Оррин
Тополь

Сказка в трех лунах

ЛИЦА

(все имена кроме русскоязычных прозвищ читаются с ударением на первый слог):

Арфир – чтец

Бран – верховный лекарь

Адерин – жена верховного лекаря

Двирид – стряпчий, брат Арфира-чтеца

Нерис – жена стряпчего Двирида

Амифон – крестьянин

Майди – дочь крестьянина Амифона

Амлоф – оружейник, отец Арфира и Двирида

Анвин – оружейник, знакомый Нерис

Байфан – кожевник

Бедивир – лучник, старший страж ворот Утеса

Берфиг – глашатай (герольд), отец Адерин

Брохвел – владыка (правитель) Утеса

Вихан – травник (аптекарь)

Гваин – сумасшедший из северной страны

Глин (Южанин) – чтец, служивший на Утесе до Арфира

Дилан – купец, владелец судоходства

Идвал – советник владыки по духовным вопросам

Килох – хранитель порядка, советник владыки

Кай – древний южный захватчик, мореплаватель

Кледвин – старший слуга в доме Нерис и Двирида

Хидрев – прачка в доме Нерис и Двирида, жена старшего слуги Кледвина

Конан – трактирщик

Корин – меняла, ростовщик

Ллуйд – разбойник

Мадок – хозяин Дома Игр

Мирвин – отшельник, лесничий, садовник

Тахвед – слепоглухая старуха

Толма́ч – поводырь и переводчик Тахвед

Младший – сын Толмача

Тень – слепая, служительница при купальне

Эйнин – кузнец

Аиф – сын кузнеца, вор

Айлир – дочь кузнеца

Помощник Мадока

Смотритель – обитатель Серых слобод

Старший всадник

Персонажи сказаний Арфира, стражи, скоморохи, слуги, соглядатаи, разбойники, советники

Будет скоро тот мир погублен,

Погляди на него тайком,

Пока тополь еще не срублен

И не продан еще наш дом.

Этот тополь! Под ним ютятся

Наши детские вечера.

Этот тополь среди акаций

Цвета пепла и серебра.

Марина Цветаева

ЛУНА ПЕРВАЯ
I

Двое листьев промелькнули назад вдоль дороги. Я остановился, следя за тем, как эти золоченые беглецы, рано освободившиеся от родного пристанища, отправляются неведомой их собратьям тропой.

Осень пришла по предписаниям календаря. Уже в первых числах холода и дожди обосновались в землях Кимра, вселяя в сердца его жителей грусть по теплу, лучезарная полоска которого увядала по мере затворения дверей летней горницы.¹ И тем не менее младое солнечное утро, затолкавшее промозглую темень обратно в ее колдовской сундук, возвращало расположение к наступившему времени года. Лишь буян-ветер не желал сопутствовать песчинкам² умиротворения, будто недовольствуясь моим внезапным привалом. Я вынул из котомки вторую фибулу³ и скрепил ей полы плаща. Мой взгляд все еще искал янтарных странников, хотя они уже пропали безвозвратно.

Рядом по-прежнему был лес, единственный старик, имеющий власть хранить свежесть юности. Какой уже десяток верст этот безмолвный попутчик готовил мне ночлег под пышными кронами ив, угощал дарами черники и калины, вдыхал волю неколебимой крепью дубов и горделивой заставой ясеней, трогал сердце хрупкостью берез и настораживал хитросплетением вязов? Как о многом он позволил поразмыслить в шуршании ходьбы и истоме привалов, свисте дуновений и шепоте капели? После блужданий по пустошам вересковых холмов я ненадолго обрел под зеленым покрывалом драгоценное уединение взамен одиночества, и, наверное, просто наслаждался его последними крупицами, падающими в незыблемую перемычку между грядущим и отжившим.

На дороге возникла повозка. Вернее, поначалу до меня донеслось лишь неторопливое постукивание ног скотинки, но не стоило выбиваться в прорицатели, чтобы разгадать за ним крестьянскую арбу. И в самом деле, не успел я глотнуть воды из походного меха⁴, как в трех шагах от меня остановилась на совесть сбитая телега, возничий которой приподнялся и приветливо махнул мне.

– В город, так, что ль? – полюбопытствовал крестьянин.

– Вы не ошиблись, – кивнул я.

– Залезай, топать-то притомился, видать, – радушно воззвал возница.

Неторопливо, но без промедления я забрался внутрь. Мне не составило бы труда продолжить пеший путь, но все же так я выигрывал время. Кроме того, простые люди не понимают вежливых отказов от выгодных, на их взгляд, предложений. Иногда они правы.

Быстро выяснилось, что в телеге мы не одни: в углу сидела девочка лет семи. Ее сельские пшеничные волосы и правильные черты лица дополнялись кривым шрамом на щеке. Я заметил между ней и возничим неуловимое сходство помимо родственного, но поначалу не смог его объяснить.

– Дочурка, – пояснил крестьянин, – Майди, звать. А я сам Амифон⁵ из земледельцев.

– Арфир-чтец к вашим услугам, – представился я.

– Чтец? Вон оно как, значить? Не часто чтецов-то у нас увидишь. Правда, был там у городских один. Вы, стало быть, заместо будете?

– Почему же вместо?

– Так скопытился. Уж полгодочка как.

– Отчего?

– А пес разберет. Поди, от серки. Там, говорят, хатами от нее мрут, – земледелец прищурился. – А коли от лекарей нету проку, в пору и за чтецом посылать.

Амифон подмигнул мне, то ли насмехаясь, то ли неумело пытаясь расположить. У крестьян порою странные представления о знакомстве с гостями их телег. Тем не менее, слова земледельца заняли меня, конечно же, не рассуждениями о проке, а о том, что он назвал серкой. Дорогой мне уже довелось слышать от встречных про это бедствие, но молва, из которой я черпал о нем сведения, оказывалась весьма противоречивой. Одни поговаривали, что недуг этот сопровождается набуханием на теле серых язв и яростной лихорадкой, испепеляющей тела, словно лучину, в несколько дней. Подобное мнение главенствовало, совпадало оно и с высказыванием моего собеседника. Однако иные утверждали, будто болезнь протекала с вполне терпимым жаром и заканчивалась выздоровлением. Лишь кожа пораженного оставалась серой, а взор помутневшим.

Тем временем Амифон смолк. Это слегка насторожило меня. Обычно с долгоязычным деревенским людом беседовать несложно. Они щедро плескают слова из-под коромысла, а ты преспокойно думаешь о своем, не забывая временами поддакивать или изредка брызгая порой дурацкими вставками с неизменно понимающим видом. С этим человеком дело обстояло иначе. Он красочно и размашисто описал разгар урожайной страды, свою хату, изъяны соседских хозяйств, причины поездки в город (ярмарка, где он намеревался выменять пару бочонков браги на новые упряжь, плуг и платьице для дочери), но это было не все. Сколько уже десятков, а быть может, и сотен ртов, вот так же гоготали и мололи рядом со мной зерна будничных пересудов прежде чем собраться с мужеством и перейти к главному. Теперь мне становилось ясным: насмешки над моим делом выступали лишь неуклюжим прикрытием стеснения, а неожиданная заминка выдавала надвигающуюся откровенность. Кроме того, лицо.

Пожалуй, впервые я толком взглянул на своего возницу. Плечи невысокого ростом, коренастого мужичка, покрывал простецкий клетчатый плащ, латанный бессчетное количество раз грубыми размашистыми стежками и распахнутый на широкой груди, затянутой холщовой рубахой. Дубленые и крепкие кисти рук были, как и положено, закатного цвета от богатого общения с землей, вожжами и оралом. Лицо светлое, но как бы приплюснутое, украшенное бороздами морщин и густыми завязями нижних век простиралось полотном, впитавшим в себя дни труда и ночи горя. Об этом же свидетельствовали и пшеничные, с ранней проседью волосы. Дымка глаз-колодцев уводила в недра прошлого, и губы не тонкие от природы, но сжатые под грузом лет, нерешительно подрагивали, готовясь приоткрыть потемки души, по сути, первому встречному.

Что ж, именно им случается иногда исполнять странную роль исследователей тайн ближнего. Рассказал ему, и он пошел своим путем, вполне возможно, он тебе больше не встретится, и ты тащишь свою ношу дальше в надежде, будто сплавил с ним ее часть, наивно полагая, что она от того уменьшилась. Итак, земледелец располагал для этой цели не просто первым встречным, а первым встречным чтецом, и мое положение делало в его глазах дальнейшую беседу значимой вдвойне. Мне лишь оставалось надеяться, что крестьянин ищет во мне врачевателя и товарища, каковыми нас предполагало наше служение, ведь простые люди все еще воспринимали нас как жрецов, сменивших волховские посохи на книги и свитки, и дающих лишь осуждение тем, кто алкает утешиться.

– Люди говорят, – прохрипел, наконец, Амифон, – ваш брат мастак на советы по таким делам… ну, знаешь… В общем, жена у меня была. Девка видная, и не дура, и накормит, и ночью скучать не оставит. У нее и в женишках-то полсела ходило. Парни и позажиточней меня. И кулаками махаться приходилось, и кровью сплевывать, и ребра поломанные залечивать. Правда, кончилось дело так. Большими приятелями у нас отцы были, спорили долго, но порешили: мне ее, да пару коров с телятами, а ее родителю – совет один. У меня-то отец мед⁶ варил душистый, вот и шепнул он, как у него такой получается. Начали мы с ней жить чин чином, только нрав у меня горячий, беда. Как-то раз пастушок мой на волков наткнулся – трусливый оказался гад, ну и нет овец, поминай, как звали. Как узнал я, что с отары-то этой ни мяса, ни шерсти, ни молока не жди, такой бес во мне заплясал, а морды этой пастушьей и след простыл. Тут вечерком она под руку: хлеба не подала что ли, ну, я как звездани ей, и повелся обычай: в кости проиграл – бью, сорняки репу пожрали – бью. А она ни звука, не плакала. Вот Майди уродилась вся в нее. Даже мелкая совсем была, почти не ревела. Нонче думаю, мож, если б орала жена, я б и успокоился, будто этого добиться хотел, – земледельца сразил приступ кашля. Он говорил все тише и с присвистом. – В общем, вечерком одним крепко я надавал. Утром купаться она пошла на излучину. Она и раньше туда ходила. Место глухое, не любила, чтоб отметины видели мои. Не вернулась. Искали потом денька три, да пустое: речка там скорая… Я к чему толкую, чтец. Вдруг она сама, ну, намеренно… Ей же тогда покоя не жди… там.

Крестьянин круто натянул удила. Мы встали.

Амифон полез под полу плаща, извлекая мешочек с зернами мака. Быстрым жестом я указал на то, что не жую.⁷ Ветер замер. Распогодилось окончательно. День обещал стать почти летним.

Я смотрел на слегка покачивающиеся мохнатые лапы берез. Я любил наблюдать за природой, но порой мне чудилось, будто природа еще пристальнее наблюдает за нами. За такими Амифонами, доводящими жен, любимых ими коряво и грубо, до наложения на себя рук, за несчастными дочками Амифонов – плодами этой любви, рожденными для того, чтобы стать женами следующих Амифонов и их кулаков закатного цвета, и за Арфирами, чудаками, почему-то возомнившими, что способны помогать Амифонам и их жертвам или хотя бы помочь в будущем схожим людям, лелея хрупкую надежду познать и исполнить свои Поручения. С легким удивлением взирает она на суетливых букашек, закоренелых неумех, снующих туда и сюда по тропкам ее безраздельного владычества с сачками, воображая, будто в их руках петли и что они накинули их на нее. И разочарованно качает она головой, глядя, как эти недалекие обманщики, потирая ладони, завершают свои скоротечные копошения в собственных силках.

– Однажды, – заговорил я, – в мерзлом краю, что лежит на далеком севере, жил мальчик, сын могущественного владыки. Ничто кроме безжизненных пустошей не окружало его город, лишь вездесущие мох и морошка нарождались из каменных недр, и бессменные голод и мрак свирепо простирали свои плети над сутулыми спинами его горемычного народа. Но случилось так, что увлекшись игрой в охотников на болотных птиц с другими детьми, мальчик заблудился. Уже отчаявшись набрести на дорогу из топей, он неожиданно обнаружил себя на удивительной тропке. Трава, устилавшая ее, приветствовала его ярко-зеленым отливом, ничуть не напоминавшим блеклый цвет тамошних ростков, и даже земля под ней казалась мягче. Не в силах остановиться мальчик устремился по ковру тропинки, что вскоре, круто завернув под холм, привела его в невиданную ложбину. Между всхолмьями на длину полета стрелы раскрыл свои объятья чудесный оазис. Пушистые благоухающие побеги деревьев, стройных и могучих словно диковинные башни, имен многих из которых мальчик не знал, пышные кустарники, вьющиеся подобно волосам рабынь-южанок, россыпи удивительных цветков, слепящих обилием красок багряных, рубиновых, янтарных, лазоревых, бирюзовых наполняли его. Но главным дивом все же была земля, черная, как жженая древесина, и душистая, будто свежий хлеб, земля способная выносить и взрастить любое семя. И тут юнец нащупал сливовые косточки. Он уже плохо помнил, когда и как он нашел их в пыльных закоулках дома владыки, зато помнил, что один из воевод его отца, объяснил ему, что это семена плодов сливы, которыми ему с владыкой довелось лакомиться во время одного из походов на юг. «Береги их, – шепнул тогда воевода, обдавая мальчишку душком кислого меда, – носи с собой, пока не найдешь доброй землицы, а если найдешь, зарой и жди. Может, и тебе удастся покушать слив. Только намотай на ус еще кое-что: странная штука, но это не простое деревце. Ты ешь плоды этой сливы и поначалу будто хорошеешь и растешь, но потом начинаешь чувствовать, что тебе все время не хватает. И однажды тебе захочется испить смолы, остерегись делать это, парень. Когда ты решишься на это первый раз, и притронешься к ней с некоторым омерзением от собственного действия, но перевешиваемый желанием, горький сок насытит тебя. Но жажда лишь будет расти, и с каждым разом тебе все сложнее будет утолить ее, в то время как твоя жизнь вывернется наизнанку. Труды и развлечения разладятся, ты начнешь избегать друзей и соратников, и они ответят тебе взаимностью, солнце больше не станет греть твое лицо даже самым ясным утром, и деревце рано или поздно зачахнет, как и ты сам. Не пей сливовой смолы, – договорил воевода, врастая носом в столешницу и окутываясь тяжелым храпом». Мальчик не слишком поверил словам уставшего воина, но косточки сберег. И вдумываясь пока лишь в начало рассказа отцовского сподвижника, в два счета вырыл ямку, поручая почве заветные семена.

Время шло медленнее, чем хотелось мальчику. Далеко не так быстро, как он думал, но уже весьма скоро слива возвысилась над землей и разродилась первыми плодами. И, действительно, отведывая их, мальчик обретал остроту мысли, точность движений и звонкость речи, будто бы черная земля питала и его через мякоть слив. Он стал искусным охотником и отважным воином, легко добиваясь побед над соперниками и девицами. Но странное дело: с годами плоды стали терять вкус, и успехи радовали юнца все меньше, а неудачи становились все коварнее. Затем его уже нельзя было назвать юнцом, он возмужал и остепенился, принял власть от почившего отца и успел развязать новую войну. Воины ушли в далекий и долгий поход, а сам владыка внезапно заболел и остался в городе. Тяжелый недуг терзал его несколько недель, и, уже оправляясь от болезни, правитель ощутил пока не объяснимую и вязкую сухость. Тем же промозглым вечером белый от страха гонец передал ему мрачную весть: войска были разбиты наголову по вине брата владыки, бежавшего на вражью сторону. Когда правитель проснулся на следующее утро, воспоминания ужаснули его, беспощадная память ткнула в него своим лезвием, снова и снова распахивая перед ним ночь и то, что он делал. Он притронулся к губам, и пальцы покрылись чем-то липким, он знал, что было на них. Спустя несколько лет, когда владыка проиграл войну, а земли его были опустошены окончательно, ноги в ужасе несли его от погони, ибо теперь он утратил власть и был гоним, словно дичь, бывшими слугами. Правитель отыскал тропинку с трудом, она ничем не выделялась среди сотен других на пустынной топи, но та же память, не знающая жалости, провела бы его по ней и вслепую. Дойдя до ложбины, он сперва не узнал любимого уголка, перед ним был тот же заболоченный безжизненный край, что и на версты вокруг. Неожиданно владыка осознал, что перемены не произошли в мановение ока. Это место давно уже увядало, просто он не хотел ничего замечать. На мертвый иссохший обрубок он набрел не сразу и не сразу догадался, на что смотрит. Владыка жутко усмехнулся, подумав вдруг, что этот обрубок был когда-то живым, страдал от излишней влаги, ветра и насекомых, но ни разу правителя не посещала мысль о заботе и благодарности, слива существовала лишь для того, чтобы наслаждаться ее дарами и не более. А теперь он отнял у нее ее смолу, но не обрел ничего, все утратив. В сотый, в тысячный раз вспомнил владыка предостережение старого воеводы. Но сыновья не слушают отцов, а отцы дедов, ведь они не хотят видеть в них себя. И рухнув на серую землю, он зарыдал без слез, потому что высох так же, как и его деревце.

