаси Ольгу, помоги ей, не дай свершиться злу!

И вот однажды поздним вечером дверь барака заскрипела, и два эсэсовских охранника за руки и за ноги внесли Ольгу и бросили на каменный пол. Светлана, не помня себя, бросилась к подруге. Она осторожно приподняла ее и дрожащей рукой провела по щеке.

– Олечка… О-ле-чка!

Ольга открыла глаза и, морщась от боли, медленно растягивая слово по слогам, тихо прошептала:

– Я по-бе-ди-ла… – И тело ее беспомощно повисло на руках Светланы.

V

Всемогущий министр пропаганды гитлеровской Германии Йозеф Геббельс в воскресенье 11 марта 1945 года в своем дневнике сделал следующую запись: «…В районе Шварцвассера противник ведет активную разведку. Севернее Ратибора сорваны ожесточенные контратаки, предпринятые для отражения нашего вклинивания в плацдарм противника. В Бреслау противник безуспешно атаковал наши войска в северной части города, в южной тоже еще продолжаются ожесточенные бои. У Штригау в ходе нескольких местных контратак нашими достигнуты хорошие результаты…».

В сдержанной и лаконичной записи была отражена далеко не вся правда. И это естественно. Боясь гнева и немилости Гитлера и его приспешников, немецкий генеральный штаб ежедневно предоставлял им военные сводки, где нарастающая смертельная опасность со стороны русской и союзных армий или совсем отсутствовала или ее значение преуменьшалось, а небольшим победам немецкой армии придавались несвой ственные им значения. Верхушка нацистской Германии продолжала тешить себя иллюзиями, а на самом деле…

Стремительное весеннее наступление 1-го, 2-го и 3-го Белорусских фронтов перепутало все карты немецкого командования, которое подготовилось к обороне не только в крупных населенных пунктах и городах, но и к обороне шоссейных дорог в больших лесных массивах. Девятого марта 1945 года русские вой ска овладели важными узлами железнодорожных и шоссейных дорог, городами Штольц, Лауэнбург, Тигенхоф. На Штеттинском направлении был занят ряд населенных пунктов. Танковые колонны в Померании прорвались к Балтийскому морю, разбили несколько крупных фашистских группировок и укрепились между Штеттинской бухтой и озером Дамшер-зее. В районе Кольберга русские войска вели бои по уничтожению гарнизона противника, при этом в плен была взята одна тысяча шестьсот немецких солдат и офицеров. В течение 10 марта 1945 года юго-восточнее Данцига, наступая на север вдоль восточного берега Вислы, русские войска заняли город Леда и двести населенных пунктов. В Венгрии, северо-восточнее озера Балатон, были отбиты атаки крупных сил пехоты и танков противника, стремящихся прорваться к Дунаю. Немецкие войска оказывали яростное сопротивление, но это была уже агония. Вермахт и весь немецкий народ попал в такой же «котел», в котором находилась в свое время 6-я армия фельдмаршала Паулюса. Со всех сторон надвигался решающий штурм, и не было надежды на помощь извне или на успешную попытку прорыва. Однако до штурма Берлина оставалось тридцать семь дней. Впереди были жестокие и кровопролитные бои за город-крепость Кюстрин, который в системе немецкой обороны на подступах к Берлину занимал исключительно важное место. Комендант города, полковник Крюгер, совместно со своим штабом разбил Кюстрин на специальные сектора. Наиболее уязвимым местом немцы считали подступы к городу с севера, поэтому укрепили этот участок семью отборными батальонами пехоты и шестью артиллерийскими дивизионами. К моменту штурма Кюстрин был уже взят в полукольцо войсками маршала Жукова. Перед батальоном Орлова была поставлена задача: атаковать западный пригород, овладеть железнодорожной станцией и на юго-западной окраине города соединиться с танковым батальоном старшего лейтенанта Михеева. Совместными усилиями Орлову и Михееву предстояло перерезать все дороги, ведущие из Кюстрина в Берлин.

Как только забрезжил серый рассвет, тишину хмурого мартовского утра нарушили тысячи залпов, знаменующие финал длинного и сложного процесса подготовки артиллерийского наступления. На пространство протяженностью в сорок километров обрушился сплошной шквал огня. Тысячи стволов били одновременно. Земля, затянутая серым пороховым дымом, стонала и дрожала. Взрывы сливались в один сплошной гул. Русская артиллерия буквально перепахивала вражеские укрытия, сметая проволочные заграждения, минные поля и хитроумные системы ловушек, приготовленные немцами. Впоследствии, когда русские танки и пехота ворвались в первую линию немецких траншей, среди трупов были обнаружены валявшиеся в полубессознательном состоянии немецкие солдаты, у которых из носа и ушей текла кровь – так оглушили их залпы русских орудий. Грозная симфония дальнобойной артиллерии бушевала почти пятьдесят минут.

– По машинам! – Григорий махнул рукой и озорно подмигнул механику-водителю Петрову. – Ну, ребята, с Богом.

Умело лавируя между воронками от зенитных снарядов, русские танки шли к первой линии немецких траншей, которые после проведенной артподготовки представляли собой маленькие гарнизоны отдельных дзотов. Танки поддерживала пехота. Уже совсем рассвело, когда на горизонте показались немецкие «Тигры». Они шли не только по широкому полю, но и по шоссейной дороге. За ними с диким криком бежали автоматчики.

– Стрелять только по моей команде, – прозвучал в эфире приказ Григория командирам танковых рот.

Наводчик Гаврилов зарядил орудие и ждал сигнала. Томительны и тревожны минуты ожидания.

– Володя… не спеши. Пусть подойдут ближе, – произнес Григорий, а про себя подумал: «Красиво идут, сволочи, уверенно».

Немецкие танки «Тигр» и «Пантера», с появлением которых командование вермахта связывало большие надежды на коренной перелом в войне, впервые были задействованы в боевых операциях на Курской дуге летом 1943 года. По многим техническим характеристикам немецкие танки «Тигр» и «Пантера» превосходили русские боевые машины «Т-34» и «КВ». По расчетам ученых, броня немецких танков должна была выдерживать удар прямой наводки артиллерийских снарядов. Но каково было удивление немецких и русских специалистов, когда восьмидесятипятимиллиметровая пушка пробила броню, и танк вспыхнул, как карточный домик. Немецкие танки «Тигр» и «Пантера» не только красиво двигались, но и красиво горели. Немецким специалистам не удалось создать надежную и мощную боевую машину. Несмотря на броню, равную ста тридцати миллиметрам, стойкость ее против снарядов была недостаточна.

А между тем вражеские танки приближались. Две тысячи метров, полторы, тысяча…

– Огонь! – скомандовал Григорий, и тотчас прозвучали десятки оглушительных взрывов.

Снаряд, выпущенный из танка Орлова, попал в гусеницу головной немецкой машины. Та неуклюже дернулась и повернулась боком к танку Григория.

– Огонь! – повторил команду Григорий, и второй снаряд попал в борт танка, пробил его, и из развороченной брони вырвалось пламя, затем густой черный дым.

– Молодец, Володя. Сергей, полный вперед!

Строй вражеских танков нарушился, и они расползлись по всему полю, неуклюже маневрируя. Но после короткого замешательства немецкие танки ответили шквальным огнем. Вспыхнули несколько «тридцатьчетверок».

– Командир, командир, – услышал Григорий в наушниках шлемофона взволнованный голос механика-водителя. – Восемнадцатый горит.

– Вижу, Сергей, вижу, – прошептал Григорий и стиснул зубы.

На обочине дороги, чуть наклонившись вперед, горела «тридцатьчетверка». Тяжелой черной полосой дым оседал на землю. Горели топливо, резина, краска. Снаряд перебил обе гусеницы, одна завернулась, подмялась под стальную машину и глубоко ушла под тяжестью танка в грунт. На большой скорости она слетела, и танк по инерции двигался, пока не слетела и вторая гусеница.

– Эх… Самохин, Самохин, – Григорий на миг опустил голову, прощаясь с погибшим экипажем восемнадцатой боевой машины.

– Командир, справа «Тигр», – Гаврилов, не дожидаясь команды, выстрелил.