Амифон склонился на бок и грубо сплюнул на дорогу.

– Верно люди говорят, – просипел он, – попросишь у чтеца разобраться, он тебе сочинит сказку. Да и что за баран станет сажать в такую землю сливу.

– Я не могу исправить твои ошибки перед Каридом, Амифон, – вздохнул я. – Это сможешь сделать лишь ты сам, признав их и взывая к Вышнему о прощении. Для себя и супруги. Знаю, тебя гложет вина за прошлое, – продолжил я мягче, – однако у тебя есть и будущее. Твою жену не вернешь. Но ты и твоя дочь живы, и Майди, в отличие от жены, ты, я уверен, способен подарить добро и счастье. Думай об этом и о сливовой смоле. Ведь сказ был не только про знатность почвы.

Амифон не ответил. Ударив вожжами измученный круп скотинки, он устремил свои глаза вперед, со жгучим раздражением и неприязнью стараясь не поворачивать головы в мою сторону, кляня себя за глупость раскрыться чтецу, потерянное время и боль, вырвавшуюся из его памяти свежим надрезом на старой ране. Я чувствовал, что вся вина за это утро уже была переложена земледельцем на меня, и, кабы не народные суеверия по поводу Братства, мне бы предстояло вновь продолжить путь на своих двоих, в лучшем случае будучи высаженным.

Крестьянин не ждал таких слов, с самого начала он хотел услышать совсем другое. Что он, хоть и перегнул палку и виноват, но все же любил жену, и потому оправдывается. А жена, даже если и утопилась, несомненно, упокоится с миром, поскольку была доброй женщиной. Но я не мог произнести этого по двум причинам: во-первых, это было бы ложью, а никакая ложь не приближает к спасению. Во-вторых, я вновь и вновь поглядывал на шрам Майди, и эта полоска чужой злобы, отпечатавшаяся на ее несчастном личике, говорила мне во стократ больше, чем усатые уста крестьянина. С ее помощью я поймал за хвост то неуловимое, что так явно повторялось в облике родителя и дитя. Страх.

Отец боится посмертной кары за содеянное, а дочь боится отца. Я спрашивал себя, где в земледельце себялюбивый трепет за душу сменяется совестью, где в дочери дрожь перед постоянным гневом родителя уступает место почтению? Как выкорчевать из них первое и преумножить второе, если оба сплелись корнями? Какие еще слова я мог сказать, чтобы хоть ненадолго осветить чулан быта этих людей, чтобы изменить хотя бы один день их жизней, чтобы срезать с них хоть пару нитей липкой и властной паутины их собственного страха?

А ведь именно этого смутно безотчетно желали они в далеких уголках своих мыслей. Перестать бояться. Я вообразил себе не сутулого, сжатого в комок, измученного Амифона, каким он был теперь, а расправившего плечи, вдыхающего полный росой воздух новой зари созидателя. Я представил земледельца, честно шагающего по уготованному ему пути, терпеливо и спокойно встречающего ухабы и кручины житейских трудностей, поскольку все они – пыль у подножья Поручения. Я увидел вольного человека, возвышающегося над сломанными жерновами боли, которые он когда-то вытесал самому себе.

Я рисовал себе другой и Майди, и какой счастливой была эта девочка! Она смеялась, шепчась с подругами или играя с псом во дворе, а иногда пела по-крестьянски широко и задумчиво. И я был уверен, ей нашлось бы, что сказать людям кроме досужей молвы и женских сплетен, потому что каждый немой, как заклинание, проговаривает про себя речи, которые мечтал бы произнести. Но по злой шутке мироустройства даже малые их обрывки не слетят с его губ, тогда как языкастые дураки продолжат каждодневно засорять чепухой слух соседа.

Майди и Амифон, почему вы не способны воплотить в себе хотя бы горсть этих образов, почему вы напугали себя настолько, что даже желание вырваться из вязких болотных дней, сквозь которые вы тащите бремя своих рал, ничто в сравнении с ужасом поменять привычный уклад? Подобно челюстям огромной коровы, вы год за годом уминаете жвачку, сливаетесь с ней, перестаете отделять себя от нее. Что же останется от вас, если придется сплюнуть?

– Вот он, острожек холопский, – хмыкнул Амифон, указывая в гору и как будто даже повеселев.

Я удивленно взглянул на возницу. Я был уверен, что тот больше не заговорит со мной, но, видимо, ошибся, посчитав для себя его образ полностью сложенным. Этот человек, сотворивший столько зла в своей жизни, сумел пересилить себя и заговорить с чтецом – он все еще не был потерян для Карида.

– Почему же острожек и почему холопский? – живо полюбопытствовал я.

– Да воли у них нету, – отозвался земледелец, – потому и острожек, потому и холопский.

Весело труся вверх по склону наперекор встречным морским порывам, скотинка Амифона медленно увлекала нас на край утеса, где бугристым неровным пятном, словно жирный прикорнувший жук, распластал свои жгутики-лапы город.

Крепостная стена брала свое начало от скал на севере, долгим полукругом загибаясь к обрыву на западе, в то время как утес опускался на юг к пристани. Эта твердь толщиной в добрую колесницу с семью дозорными башнями и могучим станом дубовых ворот была подготовлена к многодневным осадам. Но будучи детищем времен ига южан, пережив их господство и набеги чужаков с моря, она не смогла воспротивиться натиску времени. Уже за четверть версты бросались в глаза глубокие трещины кладки, осыпавшиеся, будто поеденные пастью великана, вежи⁸, поросшие зеленой шерстью мха дыры, некогда бывшие бойницами, и бесцветные, лишенные своего голоса, стяги, на которых едва ли и с нескольких шагов можно было различить нарцисс. Так увядала слава Кимра, и начиналась суета. Долгими извилистыми жилками отрастали от крепостного вала улочки, проводящие любого приезжего мимо жара мехов кузней, аромата пекарен, глухого стука плотницких, круговертей гончаров, шустрого свиста игл портных, влекущей истомы бань, скручиваясь в рыночную площадь, где его заполучали торг, ратуша и привычно ждущая своего часа плаха.

Лес деревьев остался позади, передо мной открывался лес людей.

II

Утомленные спицы арбы застыли у ступеней ратуши. Я попросил остановиться здесь, и теперь встреча с крестьянином и его дочуркой, так смутившая каждого из нас, прикатилась к прощанию.

– Спасибо, что помог выиграть время, Амифон из земледельцев, – произнес я, кивнув своему вознице. – Успешных дел в городе. Карид да будет тебе спутником!

– И тебе, чтец, – коротко бросил Амифон. Привычным движением он подбросил вожжи. Ловя последнее мгновение, я взял в руку ладошку Майди.

– Будь счастлива, девочка, – шепнул я, скривив рот одной из тех улыбок, что взрослые обращают к ребенку.

Она пугливо отдернула кисть и робко кивнула мне в ответ. Ее светлое личико отлетело от меня, и через мгновение его уже не было. Как будто телега Амифона продолжила падение с обрыва, тогда как мне посчастливилось зацепиться за уступ скалы. Или это я падал?

Рыночная площадь оживала. Мне захотелось стать участником ее пробуждения и, поскольку колокол ратушной башни свидетельствовал о все еще раннем часе, а двери оставались затворенными, я направил свои сапоги к ближайшему торговому ряду. Лотки постепенно заполнялись товаром. Ремесленный люд начинал растекаться по привычным желобам прилавков, громко здороваясь, плюясь, толкаясь и споря за места в надежде урвать кусок у купцов, пестрые лавки которых распахивались позже. Не отставали от продавцов и покупатели. Деловитые водянистоглазые женщины, жены и дочери горожан победнее или служанки горожан побогаче, засновали между рядами, словно бусины по леске. Обладательницы пухлых ручек попутно отпихивали своих тощих соседок, обдавая их возмущенным кудахтаньем, хотя и те, выказывая большую прыть и гибкость, порой с ответным шипением давали жару первым. На другой конец моего переулка вынырнули две молодые горожанки, о чьем возрасте, правда, тяжело было судить из-за повышенной загрязненности. Вслед за ними из улочного клубка проявились очертания горожанина постарше, бессвязно передвигавшего ноги, столь же бессвязно, как и челюсти. Отцом ли, братом, ухажером или случайным знакомым приходился он горожанкам, установить было затруднительно, но, как бы то ни было, он безуспешно пытался нагнать их, попутно совершая в воздухе хватательные движения. Потеряв терпение, одна из девушек приостановилась и резко ткнула его в плечо, отчего тот сменил положение на лежачее. Продолжая переставлять уже не касавшиеся земли стопы, а также совершать свои странные хватательные движения, он то ли считал, что продолжает идти, то ли пытался подняться. Горожанки ускорили шаг и свернули в другой ряд. Я проводил их взглядом, а когда вернул его лежачему, тот уже оказался сидячим и храпящим. По-видимому, притомившемуся собрату помогли двое стоявших рядом с ним босяков, прислонив его к овощному корыту. Впрочем, эти двое быстро нашли себе более занятное дело, наблюдая за кудрявым калекой, страдавшим суставами. Тот тащил с рынка кулек с покупками, но, видимо, не мог взять его на руки – это было бы слишком мучительно для ног, поэтому он волочил его сзади. Один из босяков попытался подражать его маленьким шажкам, уподобляясь так старательно и приводя в такой восторг себя и товарища, что можно было посочувствовать его загубленному дару лицедея. Однако подражателю не дал в полной мере насладиться игрой отряд новых босяков, попытавшихся изъять у него винный сосуд. Возникшее в итоге небольшое ожесточенное столкновение привело к рассыпанию винного сосуда и следующему небольшому ожесточенному столкновению. Не заставил себя ждать стук копыт, и пострадавшие с потерпевшими, в один миг обратившись в соучастников, убрались с площади. Через полгорсти по их души промелькнули суровые спины всадников.

Внезапно мои наблюдения за милыми чертами утренней городской жизни дополнились криком: «Держи вора!» Призыв донесся из соседнего ряда. Я услышал, как ко мне приближается шелест проворного бега, и не преминул укрыться за низкой тележкой корзинщика, жестом попросив того не суетиться. Моя рука без промедления обременилась дорожной палкой. Корзинщик торговал на северном краю площади, куда вели сразу несколько мощеных жилок, сливавшихся здесь устьем. Таким образом, у беглеца появлялась возможность раствориться в одной из них на выбор, и он не промедлил. Как только его пятки сверкнули по другую сторону телеги, мое тело выпрямилось под тележкой подобно отлаженной тетиве, но даже при всей молниеносности моих действий палка едва успела создать препятствия татю. В следующие мгновение я вскочил на ноги, увлек с собою плетенку для белья и бросил ее на голову споткнувшегося, который уже почти сумел подняться. Я вновь опрокинул его и придавил к земле, заломив руки. Только теперь после того как мой противник был повержен, мне бросился в глаза его крохотный рост: я боролся либо с карликом, либо с ребенком. Внезапные всхлипы побежденного явственно указали на второе – я причинял боль дитю. Моя хватка бессознательно ослабилась. Почувствовав упадок моих сил, мальчик рванулся, и в тот же миг в нескольких шагах от меня громовым раскатом пронеслось: «Не отпускай его!». Голос, возвестивший это, как и призыв к поимке, принадлежал несшемуся к нам тучному бородачу в замызганном переднике. Он прытко перекрыл пострелу пути к отступлению и схватил его за руку.

– Сожми-ка другую покрепче, – то ли попросил, то ли приказал мне бородач.

– Его нужно отвести в Управу, – сказал я.

– Разумеется, но мы отведем его ко мне.

– Куда же?

– В трактир. Конан-трактирщик к вашим услугам, – представился мой новый знакомый.

– Арфир-чтец к вашим, – отозвался я, пожимая свободную лапищу Конана. – Тем не менее, господин трактирщик, насколько я помню, закон Кимра требует препроводить вора…

– Закон Кимра требует кромсать ворам конечности независимо от возраста. Вы этого хотите, господин чтец?

Я осекся. Действительно, такая простая взаимосвязь не пришла мне в голову. Тать⁹ должен быть пойман, тать должен быть осужден, тать должен стать калекой, но если тать – ребенок, то закону или совести ты отдашь предпочтение?

Трактир в столь ранний час был почти пуст. Лишь пара-другая забулдыг опохмелялась в полумраке у подгнивших столов. Пересекши пыльный угрюмый зал, прорезанный солнечными лучами и пронизанный кислятиной, и его кухонную часть, пропитанную манящим паром жаркого, мы очутились в небольшой комнате. Конан запер дверь. Воренок бросил на меня разъяренный взор из-под черных как смоль прядей. Глядя на его глаза полные гнева, детской обиды и досады, присущей любому пойманному, я гадал, отчего этот мальчишка встал на путь присвоения чужого и сумею ли я поменять что-нибудь в его судьбе.

– Наконец-то ты попался, Аиф, – провозгласил Конан, сияя.

– Ты знаком с ним? – удивился я. (Мы быстро перешли на «ты» с трактирщиком).

– Да я его пеленал в свое время. Вот только с тех пор, как он научился ходить, за ним трудновато угнаться. Давай-ка тряханем его, как следует.

Полы плаща Аифа обнаружили под собой два туго набитых кошеля. Конан ухватил один, а второй оставил.

– Я гляжу, ты успел обчистить кого-то до меня, – усмехнулся трактирщик, – плодовитое утро. Судя по бархату и рисунку, это добро господина травника. Я прав?

Воренок угрюмо кивнул.

– Что с отцом, Аиф? – спросил серьезно Конан.

Мальчик не отвечал. «Уж не онемели ли все дети Кимра», – подумал я, вспомнив Майди.

– Он совсем плох, – ответил Аиф после продолжительного молчания. – Не работает. Айлир нечего есть, а мне работу не дают. Знают, что вор и… из-за отца тоже.

– Понятно, – произнес сурово трактирщик. – Я беру вас с Айлир к себе. Платить пока не буду, но голодными не оставлю. Украдешь или будешь отлынивать, второй возможности не будет. Попадешься, отдам в Управу. По рукам?

Он протянул мальчику огромную ладонь. Аиф встретил ее своими тощими пальчиками.

– Только можно мне брать для отца немножко еды и меда? – пробубнил он, потупившись.

– Пожалуй, – вздохнул Конан, – но пусть ему носит Айлир. По вечерам я буду отпускать ее домой.

– Вот что, Аиф, – вмешался я. Трактирщик и мальчик обернулись ко мне, слегка вздрогнув и, вероятно, забыв о моем присутствии. – Я не знаю ни тебя, ни Конана, и не имею намерений вмешиваться в ваши дела, скажу лишь, что мне нравится предложение обокраденного, и я надеюсь, что ты не спугнешь счастливую птицу. Тем не менее, поймал тебя все же я, поэтому именно у меня больше права распоряжаться твоей участью. Я преспокойно могу отдать тебя под суд, однако для всех кроме нас троих забуду твое имя и лицо, как будто бы мы и не встречались. Но взамен ты дашь мне возможность один раз просить тебя об ответном одолжении в тот день и час, когда буду в нем нуждаться. Что скажешь?

Трактирщик присвистнул.

Аиф слегка заострил уголки губ.

– Скажу, господин чтец, что пока иметь дело с господином чтецом приятнее, чем с господином катом¹⁰.

– Достойный ответ, Аиф, – одобрил слова мальчика Конан. – В полдень я проведаю твоего отца и заберу вас с сестренкой. Вы ведь по-прежнему у золотаря, так? Не вздумай не быть дома в назначенный срок – я расценю это как нарушение уговора. Теперь ступай.

Трактирщик отпер дверь и встающий на истинный путь воренок, растворился за ней, не прощаясь. К моему скрытому ликованию вслед за этим хозяин харчевни самолично принес мне плошку с горячей овсянкой и телятиной и кружку.

– Каким ветром тебя занесло в этот город, чтец? – спросил Конан, отыскав две лавки и предложив присесть.

– Ветер дул от города, – усмехнулся я, – а вообще я прибыл для переговоров с вашим владыкой.

– С Брохвелом?

– Да. Но оглашать предмет и цель нашей предстоящей беседы я, естественно, не властен.

– А я бы и не стал спрашивать. Мне вполне хватает внимания со стороны парочки местных разбойников, чтобы выставляться еще и перед управскими. Вот что мне действительно любопытно, так это увижу ли я еще сегодня Аифа.

– Думаешь, обманет?

– Надеюсь, нет. Но когда в два щелчка разживаешься вереницами монет, а потом вдруг приходится потеть за одну единственную в неделю, разве не засосет под ложечкой вернуться к первому и плюнуть на второе?

– А давно он ворует?

– Луны четыре время от времени. Он и меня-то сегодня обокрал не впервые. Тянет только у приятелей отца, знает, что тяжко нам его пострела под топор отдать, вот только сегодня почему-то и травнику досталось. Один раз его ловили. Байфан-кожевник высек его так, что пил у меня вечером левой, настолько утомилась правая. Аиф вернул владельцам награбленное и пару недель сидел смирно, а сегодня за старое. И все из-за отца, кузнеца.

Эйнин был славным мастером и добрым другом, до того как семь лет назад с ним не приключился паршивый случай. Однажды к нему в кузню заявилась девица из знатных, красоты сказочной, и заказала нож. В общем, ничего особенного, кроме того, что приходила она это дело сама вести, а не через прислугу. В оговоренный срок лезвие было готово. Девица вновь пришла сама и щедро оплатила работу. А через несколько дней ее старшую сестру и маленького брата зарезанными нашли в постелях. Душегуба, в чужой крови, бешеного, как псину, изловили сразу же. Им оказался конюх семейства, а орудием убийства – нож Эйнина. Ну, в Управе не полные дураки сидят – сообразили, что без девицы тут не обошлось. Конюха пытали, да он все одно твердил: бес его попутал, а девица ни причем. Тогда про нож вспомнили, глядят: выделка высшей пробы, вызвали кузнецов, а тут какая штука выходит, чтец: из прислуги о клиночке-то этом не знал никто. Выходит, если б тот, кто ковал, на нее показал, тут для ведьмы дело-то совсем по-другому бы обернулось. Оно, конечно, и странно, что она, убийство вздумав, сама под себя ножом этим копала. Ей бы его, наоборот, на виду держать, а потом кражу разыграть, но будто знала она, что кузнеца опасаться нечего. В общем, дошел черед и до Эйнина, спрашивают: «Ты нож ковал?». А он возьми да и соври: «Нет, не моя работа. И девицы этой в глаза не видел». Молва потом шла, что, мол, и его, выходит, захомутала, а мне вот думается, боялся он, как бы его собственным же ножиком холопы ее не пощекотали. Конюха, короче, вздернули, девицу не уличили. Мать ее, хвала Кариду, уже успела почить, а отец крепко хворал и вовсю собирался к супруге, видно, потому в ту пору девка дело это темное и затеяла. Ждать ей пришлось недолго: как узнал бедолага, что с детками стало, так на тот свет и отправился. Вот только и пировать на могилах родных не долго довелось ведьме. Редкая для бабы у нее была страстишка – на лошадях она носилась по-мужски и без седла иной раз. И уж не знаю, небеса ли, подземные ли владыки взялись свершить то, что не смогла Управа, только вечерком одним взбеленился под нею любимый рысак, скинул оземь, поломала она себе шею, да и сдохла. По мне так легкая плата за четыре смерти. Тут бы и конец повестушке, но для Эйнина все еще начиналось. Жене его в ту пору срок подходил разродиться, и получилось, что тем же вечером, как наездницу конь погубил, явила она на свет девочку и туда же к мертвякам. Тем самым вечером, понимаешь. На словах-то ему, понятное дело, посочувствовали, а по сути, чужое горе для людей – вино, дай волю, упьются. В наших краях в родах редко мрут, ну и начал народ судачить: поди, не ладно что-то с кузнецом, и про ножик, конечно, вспомнили. Говорили, карает его Карид за то, что девицу не выдал. Ну а дальше пошло-поехало. Начали у людей клинки эйниновы за столом в живот ближнего соскальзывать, молоты пальцы дробить, подковы слетать, стремена ломаться, замки вскрываться, оси гнуться. Правда, с кем это приключалось, трезвыми не ходили почти, да кто ж на это смотрит. Решили: ясно, проклят Эйнин, и с ведьмой покойной в сговоре. Доболтались до того, что он конюху помогал ее маленького братика резать и жену собственную после родов придушил. И тут уж к гадалке не ходи, чтец, больше всего питали эту молву ковали.¹¹ Старались они не зря: помаленьку меха Эйнина выдохлись, кузня остыла, а дорожку к ней подернуло травой. А кузнецу что оставалось? Раньше его хоть работа от печали лечила, а теперь… Он и до всей этой чертовщины осушить сосудец другой не прочь был, а тут по-черному пошло. Друзей у него всего ничего осталось: я, вот да Байфан. Ну, мы его пытались на ноги поднять, железки заказывали без особой надобности. Да куда там! Постучит чуток – и в трактир. К себе я его быстро пускать перестал, так он – пропойца, дурень, в лицо мне плюнул, предателем назначил, а что деньгу, на которую он в других питейных пробавлялся, я ему выдавал, это он и забыл, видно. После такого и у меня терпение лопнуло, крикнул на него, чтоб больше на глаза мне не попадался. Тот правда, на следующий день явился почти трезвый с извинениями. Кончилось всё покамест уговором моим с золотарем, чтоб Эйнин ему лошадку подковывал да обручи на его бочке смрадной подновлял. За счет этого кузнец еще по свету белому и передвигается. Опустился он страшно, так если бы один жил! Аиф и Айлир совсем оборвышами ходили, босые, голодные. А как зайдут в мало-мальски приличное место… Они бы огрызку хлеба недоеденному рады были, а им про родителя пару ласковых и за дверь. Вот так и получилось, чтец, что Аиф воровать пошел.

Он умолк, и я оставил тишину нетронутой. Сказ о несчастном кузнеце и его семье воплотился в крепкий настой воспоминаний для харчевника и размышлений для слушателя-чтеца. Эйнин, как и Амифон, тяжело переживал утрату жены. Вполне возможно, «сочувствующие» соседи довели его до того, что он считал себя причиной ее смерти, ведь люди Кимра редко упускают случай протянуть несчастному камень вместо хлеба. Если принимать повествование трактирщика за чистую монету, кузнец был виновен в кончине супруги куда как менее крестьянина, но для сорняков клеветы почва всегда благодатна, а, значит, мнимая вина легко становится виной несомненной. Я размышлял об их детях: о суровой опеке над Майди, зажатой под железной пятой отца, и об отсутствии всякой опеки над Аифом и Айлир, блуждающими между безразличными наглухо запертыми сердцами. Я размышлял о них самих, и мне казалось, что озлобленного, но крепкого духом Амифона, продолжающего держать в узде хозяйство, и отчаявшегося нищего Эйнина роднило не просто схожее горе, но страх и пустота, вырывавшиеся из него гадким стеблем. Страх и пустота, словно челюсти вечно голодного дворового пса, каждодневно отгладывающие от их жизней по кусочку…

– Проклятье! Травник! – рявкнул вдруг Конан, выдергивая меня из дум. Бородач держал в руках бархатный кошель.

– Полагаю, что все же лучше было бы вернуть его хозяину, – ответил я, следуя за мыслями харчевника. – Тебе это делать, пожалуй, не стоит, ведь люди наслышаны о твоей дружбе с Эйнином. А вот я напротив личность хоть и подозрительная, но неизвестная. Травник знает Аифа?

– В том-то и штука, что навряд ли. И зачем он его обчистил, ума не приложу?

– В этом случае есть надежда, что он плохо помнит его лицо, – продолжил я. – Что ж, я придумаю, как представить дело, не навлекая подозрений на твоего подопечного.

– Постарайся. Ты найдешь его дом на углу Портняжной и Скорняцкой улицы. Осторожнее, чтец: травник этот – та еще шельма.

– Ведающий травами и об отравах проведает.

– Ха! Крепко сказано. Странный ты парень для чтеца, чтец. Почему ты покрываешь вора и даже собираешься лгать ради него? Неужели, действительно, думаешь, что Аиф отплатит сторицей?

– Я проявляю милосердие, Конан, порой оно перевешивает закон и впоследствии способно более окупить себя. А почему ты веришь, что я тот, кем назвался? Быть может, я на самом деле из Управы, и ночевать тебе доведется уже не в харчевне.

– Не-е-т, – рассмеялся Конан. – На то я и трактирщик, чтоб уметь читать по лицам. С Управой ты явно не в близких, в тебе даже есть что-то… – он на мгновение замешкался – обратное управскому. По крайней мере, если я ошибся, значит, ты – первый среди притворщиков, и мне будет не так обидно стучать зубами в подвалах.

Я убрал травникову мошну в котомку. Мы поднялись.

– Что все же стократ приятнее серки, – закинул я удочку, припомнив занимавший меня предмет беседы.

Лицо харчевника вмиг помрачнело.

– Я не знаю о серке ничего кроме слухов, чтец, как и все простые горожане, что же до лекарей, то…

Зал за дверцей не дал ему договорить, оборвав буйным грохотом. По-видимому, пьяная ссора, разворачивающаяся там уже несколько горстей, перешла боевой рубеж. Конан торопливо пробасил:

– Извини, брат, дела. Жена у меня в отлучке, вот и приходится самолично гонять этих гнид. Рад был познакомиться. Как разберешься с травником и ратушей, заскакивай.

Трактирщик решительно выдавил дверцу и, пыхтя, ринулся к бузатерам, уже успевшим завязать кровопролитное сражение. Я вышел вслед за Конаном, но не стал торопиться с уходом. Несмотря на очевидную телесную мощь харчевника, ему противостояло четверо рож не самого робкого десятка. Над моим левым ухом просвистела горловина сосуда. Через мгновение вслед за нею отправился и метатель. Конан развеял мои опасения, словно струйку пара. Он переправил к выходу еще одного нарушителя спокойствия, сорвал с пояса третьего кошель и, уточнив у схоронившейся за печью служанки, сколько уплачено за попитое и побитое, вытащил из мешочка пригоршню монет, бросив затем оставшееся уползавшему владельцу.

Противники, а теперь товарищи по несчастью в лице бородатого хозяина харчевни, с руганью и плевками освободили помещение. Не задерживался более и я.

Улицу щедро поливали золотистые солнечные лучи, что заставило бы горожан распахнуть плащи, если бы не вернувшийся неутомимый морской ветерок, раскачивавший надо мной вывеску с блюдом и кубком. Город окончательно завертелся. Мимо бодро сновали тележки, гарцевали лошади, скользили тюки, проплывали кувшины. Я вновь заслышал колокол с башни и выяснил, что сожёг не меньше свечи с Конаном и Аифом. Таким образом, я уже порядком опаздывал в главное городское здание, но откладывать утешение обкраденного был не вправе.

Дом травника обнаруживал себя сразу. Эта основательная каменная постройка в три яруса, наверняка скрывавшая под собой и обширный погреб, оставляла не у дел неказистые дощатые жилища скорняков и портных на одноименных улицах, обнаруживая благоприятное состояние дел хозяина. Едва я направился к роскошному строению, из-за угла вынырнул высокий худощавый светловолосый господин, видом напоминавший лекаря. Господин промелькнул передо мной короткой вспышкой и растворился за приоткрытой дверью. Бесшумно переступив порог вслед за ним, я обнаружил перед собой просторную полутемную комнату, заполненную душным пряным запахом. Стены помещения, как и положено, были усеяны полками со всевозможными ларями, баночками и сосудами из фаянса, фарфора, керамики и стекла. На полу под полками располагались сложенные друг на друга жбаны и бочонки, а стол травника загромождали колбы с несколькими порошками и брошенная меж ними каменная ступа. По всей видимости, травник и высокий господин удалились наверх по срочному делу, и этот мой несложный вывод в скором времени подтвердило шуршание над лестницей, расположившейся справа от стола. Мне оставалось смиренно ждать хозяина, не представляя, сколько может продлиться беседа наверху, или же подняться и заявить о себе. Терпеливо стоять на месте, в то время как можешь действовать, – это всегда было для меня испытанием испытаний, и тем утром я провалил его, не раздумывая. Однако же, едва я очутился на втором ярусе, мои уши отчетливо различили слово «чтец». Я застыл, но тут же понял, что ко мне не обращались. Мной овладело новое искушение. Никто не видел меня внизу в лавке, а ступеньки я преодолел бесшумно (благо добротные половицы травниковой лестницы и не подумали скрипнуть), следовательно, мое присутствие все еще оставалось неведомым для обитателей, поэтому я предпочел до поры до времени схорониться в углу между проемом лестницы и проемом открытой двери, до которого оставалось два локтя. Я вряд ли пошел бы на такой неблаговидный и дурной поступок, как подслушивание, но, будучи знакомым с Кимром и его людьми, знал, что слово «чтец» не произносится в этой стране просто так, а когда вдобавок чтецом являешься ты сам, не стоит нестись без оглядки, если на каждом шагу рискуешь угодить в силок.

– Вы сказали: «чтец», господин верховный лекарь? – удивился елейный голосок, явно принадлежавший травнику.

– Да. Тебе это может показаться странным, Вихан, но когда я подходил к твоему дому, мне на миг почудилось, будто на другой стороне улицы стоит чтец. Впрочем, так это было или нет, я займусь этим позже. Перейдем к нашему делу. Полагаю, тебя следует прекратить истреблять мое время (ты знаешь, насколько оно ценно) своими нерешительными намеками и спокойно объяснить мне ту, без сомнения, серьезную причину, что послужила основанием оторвать меня от утреннего обхода.

Второй голос сухой, непоколебимый и властный был мне знаком, но я не мог припомнить откуда.

– Кошель, – пролепетал травник, – мой кошель. Сегодня я не нашел его, когда проснулся. Я обшарил весь дом, клянусь, господин верховный лекарь, но он исчез.

– В таком случае ты ошибся, Вихан. Тебе следовало обратиться в Управу.

– Да, но ключ!

В комнате наступило короткое затишье.

– Ты положил ключ в кошель? – спросил верховный лекарь, не повышая голоса.

Вихан промычал что-то трусливо-нечленораздельное.

– Ты знаешь, очень обидно терять ключи, особенно тогда, когда не можешь сменить замок. Не скрою: ты сильно огорчил меня, Вихан. Твоя рассеянность может дорого обойтись нашему делу. Кстати, ты обратил внимание, что даже не запер за нами входную дверь.

Травник метнулся к лестнице.

Я неосознанно дернулся, но вовремя удержал себя.

– Постой, – приказал верховный лекарь. – Не убегай раньше времени. Сейчас ты отправишься в Управу и заявишь о пропаже. О ключе, конечно, ни слова. Любые известия должны немедленно передаваться мне. И сообщи Килоху, что я навещу его сегодня.

А Серые слободы¹² так обширны, – неожиданно прибавил он, усмехнувшись, и эта усмешка заставила меня вздрогнуть.

Когда лекарь и травник спустились, я безмятежно разглядывал колбу с волчьим сердцем.

– Вы кто?! – взвизгнул травник, обнаружив меня.

– Арфир-чтец, к вашим услугам, – откликнулся я. – Вы господин травник?

– Да, – гаркнул Вихан, оказавшийся полным краснолицым крысоглазым типчиком.

– Думаю, это ваше, – я протянул ему мошну. – Я нашел его рядом с этим домом со стороны Портняжной улицы. Рисунок совпадал с изображением на щите¹³, поэтому я предположил, что хозяин, возвращаясь домой, обронил его.

Вихан не слушал меня. Он судорожно развязал веревку и, просияв, чуть было не вынул заветный предмет недавнего разговора, но лекарь бросил ему взгляд столь отрезвляющий, что травник едва не выронил драгоценный мешочек.

Я присмотрелся к собеседнику Вихана. Как мне уже удалось подметить ранее, это был худой немалого роста горожанин моих лет. Наряд с первого взгляда выдавал в нем серного лекаря. Пропитанный воском толстый темный плащ обволакивал его с головы до ног, кисти рук плотно закрывали кожаные перчатки, в одной из которых он держал длинную гладкую трость с тяжелым набалдашником. К ларчику на шее и связке чеснока на поясе, пожалуй, оставалось добавить лишь птичью личину,¹⁴ однако голова лекаря была открыта. Ее украшала бледно-пшеничная копна прямых волос, ровно укороченных под горшком. Посаженные под высоким лбом голубые глаза прохладного морского отлива, возвышались над точёным без горбинки носом. Маленькие губы, бледные и поджатые, не портили этого несомненно красивого лица, которое вкупе со стальным нравом, по-видимому, увлекало за собой сердца многих женщин и подчиняло волю многих мужчин. Это лицо доводилось встречать и мне, и, припомнив голос лекаря, я осознал, где и при каких обстоятельствах. Ступив в его сторону, я отчетливо произнес:

– Мельник, где зарыл зерно?

– Не узнаешь, не дано, – без запинки, ответил лекарь, улыбнувшись.

Я распахнул руки для объятья, но он молниеносно выбросил ко мне освобожденную от перчатки ладонь, сохранив тем самым между нами расстояние. Как и когда-то последовало крепкое рукопожатие, свидетельствовавшее о неподдельном уважении.