Звякнули и задымились выброшенные гильзы.

Танк вспыхнул. Огонь охватил всю машину, и вскоре она запылала ярким пламенем. Но танк еще жил, немецкие танкисты через люк башни стали быстро покидать машину. Короткими очередями Григорий уничтожил фашистов. На малой скорости танк Орлова устремился вперед. Со всех сторон мелькали яркие вспышки, рвались снаряды и горели танки. Немцы защищались яростно и ожесточенно, понимая, что отступать некуда. Но даже при желании они не могли этого сделать. Эсэсовские заградительные отряды беспощадно расстреливали и вешали каждого, кто оставлял позиции или только подозревался в таком намерении. Бой разгорался. Танк Орлова резко развернулся, но в этот момент с двух сторон, как клепальными молотками, по башне ударили из противотанковых орудий. Искусно замаскированные в кустах пушки в упор расстреливали «тридцатьчетверку». Однако снаряды попадали под углом и, рикошетировали, не пробив броню. Танк Орлова рванулся в сторону немецких орудий и через минуту вдавил их в землю. Но тут из-за кустов навстречу танку выбежало несколько немецких солдат с гранатами в руках. Григорий открыл огонь из пулемета, и фашисты как подкошенные повалились на землю.

В десять часов утра воздух на Одере был наполнен едким запахом тлеющей резины и жженой кожи. На фоне бледно-голубого неба вздымались столбы дыма, слышался треск рвущихся снарядов, всюду – мертвые тела и объятая пламенем боевая техника.

– Тридцать второй… тридцать второй… Орлов, как у тебя дела? – услышал Григорий по рации голос командующего танковой дивизией полковника Малышева.

– Первый… первый… миновали вторую линию траншей. Вражеская батарея с большим запасом снарядов уничтожена. Немцы бегут… немцы бегут… Мы на подступах к западному пригороду Кюстрина.

– Отлично, тридцать второй. Главное – не дать немцам опомниться. Наваливайтесь на них, пока они не успели ввести в оборону новые танковые силы. Вперед… только вперед, – в рации послышался сильный треск, и через минуту Григорий вновь услышал свои позывные.

– Тридцать второй… тридцать второй… Орлов, – треск, вой снарядов и свист пуль в эфире. – Приказываю, тридцать второй, слышишь, – голос командующего, как всегда, твердый и не терпящий возражений. – Сынок, только не погибайте.

– Есть не погибать! – тихо произнес Григорий и почувствовал, как туго затянутые ларингофоны от нервного напряжения стали подергиваться.

Полковник Малышев среди командиров танковых батальонов особенно выделял капитана Орлова. Суровый по натуре, с твердым характером и сильной волей, командующий никогда не поддавался эмоциям, считая их проявлением слабости. Но когда в ноябре 1941 года в его дивизии появился молодой симпатичный лейтенант Григорий Орлов, сердце полковника дрогнуло. Григорий напомнил ему единственного сына Сергея, который погиб в первые дни войны. Та же улыбка, взгляд и даже голос… Полковнику временами казалось, что он просто сходит с ума. Сын полковника Малышева был военным летчиком. В июле 1941 года в неравном бою его самолет был подбит и на предельной скорости врезался в землю…

Боевая машина Григория Орлова, кивая стволом пушки, стремительно мчалась вперед. Вдали у противотанкового рва на обочине дороги, ведущей в пригород Кюстрина, показались несколько фашистских танков. Григорий до боли прижался к окуляру прицела. И когда одна из вражеских машин на какую-то долю секунды на изгибе дороги притормозила свой ход и чуть развернулась вправо, Григорий скомандовал: «Огонь!». Раздался выстрел и через минуту немецкий танк запылал. Еще выстрел – остановился второй. Трассы пуль и снарядов скрещивались над танком. В башню дважды ударило. Посыпались куски отлетевшей брони, но «тридцатьчетверка» как заговоренная упорно двигалась вперед.

– Тридцать второй… тридцать второй… – услышал Григорий по рации слабый голос командира 2-й танковой роты.

– Тридцать второй на связи.

– Тридцать второй… командир… прошу подкрепления. Фашистские сволочи зажали нас с трех сторон. Пятнадцатый и двадцать первый подбиты. Ко-ман-дир… – голос Кедрова оборвался.

– Шестнадцатый… Шестнадцатый, ваши координаты? Как слышите меня? Прием.

Шестнадцатый молчал. Григорий медленно крутил ручку поворота башни, обозревая местность, представлявшую собой страшную картину.

– Шестнадцатый, где же ты? Кедров не молчи, прошу тебя, – шептал Григорий. – Николай, вызывай шестнадцатого, пока не ответит, – приказал Григорий радисту.

– Шестнадцатый, шестнадцатый, шестнадцатый… – понеслись сквозь неистовый писк морзянки позывные в эфир.

Но лишь неоновый значок индикатора молчаливо и одиноко мигал да потрескивало в наушниках.

– Тридцать второй… – наконец услышал сквозь сухой треск Григорий, – мы горим, но продолжаем бой. Командир убит. Принимаю командование на себя.

– Николай, кто это? – спросил Григорий.

– Радирует механик-водитель Волков.

И вдруг Григорий сквозь дым пожарища увидел впереди три немецких «Тигра», которые на предельной скорости преследовали горящую «тридцатьчетверку».

– Вперед! – что есть силы закричал Григорий, и танк, не сбавляя скорости, проскочил между ежей.

– Шестнадцатый, атакуем с правого фланга. Волков, родной, держись. Володя – огонь!

Грянул оглушительный взрыв, и огромный столб пыли вперемешку с землей повис в воздухе. Но когда туман рассеялся, Григорий увидел, что немецкий «Тигр», как ни в чем не бывало, продолжал преследовать шестнадцатую боевую машину.

– Вот черт! – зло выругался Григорий и прикусил губу. – Сергей, стоп машина, – через минуту приказал он. – Володя, прицел сто двадцать, огонь!

Башня резко развернулась, и раздался выстрел. Разорвавшийся снаряд прямым попаданием превратил «Тигра», который несколько минут назад пытался уйти от божьей кары, в груду железа. Две другие немецкие машины на полном ходу мчались за «тридцатьчетверкой» и обстреливали ее с двух сторон, пытаясь уничтожить. Наконец один из снарядов попал в гусеницу «тридцатьчетверки». Танк неуклюже дернулся и, пройдя несколько метров, остановился. В танке горело и взрывалось все, что могло гореть и взрываться. Черная копоть, дым и пыль разрывов густой пеленой повисли в воздухе. Немецкие танки прошли мимо горевшей «тридцатьчетверки» в полной уверенности, что с ней покончено. Но через несколько минут из черной мглы показался силуэт русского танкиста, который быстро выскочил из люка чадящей боевой машины. Лицо его было черно от копоти, комбинезон почти сгорел, а в правой руке он сжимал связку гранат.

«Волков… неужели это Волков…» – внезапно подумал Григорий.

– Сергей, полный вперед!

Полуживой русский танкист в каком-то смертельном отчаянии пробежал несколько шагов, размахнулся, и связка гранат полетела в сторону удаляющегося «Тигра». Взрыв и пулеметная очередь прозвучали почти одновременно. Немецкий танк мгновенно объяло пламенем, а русский танкист, обливаясь кровью, раскинул руки и упал на землю. Танк Орлова, не сбавляя скорости, устремился за немецким танком.

– Нет, сволочь, не уйдешь… – прошептал Григорий и крепко стиснул зубы.

Расстояние между танками с каждой минутой сокращалось.

И когда их разделяло всего пятьсот метров, Григорий с каким-то остервенением прохрипел:

– За Волкова, огонь… за всех погибших ребят, огонь, огонь!

Немецкий танк был подбит первым же выстрелом. В полдень на подступах к западному пригороду танковый батальон Орлова, потеряв девять боевых машин, нарвался на ложное минное поле, прикрытое огнем артиллерии противника. Завязался танковый бой. Не выдержав сильнейшего натиска русских танков и пехоты, немцы отступили в район пригорода. Жилые дома и хозяйственные постройки пригорода вытянулись одной улицей вдоль дороги, ведущей к железнодорожной станции. Многие здания немцы взорвали, чтобы завалами закрыть путь русским частям. Улица была изрыта вдоль и поперек траншеями и окопами. Через каждые пятьсот метров – баррикады, сооруженные из мебели, выброшенной из зданий, магазинных вывесок и спиленных телеграфных столбов. В толстых каменных оградах немцы установили амбразуры, в угловых домах на крышах и чердаках – пулеметы и легкие пушки, связали все очаги сопротивления ходами сообщения, а в подвалах домов устроили укрытия. Все это, по расчетам гитлеровского командования, должно было воспрепятствовать наступлению русских вой ск. Но русские танки, пехота и штурмовые группы, состоящие из автоматчиков, бронебойщиков и артиллеристов, настойчиво, шаг за шагом продвигались к железнодорожной станции. Упорные бои шли за каждый метр земли, каждый дом, этаж. И хотя комендант Кюстрина чуть ли не ежечасно получал из верховной ставки приказы один грознее другого, вырвать инициативу у русских и восстановить прежнее положение гитлеровцам не удалось. Когда танковый батальон Орлова, поддерживаемый пехотой и штурмовыми отрядами, ворвались на железнодорожную станцию, солнце только что скрылось, но зарево заката еще не погасло. Кругом было тихо и безлюдно. Непривычная тишина пугала и настораживала.

– Что бы это могло означать? – прошептал Григорий и, повинуясь смутному предчувствию, приказал по рации командирам танковых рот прекратить движение до особого приказа.

Вращая ручку поворота башни, Григорий метр за метром обследовал местность. Перед ним была железнодорожная станция, все пути которой, включая и запасные, были забиты товарными составами, гружеными песком. Вагон к вагону, составы стояли сплошной стеной, которая тянулась на несколько километров. Справа за стрелкой переключения на одном из путей стояли два длинных эшелона. При виде эшелонов Григорий почувствовал смутную тревогу. Он открыл крышку люка танка и проворно спрыгнул на землю. Два эшелона были хорошо видны в бинокль; двери закрыты на железные засовы, на окнах – железные решетки. На каждом вагоне крупными буквами по-немецки было что-то написано. Вдоль эшелонов через каждые десять метров стояли огромные черные ящики, которые были соединены между собой сетью проводов.

– В ящиках немцы могли спрятать взрывчатку, – высказал вслух свои мысли Орлов, обсуждая сложившуюся обстановку с командирами танковых рот, штурмовых отрядов и пехоты.

– Да, капитан, ты совершенно прав. В черных ящиках находится взрывчатка, – подтвердил догадку Григория командир штурмовых отрядов, старший лейтенант Марков. – Но это не просто взрывчатка, это хитроумная ловушка.

– Я так и подумал, – Григорий задумчиво покачал головой. – Фашистские сволочи что-то задумали. Но что?

– Что? – старший лейтенант зловеще прищурил глаза. – Согласно данным нашей разведки, недалеко от железнодорожной станции находится концлагерь. Часть пленных фашисты хотели перебросить в более безопасное место, чтобы и в дальнейшем использовать их в качестве бесплатной рабочей силы. Пленных погрузили в вагоны, но наступление наших вой ск сорвало планы фашистов, и эшелоны с «живым грузом» – именно эти слова написаны на каждом вагоне – не были отправлены, так как в результате обстрела артиллерии почти все железнодорожные пути взорваны. Тогда фашисты заминировали их. Положение, капитан, серьезное. Сложность состоит в том, что стоит нам открыть огонь, как в результате взрывной волны все черные ящики тут же начнут взрываться, и люди, находящиеся в эшелонах, погибнут. К эшелонам невозможно подойти близко, немецкие снайперы, засевшие на водонапорной башне и в близлежащих постройках, снимают каждого, кто только к ним приблизится.

– Снайперы… снайперы, – задумчиво произнес Григорий. – У меня есть несколько человек, которые по меткости в стрельбе мало кому уступят.

– Капитан, такие ребята и у меня есть, – старший лейтенант с полуслова понял замысел Орлова.

– Прекрасно. Тогда приступим. Пехота… – Григорий перевел взгляд на младшего лейтенанта, белобрысого паренька лет восемнадцати, который после гибели командира возглавил роту пехотинцев: – Рассредоточь своих ребят у каменных домов, которые справа от нас. Видишь?

– Да, – звонким голосом выкрикнул младший лейтенант.

– Огонь не открывать, в бой не вступать до особого распоряжения.

– Есть!

Операция по уничтожению немецких снайперов была не из легких. С высоты водонапорной башни и чердачных помещений близлежащих построек станция была как на ладони, а русские бойцы – прекрасной мишенью. Капитан Орлов отобрал восемь танкистов, самых метких и храбрых стрелков. Среди них был и его механик-водитель Петров Сергей.

– Сергей, возможно, я отправляю тебя на верную гибель… – произнес Григорий и невольно запнулся.

– Командир, не надо лишних слов. Я все прекрасно понимаю. Обещаю выполнить задание любой ценой, даже ценой собственной жизни.

– Ты мне это брось. Приказываю уничтожить немецких снайперов и остаться в живых!

– Это как повезет, – глаза Сергея лихорадочно заблестели, и он улыбнулся.

Восемнадцать смельчаков разбились на маленькие группы по два человека. Петров возглавил две группы, которые должны были уничтожить немецких снайперов, засевших на водонапорной башне. Он приказал своим ребятам, соблюдая максимальную осторожность, короткими перебежками добраться до трехэтажного кирпичного здания, находившегося в двадцати метрах от башни. Около башни росли высокие деревья липы. Используя их как прикрытия, можно было незаметно проникнуть в башню. Выждав несколько минут, Сергей резко махнул рукой и, пригнувшись, бросился вперед. Бойцы последовали его примеру. Сергей пробежал несколько шагов и упал на землю. Несколько винтовочных выстрелов взметнули фонтанчики пыли в двух шагах от него. Не дожидаясь, когда прозвучат следующие выстрелы, Сергей волчком покатился по земле, затем приподнялся и, пробежав несколько метров, укрылся за колесами одного из вагонов железнодорожного состава. На это ушло несколько секунд. Прозвучала серия выстрелов. Одна из пуль просвистела в устрашающей близости от головы Сергея. Вспотевший, с бьющимся сердцем, он прижался к земле, готовый втиснуться в твердую почву. Через несколько минут Сергей приподнял голову и огляделся.

– Все живы? – спросил он рядового Пловдева, который лежал в нескольких шагах от него.

– Кажись, все, – ответил тот, поспешно вытирая рукой капельки пота, выступившие на лбу.

– Тогда по моей команде – ползком под вагонами до следующего железнодорожного состава, – Сергей прикрыл глаза и глубоко вздохнул. – Вперед!

Словно змея заскользил он по шпалам. Бойцы ни на шаг не отставали от него, и за несколько минут осторожного маневрирования преодолели значительное расстояние. Переведя дух, Сергей медленно приподнял голову, пытаясь определить место своего нахождения. Железнодорожный состав, груженный песком, был в нескольких шагах от них. Но как только Сергей приподнялся, готовый броситься вперед, щелкнул выстрел, заставивший его снова прижаться к земле.

«Немецкие сволочи хитрее, чем я предполагал», – подумал он и мгновенно поднялся и устремился к железнодорожному составу.

И вовремя. Новый выстрел разорвал тишину, и пуля вонзилась в землю в том самом месте, где только что лежал Сергей. Несколько шагов – и Сергей был уже в безопасности. Рядом с ним свистели и жужжали пули. Вдруг он увидел, как одна из пуль сразила наповал рядового Волина. Тело его обмякло, и он ничком упал на землю, не добежав до железнодорожного состава всего несколько шагов.

– Сволочи… сволочи, – со злостью прохрипел Сергей, и в каком-то стихийном исступлении бросился вперед.

Дыхание у него перехватило, голова кружилась и пылала. До боли стиснув зубы, Сергей бежал и падал, падал и бежал, поднимался и снова бежал, и снова падал, не сознавая, что творится кругом, точно был в жутком полусне. Перепрыгивая через небольшие канавы, он влетел на крыльцо кирпичного здания. Войдя в здание, он подошел к окну, положил автомат на подоконник, выставив его наружу, и только после этого перевел дух. Частые очереди следовали одна за другой. Сергей откинул со лба мокрую прядь волос и быстрым скользящим взглядом оглядел дом. Через несколько минут в дверях показались Плов-дев и Пашенный.