– Здравствуй, Арфир, – поприветствовал меня лекарь, – я знал, что ты вернешься к нам.

– Я здесь по делу, Бран. А ты все-таки стал борцом с хворью. Судя по твоим одеждам, сказы о здешнем бедствии – правда.

– К сожалению, да, Арф. Судя по твоим одеждам, ты тоже не изменил своим намерениям. Но я полагаю, что твое дело с господином травником, как и мое, завершено, и мы можем его покинуть. Стоило бы поблагодарить господина чтеца за его внимательность, Вихан.

– Спасибо, господин чтец, – прокудахтал травник, не заметив издевки в словах Брана.

– Как это тебя занесло на Портняжную, Арф? – полюбопытствовал лекарь, когда мы вышли. – Ты наверняка направлялся в ратушу, зачем же делать такой крюк?

– В дороге, проницательный ты мой, я порвал плащ, не идти же в приличное место оборванцем, – соврал я на ходу, чувствуя, что Бран мне не верит.

– Что ж, ясно, – вновь улыбнулся лекарь. – С возвращением, Арф! Извини, но я вынужден ненадолго проститься: мой утренний обход и так уже чрезмерно затянулся. Дом у меня теперь на Ясеневой. Назови мое имя, и тебе покажут. Заходи к нам с Адерин на днях. Уверен, нам будет, что рассказать друг другу.

Я едва не подпрыгнул.

– К вам с Адерин?! – вырвалось у меня почти грубо.

– Она моя жена, – непринужденно объяснил Бран, словно не замечая во мне перемены.

Ошарашено кивнув, я во второй раз пожал сухую и костлявую, но крепкую, как прут, руку.

Пожалуй, такой она была и раньше, когда вместе с будущим верховным лекарем мы стреляли из пращей в соек, когда мы учились колоть дрова, когда мы карабкались на крыши и скакали по кровлям родного города.

III

Каждый из жителей Утеса по той или иной причине был привязан к главному зданию незримой нитью, вследствие чего его порог оставался нетронутым лишь в ночные часы. И, естественно, любой желающий решить свои вопросы с властью как можно скорее, устремлялся на площадь в ранние часы, дабы обогнать других челобитчиков. Поэтому не было ничего удивительного, что когда мне, наконец, удалось добраться до размашистого дубового створа ратушных дверей, тот уже основательно успел зарасти шерстью лохматых голов и рубищ, свалявшейся в хвост, что упирался в торговые ряды. Тем не менее, я уверенно направился к истоку этого чумазого ручья. Левая дверь оставалась заперта для ограничения потока, в то время как по обе стороны от проема правой за порядком следили два спешенных всадника. Едва я приблизился к стражам, те, не уделяя никакого внимания моей наружности чтеца, окатили меня привычным: «В очередь, падаль!», а один из них потянулся к бичу. Зная, что любые объяснения будут бесполезны и даже могут стоить мне нескольких шрамов, я молча выхватил из-под полы плаща свиток, скрепленный добротным сургучом с печатью. Разглядев печать, всадник убрал руку от кнута, и также ни говоря не слова, оттолкнул от прохода парочку просителей, жестом указав мне не задерживаться. В ноздри привычно ударил удушливый запах пота и плесени. Просторный мрачный зал ратуши, открывавшийся за дверьми, был испещрен сыпью конторок писарей. Повинуясь усвоенному с юных лет распорядку, между ними, словно между сотами, вертелся однообразно жужжащий рой людей, в этом чудесном месте превращавшихся в придатки к делам и тяжбам, с которыми они пришли. Здесь получали разрешение на житье и труд, вступали в права наследника, просили о разводе, заявляли о краже или убийстве, доносили на соседа. Первые два яруса ратуши занимала Управа, высшая городская власть в лице советников правителя располагалась на третьем, обителью же самого владыки являлась вторая помимо звонницы башня, очевидно, предваряемая отдельной лестницей, путь к которой оставался загадкой и предметом множества городских слухов и сказов. Бесстрастный писарь с лицом цвета извести, к которому мне довольно быстро удалось протолкаться, подтвердил, что я допускаюсь на второй ярус, разукрасив мой свиток своей росписью. Не теряя времени, я одолел первые валуны отвесной каменной лестницы, как вдруг на меня налетел сутулый и, вероятно, рассеянный молодой человек. Он второпях извинился, собираясь бежать дальше, но моя рука удержала его. Мне не потребовалось и двух мгновений, чтобы узнать в этом служащем Управы человека, некогда бывшего мне куда ближе Брана и Адерин.

– Двирид! – выпалил я, не в силах сдержаться. – Здравствуй, брат!

– Арф? – с радостным удивлением откликнулся он, в отличие от Брана не противясь объятью. – Как ты? Когда ты?

– Я приехал сегодня после рассвета, Двир. Ты служишь здесь?

– Да, я стряпчий.

– А где живешь?

– У нас дома.

– Он еще стоит? Однако.

– Что ты? Его же строил отец.

– У меня два прошения, Двир. Потом я бы хотел заглянуть домой.

– Служба заканчивается лишь после заката, но я, конечно, отдам тебе ключи. – Лицо брата вдруг омрачилось. – Правда, там Нерис… Пожалуй, тебе все же не стоит идти домой без меня, – продолжил он упавшим голосом.

– Что за Нерис? Собака?

– Нет, это моя…

До нас донеслось хихиканье. Оказалось, что несколько писцов, сидевших около лестницы, отвернули свои уши от просителей и с любопытством слушали наш разговор.

– Арф, – смущенно пробубнил Двирид, – мы мешаем здесь. Встретимся у дома на закате. Мне нужно идти.

Опустив голову, он стремительно зашагал вглубь зала. Стремительно, но теперь осторожно, опасаясь наткнуться на кого-нибудь, кто окажется менее дружелюбным. Я узнал эту походку. Когда мой брат выныривал из своего внутреннего мирка, он ходил так, будто все окружающее его было сделано из хрусталя, в то время как на самом деле он был куда хрустальнее окружающего.

Итак, ни друг, ни брат не оставили своих дел ради меня хотя бы на осьмую свечи, отложив на потом разговоры о моем прошлом, здоровье и целях. Пожалуй, я оказался бы заурядным себялюбцем, если бы пожелал этого. В конце концов, что плохого, если они выросли непраздными людьми? И все же мне было обидно, как буднично мы увиделись.

Ярус стряпчих поприветствовал меня бешеными воплями какого-то несчастного. Он носился взад и вперед по длинному сырому дурно освещенному проходу, вдоль которого были установлены скамьи, усеянные, как ни странно, в той или иной мере зажиточным людом. Я помнил, что проход загибался и прямоугольником опоясывал служебные помещения, перегороженные множество раз таким образом, что внутренний прямоугольник разбился на целые соты из крохотных комнат-ячеек. Каждый стряпчий владел собственной каморкой, однако те, чья дверь выходила прямо в проход, ведущий к лестнице, обладали большими правами и преимуществами. Тем временем бешеный поскакал на меня. Он все время повторял что-то наподобие: «Приноси-и-л!» и указывал сидящим в сторону коморок стряпчих, будто пытаясь призвать их на помощь. Его увлажненные глаза отчаянно скользили по скамьям, ни на ком не задерживаясь, при этом он попеременно хохотал. Уже в следующее мгновение наперерез бешеному тяжелой походкой шагал появившийся со ступенек спешенный всадник. Не упало и горсти, как вскрики умолкли внизу.

– В третий раз отказали. В третий, молодой человек, – неторопливым густым голосом проговорил по-морскому загорелый седобородый купец, расположившийся на скамье неподалеку. Он вежливым жестом указал на соседнее с ним пустующее место.

– Прошу простить, господин купец, – поклонился я. – Я спешу к стряпчему по делу.

– Ну, конечно, – кивнул седобородый, – как и все здесь. А вы по какому, простите за любопытство?

– Духовному.

– Ах, да. Этот плащ. Вы, разумеется, чтец?

– Арфир-чтец, к вашим услугам, – ответил я, чувствуя, что чтеца во мне узнают, пожалуй, быстрее, чем мне бы того хотелось.

– Дилан-корабел, к вашим. Да вы не тушуйтесь, господин Арфир! – воззвал купец. – Стряпчий, к которому я приглашен, как раз скоро должен освободиться, другие примут вас не раньше. Ладья у меня припозднилась, видите ли, идет с края света, напрямую в наши моря оттуда не попадешь. Ей приходится огибать полмира, мне объясняться с Управой, и, право, не знаю, что сложнее. Но верите ли, в третий раз.

– Вы об этом помешанном? – уточнил я, устроившись рядом с корабелом.

– Я бы лучше сказал, о непутевом. Ему уже было повторно отказано на прошлой неделе, но он все-таки явился еще раз – не может смириться, а между тем случай совершенно безнадежный. Вот вы, чтецы, уважаете письмена и свитки, а этот парень отнесся к ним легкомысленно и поплатился. На Утесе он появился недель семь назад, полагая ненадолго остановиться здесь и разыскать судно, уходящее на юг. У этого горемыки странная мечта – попасть к южанам не для торговли или иных понятных дел, а чтобы выяснить, так же ли они смеются, как кимрийцы. Я говорил ему, что бывал за морем множество раз и не обнаружил особых отличий, но вряд ли это принесло ему утешение.

– Вы знакомы с ним?

– Почти в той же мере, что и с вами. Месяц назад он сидел на том самом месте, где вы нынче, также дожидаясь стряпчего. Тогда он еще не был так отчаян, обладая способностью изъясняться и даже беседовать, как образованные люди, ведь это было его первое посещение ратуши. Он приехал на побережье с северных гор и, как я сказал, собирался в дальнее плавание. Естественно, такое путешествие предполагает значительные траты, поэтому несчастный продал дом со всем имуществом, и на бо́льшую часть денег приобрел яхонт. Прибыв на Утес, он поспешил к нашему меняле Корину, именующему себя златником, но не продал камень, а отдал на хранение, получив обычную в таких случаях расписку. Затем бедолага добрался до пристани и, к своему ликованию, нашел нужный корабль, готовящийся к отплытию через два дня. Вечером на радостях он хватил лишнего в харчевне на постоялом дворе, где остановился. По пробуждении в своей постели засветло с треском в голове, этот мечтатель потянулся к поясу, привычно проверяя, в порядке ли расписка, но ни нее, ни денег на месте не оказалось. Обшарив комнату вдоль и поперек и облазив харчевню, с тяжелым сердцем он вновь отправился к Корину. Однако меняла сделал вид, что видит его впервые. Так непутевый в считанный миг сделался нищим в чужом городе, потеряв дорогу на юг к мечте и на север к дому. Горемыке не оставалось ничего, кроме Управы. Когда он вышел от стряпчего, на него было больно смотреть. Власть в лице своего представителя не только посмеялась над ним, полностью подтвердив правоту Корина, но также допросила его и потребовала найти место в недельный срок. Не хочу кичиться добродетельностью, господин чтец, но я попытался помочь бедняге. Я предложил ему временную работенку в моем мореходстве, но тот был совсем раздавлен и не воспринимал мои слова. Тогда я пихнул ему горстку монет. Как я слышал потом от знакомых, он делал детские попытки обмануть златника. Отыскал несколько держателей кориновых расписок, взял у них образец и нарисовал подделку. Когда он предъявил это художество Корину, меняла лишь усмехнулся и выкинул его из лавки, пригрозив всадниками. Упорствуя в своем безумии, он нанял какого-то проходимца, чтобы тот устроил перебранку со златником и отвлек его внимание, в то время как владелец яхонта проникнет в хранилище. Однако этому «хитроумному» плану не суждено было сбыться, потому как проходимец просто сбежал с деньгами. Непутевый заглянул в Управу еще раз. Теперь он умолял стряпчих за счет казенных средств написать и даже послать гонцов на его родину, чтобы те отыскали местного меновщика, у которого и был приобретен яхонт, меновщик прибыл бы на Утес и подтвердил бы, что камень, хранимый у Корина, принадлежит непутевому. Думаю, его не бросили в подвалы только потому, что он доставляет чиновникам удовольствие своим унижением. Сегодня вы стали свидетелем его третьей попытки. Насколько я понял, он пытался доказать, что приносил расписку в первый же приход, и что она просто затерялась из-за нерадивости стряпчих. Окончание столь печального сказа вы видели. Вы можете подумать, господин чтец, что я заговорил об этом глупом и неудачливом человеке просто чтобы скоротать время или почесать языком. Не скрою, отчасти, да. Но мне занятно вот что. Все это время непутевый ел, спал и сходил с ума на том же постоялом дворе на мои деньги. Распорядись он ими по-другому, устройся на самую худую работу, пусть и не у меня, неужели не смог бы такой нестарый еще и здоровый подняться на ноги, заняться делом, скопить средств и в конце концов пустить их туда, куда он так хотел?

– Мне кажется, вместе с распиской он потерял веру, веру в мечту и в то, что способен ее достичь, – произнес я задумчиво. – Иные будто влюбляются в свое несчастье и страстно упиваются им, не желая от него оторваться, тогда как их прошлое и былые светлые надежды становятся лишь придатком их поражения, а они – его рабами.

– Стряпчий приглашает, – прервал мою мысль бесцветный голос из недр чиновного улья.

– Идите, – кивнул мне Дилан, – я старик, торопиться – удел молодежи.

– Спасибо вам, господин корабел, – поблагодарил я. – Карид да будет вам спутником!

– Полагаю, мы еще увидимся, господин чтец.

Обитель стряпчего длиной около четырех, а шириной – трех локтей, сходная, скорее, с овощным коробом, нежели с приемной, вмещала в себя два крохотных стола, один у стены противоположной проходу и один – у смежной справа от меня. Ближний ко мне стол занимал писарь, а сам стряпчий разместился за вторым столом в глубине помещения, если, конечно, называть глубиной расстояние в три шага. В углу между стряпчим и писарем возвышался ларь, до отказа забитый свитками. Вдоль дальней стены перед стряпчим приютилась лавка для посетителя, но та также не пустовала. Я, было, приоткрыл рот, намереваясь обозначить свое присутствие, как писарь молниеносно ткнул пером в следующую дверь, находившуюся в пятнадцати вершках от его уха. Во второй комнате со мной повторилось то же самое. Приоткрыв третью дверь, я был почти вдавлен в стену потоком людей, перемещавшихся к выходу из улья. Первым перед моим носом прошмыгнул рыжий коренастый чиновник, пробасивший: «Обождите!», вдогонку за ним проскакал проситель, гнусящий: «На вас вся надежда!» и в заключение трое пихающих другу друга в спину молодых людей, шепчущих: «Отец, подарочек не забудь ему…» и походивших на просителя, как две капли меда. Заглянув в третью комнату, я обнаружил точно такую же обстановку, как и в предыдущих, только очередная дверь находилась теперь не напротив, а сбоку. По-видимому, один из молодчиков горстью ранее висел на потолке, иначе трудновато было объяснить, как промчавшаяся мимо меня ватага здесь размещалась. Писарь, не поднимая глаз, устало махнул пером в сторону скамьи. Я еще раз оглядел комнатушку и передернул плечами при гадкой мысли о том, что Двирид проводит дни в такой же глухой безоконной клетке. Позади меня раздался резкий скрип: стряпчий вернулся. Я успел заметить в его руке небольшой мешочек, который он поспешил упрятать под плащ. «Подарочек» был успешно вручен. Рыжий чиновник грузно плюхнулся на жалобно всхлипнувшее кресло и одновременно брякнул «Ну!» (но у него получилось нечто вроде «На!»).

– Арфир-чтец к ваш…

– Ха! А у меня записано «Дилан-корабел», – воодушевленно перебил меня рыжий. – Меж тем корабел сидит снаружи, а вы на корабела явно не тянете.

– Верно, потому что я чтец. Арфир-чтец к вашим услугам, – терпеливо разъяснил я. – Господин корабел любезно уступил мне.

– Похоже, и впрямь, чтец. Ты смотри! – бросил начальник каморки писарю с развязностью, скрывавшей, впрочем, легкую настороженность. – И что же привело вас к нам, сударь книжник? – продолжил чиновник.

– Я хотел бы говорить с советником владыки по духовным вопросам.

Стряпчий крякнул.

– Крепко машете, господин чтец. Изволите шутить?

– Отнюдь.

– Эх, везет вам, что денек сегодня знатный. Внесу уж я вас в список и неделек так через семь…

Моя рука прервала этот снисходительный зачин, разместив перед чиновными веснушками свиток с печатью.

Рыжий побледнел.

– Я сейчас уточню… господин чтец, – пролепетал он. – За мной… пожалуйте.

С этими словами стряпчий растворился в улье, и я поспешил следом.