– Марат, ты ранен? – взволнованным голосом спросил Сергей Пловдева, увидев кровь на его лице.

– Ерунда, – Пловдев сморщил нос и вытер лицо рукавом бушлата. – Ерунда! А вот Волин… хороший был мужик… жаль.

– Да, жаль… Но мы отомстим, обязательно отомстим за Волина и за всех погибших ребят, – клятвенно пообещал Сергей.

Вокруг утвердилась тугая и отчетливая тишина. Снайперы прекратили стрельбу.

– А теперь полчаса перекур, – произнес Сергей и, опустившись на корточки, посмотрел на часы. – Заставим фашистских сволочей немного понервничать. Бьюсь об заклад, они ждут не дождутся, когда мы появимся перед ними. Представляю, как у них напряжены нервы, любой стук или шорох заставляет их вздрагивать и пугаться. Но мы появимся на башне неожиданно и застигнем их врасплох, – Сергей усмехнулся.

Пловдев несколько раз провел рукой по лбу, пытаясь отбросить прядь черных вьющихся волос, падающих обратно, а затем, ни слова ни говоря, опустился рядом с Сергеем на каменные ступени, усеянные кусками обвалившейся сухой штукатурки.

– Через час начнет уже темнеть, – с озабоченным видом произнес Пашенный, рослый широкоплечий блондин, до войны не раз выступавший на первенстве страны по стрельбе.

– Не волнуйся. Не пройдет и часа, как со снайперами будет все покончено, – сказал Сергей.

Пашенный пожал плечами и прислонился к стене.

– Сергей, а как ты думаешь, сколько снайперов засело на водонапорной башне? – полюбопытствовал Пловдев, вынимая из кармана брюк кисет с нюхательным табаком.

Табак был такой ядреный, что при первом же вдохе он закатил глаза и крепко зажал рукой нос, чтобы не чихнуть.

– Думаю, не больше десяти, – ответил Сергей и улыбнулся при виде передернутой физиономии Пловдева.

– Де-ся-ти… – Пловдев все-таки не удержался и громко чихнул. – Трое против десяти… хороший расклад! – ничуть не удивившись, произнес Пловдев, вытирая мокрые от слез глаза.

– Вот именно, – Пашенный негромко хихикнул. – Ты, Маратик, перед тем как мы двинемся к водонапорной башне, нанюхайся, пожалуйста, побольше своего зелья. Тогда немецкие снайперы при виде твоей физиономии попадают с башни, и нам не придется сделать ни единого выстрела.

– Твоими устами, Ленчик, да мед пить. Клянусь, если бы все было именно так, как ты нарисовал, то я-я-я… – Пловдев запрокинул голову назад и через секунду смачно чихнул.

Петров и Пашенный весело рассмеялись.

А тем временем Григорий Орлов смотрел в бинокль, медленно исследуя железнодорожную станцию.

Кругом было тихо и безлюдно. Опустив бинокль, Григорий произнес:

– Мы потеряли троих ребят. Троих…

– Капитан, может быть, направим еще одну группу? – Марков со злостью сломал маленький прутик, который перед этим нервно теребил в руках.

– Нет, пока подождем.

– Ждать. Хуже нет, чем смотреть, как убивают наших ребят, и ждать. Прикажи я сейчас своим артиллеристам открыть огонь, и они вдребезги разнесут эту водонапорную башню и каменные постройки.

– А как же люди? В железнодорожных эшелонах их несколько тысяч. Они все погибнут.

– Это меня только и останавливает.

– Тогда наберись терпения и жди. Ребятам удалось преодолеть самый опасный участок. Теперь все будет зависеть от их ловкости, смелости и удачи. Да, удачи. И да поможет она им!

Сжимая в руке автомат, Петров осторожно поднимался все выше и выше по винтовой лестнице водонапорной башни. Пашенный и Пловдев неотступно двигались за ним. Точно призраки, без единого звука русские бойцы достигли третьего этажа. Справа от них находилась тяжелая металлическая дверь, которая была чуть приоткрыта. Петров прижал указательный палец к губам и тихо на цыпочках подошел к двери. В комнате были слышны приглушенные голоса. Фашисты негромко переговаривались между собой, и Сергей, вслушиваясь в немецкую речь, попытался по голосам определить, сколько их было в помещении. Через несколько минут он вернулся на исходную точку, где оставил Пловдева и Пашенного.

Обняв их за плечи, Сергей наклонился и тихим шепотом произнес:

– Сделаем так. Марат, поднимайся на самый верхний этаж и блокируй все выходы на лестничную клетку. Леонид, ты займешься четвертым и пятым этажами. Я же пощекочу нервы немецким снайперам, засевшим в комнате, которая находится напротив нас. Ни один снайпер не должен остаться в живых. Действовать начнем одновременно. Марат, ты, как только достигнешь последнего этажа, сбрось вниз маленький камешек. Это будет условным сигналом. Итак, ребята, вперед, – Петров поспешно поднял правую руку вверх и крепко сжал кулак.

Знак нерушимой дружбы и солидарности.

Прислонившись к стене, он наблюдал, как Пловдев и Пашенный быстро и проворно двигались по лестнице вверх. И когда их фигуры скрылись из виду, прикрыл глаза и, чтобы скоротать время, стал мысленно считать: «Раз, два, три…».

На счет сорок маленький камешек, сброшенный Пловдевым, ударился о ступени первого этажа, быстро отскочил в сторону и затем еще раз ударился о ступени. Выждав секунду, Сергей бросился к железной двери и с силой потянул ее на себя. Дверь тяжело, но бесшумно отворилась. Сергей переступил порог и остервенело нажал на спусковой крючок автомата. Автоматная очередь застала немецких снайперов врасплох, и троих из них Сергей тут же сразил наповал. Но в комнате был и четвертый снайпер, который в момент стрельбы сидел в углу за дверью и дремал. Сергей сделал два шага вперед, опустил автомат и оглядел комнату. На какой-то миг он забыл об основном правиле безопасного нахождения в незнакомом месте и повернулся спиной к двери, не удостоверившись, что за ней никого нет. Этим воспользовался немецкий снайпер. Он прицелился и через секунду щелкнул выстрел. Но случай… счастливый случай… В самый последний момент внимание снайпера отвлекла автоматная очередь, которая продолжительное время звучала на верхних этажах. Фашист резко встрепенулся, и рука его слегка дрогнула. Сергей понял, какую допустил ошибку, лишь в тот момент, когда почувствовал жгучую боль в плече. Он театрально качнулся в сторону и, повинуясь внутреннему голосу, который приказывал ему: «падай», через секунду рухнул на пол, притворившись мертвым. Немецкий снайпер спокойно и уверенно смотрел на русского солдата, полагая, что убил его. Он зажал под мышкой винтовку и, бормоча себе что-то под нос, медленно двинулся к окну. Поравнявшись с Сергеем, снайпер злобно ухмыльнулся и высоко поднял ногу с намерением придавить сапогом ненавистное тело своего врага. Но Сергей мгновенно приподнялся, схватил фашиста за сапог и со всей силы потянул на себя. Рывок был сильный и стремительный. Немецкий снайпер потерял равновесие и повалился на пол, а винтовка отлетела в сторону. Сергей бросился на снайпера, и они, сцепившись, покатились по полу. Однако фашист быстро пришел в себя и, злобно шипя, попытался выколоть пальцами Сергею глаза, но тот прижался головой к его лицу и, изловчившись, дотянулся до жирной шеи фашиста и стал сдавливать ее. Фашист сделал над собой невероятное усилие и в ответ ударил Сергея коленом в пах. Хватка несколько ослабла, и снайпер, точно змея, проворно выскользнул из-под Сергея и быстро поднялся на ноги. Он бросал тревожные взгляды то на Сергея, то на винтовку, лежавшую в двух шагах от русского солдата. Сергей перехватил взгляд снайпера, протянул руку и попытался достать винтовку, но фашист опередил его. В мгновение ока он вытащил из голенища сапога острую финку и бросился на русского солдата. Сергей качнулся сначала влево, затем вправо, ловко увертываясь от удара. Фашист без остановки размахивал финкой и посылал проклятия в адрес русского солдата. Секунда – и мелькнувшая рука Сергея схватила железной хваткой снайпера за запястье. Не обращая внимание на резкую боль в правом плече и кровь, которая обильно кровоточила из раны, пропитав не только нижнее белье, но и бушлат, Сергей пытался заколоть фашиста его же оружием. Он собрал остатки сил и изогнул руку снайпера. Снайпер с дикой яростью оказывал отчаянное сопротивление, но Сергей навалился на него всей тяжестью, и финка по самую рукоятку вошла в тело фашиста. Тот дернулся и через секунду замер.