Чиновник петлял и шустро уворачивался от встречных торопыг. Не обладая подобными навыками, но пытаясь не упустить из виду его мясистый затылок, я попеременно налетал на разношерстных просителей, получая от них емкие прозвища и даже пару-тройку неплохих пинков. Больше всего мне пришлось задержаться в комнате с площадным шутом, зачем-то развлекающим чиновников подкидыванием куриных яиц. Естественно, второпях я задел скомороха, итогом чего стало прямое попадание яйца в рубаху тамошнего стряпчего с последующим растеканием по оной. Дальнейшее продвижение было в миг приостановлено перегородившим дорогу писарем. Тут же на подмогу подоспел и шут. Распорядись я неверно следующим мгновением, эти двое, несомненно, скрутили бы меня, однако вовремя поставленная подножка опрокинула скомороха на писаря, и, перепрыгнув через них, я обнаружил себя в широком проходе по другую сторону улья. Рыжий пропал, но единственным путем, которым он мог двинуться, была неприметная лестница, винтом уходящая на третий ярус. Однако едва стоило мне приблизиться к ней, как ступеньки заслонил словно отслоившийся от стены стражник. Мне оставалось ждать, но уже через полгорсти лестницу огласил перестук спешных ног. Стряпчий вынырнул из проема как раз вовремя, чтобы предотвратить повторную попытку нападения на меня со стороны сборища с шутом. Сделав знак стражу, рыжий пропыхтел: «Идите», и я последовал его словам.

Моим глазам предстал на этот раз совершенно безлюдный проход, все двери которого выглядели наглухо запертыми. Всмотревшись пристальнее, я заметил, что ближе к концу прохода стена будто подкрашена охрой: одна из приемных все же была открыта.

Я перешагнул через порог тусклой горницы. Мутная стеклянная завеса, перекрывшая собой оконную прорезь, превращала бойкий полуденный свет в полумертвый отросток солнца. Строгое убранство составляли лишь узкий поставец,¹⁵ хранивший два грязных свитка в себе и глиняный сосуд на себе, а также стол, словно выныривавший из противоположного угла, за которым, строго сложив руки, восседал советник. По-видимому, в точности тот же набор я застал бы за любой другой дверью прохода и как будто был разочарован этим, почему-то полагая, что попаду чуть ли не в тронную залу. Обитатель горницы, хмурый скрюченный человечек преклонных лет, вероятно, достаточно приглядевшись ко мне, протараторил:

– Господин Арфир-чтец, не так ли?

– К вашим услугам, – ответил я, приблизившись к столу.

– Я спрашивал вас не об услугах, а о вашем имени, – сухо процедил советник, – впрочем, будем считать, что вы тот, кем назвались. Можете присесть, не обязательно нависать надо мной.

Я слегка растерялся: присесть было некуда.

С удовольствием проследив за моим недоумением, старик ткнул пальцем в направлении окна. И, действительно, где-то между ним и конторкой я обнаружил крохотную скамью. Опустившись на нее, я сравнялся ростом со столешницей, заняв достаточно странное положение. Мой нос чуть не уперся в колени, спина согнулась, ноги почти сразу начали затекать и, кроме того, теперь, чтобы смотреть на собеседника, мне приходилось выгибать из такого положения шею. В свою очередь добившись полного неудобства для посетителя, советник приободрился и, наконец, приступил к делу.

– Итак, господин чтец, как долго вы пребываете на Утесе?

– С сегодняшнего утра.

– Цель вашего приезда?

– Личная беседа с владыкой по вопросу, беспокоящему Братство Чтецов. Мои полномочия представителя Братства и прошение о встрече здесь. (Я протянул к столешнице свиток с сургучом).

Советник прищурился. Он с неохотой принял свиток дрожащими узловатыми пальцами. В отличие от подчиненных старик воспринял печать спокойно. Сломав ее ловким щелчком, он раскатал лист и суетливо, но внимательно пробежался по нему глазами, придерживая его одной рукой, а вторую зачем-то прижимая к пояснице.

– Владыка тяжело болен, – благоговейно вздохнул он. – В ближайший месяц никакие встречи с ним невозможны. Единственные, кому дозволено приближаться к нему, – это слуги и лекаря, а уж никоим образом не чтецы, поэтому я отказываю вам в прошении. Однако, как советник по духовным делам, я мог бы заслушать ваши вопросы.

– Когда у человека серьезное недомогание, мне думается, чтец как раз тот, кого можно допустить к больному помимо лекарей и слуг, – заметил я. – Мне поручено обсудить дела лично с владыкой и ни с кем иным, поэтому и я даю отказ на ваше предложение. Я буду взывать о том, чтобы хворь оставила правителя, и, если отсрочка для повторного прошения равна месяцу, значит, я подожду этот срок.

– Для этого вам необходимо дозволение на проживание, – ухмыльнулся чиновник. – Вы им располагаете?

– Оно мне не требуется, – отрезал я. – Утес – моя родина. Я родился на нем в семье Амлофа-оружейника и, таким образом, следуя законам Кимра, имею неограниченное право на пребывание в родном городе.

– Верно, если только город вас не изгонит. Я помню господина оружейника. Это был достойный и состоятельный человек, но не советую вам рассчитывать на то, что его имя способно открывать двери. Если не ошибаюсь, наш служащий, Двирид-стряпчий, приходится вам братом.

– Да, но какое это имеет отношение к делу?

– Прямое, господин чтец. Для того, чтобы остаться в городе, вам нужно жилье, и ежели вы собираетесь остановиться у брата, не забудьте уведомить об этом нас.

– Где бы я ни остановился, Управа узнает об этом в надлежащий срок. А теперь я хотел бы получить разрешение на встречу с владыкой через месяц.

Советник взял перо и сноровистым движением нацарапал на свитке несколько строк.

– Через месяц, – прошипел старик, протянув мне лист, – предъявите страже. Это пропуск. Ко мне. Разумеется.

Последние слова он явно произнес через силу – я окончательно убедился в том, что его мучает боль. Мне вдруг безумно захотелось уйти. Внезапное малодушие убедило меня, что пытаться выбить из этого злобного недужного конторщика нечто большее, чем повторное свидание было занятием столь же бессмысленным, как уговорить лягушку петь соловьем. Запрятав разрешение под полу плаща, я с трудом оперся на одеревеневшие ноги и направил их к двери, так и не выпрямив до конца окаменевшую спину и дивясь тому, как быстро в этой горнице стройные превращались в горбатых. Тем не менее, на полпути к выходу я овладел собой и остановился, потому что второе ходатайство оставалось неоглашенным.

– Я не отпускал вас, господин чтец! – в то же мгновение окатил меня резкий оклик из угла. (Вероятно, хозяин горницы преодолел приступ). – Какого рода делами вы собираетесь заниматься, проживая на Утесе?

Голос советника прозвенел теперь невыносимо мерзко и даже пугающе.

Я обернулся. Чиновник-карлик облокотился на стол, нависнув над конторкой, будто потревоженная гадюка, не способная причинить врагу вреда силой тела, но полная такого количества желчи и яда, чтобы отравить его насмерть. Старик вонзил в меня свои крохотные расширенные зрачки, словно иглы, пытаясь разгадать мои намерения и будто уже приступить к их казни. Его яростный порыв был настолько резок и властен, что пару мгновений я не мог разомкнуть губ.

– Служением, – наконец прозвучал мой ответ тихо, но четко. – Я – чтец, читальная служба – мое призвание и мой долг. Дозволить мне его – мое второе прошение.

– А почему вы полагаете, что вам удастся служить здесь? – усмехнулся советник.

Я в два шага возвратился в угол, в этот раз оставшись на ногах.

– Потому что Управа дозволяла служить чтецам на Утесе и до меня.

Чиновник обрадовался этим словам, как будто ждал их.

– По дороге к нам, господин Арфир, вы, вероятно, слышали о вашем предшественнике. На Утесе, и правда, около трех лет трудился посланник Братства. За грядущий месяц вам, быть может, представится случай разузнать о его жизни и смерти, но предупреждаю: люди неохотно станут говорить о нем. Как случилось, что весной этого года он почил? Не верьте сплетням про серку: на его коже и языке не обнаружили следов этого проклятья, обрушившегося на наш несчастный град. Он умер от удара изнутри. Буря пронеслась в его груди и истрепала его сердце так, что то более не стало ему повиноваться. Полагаю, его кончина стала следствием мук совести, мук от сознания содеянного.

– Вы описываете его, как преступника, господин советник! – воскликнул я негодующе, – какая же вина ему вменялась?

– На вопросы отвечаете вы, господин чтец, – отрезал чиновник. – У меня достаточно более важных забот, чем сплетни и домыслы о ваших собратьях. Я лишь хотел показать вам, что в своем будущем служении на Утесе вам следует опасаться не Управы.

– Кого же в таком случае? – глухо спросил я.

– Вы скоро поймете. Управа в лице советника владыки по духовным вопросам, – продолжил он чеканно, подтянув к себе новый лист, – удовлетворяет ваше прошение и настоящим дозволяет вам, господин Арфир-чтец, осуществлять читальное служение и сопряженные с оным действия вплоть до следующего посещения вышеуказанного советника. Для этих целей вам во временное пользование предоставляется здание читальни на городской набережной. Ваша деятельность не может препятствовать торговле, ремеслам и прочим необходимым занятиям горожан, не должна ввергать их во вредоносные лжеучения и настраивать против действующей власти, в связи с чем Управа берется осуществлять необходимый надзор. На том прощайте.

Я пораженно принял еще один свиток из рук старого чиновника.

– Карид да будет вам спутником! – простился я.

Старик не ответил.

На полдороги к двери я вновь обернулся.

– Господин советник, прикажите своим слугам остричь вашу собаку и набить ее шерстью пояс.

– Что? – недоуменно посмотрел на меня чиновник.

– Это поможет от спинной боли.

– Какое вам дело до моей боли?

– Быть может, вам представится случай разузнать, – произнес я и вышел.

IV

Длинный обломок крашеного бука, служивший некогда подлокотником, отгораживал от меня заветные лари. По всей видимости, он был небрежно прислонен, а вернее, брошен здесь в те бурные дни, когда этот дом, утративший хозяина, превратился в ярмарку для всех желающих, «чтобы добро не пропадало». Перенеся обломок к ближайшему столбу, я, к великому счастью для себя, обнаружил, что посетители ярмарки не сочли содержимое сундуков добром. По мере нетерпеливого сдувания мною серого налета переплеты начали раскрывать свои имена, среди которых обнаружились такие исполины, как «О древесном владычестве», «О движении тел», «О хворях». В первые горсти мне показалось странным, что горожане не позаимствовали этот кладезь, поскольку большинство книг было обтянуто добротной кожей, а некоторые даже окаймлены железом, но я объяснил это себе все тем же суеверным страхом, в этот раз оросившим чтецкую мельницу.

– Эй ты, не делай вид, что не слышишь, долго там еще торчать намылился? – проорали снизу.

– Да, – торжественно провозгласил я, не отрываясь от осмотра.

– Что да? – не понял спрашивающий.

– Да, долго, – уточнил я.

– Ну, ну. У меня помощник уже всадника сюда ведет. Слышишь, всадника, – повторил голос в некотором замешательстве, будто удивляясь, что это слово само по себе не вернуло меня на первый ярус.

– Я слышу вас, но на вашем месте не стал бы беспокоить власти.

– А-а, не хочешь кнутом по спинке. Так выметайся!

– Простите, но я все же останусь, а насчет подметания вы совершенно правы, его давно пора здесь произвести.

Оскорбленный обладатель голоса собирался извергнуть в ответ что-то нелицеприятное, но его прервал мерный железный звон, знакомый каждому жителю Утеса. Впервые со времени моего проникновения к полкам я взглянул на нижнюю залу. Между двух полос-столов, протянувшихся вдоль всего нижнего яруса стоял, подбоченясь одной рукой, а другую опустив на рукоять меча, страж города, верзила-мо́лодец с выдающейся челюстью. Чуть поодаль от него притаился и тот самый помощник, белобрысый паренек с ухмылкой на лице. Навстречу этим двоим, взволнованно семеня ножками, устремился хозяин дома, столь трусивший подняться ко мне в одиночку.

– Почтенный господин страж, почтенный господин страж, – проворковал он, достигнув всадника, – вон там он наверху, забрался и не уходит.

– Он один? – уточнил страж безучастным басом.

– Да.

– Что ж сами не выгнали?

– Понимаете, он одет, как чтец.

– И что?

– Ну, как же, – понизил голос хозяин, – тут все-таки читальня была, а вдруг он с притязанием явился.

Не скрывая отвращение к владельцу, всадник махнул рукой и направился к лестнице. Хозяин и помощник двинулись за ним.

Спустя полгорсти страж города уже находился в трех шагах от меня. Его рука по-прежнему лежала на рукояти. Обитатели дома замерли на значительном расстоянии ближе к ступеням.

– Имя, занятие, чего ходишь тут супротив воли управителя? – объявил всадник.

– Арфир-чтец, к вашим услугам, – поклонился я. – Дело в том, что этот человек больше им не является. Простите, что не объяснил сразу, – обратился я к хозяину, – я торопился осмотреть книги и свитки и потому вел себя невнимательно по отношению к вам.

– Да ты что, из ума выжил?! – взвизгнул хозяин, бросившись в мою сторону, но затем удержавшись, не заходя дальше всадника. – Ты кто такой, чтоб вламываться в мое заведение и говорить, что я им не владею?! По какому праву?! Может, ты и не чтец вовсе, нарядился, вишь, и полез голову дурить. А если и чтец, так Управа мне отдала читальню, и дозволения за подписью стряпчего у меня имеются.

– Я посланник Братства, – спокойно произнес я, – и вы всегда сможете удостовериться в этом, а право, по которому я действую, здесь.

Я извлек из котомки свиток, недавно полученный на третьем ярусе Управы, и протянул его всаднику.

Власть имущий наморщил лоб, вгрызаясь в содержимое листа, было заметно, что читал он с трудом.

– Подписано советником Идвалом, – пробурчал он, наконец.

– Дайте, – кинулся к листу хозяин, в смятении утративший даже страх перед стражем.

Он несколько раз пробурил глазами раскатанный сверток, его губы пустились в пляс, вторя ногам, но не могли выдать ничего членораздельного.

– У тебя день, чтоб вывезти скарб, – все тем же безучастным басом распорядился страж, повернувшись к хозяину, и зашагал обратно к ступенькам.

Некоторое время все молчали. Я и помощник испытующе смотрели друг на друга, слушая затихающее внизу бряцанье. Хозяин же, вероятно, не видел никого и ничего, выглядя полностью уничтоженным. Неожиданно он вышел из оцепенения.

– Господин чтец! – взревел он, кинувшись мне в ноги. – Милосердный господин чтец! Дом игр – для меня всё, моя пища, мой воздух, моя жизнь. У меня больше ничего нет. Вы знаете, господин чтец, как играют дети? Веря в игру, отдаваясь ей без остатка, самозабвенно. Окружающее не властно над ними так, как над взрослыми, потому что у каждого ребенка лежит в кармане ключик от мира игры, и он волен убегать туда, когда вздумается. Повзрослевший не теряет тягу к игре, но игра все же преснеет, она превращается в досуг, в частичку окружающего, самостоятельная вселенная гибнет, и если бы появилось такое место, не поганый угол в кабачке с парой подгнивших столешниц, а настоящее место, где взрослый мог бы препоручить себя игре, оторвавшись от этого проклятого сущего снаружи, тогда, о, тогда он на какое-то время вновь стал бы счастливым, по-детски счастливым.

– И осчастливленный новоиспеченный ребенок проиграл бы последние пожитки в кости, – вставил я, нахмурившись.

– Да, проиграл бы! – в каком-то бешеном восторге согласился владелец. – А на что он потратил бы их там? Просто пропил, или, в лучшем случае, вложил бы в хозяйство. Один человек ведет веселую жизнь в игре, другой – скучную без игры, смерть придет к обоим. Моя мечта была в том, чтобы дать возможность второму стать первым, и ради этой мечты, господин чтец, я пожертвовал даже тем немногим, что имел.

Он приостановился. Его тело продолжало трястись, а легкие жадно втягивали воздух.

– Признание, – выдохнул он вдруг. Я стоял к нему вполоборота, опираясь на перегородку, отделяющую кайму верхнего яруса от проймы зала, но тут невольно взглянул на его искаженное отчаянием лицо. Этот человек, судя по всему, готов был отгрызть мне ноги, если я, не отказываясь от своих намерений, пойду убирать его игровые столы.

– Вы же чтец, и обязаны выслушать мое признание, – продолжил он с какой-то жуткой решимостью. – Так, слушайте. Я родился в семье некогда зажиточного портного. Мой отец был легкомысленным и недалеким человеком, он почти не занимался делами, свалил всю работу на подмастерьев, а сам только кутил. Мать в противоположность ему была бережливой женщиной и из-за отца становилась бережливей и осторожнее день ото дня. Меня почти все время держали взаперти, боясь, как бы я не поранился на улице или не попортил одежды, что неминуемо повлекло бы за собой траты. Как следствие, у меня не было ни друзей, ни толком игрушек. А я так хотел играть! Я воровал дощечки у соседа-плотника и пытался вырезать человечков, но как-то раз раскровил палец. Меня наказали и отняли все, что я выстругал. Я подбирал обрывки ткани в мастерской и вышивал зверюшек. Это тоже признали воровством, и меня наказали еще сильнее. По счастью, мне удалось научиться читать, писать и считать, до того как деньги и заказы закончились. Отец, как выяснилось, влез в большие долги, и однажды за ним пришли всадники, больше я его не видел. Потом всадники выгнали нас с матерью из дома. Мы некоторые время шатались по Утесу, мать сумела подрядиться мести одну лавку, но вскоре сильно заболела: закашляла кровью, и нас вновь погнали. Следующей ночью мать умерла. Я пошел бродить по пристани, полуживой от голода и стужи (надвигалась зима). Как приблудному псу, мне доводилось кормиться лишь объедками из помойной ямы. Я оборудовал себе уголок на складе между тюками, но кладовщики, конечно же, быстро узнали об этом. На меня устроили облаву. Если бы я был сытым, они ни за что не поймали бы меня, но на деле я лишь едва переставлял ноги. Меня отвели к начальнику, и тот распорядился «поговорить насчет оборвыша с гостями». Эти слова не предвещали мне ничего радужного: гостями были работорговцы, в ту пору стоявшие у Утеса на якоре. Мое маленькое сердце сжалось от страха и отчаяния: в одно мгновение я был приговорен к медленной мучительной смерти в колодках, как вдруг меня выручило неожиданное обстоятельство: писарь, вносивший записи в судоходную книгу, попросил соседа сложить трехзначные числа, но пока тот тянулся за абаком¹⁶, я уже выпалил ответ. Все с удивлением уставились на странного мальчика. Мои слова проверили и попросили сложить еще, от сложения перешли к вычитанию, и весьма скоро выяснилось, что я считал лучше всех в ведомстве. Так я стал помощником пристанного писаря. Правда, до учетных книг меня почти не допускали. Писарь ненавидел меня за мои способности. Ему была невыносима мысль, что какой-то грязный вонючий червяк считал лучше, поэтому большую часть дня я чинил перья и писала,¹⁷ мыл полы, чистил выгребные ямы и корыта, но зато вечерами до того, как свернуться на своей соломе в подвале, вечерами я получил возможность играть.

Я играл во все и со всеми. Я забирался на корабли и соревновался с моряками в кости, две доски и девять плясунов. Я возвращался на берег, проскальзывал к писарям и, после того как меня трижды выгнали и выпороли, сел за стол с начальником пристани. Мне разрешили ради смеха, но я сразился с ним в «Смерть владыки» и победил, став с тех пор неотъемлемой частью их сборищ. Я просчитывал ходы, просчитывал мухлёж, иногда и продувал, ревя и стуча кулаками по столу, и все же играл лучше прочих. Поначалу это бесило их, они даже всерьез объединялись против меня, но и тогда мне удавалось брать верх, в конце концов они смирились. Я пользовался все большим уважением, меня, в общем-то, полюбили все кроме моего руководителя писаря, который все продолжал драть меня за уши и оскорблять моих мертвых родителей, но начальник пристани, обратив на это внимание, приказал ему дать мне больше своей работы, и постепенно произошло неизбежное: я вытеснил его с места.

Годы шли, и для меня настало время познакомиться с новой игрой – любовной. Моей избранницей стала дочь начальника. Не скажу, что меня сильно привлекла тогда эта пухлая хохотливая девка, но во-первых: она была очень выгодной костяшкой на моей служебной доске, а во-вторых: других, за исключением пристанных шлюх, не было. Так или иначе, начальник обрадовался нашим отношениям и способствовал им. Мы женились, а я стал помощником своего тестя. Но жена занимала меня только по ночам, а вечера я просиживал за столом, как и раньше. Она жаловалась родителю, отношения портились. Я попытался пару раз провести с ней время, но как только она раскрывала рот, меня охватывала такая неизбывная тоска по игре, что я начинал стучать зубами. В конечном счете, мне пришлось уехать с Утеса. Я осел на одной глухоманной пристаньке на севере, где обзавелся новой женой, которая не уступала в глупости и подлости прошлой. Детей у нас не было. Единственным, в чем я продолжал находить смысл, оставалась игра. Не подумайте, что она была для меня лишь удовольствием. Чем более тусклой и никчемной становилась моя жизнь, чем больше смотрел я на жизни окружающих, тем чаще приходил к мысли об игровой сущности этого мира.

Да, господин чтец, (признающийся торжественно понизил голос) по мне все, что живет и умирает на нашем деревце¹⁸, подвластно законам некой игры. Назовем это первым шагом. Вначале мы узнаём правила, и вы, естественно, не будете спорить со мной, что они безжалостны, они предполагают страдания и смерть для каждого участника. Но правила еще не игра. Игра возникает тогда, когда мы начинаем бороться друг с другом и нарушать правила, когда мы, наконец, приходим к пониманию того, что нарушения и наказания за них – тоже часть игры. Сделать этот второй шаг способны далеко не все люди. Ведь большинство тех, кто там (он ткнул пальцем в направлении окна) – просто скот, жрущий и спаривающийся. При этом я, конечно же, не спорю, что каждый в меру присутствия ума стремится к выгоде, задумываясь ли или не задумываясь об игре. Поэтому первые два шага сами по себе мало что значат, они лишь подстегивают игрока, осознавшего, что он стал игроком по воле неведомой силы, совершенствовать свои навыки ради продвижения к победе над другими. Но что значит победа без счастья? Очевидно, что именно счастье является конечной целью игры. Однако все счастье, какое я наблюдал годами вокруг себя, ограничивалось следующим: скопить денег, развести хозяйство, хорошо выпивать с приятелями, и, наконец, вырастить детей, которые рано или поздно закашляют под ухом, намекая, что пора уже и честь знать. Мое понимание игровой сути мира подсказывало мне, что над этим тупым житейским счастьем должно быть другое – высшее, открытое лишь для прозревших. Долгое время я не мог найти его, пока одним вечером не пошел кидать камни в море со злости. Была осень, ветер и собачий холод. Я повалился на студеный зубастый берег, схватил первый подвернувшийся булыжник и зашвырнул его вдаль, потом еще, еще один. И вдруг просто попробовал бросить по-другому. В эту песчинку я сделал третий шаг. Я уже знал: игра повсюду, но теперь понял, что счастье в том, чтобы чувствовать ее и наслаждаться ею. И понял также, что должен раскрыть это всем, кому смогу. Я почти перестал тратить заработки, жил впроголодь, запустил хозяйство. Жена покинула меня, не удосужившись и проститься, но мне было плевать. Я обрел цель – Дом игр. Наверно, и всей жизни на том захудалом местечке не хватило бы для ее воплощения. Поэтому скопив на нем, сколько мог, продав все, что у меня оставалось, я вернулся на Утес и здесь обратился к Корину, о котором вы уже наверняка слышали. Когда мое прошение первый раз прозвучало в Управе, стряпчие хохотали до слез, но я уже знал, что здание у моста, читальня, опустело, и не был согласен на меньшее. В конце концов, мы договорились, власти – те же торговцы, они просто набивали цену. Вы, господин чтец, смотрите нынче на благообразное помещение, а что оно представляло тогда, когда я принимал его? – вонючий прохудившийся сарай, отхожее место. Я подновил крышу, укрепил столбы, вставил новые стекла, закупил столы, да и сами игры, написал объявления, пустил слухи о Доме по городу. Представляете, чего мне стоило все это? Если дела будут идти так же, как нынче, я уже через три года рассчитаюсь с Корином. А если вы отнимите у меня читальню, вы не просто отправите меня в долговую тюрьму, где я сгнию, как отец, вы похороните со мной Дом игр.

Он замолчал, а я отметил про себя, что изменил мнение об этом человеке в ходе его странного признания-воззвания. Поначалу я видел перед собой просто хитрого дельца, умело играющего на жалостливой лире, но к концу у меня не осталось сомнений в его искренности.

– Как вас зовут? – спросил я.

– Мадок.

– Мадок, вы просите меня, чтобы я не препятствовал вам в вашем заблуждении. Ваше лекарство от ужасов мира – дурман, бегство, но такое лекарство бесполезно. Из мира нельзя убежать: чем дольше бежишь, тем сильней он становится, нужно повернуться к нему и бороться насмерть. Другого пути нет. Вы прошли через тяжкие испытания, и, верю, много рассуждали над ними, но избрали себе неверный маяк. Спасение – не в игре, но в Кариде.

– Ваш Карид, – прошипел владелец, – если он и есть, такой же игрок, как мы с вами, просто наделенный большей силой. Он молодец в своем роде, в его задумке много любопытных правил и ходов, но, в конечном счете, как бы он ни был велик, он сам лишь дитя Игры, что забавляется нами как бирюльками.

– Ошибаетесь, игра – лишь часть творения. А творец не забавляется нами, но любит. И если вы примите то, что любовь выше игры, а не игра выше любви, то…

– Любит?! – захохотал Мадок, вскочив на ноги и задыхаясь. – Любит?! Любит?!

Его безумный смех сменился воем, он повернулся и побежал. Сбивчивый топот его ног заполнил собой читальню. Он спускался, не видя ступенек, рискуя оступиться и свернуть себе шею, и, когда все же достиг первого яруса, до меня донеслись рыдания. Рыдания взрослого мужчины, всегда странные и пугающие, что порождают в душе особую смесь неприязни и смущения, заставляющую отвести глаза.

Я тяжело вздохнул и, разогнувшись, повернулся назад к книгам, но, сделав лишь шаг по направлению к ним, едва не отдавил ноги помощнику, о существовании которого в продолжение речи игрока-хозяина забыл напрочь.

– Простите, – опомнился я.

– Прощаю, господин чтец, – усмехнулся тот, отвесив какой-то притворный поклон, – или кто бы вы ни были. Уж не знаю, каким образом вы добыли этот приказ Идвала и что там у вас за покровители, но скажу вот что: Дом игр – предприятие воистину прибыльное. К нам уже заходит добрая половина Утеса, имеющая средства, и забредает добрая половина, имеющая их остатки. Он неслучайно заговорил про детей с самого начала (помощник указал пальцем вниз), он сам – ребенок. Везучее дитятко, хорошо умеющее считать. Не встреть он меня тогда у Корина, так сточная канава бы ему досталась, а не читальня. Только дурень или младенец станет требовать отказа от прав, дарованных подписью советника. Со мной вы можете обсудить вопрос по-деловому. Я предлагаю вам пятую часть прибытка, ни больше, ни меньше.

Я молча сдул пыль с очередного тома и приоткрыл его.

– Вы, быть может действительно собираетесь возродить читальню? – продолжил помощник, не дождавшись ответа. Краешком глаза я заметил, что он кружил вокруг меня подобно хищнику, ждущему миг для прыжка. – Если так, скажите мне для начала, как вы собираетесь успокоить посетителей, которые появятся здесь уже через свечу-другую? Вы обрадуете их тем, что вместо дощечек, костей, девяти плясунов им теперь предлагается куда большее удовольствие – долгие-долгие снотворные беседы о Кариде и их спасению от бренного и греховного?

– Я предложу им жизнь, – сказал я, не отрываясь от страницы.

– Ого! Вы, значит, распоряжаетесь и жизнями. Пожалуй, я продешевил: отдаю четверть прибытка. Разъясните только, уверены ли вы, что решите их участь до того, как они решат вашу?

– Я попытаюсь, а вы уверены в своей Игре?

– Я уверен в том, что мне нужно набить брюхо, сходить по нужде и побыть с женщиной. Вот вся цель и все счастье. Знаете, в чем беда таких, как вы и мой хозяин? – В том, что вы боитесь признать, что кроме этого больше ничего нет. И от страха начинаете мастерить ученьица, в которые постепенно влюбляетесь: вы своего Карида, он – свою Игру с большой буквы. А вот я, напротив, смирился со столь простой мыслью и живу не тужу. Хотите, изложу вам мои воззрения?

– Я полагал, что уже изложили.

– Вы пока услышали половину. Вторая в том, что люди по мне делятся на два стада: плутов и дураков. Плуты – те, кто приспосабливаются к миру, осознают, что единственный путь к успеху – использовать все, что знаешь, и всех, кого знаешь, ради личной выгоды и идут по этому пути с умением. Дураки – все остальные. Я без ложной скромности отношу себя к первым. Не знаю, к какой отнесете себя вы, но если к первой, то у вас в кармане половина прибыли. Заметьте, я еще довольно зеленый плут, потому что говорил с вами, как думал.

– Наоборот, вы весьма опытны. Вы говорили, как думали, поскольку догадались, что я сразу чувствую ложь и благосклонен к честности, даже в таком виде. Но этот торг, к сожалению для вас, бессмыслен. Следуя вашему делению, я – дурак, а потому вы впустую тратите свое время.

Помощник скривил рот, но мгновенно овладел собой.

– Что ж, удачи вам, досточтимый чтец, – съязвил он в качестве прощания, в этот раз согнувшись чуть ли не вдвое.

– А не задумывались ли вы, – кинул я ему вдогонку, когда тот уже достиг верхних ступеней, – что если бы, в самом деле, больше ничего не было, то откуда бы бралась та назойливая мысль, стремящаяся опровергнуть оное?

– От несварения, – огрызнулся помощник.

После того, как его бодрые шаги растворились внизу, я просмотрел содержимое еще нескольких переплетов, но вскоре отложил очередной том и спустился сам.

Мадок не солгал. Читальня, действительно, смотрелась вполне пристойно. Она представляла собой двухъярусное каменное здание с башней длиной шестнадцать, шириной восемь и высотой семь саженей. Изначально зала первого яруса была занята скамьями, повернутыми в сторону восточной оконечности, теперь же вместо них ее прорезали полосы игральных столов. Восточный торец читальни по-прежнему занимал длинный каменный стол, на котором когда-то пребывали знаки Великой Жертвы, в чтецком обиходе он стал попросту именоваться жертвенником. По правую руку от него расположилась небольшая комната, где чтец работал со свитками и письмами и принимал выслушиваемых. Второй ярус, поддерживаемый двенадцатью столбами, уступом окаймлял первый. Он служил местом хранения священных и уважаемых книг, которые во время чтений спускались вниз на стол. Наверх из залы вели две лестницы справа и слева от входа. Существовала и винтовая лестница, уходящая с первого яруса в подвал. Изначально к читальне примыкала отдельно возведенная башня с колоколом на вершине, однако впоследствии ее снесли, встроив в проем другое здание, а колокол, как поговаривали, переплавили на латы для коня владыки. Так это было или нет, но скакун правителя, когда тот еще появлялся верхом, позванивал, что надо.

Читальню возвели на Утесе первые чтецы-странники уже более полувека назад. Тогдашний владыка, понимая упадок старых верований, попытался сделать вклад в новое, но постепенно открыл для себя, что учение чтецов не очень-то согласуется с его властью. Он попытался повлиять на упрямцев, однако, не возымев успеха, выгнал их. Читальня, учитывая ее выгодное местонахождение, пустовала не долго, и вскоре первый ярус занял скотный рынок, а второй – голубятня. О коротком пребывании чтецов люди почти сразу забыли, а слово «читальня» осталось лишь словом, утратив свое значение. Однако мало кто из горожан знал, что здание было построено не на деньги поскупившейся казны, а на средства Братства. Таким образом, по законам Кимра чтец обладал бы большим правом распоряжаться им, чем любой горожанин, однако чтецы на Утес не допускались, а ратуша все меньше прислушивалась к общекимрийским уложениям. Потому-то я и был так удивлен, узнав о некоем предшественнике, ухитрившемся прослужить в городе с согласия властей не столь уж малый срок.

Я приблизился к жертвеннику и сдернул пестрый полог, накинутый на него нынешними хозяевами. Открывшееся мне зрелище отнюдь не приносило радости. Верхняя и боковые стороны во многих местах изъязвились трещинами и плесенью, бугристая поверхность скорее напоминала мятую кольчугу, и я помрачнел при мысли, что эта искореженная сердцевина читальни воплощает собой искореженные сердца кимрийцев. Знаки, скамьи и полотна – сколь многое предстояло вернуть в это здание на Ратушной площади, но и все это было не столь существенно в сравнении с тем, чтобы вернуть в него людей. Рассуждая так, я уже собирался в чтецкую, как вдруг мой взгляд, скользивший по нижнему краю жертвенника, случайно выхватил засечку. Я мгновенно присел на корточки и изучил ее. Мои глаза не ошиблись: грубая царапина при ближайшем рассмотрении оказалась сокровенной меткой чтецов. Я ощупал камень вокруг засечки и, к своему изумлению, обнаружил, что он расшатан. Рычагом в виде походного ножа мне удалось приоткрыть в жертвеннике полость шириной в два пальца. Полость очевидно не пустовала, и с усилием я вытащил из нее некую книжицу. В то же мгновение на противоположном конце читальни раздался дверной скрип. Не раздумывая, я забросил находку в суму и спешно прикрыл тайник.