Удостоверившись, что фашист мертв, Сергей негромко застонал и откинулся спиной на пол. Голова кружилась, рана жгла и болела, а слабость предательски овладела всем его телом. Но Сергей знал: стоит ему хоть на миг расслабиться, как все может закончиться для него плохо. Поэтому он медленно встал, поднял автомат и вышел из комнаты. Морозные сумерки незаметно спускались на землю. На лестничной клетке четвертого этажа Сергей увидел мертвого снайпера, в двух шагах от него – еще одного, а на пороге комнаты – третьего. Сергей переступил через тело мертвого фашиста и заглянул в комнату. В комнате, кроме двух мертвых снайперов, лежавших у окна, никого не было. Сергей с чувством полного удовлетворения двинулся по винтовой лестнице дальше. Операция заняла всего двадцать минут и прошла блестяще. Но однако никакой радости не было, а совсем наоборот – чувство тревоги вдруг охватило Сергея, и по мере того как он поднимался все выше и выше, становилось острее. На пятом этаже была та же картина: всюду следы крови и трупы немецких снайперов. И лишь на самом верхнем этаже Сергей увидел Пашенного, который сидел на каменных ступенях и сжимал в объятиях Пловдева. На груди Марата зияла рана, которая и явилась причиной смерти.

– Маратик, Ма-ра-тик, прости меня… Не успел я… не успел, – с надрывом, пытаясь сдержать слезы, шептал Леонид.

Сергея мгновенно охватила нестерпимая боль утраты, сердце защемило и сжалось. Он тяжело вздохнул, подошел к Пашенному и, ни слова не говоря, опустился рядом на ступени.

– Не успел я, Сережа, не ус-пел… – Леонид откинул голову назад.

У него не было больше сил сдерживаться, и он беззвучно заплакал.

Из восемнадцати бойцов, посланных на задание, вернулись только пять, причем двоим из взвода Маркова удалось взять в плен рослого белобрысого снайпера. Угрюмый фашист с колючими волчьими глазами на допросе отказывался отвечать. И лишь на вопрос: «Какое количество снайперов получило задание от германского командования как можно дольше удерживать русские вой ска на железнодорожной станции?», тот ответил: «Пятьдесят». Пятьдесят озверелых фашистских офицеров (германское командование уже не доверяло своим солдатам и на ответственные задания посылало только офицеров из частей СС в чине не ниже оберштурмфюрера) были из числа добровольцев-смертников.

Наступил вечер. При свете мощных прожекторов, направленных на эшелоны, саперы разминировали черные ящики. В вагонах были заперты женщины – бывшие узницы концлагеря. Измученные, полуголодные, с заплаканными глазами, они смотрели через узкие окошки и высовывали сквозь решетки худые руки. Бойцы сбили засовы и отодвинули двери. На секунду женщины, закрыв глаза от яркого режущего света прожекторов, задержались, точно не могли поверить, что они свободны, затем начали прыгать вниз. Они плакали и смеялись сквозь слезы, целовали бойцов, прижимаясь к ним худенькими немощными телами, тем самым выражая свою любовь и благодарность. Совсем незнакомые люди в одно мгновение становились родными, и от этого их счастье было так велико, что просто невозможно описать его простыми человеческими словами на белом листе бумаги. Григорий Орлов с трудом разрывал объятия женщин и плакал вместе с ними, не стыдясь своих слез. Ведь именно ради этих счастливых мгновений было положено столько человеческих жизней!!!

К исходу 12 марта русские войска полностью овладели пригородными районами Кюстрина, захватили электростанцию, водо-насосную станцию, питающую окруженный гарнизон противника и ряд крупных заводов и предприятий. Теперь удары по городу наносились одновременно со всех сторон. Танковый батальон Орлова совместно с батальоном старшего лейтенанта Михеева под прикрытием артиллерии и штурмовых отрядов устремился в центр города. Фашисты делали все, чтобы удержать город в своих руках. Однако отстоять город им было уже не под силу. Танк Орлова медленно двигался по узкой улице, заваленной трупами фашистов и разбитой боевой техникой. Впереди виднелся полуразрушенный каменный мост. В это время несколько фашистов перебежало дорогу.

Пехотинец, сидевший на танке Орлова, прошел по борту машины и крикнул Григорию:

– Впереди немцы! Видите их?

Танк резко остановился. Немцы приближались. Пехотинец спрыгнул с танка и ловко метнул гранату в гитлеровцев. Четверо упали замертво, но один уцелел. Оставшийся в живых немец зажал в правой руке «фаустпатрон». Еще секунда – и зажигательный заряд ударит о танк. Пехотинцу потребовалась какая-то доля секунды, чтобы принять решение. Он прислонился к танку и распростер руки, стараясь прикрыть своим телом броню «тридцатьчетверки». Фашист нажал на спусковой крючок, «фаустпатрон» ударил в грудь пехотинца, и его тело сразу вспыхнуло ярким пламенем. Короткая пулеметная очередь – и Орлов сразил наповал фашиста. Но в это время огромной силы взрыв потряс машину Орлова. Вражеский снаряд, выпущенный из малой пушки, установленной на чердаке одного из домов, пробил бортовую броню и топливный бак. Танк вспыхнул. Волна горячего воздуха пахнула в лицо Григория, и одновременно острая боль пронзила грудь. Алая кровь обагрила комбинезон.

– Приказываю немедленно покинуть танк. Я прикрою вас, – превозмогая боль, скомандовал Григорий экипажу.

К подбитому русскому танку уже бежали немецкие автоматчики. Григорий прильнул к пулемету, и гулкая очередь разорвала наступившую в машине тишину. Несколько фашистов упало замертво, остальные припали к земле. Но тут Григорий увидел, как из-за угла полуразрушенного дома вынырнул немецкий танк.

– Товарищ капитан, Гриша, – услышал Орлов за спиной громкий шепот, – разреши мне остаться.

– Нет. Рядовой Гаврилов, приказываю покинуть танк, – Григорий тяжело вздохнул и прижал руку к груди.

Ему трудно было дышать, но больше всего он боялся, что потеряет сознание и не сможет остановить немецкий «Тигр», который двигался прямо на них.

– Командир, ты ранен. Я не оставлю тебя, – продолжал упорствовать Гаврилов.

– Под трибунал за-хо-тел? – тихо прошептал Григорий и, почувствовав невыносимую боль в груди, громко застонал.

– Гриша, – Гаврилов подполз к Орлову.

– Ничего, Володя, ничего, – с трудом произнес Григорий. – Возьми под сидением огнетушитель, сбей огонь, а то мы заживо сгорим. И ос-та-но-ви «Ти-гр», – Григорий закрыл глаза и уронил голову на грудь.