Когда я поднялся на ноги, в читальне появился грязный сутулый человек в лохмотьях. Неуверенными тяжелыми шагами он направился ко мне. Остановившись чуть поодаль, он скривил голову, испытующе посмотрел исподлобья, дивясь моему виду, как и многие до него, и, наконец, прохрипел:

– Господин Мадок здесь?

– Он ушел вместе с помощником.

– А когда будет?

– Возможно, никогда. Хотя в читальне есть имущество, которое он наверняка захочет забрать.

– Вы новый хозяин? – смекнул босяк.

– Арфир-чтец к вашим услугам. А вы кто будете?

Он помедлил с ответом.

– Эйнин, из кузнецов я, – произнес он словно бы нехотя.

– Эйнин? – переспросил я, – мне довелось слышать о вас от Конана-трактирщика. Рад знакомству.

Кузнец побагровел. Его лицо мгновенно сменило отстраненное выражение на бешеное.

– И что же вам сказала эта гнида?

– Обойдемся без оскорблений, господин кузнец. Конан, хотя, как вы догадываетесь, и поведал мне о ваших несчастьях, но поведал, как друг, не обвиняя вас, а сочувствуя. И я, поверьте, не собираюсь ни смеяться над вами, ни обвинять. Я бы хотел помочь вам.

– Это как же?

– Могу я спросить вас, зачем вам понадобился Мадок?

– Известное дело, работу спросить хотел. Он же недавно на Утесе-то. Может, и не слышал пока… про меня.

Я посмотрел ему в глаза и отчетливо произнес:

– Теперь это уже не важно, потому что мне нужен в помощь человек с рабочими руками, и, как полноправный распорядитель читальни, я готов нанять вас за дюжину монет в неделю. Кроме того, я предлагаю вам и вашим детям жилище на втором ярусе – места там полно. Но все это при условии, что с этого часа вы бросаете пить. Ваше слово?

Эйнин уставился на меня с каким-то детским изумлением, изумлением нашкодившего ребенка, которому вместо порки подарили игрушку, изумлением голодающего, которому дали хлеба вместо тумака, изумлением тяжело больного, которому пообещали выздоровление. А затем кузнец протянул мне свою шершавую ладонь.

V

И, наконец, верный поворот нашелся. Лишь теперь я с уверенностью мог заявить, что оказался на своей улице. Уже дважды до того я дал маху и извел уйму времени почти вслепую блуждая по изворотливым нитям, так хитро сплетенным пауком-городом. В продолжение пути скромные возможности моей лампы принуждали меня спотыкаться о колодцы и цепи, норовили обречь на падение в погреб или попросту на купание в грязи. Но что поделать? Не такова ли участь бодрствующего, прокладывающего дорогу по обители спящих?

Рваные песни пьянчуг, бряцанье замочных скважин, запоздалое цоканье копыт и даже разъезды всадников затихли, оставив меня наедине с хлюпаньем собственных сапог. Эта улица так и не была вымощена ни камнем, ни щебнем, значит, мои ноги касались той же земли, что и двенадцать лет назад. Даже в кромешной тьме я чувствовал нечто неуловимо знакомое в громоздящихся рядом окнах и вывесках. Я не мог заглянуть в рамы или вглядеться в знаки на щитах, но смело указал бы местоположение каждого. И даже если их содержимое обновилось, ночь оставляла их для меня неизменными вплоть до своей кончины.

Неожиданно я замер. Островок света, источаемый лампой, обнаружил порог моего дома. Я прислонил ладонь к наличнику и, постояв так немного, потянулся к дверному молотку. Но не успел постучать, так как меня грубо тряхнули за плечо. Я слегка отпрянул к стене и обернулся с быстротой молнии, выпятив лампу и посох. Передо мной стоял крепкий курчавый парень летами явно моложе меня.

– Ты кто? – кинул он мне высокомерно.

– Я тот, кто идет к себе домой, – ответил я слегка раздраженно на эту наглость.

– Значит, ошибся домом. Шагай отсюда.

– Напротив, сударь, ошибаетесь вы, – возразил я, не теряя самообладания. – Я жил в этом доме долгие годы и хорошо знаю хозяина. А вам бы посоветовал быть повежливей.

– Как говоришь, бродяга! – прошипел курчавый, замахиваясь.

Я предупредил его правую палкой, но мгновенный удар с левой стал для меня неожиданностью. В следующее мгновение я лежал на земле, попрощавшись с лампой, которая с жалобным треском рассеялась по ближайшим лужам. Однако посох все еще оставался зажатым в моем кулаке, в связи с чем вновь ринувшийся на меня противник схлопотал резкий выпад в ребра. Не знаю, как продолжилась бы эта милая встреча, если бы дверь родного дома не отворилась, бросив ждать призыва молоточка.

Выбежавший на улицу обитатель средних лет, явно оказавшийся не Двиридом, пару раз переведя пламя своего огнива с меня на моего противника, будто делая выбор, неожиданно стукнул меня кочергой, после чего у меня закрались подозрения, что я, действительно, спутал порог.

– Прекрати, Кледвин! – крикнул подоспевший, наконец, хозяин. – Помоги этому человеку подняться.

– Двирид, если бы я знал, что меня ждет такая отповедь за опоздание, то, пожалуй, пододел бы латы, – улыбнулся я, кряхтя от боли. – Прости, что задержался.

– Что ты? – виновато покачал головой Двирид. – Вышло недоразумение. Кледвин, почему ты набросился на господина?

– Он дрался с сударем Анвином. Сударя Анвина я знаю, а этого вижу впервые, – не слишком уважительно пробубнил слуга.

Двирид повернулся и обнаружил еще одного пришельца.

– Здравствуй, Анвин, – вымолвил он с явной неприязнью.

– Здравствуй. Что это за оборванцы к тебе ходят? Друзья, что ли появились?

– Этот, как ты выразился, оборванец, – проговорил Двирид дрожащим от гнева голосом, – мой брат, так что будь добр, выбирай выражения, а не то!

– А не то что? Значит, у тебя братец имеется, занятно, – продолжал с гадкой ухмылкой курчавый. – А ты лихо работаешь своей палкой, – обратился он ко мне, – что бы делал без нее? Ну, будем знакомы, Анвин-оружейник.

Курчавый протянул мне руку, вернее, подал, как подают для поцелуя, а не для пожатия. Я даже не шелохнулся в ответ.

– Арфир-чтец, к вашим услугам, – холодно произнес я, глядя в глаза курчавому. – Не имею чести знать вас, господин оружейник, и не представляю, кто вы моему брату, но примите к сведению, что общаться с ним и со мной вы будете впредь уважительно. И если я не смогу вразумить вас словом, то уверяю, что найду другие способы и без помощи палки.

– Чего такой злой? Ты же чтец, по месту не положено, – надменно рассмеялся на это Анвин, но его былая уверенность по отношению ко мне явно поколебалась.

– Что здесь происходит? – окатил нас всех женский голос.

На пороге появилась каштановолосая стройная молодая особа, чья редкая красота угадывалась даже в блеклом язычке огнива Кледвина и свечей, наспех зажженных в доме.

– Нерис, – пролепетал Двирид, подойдя к ней. – Познакомься с Арфиром. Арфир, это моя жена.

У меня сложилось стойкое ощущение, что услышав слово «жена», Нерис поморщилась. Легкой горделивой походкой она приблизилась ко мне.

– Я много слышала о вас, Арф, – сказала красавица, обворожительно улыбаясь. – Что заставило вас так неожиданно вернуться на родину?

– Я не хочу показаться грубым, сударыня, но мне кажется, что нам пора вернуться за порог и побеседовать за столом.

– Вы правы, Арф. Анвин, почему ты так поздно?

– Но ты же сама… – удивился курчавый и осекся.

– В следующий раз сперва обращайся к голове, а не к мышцам, когда кидаешься на моих гостей. Пойдемте в дом.

Исполняя повеление хозяйки, я вместе с остальными очутился, в конце концов, в собственных сенях. На миг мне ясно вспомнилась лавка отца. За окном бодрое летнее утро. Я тороплюсь на улицу – Махрет, сын пекаря, ждет меня у излучины реки. Вчера мы условились поохотиться там на лягушек, но нашей главной целью, конечно, станет мельница, пробраться на которую почитает делом чести любой уважающий себя малец. Ближе к вечеру грязные, исцарапанные и довольные, мы вернемся перехватить что-нибудь со стола, и, набив брюхо, я примусь выпихивать за порог домоседа-Двирида, что, наверняка вцепится в свои занудные свитки, но его возражения будут решительно отметены, и, с легкостью обнаружив вездесущего Брана, мы отправимся доставлять хлопоты несчастным держателям близлежащих лавок.

Я слетаю с лестницы, предвкушая щедрый на события день, и тут же упираюсь в необъятные ряды тяжелых двуручных и легких конных мечей, пробираюсь мимо топоров, секир и чеканов со всевозможными топорищами и рукоятями. Рубящее оружие сменяется ударным, не уступающим обилием первому, стоит лишь бросить взгляд на копи окольцованных палиц, шипастых булав, хвостатых перначей, летучих кистеней или носатых молотов. По бокам от старших собратьев ютятся ножи, кинжалы и стилеты вперемешку с дротиками, пращами и прочими мелкими средствами умерщвления. Долгим строем тянутся вдоль стен копья, рогатины и даже остроги. И, конечно, орудия защиты не отстают от орудий нападения. Чешуи, латы и панцири, окруженные вереницами щитов различной толщины и кривизны на стенах, дополняются наличием рогатых, остроконечных, покатых, куполовидных шлемов. Я привык к этому холодному складу и не уделяю ему ни капли внимания, но знаю, что при необходимости отыщу даже неприметное кольчужное зернышко. Отец отчитывает одного из помощников в глубине зала. Кроме нас и приросших к стенам охранных ратников в оружейной еще никого нет, хотя скоро начнут появляться унылые взрослые из Управы, чтобы приняться за скучный и долгий торг с моим родителем. Я радостно забываю обо всем этом и выбегаю за дверь.

Пламя огнива пахнуло мне чуть ли не в самый нос, вмиг вернув меня в осеннюю ночь. Я находился в своем доме, но не мог узнать его. Веселый детский образ грозного хранилища растворился в воздухе, а мне предстали облезлые голые стены и зал-пустошь. Присмотревшись, я понял, что лавка все же была занята: у противоположной стены между лестницами на двух небольших прилавках лежали некие многоуровневые предметы самых причудливых очертаний.

Я невольно сделал пару шагов вперед, чтобы выяснить суть этих загадочных приспособлений, но Нерис опередила меня.

– Вам занятны кокошники, Арф? – рассмеялась она.

– Кокошники? – поразился я.

– Да, или чепчики, или колпаки? Я обязательно покажу их вам завтра утром, но нынче вам необходимо отдохнуть с дороги. Двирид, проводи своего брата в гостевую горницу.

Брат направился к лестнице, но вдруг остановился.

– А ты? – спросил он негромко.

– Что за вопросы? – вознегодовала Нерис. – Ты же знаешь, что нам нужно обсудить дела с Анвином. Доброй ночи, Двирид. Доброй ночи, Арф, простите за произошедшее недоразумение, но вы должны понять, наш город кишит ворами и насильниками, и Анвин опасается за нас.

– Понимаю, сударыня, – кивнул я, – доброй ночи.

Единственным приятным событием с той поры, как я вступил на вытоптанный дерн родной улицы, стало то, что гостевой горницей оказалась моя собственная, хотя так же, как и внизу, мне пришлось сперва пристально вглядеться в нее, чтобы узнать. Кровать не изменила своего положения напротив окна, но мой синий полог сменился омерзительно-розовым, и тот же гадливый цвет заразил ковры, облепившие стены. Поставец исчез, зато под лавкой я приметил неуклюжий рундук¹⁹, а на лавке мужской пояс. У камина, находившегося между окном и кроватью, лежали дрова и охапка хвороста. Помещение не производило впечатление заброшенного, здесь часто бывали, и в голове заерзал вопрос, уж не являлся ли господин Анвин тем самым гостем для гостевой спальни. В горнице уже суетилась пухлая круглолицая служанка, по всей видимости, предупрежденная Кледвином. К нашему приходу девушка успела разжечь камин, разместить на столе поднос с недурным ужином, положить на кровать простыни, валик и покрывало. Увидев нас, она поспешила удалиться, попутно прихватив с лавки пояс, очевидно, забытый впопыхах.

– Чепчики вместо палиц, – провозгласил я, обращаясь к брату, только что затворившему дверь за прислужницей. – Двенадцать лет, двенадцать лет меняют многое. Мне не стоило рассчитывать на то, чтобы увидеть и кусочек прошлого в сохранности, но, веришь ли, я всю дорогу таил в глубине сердца столь беспочвенную надежду. Как сильно упиваемся мы порой самообманом! А ведь я бы должен возрадоваться, что предметы сражения сметены предметами красоты.

– Зачастую вторые выступают в роли первых, – подметил в ответ Двирид почти шепотом, будто опасаясь, что его слова ловят неугодные уши. Он не смотрел на меня, стоя вполоборота так же, как и по отношению к другим собеседникам. Это слегка покоробило меня – неужели мы стали настолько чужими?

Окован броней шлем,

И крепко доспех соткан,

Но оба они – тлен

Пред нежным взором красотки.

– прочел я строки старинной песни. – Как говорят, одна прелестная улыбка стоит сотни копий, с тобой было также?

– Да… вернее… – промычал, потупившись, брат. – Я должен сказать тебе кое-что о другом.

Он присел на край кровати, уставившись в стык пола и стенной кладки.

– Когда ты уехал, – заговорил Двирид прежним полушепотом, – отец стал совсем угрюмым. Знаешь, хоть и отрекшись, он еще долго ждал тебя обратно. Он почти перестал разговаривать с кем-либо в доме, но однажды ночью я услышал грохот в столовой зале и прибежал посмотреть в чем дело. Отец крушил кухонную утварь, он был пьян. Я бегом спустился к нему, но застыл на полдороги, не зная, как поступить. Следом за мной в зал принеслись двое подмастерьев, он рявкнул, чтобы они убирались вон, бросив подвернувшийся кувшин им вдогонку. Потом отец заметил меня и остановился. «Двирид, мальчик мой, – прогремел он, – садись, выпьем». Я сел. Он осушил очередную кружку с медом, в то время как я слегка пригубил свою, и взглянул на меня. Его глаза неожиданно прояснились.

«У меня стало сильно болеть сердце, Двир, – сказал он как-то буднично, – когда так начинает болеть сердце, помирают скоротечно и вдруг. Лавку мне оставить кроме тебя некому. Хозяин из тебя никудышный, так что передай ее в управление. Ты нашел себе дело?»

«Я, ну, я играю на лире».

Отец стукнул по столу. «Чтобы сын Амлофа-оружейника колесил по Кимру в вонючих кибитках скоморохов и кривлялся на площадях?! Я говорю о деле! И если уж ты не способен его себе найти, так будь уж покоен, я смогу».

Он схватился за грудь и продолжил тише: «Как бы я там ни прожил свою жизнь, сколько бы ошибок ни сделал, но я достойный и уважаемый человек. Мне хочется уйти, видя, что и ты становишься таким же, не добивай меня своими глупыми мечтами». И вдруг позвал тебя: «Арфир, сынок», устремив взгляд на твое место так, будто ты вправду сидел там. «Нет, его здесь нет, – покачал он головой, примиряясь с очевидным. – Я, я виноват в этом, Двирид и сам покарал себя. Если ты когда-нибудь еще увидишь брата, так и передай ему, передай сразу, не затягивая. Чем дольше мы медлим, тем робче и паршивей становятся замыслы, и когда мы, наконец, решаемся предъявить их миру, то обнаруживаем, что припасенный невылупившийся золотой обратился никчемным протухшим желтком». Его сморщенная щека увлажнилась, он повалился на рукав и вскоре захрапел. Никогда до или после я не видел его таким, и не слышал больше от него твоего имени. Отец прожил еще три года. Он подыскал мне место, как и обещал, им стала должность управского писаря. К его чести, он не пристрастился к меду, хотя торговля с каждым годом шла все хуже. В последние полгода он почти перестал выходить из комнаты. О том, как я нашел его мертвым и похоронах, я тебе писал. Однако те его слова, конечно, не предназначались для писем.

Прости, что сразу вывалил на тебе все это, – произнес Двирид, понурив голову. – Ты ведь только приехал и так устал. Но, пойми, он просил сказать сразу.