VI

На следующий день после ссоры с отцом Генрих проснулся в два часа дня. У него невыносимо раскалывалась голова и мучила жажда. Он накинул на себя черный бархатный халат, шитый золотом, и не совсем твердой походкой направился в гостиную. Старый барон сидел за столом и доедал жидкий гороховый суп. Несмотря на тяжелое военное время, барон Вильгельм фон Дитрих продолжал придерживаться старого распорядка дня, установленного им еще в тридцатые годы. Генрих, поздоровавшись, подошел к столу и сел напротив. Барбара услужливо поставила перед ним тарелку с супом. Мрачный и злой, старый барон в течение всего обеда не произнес ни единого слова и не удостоил сына даже взглядом. Ночь, которую пришлось ему пережить, была, пожалуй, самой долгой и мучительной в его жизни. Обхватив голову руками, он шагал из угла в угол в своей спальне, так и не уснув до самого утра. Противоречивые чувства переполняли барона, и это мучило его, делало слабым и беспомощным. Барон любил своего сына, любил по-своему. Но в этой любви не было места ни доброте, ни нежности, а тем более жалости. Он мечтал, чтобы его сын стал точной копией его, Вильгельма фон Дитриха, только чуть смелее и удачливее в военной карьере. Хватка у старого барона была мертвая. Пожелав что-то в жизни, он ставил на карту все и добивался желаемого. Но надо отдать должное и Генриху – он был способным учеником: природа наградила его острым умом и железной логикой, которые в дальнейшем снискали ему уважение товарищей по учебе и службе. Барон гордился сыном и считал, что его ждет великое будущее. И вдруг… Нет, он никогда не сможет понять своего сына и в первую очередь потому, что тот был против продолжения войны, а видел единственный выход из противоречия между беспрекословным выполнением приказа и бессмысленностью принесения в жертву своей жизни в дезертирстве из армии, в то время как его товарищи продолжали проливать кровь, защищая свою родину. Барон приходил в ярость от мысли, что война действительно проиграна и недалек тот миг, когда русские войска будут маршировать по улицам Берлина, а их красный флаг развеваться над Рейхстагом. И если так случится, думал старый барон, то немалая вина в этом будет его сына, Генриха.

– Отец, – тихо произнес Генрих, после того как гнетущая тишина, которая была в гостиной, стала действовать ему на нервы.

На щеке барона внезапно стал подергиваться мускул, но он продолжал упорно молчать. Генрих с шумом отодвинул от себя тарелку, так и не притронувшись к супу, и нервно забарабанил рукой по столу.

– Ты хочешь, чтобы я покинул замок? – через минуту спросил он.

– Да. И чем быстрее, тем лучше, – резко ответил старый барон.

– Хорошо, отец. Наши желания совпадают. Сегодня вечером должен приехать Ганс. Мы обсудим с ним кое-какие детали, после чего я навсегда покину замок. Мы с Гансом попытаемся перейти границу и, если нам повезет, через несколько дней будем в Швейцарии. Я думаю, дядя Рудольф не откажет нам в гостеприимстве и приютит нас с другом, – Генрих посмотрел на отца, чуть прищурив глаза.

Дядя Рудольф был младшим братом отца Генриха. Много лет назад (Генриху было тогда пятнадцать) между братьями произошла крупная ссора, после которой старый барон запретил даже упоминать имя своего брата. Генрих не знал истинной причины ссоры, он мог о ней только догадываться по отдельным словам и обрывкам фраз, которые случайно подслушал под дверью рабочего кабинета отца.

Дядя Рудольф преподавал историю римского права в Кельнском университете. Он был женат и имел двадцатипятилетнюю дочь, как две капли воды похожую на свою мать: круглое, заплывшее жиром лицо, маленькие поросячьи глазки, рыжие волосы и фигура, необъятная по размеру, на которой не было даже намека на женские прелести. Судьба порой преподносит человеку такие сюрпризы, о которых он не смеет даже мечтать. Именно таким сюрпризом для дяди Рудольфа было маленькое хрупкое двадцатилетнее создание – студентка по имени Бетти. Дядя Рудольф без памяти влюбился. Это было сильное чувство, которому он не стал противиться. Он развелся с женой и, прихватив маленький чемодан, вместе с Бетти уехал в Швейцарию.

Старый барон в ответ сыну хотел что-то сказать, но, похоже, передумал и твердой походкой с высоко поднятой головой покинул гостиную. Оказавшись в коридоре, он тяжело вздохнул и прижал руки к груди.

– Швейцария… Швейцария… – со злостью тихо прошептал он, и его руки медленно сжались в кулаки.

А тем временем Генрих, раскачиваясь на стуле, наблюдал за Барбарой, которая проворно убирала посуду со стола.

– Ну что наша русская? Как она? – спросил он и, прикрыв рукой рот, громко зевнул.

– Русская?! – Барбара чуть не выронила тарелку из рук. – Так значит…

– Ничего не значит, – оборвал Генрих горничную. – Отвечай на вопрос.

– Генрих, зачем ты это сделал? Я не могла даже предположить, что ты способен на такое…

– Заткнись! Меня не интересует твое мнение о моих поступках.

– Бедная девушка, – не унималась Барбара и скорбно потупила взор. – Ей было очень плохо, в течение ночи она несколько раз теряла сознание. Я хотела даже позвать врача.

– Ты слишком много берешь на себя, Барбара. Предупреждаю: если отец узнает о русской, ты об этом пожалеешь. Ты все поняла?

– Да, – тихо произнесла Барбара.

– Вот и прекрасно, – Генрих прищурил глаза. – Завтра вечером, как только стемнеет, приведешь русскую ко мне в спальню.

– Но, Генрих… – воскликнула Барбара. – Девушка очень слаба, она не может даже встать.

– Я сказал завтра, – глядя прямо в глаза горничной, стальным голосом произнес Генрих.

Барбара плотно сжала губы, вытерла со стола и покинула гостиную. Генрих, скрестив руки на груди, еще долго и неподвижно сидел, уставившись в окно. В три часа пополудни на небе стали сгущаться черные тучи, и вскоре крупные капли дождя вперемежку со снегом забарабанили по стеклу. Налетевший порывистый ветер настойчиво завывал за окном, трепал ветки деревьев и кустарников и кружил по небу карусели из туч. Генрих прикрыл глаза и мысленно погрузился в прошлое. Прошлое!? Временами он сомневался, было ли оно у него вообще.

Ганс приехал поздно ночью. Генрих его уже не ждал.

– Извини, друг, за поздний визит, – Ганс устало откинулся в кресле и, сладко потянувшись, провел рукой по волосам. – Я два раза попадал в перестрелку, еле ноги унес. Кругом творится черт знает что.

– Хочешь что-нибудь выпить? – спросил Генрих, и его рука потянулась к столику, на котором стояли бутылка водки и полбутылки коньяка.

– Да, я бы выпил немного водки, если не возражаешь.

– Хорошо. Осталось всего несколько бутылок, берег специально для тебя. А я выпью коньяк, – Генрих разлил спиртное и протянул Гансу. – Помнишь, Ганс, год назад мы пили за нашу победу, великую Германию и фюрера, а сегодня… – Генрих со злостью ударил кулаком по столу.

– Да, помню. Но сегодня мы будем пить за нас с тобой, за то, чтобы нам повезло и все задуманное исполнилось, – Ганс подмигнул Генриху и залпом выпил водку.

Генрих вынул сигарету из пачки и закурил.

– Ты сегодня не очень разговорчив. Что-то не так? – Генрих вопросительно посмотрел на друга.

– Да нет, в общем-то, все нормально. Хотя…

Генрих, небрежно покачивая ногой, ждал дальнейших объяснений.

– Вчера был трудный день. Пришлось изрядно попотеть, прежде чем «Равенсбрюк» взлетел на воздух. Около трехсот больных туберкулезом пришлось перевести в Мальхов. Там более мощные газовые камеры, а наши совсем ни к черту. А ведь еще в 1944 году, когда монтировали камеры, я предупреждал Кегеля, что в дальнейшем они не справятся со своей работой, да куда там… Этот кретин даже слушать не захотел. Можешь представить себе, какая выпала нам работенка… Пришлось заминировать часть территории за заводом, затем согнать туда всех заключенных… Крики, вопли… – Ганс замолчал и потер ладонью кончик носа.

Генрих, ни слова не говоря, снова наполнил рюмки и протянул Гансу. Нахмурив брови, Ганс посмотрел на водку. Он вдруг почувствовал легкое головокружение и, скривив губы, поставил рюмку на стол.

– Это так сильно на тебя подействовало? – изобразив на лице подобие улыбки, спросил Генрих.

– Нет, совсем не это, – глухо отозвался Ганс и резко встал.

Он заложил руки за спину и стал шагами мерить комнату.

– Так что все-таки случилось? – сделав небольшой глоток коньяка, как можно мягче спросил Генрих.

Ганс остановился посреди комнаты, взгляд его был направлен в пустоту, и он какое-то время был во власти воспоминания.

– В лагере была одна девица… полька. Ее звали Язя. Странное имя, не правда ли? – наконец медленно произнес Ганс.

Генрих пожал плечами.

– Ты знаешь, я всегда был любителем женского пола, но никогда не был сентиментальным. А сегодня…

– Ты спал с этой девицей и был ее покровителем. Так? – закончил мысль друга Генрих.

– Да-а-а, – протяжно отозвался Ганс. – Ее вместе со всеми заключенными погнали на заминированный участок, и она подорвалась на мине. После того как прозвучал последний взрыв и мы добили раненных, я возвращался на территорию лагеря. Вдруг меня кто-то позвал. Я остановился. Язя лежала в двух шагах от меня, не знаю, как я сразу ее не заметил. Она протягивала ко мне руки, на глазах слезы, и, самое главное, она просила о помощи на немецком языке. Я несколько месяцев учил ее нашему языку, но все напрасно, она была бестолковая. И вот перед лицом смерти… Впрочем, черт с ней… Ее душа давно уже на небесах, и не стоит больше об этом говорить, – Ганс взял рюмку с водкой и залпом выпил.

– Вот именно, плетешь какую-то ахинею и забыл о главном.

– О главном?! Ах да, – Ганс быстро наклонился и поднял с пола черный потрепанный кожаный портфель, щелкнул замком и достал небольшой сверток.

– Здесь все, – Ганс любовно погладил сверток, прежде чем протянул его другу. – Деньги, документы… Словом, все, что ты просил. А вот это… – Ганс загадочно прищурил правый глаз.

– Карта?! Ганс, неужели тебе удалось?

– Да! – радостно воскликнул Ганс. – Кегель оберегал ее как зеницу ока, но я перехитрил его. Представляю себе его физиономию, когда он обнаружит пустой сейф, – Ганс положил карту на стол и жестом предложил Генриху подойти ближе.

Генрих склонился над картой и стал внимательно изучать ее. Ганс молча наблюдал за ним.

– Та-а-а-к… Восточный берег Рейна полностью занят 1-й американской армией под командованием генерала Ходжеса, а части 3-й американской армии под командованием генерала Паттона уже в двадцати километрах от Колбенца. Нойштадт, Карлсруэ, Штутгарт захвачены полностью неприятелем, – вслух произнес Генрих.

Несколько минут, напрягая лоб, он стоял неподвижно, точно пытался осмыслить прочитанное, потом вновь стал изучать карту. В правом углу на полях карты было несколько сносок, сделанных мелким убористым почерком, которые Генрих сразу не заметил, но когда прочитал их, то с удивлением посмотрел на Ганса.

– Да, да, Генрих, все правильно, – пояснил Ганс и провел рукой по карте. – Чуть севернее Майнца, приблизительно вот здесь, стоит наша вюртембергская дивизия смертников. Кроме того, обстановка на фронте меняется каждый час. Так что сам видишь, добраться до границы не так-то просто, даже с такими надежными документами, которые мне удалось достать.

Генрих еще раз бросил взгляд на карту.

– Хорошо. Я завтра на трезвую голову все как следует обдумаю.

– Отлично. Мне как раз нужно два дня, чтобы уладить кое-какие дела, – Ганс мило улыбнулся.

– Кое-какие дела? Ганс, не дури. Бьюсь об заклад, это опять женщины. Ты неисправим. Если ты вовремя не остановишься, все это добром для тебя не кончится. Поверь мне, ни одна женщина на свете не стоит того, чтобы ради нее рисковать жизнью.

– Но… Генрих… я не могу иначе.

– Вот это-то и плохо. Кто на этот раз попал в твои сети?

– Сицила Крафт. Я тебе уже рассказывал о ней. Высокая полногрудая блондинка, а ножки… – Ганс закатил глаза и смачно щелкнул языком. – Такой девочки у меня никогда не было. Ее папаша – член правления Немецкого банка и одновременно заместитель председателя наблюдательного совета крупнейшего австрийского банка «Кредитанштальт-Банкферейн». Девчонка без ума от меня, а я… я просто боготворю ее.

– Делай как знаешь. Но я не хочу, чтобы из-за глупой интрижки с этой девицей наши планы рухнули. Ты понимаешь меня? – спросил Генрих.

В его голосе прозвучали металлические нотки, и это заставило Ганса насторожиться.

– Я не подведу тебя, можешь положиться на меня. Через два дня я вернусь.

– Два дня… – нахмурившись, произнес Генрих.

– Не хмурься, все будет нормально, – Ганс дружески похлопал друга по плечу.

– Когда ты едешь? – спросил Генрих.

– Завтра утром, – Ганс провел рукой по лбу. – Впрочем, уже сегодня, – взглянув на часы, поправился он. – Сейчас два часа ночи, в шесть утра я покину замок.

– Ганс, прошу тебя, будь осторожен. У меня дурное предчувствие. Лучше будет, если ты на время забудешь о своей Сициле, а когда мы будем в Швейцарии, напишешь ей и все объяснишь.

– Нет, Генрих, я уже решил. Поеду. Да, кстати, ты ничего не сказал о русской, которую тебе привезли по моему приказу. Честно скажу, твоя просьба меня удивила.

– Это был глупый каприз, не более, – резко оборвал Ганса Генрих. – Я провел физическую обработку, и теперь, думаю, русская будет более сговорчива.

– Ты свернул ей шею? – усмехнувшись, спросил Ганс.

– Нет, до этого дело не дошло. Если хочешь, могу уступить тебе ее. Развлекись.

– Нет, уволь. После твоих шуточек мне там делать нечего.

– Как хочешь.

– Скажи, а что будет с русской, когда мы покинем Германию?

Генрих выпрямился и посмотрел в окно.

– Странный вопрос.

– Значит, в расход.

– Да, – ни секунды не задумываясь, произнес Генрих.

Рано утром Ганс уехал. Он гнал «Опель» на большой скорости. Мысленно он был уже там, куда так рвалась его душа. Сицила… Молодая красивая девушка, единственная дочь банкира Крафта. Он познакомился с ней летом 1944 года на одной из вечеринок. О ней говорили много и с восторгом, обсуждая не только миллиардное состояние ее отца, делавшее Сицилу одной из самых богатых невест в Германии, но и прекрасные внешние данные, которые притягивали к себе и сводили с ума мужчин. Сицила была любима и обласкана мужским вниманием, однако почти всегда ускользала от взаимности, и мало кто мог похвастаться, что она хоть раз принадлежала ему. Ее образ жизни сложился рано и навсегда: небесный ангел-хранитель оберегал ее от случайных превратностей судьбы и дурного глаза, а колесо фортуны не сбавляло оборотов. Словом, Сицила была именно той женщиной, о которой любой мужчина мог только мечтать. Поэтому неудивительно, что Ганс, когда впервые увидел девушку на вечеринке, был просто очарован белокурой красавицей. На предложение Сицилы покинуть вечеринку и поехать к ней домой Ганс откликнулся с радостью. Молодой шофер умело вел машину по ночному Кельну. Сицила страстно прижималась к Гансу, и ее коленки касались его ног, а красивая пышная грудь, чуть прикрытая декольте, возбуждала и заставляла учащенно биться сердце. От Сицилы исходила таинственная сила, бороться с которой Ганс был не в силах. Жар страсти мгновенно охватил его, и он, забыв обо всех на свете, стал в безумном экстазе целовать ее прекрасное волнующее тело. Через пятнадцать минут машина остановилась перед знаменитым дворцом банкира Крафта. Дворец был погружен в темноту, и лишь на самом верху светилось одинокое окошко.

– Сицила, уже слишком поздно… – с трудом справившись со своей страстью, тихо прошептал Ганс.

– Не волнуйся. Видишь, там наверху… светится окошко. Сейчас слуга доложит отцу, что я приехала домой. Только за одну фразу я плачу слуге огромные деньги.

– И что это за фраза?

– Он скажет отцу: «Она приехала одна», – и Сицила тихо засмеялась.

Воспоминания о Сициле все больше и больше захлестывали Ганса. Еще каких-то полчаса – и они будут вместе. Не сбавляя скорости, он гнал машину. Но вдруг впереди из-за поворота выскочили несколько легковых машин и преградили ему путь. Это были американские солдаты. Налегая на руль, Ганс резко затормозил, развернулся и поехал в обратном направлении. Вслед ему раздалась автоматная очередь, и две машины бросились за ним в погоню. Ганс мысленно обругал себя кретином – за то, что так смело поехал по шоссе, а не свернул на лесную тропинку, которая одновременно и сокращала путь до города и была более безопасной. Расстояние между Гансом и его преследователями с каждой минутой сокращалось. Ганс посмотрел в зеркало заднего обзора. Американский солдат высунулся из машины и стал стрелять по колесам машины Ганса. Ганс выругался и нажал на педаль газа. Стрелка спидометра поползла к цифре девяносто. Вот и развилка. Он съехал на обочину дороги, и машина затряслась по лесной тропинке. Не переставая стрелять, американцы тоже подъехали к развилке. Несколько пуль пробили заднее стекло машины Ганса, и тотчас острая жгучая боль обожгла ему левую руку. Ганс негромко застонал и, скорчив лицо от боли, выпустил из рук руль. Тело его обмякло и медленно сползло на сидение, а машина еще несколько минут ехала без всякого управления.

– Стив, как он там? – спросил офицер солдата, который пытался вытащить Ганса из машины.

– Жив, сволочь, – ответил тот.

– Тогда тащи его к нам в машину.

Ганс пришел в сознание лишь в бараке, в котором американцы разместили три сотни немецких военнопленных. Его рука была туго перебинтована, и от этого ему стало немного легче. Он приподнялся и оглядел барак. Это было сравнительно большое помещение с одним единственным окошком, которое находилось под самым потолком. На земляном полу, застланном соломой, тесно прижавшись друг к другу, лежали люди. Постепенно глаза Ганса привыкли к темноте, и он стал различать их силуэты.

– Ну как, пришел в себя? – спросил его шепотом сосед справа.

– Да, мне немного лучше.

– Вот и хорошо. Тебе повезло, друг, среди нас оказался врач, он и перевязал тебе руку. Пуля была навылет, так что рана быстро заживет. А теперь давай познакомимся. Я – Вирт Воленберг, 46-я стрелковая мотопехота.

– Ганс Вольф, – представился Ганс, умышленно не назвав часть, в которой служил. – Ты давно здесь находишься?

– Уже пять дней.

– Ну и как?

– Завтра сам все увидишь. Хочу дать один совет. Американцы не жалуют войска СС, так что… сам понимаешь.

– Спасибо, Вирт, за предупреждение, но только я к эсэсовцам не имею никакого отношения.

– Это я так. Спи, друг.

Ганс, стараясь не задеть раненую руку, осторожно повернулся на бок, закрыл глаза и невольно подумал: «Как хорошо, что я в самый последний момент не надел свой мундир, и все благодаря Генриху. Теперь я обер-лейтенант 22-й дивизии генерала Шахнера, хотя кто знает, поможет ли мне это».

Ганс принимал участие в зверском уничтожении концлагеря. Он выпил целую бутылку водки и в пьяном угаре стрелял вместе со своей командой по бегущим беспомощным людям. Крики, стоны, проклятия и треск автоматных очередей – все перемешалось. И вот сейчас в бараке он боялся расплаты за совершенное им жестокое преступление, которое смертельным грузом лежало на его душе.

Утром следующего дня дверь барака заскрипела, и вошли два вооруженных солдата. Один из них стал фонариком освещать людей, лежащих на полу. Луч света быстро скользил от одного пленного к другому и наконец остановился на Гансе. Солдат подошел к нему и прикладом автомата ударил по спине. Ганс скорчился от боли.

– Вставай, пошли, – приказал солдат и еще раз ударил пленного.

Ганс, превозмогая боль, поднялся и поплелся к выходу. В небольшой комнате сидели три холеных, чисто выбритых американских офицера, один из которых был переводчиком. Они расположились за длинным столом, распределив между собой места так, чтобы один мог смотреть прямо Гансу в лицо, а два других наблюдали с двух сторон. Гансу предложили сесть и угостили сигаретой. Офицеры бомбардировали его вопросами – настоящий перекрестный допрос. Их интересовало все, начиная с детства и кончая военной карьерой. Ганс рассказал легенду, придуманную им за ночь, но, похоже, они не поверили ему, однако возражать не стали, и, записав все, после часового допроса отпустили в барак.

Днем всех военнопленных вывели на прогулку. Ганс с интересом рассматривал территорию. Лагерь был построен по образцу и подобию немецких концлагерей, но строили его в спешном порядке: длинные деревянные бараки были обнесены высоким забором, сколоченным из досок, по углам – смотровые вышки с мощными прожекторами, охрану лагеря вели вооруженные солдаты со специально натренированными собаками. После допроса мысль о побеге не покидала Ганса, но одному осуществить его было просто невозможно. Нужен был напарник. Ганс опустил голову и с задумчивым видом стал размышлять. Вдруг он почувствовал, что на него кто-то пристально смотрит. Ганс незаметно обвел взглядом всех военнопленных, и их глаза встретились. Штурмфюрер СС Эрих Хенке, второй помощник коменданта концлагеря «Равенсбрюк», это был он. Своим зверством и садизмом штурмфюрер приводил в ужас даже своих подчиненных. Высокий, заплывший жиром, с толстым мясистым носом и маленькими глазками, которые становились цвета ржавой меди, когда он истязал свою жертву, Хенке производил неприятное впечатление. Штурмфюрер презирал и ненавидел людей. Но у него была одна слабость – он безумно любил собак. И собаки отвечали ему тем же. Как уживались эти два качества – ненависть к людям и любовь к собакам, – никто из его подчиненных не мог понять. Ганс не любил Хенке, но здесь в лагере он был именно тем человеком, что мог помочь ему совершить побег. Удостоверившись, что за ними никто не наблюдает, Ганс кивнул Хенке. Когда прогулка закончилась и военнопленные возвращались в бараки, Ганс замедлил шаг и поравнялся с штурмфюрером.

– Ты давно здесь? – чуть слышно спросил он.

– Уже несколько дней. Представляешь, я так глупо попался. Похоже, моя песенка спета. Они что-то пронюхали.

– Надо уходить, – предложил Ганс.

– Я об этом уже думал и даже кое-что придумал. Ты в каком бараке?

– В первом слева от нас.

– Я тоже. Обсудим все детали подробно в бараке, – сказал Хенке и отвернулся от Ганса, делая вид, что они незнакомы.

Наступил поздний вечер. Ганс до самого последнего момента сомневался, увенчается ли успехом их с Хенке безумный план побега. Но у них не было другого выхода, на карту была поставлена жизнь. Когда в барак вошли два охранника, Хенке с молниеносной быстротой набросился на одного из них, Ганс тем временем занялся вторым. Со звериной злостью Хенке стал душить свою жертву. Через несколько минут тело охранника безжизненно повисло в его руках. Ганс же ударил второго охранника по руке, пытаясь выбить из его рук автомат. Но удар оказался недостаточно сильным, и охранник в самый последний момент успел выстрелить Хенке в грудь. Несколько секунд Хенке стоял как парализованный, и только когда на груди появилось кровавое пятно, до него дошел смысл происшедшего. Он, превозмогая боль, размахнулся и с силой ударил охранника в лицо. Тот не устоял и рухнул на пол. Ганс выхватил из рук охранника автомат и выбежал из барака. Хенке, держась за грудь, последовал его примеру. Все произошло в считанные секунды, и никто из них не успел даже испугаться. Раздался вой сирены, автоматически включились прожекторы, и стало светло как днем. Дальше было все как во сне. Ганс дал автоматную очередь и уложил на месте нескольких солдат, которые бежали им навстречу. Не видя ничего перед собой, Ганс стрелял на ходу, упорно пробиваясь вперед. Хенке, весь в крови, еле поспевал за ним. И вот уже территория лагеря осталась далеко позади, и они бегут по лесу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.