– Мне нечего тебе прощать, Двир, – успокоил я его, хотя сам с трудом сохранял спокойствие. – Неужели ты думаешь, что собственный брат в моих глазах недостойнее других, которых мне поручено выслушивать и направлять? Я – чтец, это – мой путь. Отец хотел бы, чтобы я стал оружейником, – продолжил я. – Мы оба знаем: я вел бы его дела не хуже, но Карид решил по-другому, а исполнить его волю почти всегда означает отказаться от многого, порой даже от дома. Надеюсь, что он понял это перед концом.

Некоторое время мы оба молчали. Огонь в камине с треском пожирал свою дровяную добычу, ни на миг не задумываясь, что тем самым снабжает нас теплом.

– Как ты жил после его смерти? – спросил я.

– Прелестная улыбка стоила мне сотни копий, – переосмыслил пословицу Двирид, улыбнувшись совсем грустно. – С Нерис я познакомился еще при жизни отца, ее родитель продавал нам руду и потому часто наведывался. Однажды он пришел не один, а с дочерью, и, оставив нас с ней наедине, удалился с отцом в мастерскую. Нерис сперва молчала, как и подобает порядочной девушке, но, видя, что и я не тороплюсь начать беседу, вежливо полюбопытствовала о названиях перначей, висевших неподалеку. Я с жаром принялся называть все подряд орудия, чуть не перейдя от имен к предназначению, и в итоге весьма глупо осекся, поняв, что не очень-то пристало описывать молодой женщине способы пробивания черепа, даже если она по независящим от нее обстоятельствам угодила в оружейную лавку. Однако Нерис поблагодарила меня за обогащение ее познаний и ловко заговорила об играх и нарядах на предстоящее Празднество солнца. Через некоторое время родители вернулись, похлопывая другу друга по спине. Отец Нерис довольно подмигнул мне, и я почувствовал, что за стеной не иначе меня и обсуждали. Нас стали часто водить друг к другу, дело шло к помолвке, но тут наша торговля покатилась под уклон, довольное лицо родителя Нерис начало постепенно вытягиваться, а с его дочерью я виделся все реже. Когда отец заболел, мой будущий тесть и вовсе забыл о нас. Уже после отцовой кончины, когда я уже занял должность стряпчего, мы с Нерис столкнулись в Управе, она хлопотала по какому-то спору с соседями.

– Хлопотала сама? – поразился я.

– О, ты не знаешь Нерис, – рассмеялся Двирид вновь как-то грустно. – Она была рада встрече, мы разговорились о былых временах, она вспомнила, как я с серьезным видом бегал по лавке, тыкая в орудия и провозглашая их имена, заставив меня искренне посмеяться. Нерис добилась, чтобы я участвовал в ее разбирательстве, создав нам возможность видеться. Вскоре мы сочетались. Ее отец, как я узнал потом, не очень-то ратовал за наш союз, но дочь убедила его. Став хозяйкой в нашем доме, Нерис в первую очередь взяла на себя передачу товара другим оружейникам.

– В частности Анвину?

– Да, и ему. Я не возражал, отец говорил справедливо, сам бы я их не продал. Вырученные средства она хотела вложить в торговлю всякого рода женскими вещицами, в общем, ты видел, чем она занята.

– Ну, а ты?

– Я почти каждый день в Управе, люди постоянно спорят друг с другом, истины вроде бы от этого больше не становится, зато работы у меня всегда хватает.

– А гудьба?²⁰

– Теперь я, пожалуй, уже почти не играю, – совсем потупился брат, – мало времени, да и желания. Ты будешь служить у нас?

– Я пришел домой прямиком из читальни.

– Тебе отдали читальню?! – изумился Двирид.

– Стараюсь не терять времени, – не без тени самодовольства кивнул я.

– Здорово! – воскликнул брат. – Когда же начнешь чтения?

– Полагаю, на следующей…

Я прервался на полуслове, одним прыжком достиг двери и распахнул ее.

Вторя моим ожиданиям, в комнату, потеряв равновесие, ввалилась служанка.

– Что это значит, Адлаис? – вскипел Двирид. – Почему ты стоишь под дверью?

– Ничаго я не стою, – обиженно застрекотала Адлаис, отряхиваясь, – узнать токма хотела, не изволите ль чаго.

– Не верь ей, Двир, – возразил я, – ее шагов не было слышно ни до, ни после того, как она вышла из горницы. Увы, я стал излишне рассеян из-за нахлынувшего прошлого, иначе сразу обратил бы внимание. Адлаис, передай, пожалуйста, своей госпоже мои повторные пожелания доброй ночи и скажи ей, что у чтецов, как правило, весьма острый слух.

– Будет исполнено, – пробубнила служанка, состроив мне злобную рожу. На хозяина она даже не взглянула.

– И частенько твои слова разведают слуги? – обратился я к брату, убедившись, что окрестности моей горницы, наконец, опустели.

– Арф, – лишь покачал головой Двирид.

– Ладно, – махнул я. – Пора на боковую, тебе завтра на службу, да и мне.

– Я верил, что ты вернешься. Доброй ночи, брат.

– Я должен был. Доброй ночи, брат.

Двирид тихо притворил дверь. Я блаженно растянулся на простыне, побаловав тем свою спину спустя две походные недели. Первый день на Утесе нарушил почти все мои ожидания. Мне почти беспрепятственно вручили читальню, которая принесла бы знатный доход казне в качестве Дома игр, ее владелец оказался не дельцом, а мечтателем, брат женился, а чепчики одолели железо. Хозяин трактира великодушно заботился об обокравшем его воре. Бран сочетался с Адерин и вел странные дела с травником. Город, которому вроде бы полагалось выть от ужаса перед смертельной хворью, жил тем ничуть не смущаясь, да и явных признаков недуга не обнаруживалось за исключением, конечно, зловещего вида господина верховного лекаря.

Неожиданно мне припомнилась еще одна загадка сегодняшнего дня, о которой я позабыл почти сразу же, как обнаружил. Подтянув к себе походную котомку, я извлек из ее недр небольшую потертую книжицу, что скрывал в себе жертвенник. Переборов упрямо смыкающиеся веки, я повернулся головой к камину и приоткрыл первый лист. Еще не успев прочитать ни строчки, я уже знал, что книга написана чтецом. Об этом ясно свидетельствовала обложка из особого бежевого пергамена,²¹ который невозможно было ни с чем перепутать. Такие книжки Братство выдавало каждому из посланников. По сути это был дневник для хранения мыслей и впечатлений от службы. Отправляясь на место, чтец обязывался тщательно беречь книжку и при наступлении опасности либо уничтожал ее, либо, по возможности, прятал, что и сделал мой предшественник. Записи велись одним из семи способов тайнописи, и если в дневник заглядывал человек неосведомленный, его взору представало лишь бессмысленное нагромождение букв. Для меня не составило особого труда определить, с каким из способов я имел дело в данном случае, но, к моему разочарованию, им оказался наименее мне известный, поэтому, не обладая достаточным навыком, я медленно вычленял слова из знаковой сумятицы. В довершение, едва лишь я разобрал несколько словечек, выяснилось, что предшественник писал не на кимрийском, а на одном из южных наречий, которое мне, хотя и доводилось изучать, но почти не доводилось использовать. Однако имя чтеца, выведенное тайной вязью чуть поодаль в углу страницы, сказало мне о многом. Моего предшественника звали Глин, и я почти не сомневался, что это тот самый Глин, называемый между чтецами Южанином.

Мне нередко случалось встречать его на просторах читален Братства и в его книжных копях. Это был приземистый, широкий в плечах чернобородый толстяк, несмотря на свой грозный вид, имевший мягкий нрав и даже весьма нежный голос. Южанин, действительно, прибыл в Кимр с жарких берегов из-за моря, стремясь приобщиться к устоям нашего учения и кладезю наших свитков. Как это обычно водится с такими людьми, он имел мечтательный уклон мыслей, и почти в каждом разговоре заводил речь о том, как будет приводить людей к Кариду. У него выходило примерно так: тщательно помытые и причесанные ремесленники с женами (исключительно юными, стройными и прелестными) дружным строем бегут в читальню и с раскрытыми ртами свечи эдак две благоговейно вкушают его чтения. Когда же ему осторожно напоминали, что некоторые ремесленники, находясь в читальнях, не сморкаются благопристойно в рукав, а делают это, зажав одну ноздрю, в окружающее пространство, он соглашался, что, да, трудности есть, но, как только он раскроет рот и возвестит свои недавно сложенные песни о небесных дарах, то зачарованный сморкальщик тут же раздобудет на то кусок ткани.

– Что же с тобой стряслось здесь, Южанин? – спросил я книжицу, словно ее писатель слышал меня сквозь листки. И некий ответ воспоследовал – наперекор смыкающимся векам и меркнущему сознанию я разобрал-таки первую строчку: «Утро в высшей мере прелестное. Еще недавно холода, а теперь летняя пора будто воротилась».

«Начало знакомое», – подумал я и провалился в сон.

VI

А утро и вправду выходит что надо. Из города мы слиняли с утреца, и теперь весело шагаем по Мельничной дороге. Верней, шагает-то один Лягушонок, а мы с Воронком прячемся за деревьями и бесшумно, но быстро (ну Воронок, на такие дела вообще мастак) крадемся вдоль обочины. Нам страсть как хочется попугать Лягушонка, и мы то и дело выскакиваем на него с обеих сторон. Однако он быстро привыкает к нашим выходкам. Изюминка пропадает, и мы присоединяемся к другу. Лягушонок, конечно, дуется, он не понимает, что мы не просто забавляемся, а закаляем его дух. На лице у меня ухмылка: он все еще думает, будто мы двигаем к мельнице. Воображая грядущее событие, я вдруг начинаю досадовать на погоду. По мне сегодняшней затее больше бы пошло мрачное небо. Но вскоре это чувство проходит – такая красота вокруг!

Восходящее солнышко щекочет нас, ветерок лишь иногда обозначает свое присутствие, прикасаясь бережно, как мамина рука. Пушистые бока боярышника лениво машут нам, белые и лиловые колокольчики обращают к дороге свои вытянутые головы. Сирень как всегда чарующе и пьяняще пахнет. За мохнатыми волнами кустарников и изгородью вязов и буков где-то в недрах многорукой чащобы притаились певуны и чинно выводят свои трели. Это зяблики. Неожиданно наш путь пересекает шестерка косуль. Они промелькивают, как стрелы, но одна задерживается и смотрит на нас то ли с удивлением, то ли с любопытством, то ли со страхом. Взгляд длится одно мгновение, от неожиданности я моргаю, и дорога вновь пустынна. В упоении я срываю нарцисс и любуюсь им.

Мой восторг резко утихает, когда я случайно взглядываю на Воронка. Тот, как выясняется, наблюдает за мной и смотрит почти осуждающе. Такие радостные почти девчачьи порывы ему, пожалуй, неведомы. Мне начинает казаться, будто он знает все, о чем я думаю или думал. Я гоню эту глупую мысль, но уже не могу отделаться от неловкости. Теперь мы идем с ним бок обок. Лягушонок отстал и плетется за нами, сутулясь, он все еще дуется.

Я небрежно отбрасываю цветок и заговорщицки бросаю пару слов о деле, пытаясь произносить их низким голосом. Мне до крайности важно выглядеть сорвиголовой перед Воронком, особенно сегодня. Мы – друзья, но один постоянно пытается переплюнуть другого, и мысль, что он нынче переплевывает меня из-за моей недавней слабости, почти невыносима.

Наше шептание быстро перерастает в спор. Я предлагаю сказать Лягушонку, куда мы идем, после того как взберемся. Воронок убеждает меня не делать этого ни в коем случае вплоть до самого места. Он говорит, что это определенно все испортит. В конце концов, я соглашаюсь с некоторой досадой от того, что уступил.

Мы подходим к развилке. Развилкой ее, конечно, можно назвать с натяжкой. От Мельничной дороги, спускающейся вниз к реке, отделяется тропка, напротив уходящая наверх. Мы с Воронком одновременно оборачиваемся.

«Лягушонок, – окликаю я спутника. – Лезем туда».

Лягушонок вскидывает голову. Это тучный мальчик с круглыми как у хомяка щеками и слюнявым шепелявым ртом.

«Туфа? – переспрашивает он, боязливо поглядывая наверх. – Я фумал, мы на мельницу».

«Ты правильно думал, – опережает меня Воронок, – просто сегодня заберемся с другой стороны».

«Как с фругой? Разве можно с фругой…»

«Так ты с нами или как?» – перебиваю я его нетерпеливо.

Лягушонок идет к тропке. Воронок довольно подмигивает. И вдруг разом мне становится очень страшно.

***

– Ты как будто подмигнул мне, Бран? – спросил я, неожиданно завершив так рассказ о Братстве и странствиях.

Мы сидели лицом к лицу за просторным обеденным столом посредине высоченного зала в величавом доме-замке верховного лекаря. Громадный камин выгнал осеннюю прохладу и, бодро потрескивая, овевал зал своим тусклым свечением, содержа обитателей в тепле и том приятном полумраке, обозначающим очертания собеседника, но не его черты, когда знаешь, что не один и одновременно окружен пологом собственного мирка. Дом Брана поистине приближался размерами к крепи, в сравнении с которой даже грозная оружейная отца могла показаться хибарой. Это здание принадлежало ратуше и вот уже многие поколения передавалось влиятельнейшим сановникам чином не меньше советника. Что и говорить, за те двенадцать лет, что мы не виделись, Бран очевидно не терял времени даром. Тепло ли очага, вино ли или что-то другое стало тому причиной, но этим вечером главный врачеватель Утеса был в довольно веселом для себя расположении духа.

– Даже если бы это было так, тебе вряд ли бы удалось это разглядеть, друг мой, – улыбнулся он. – Ты хорошо спишь?

– Как убитый. Вот только один сон привязался в последнее время.

– О чем он?

– Это из детства… впрочем, пустяки.

– Пустяки? Напротив, Арф. Я бы не назвал пустячным ни одно воспоминание о мальчишеских годах. Детство – почва, из которой восходят наши дела, мечты и страхи. Помнишь случай с сыном свечника?

– Да, но это не самый радостный пример.

– Ему свернули нос качельным бревном. Это произошло в игре ненароком, но бедняге от этого было не легче. Виновники скрылись с места со свистом стрелы, мы хотели поймать их, но тут же махнули рукой. Я порвал рубаху и смог крепко перевязать раненную голову. Кровотечение было очень сильным, к тому же из красного месива промеж глаз торчала оголенная кость. Но самым тяжелым было то, что он орал. Орал так жутко, как не доводилось ранее слышать нам обоим. Около ста шагов мы тащили его вдвоем. Он извивался от боли, и это было не просто. Потом нас заметили крестьяне, ехавшие с торга. В ущерб своему времени они повернули обратно. Когда мы миновали крепостную стену, ты спрыгнул и побежал за лекарем. Я остался с бедолагой вплоть до дома. Свечник прибежал, причитая, ему уже сказали, в чем дело. Он бегал вокруг сына, не зная, что предпринять. Жена свечника хотела снять повязку и промыть рану. Я строго воспретил им. Во-первых, они бы только повредили сыну, во-вторых, они повредили бы и себе, когда увидели бы, что там. Теперь они заметили мое присутствие. Свечник набросился на меня. Он начал трясти меня за плечи, сначала почему-то решив, что виновник – я. Я уверил его, что он ошибается, но не назвал имена мальчиков, сделавших это, хотя мы знали их. Тут, наконец, появился ты с лекарем и толпой зевак. Ты увел его родителей и долго говорил с ними о чем-то, пока врачеватель возился с хрящами, пытаясь слепить осколки, а парнишка продолжал орать. До сих пор не представляю, как тебе удалось, но они свыклись с произошедшим. С тех пор так и продолжилось: я лечу тела, а ты – души.

– А тех мальчиков, – прибавил Бран, – мы заставили сознаться самим. Ратуша присудила их родителям выплатить свечнику триста монет. Вместе мы могли многое.

– Но многое смогли и по отдельности, – перебил я Брана, пользуясь случаем вернуться к предыдущему разговору. – Смотрю, ты обзавелся собственным дворцом.

– Для этого пришлось поработать. Мой отец, как ты знаешь, был лентяем и неудачником. (Голос верховного лекаря не дрогнул ни на миг, произнося это). Он не сделал ничего, чтобы умножить успех деда, и своими делами преуспел лишь в осквернении его памяти. Как я уже сказал, то, что лечение – мое будущее ремесло, я осознал еще в детстве. Но отец и не думал способствовать моему становлению во врачевании. Он ненавидел свой труд и не владел им по-настоящему, поэтому любые разговоры о лекарском деле в свободное время выводили его из себя. Мне пришлось уйти из дому и стать помощником одного из его соперников. Поначалу я врачевал мелких ремесленников, знатные горожане, сильно уважавшие моего деда, столь же сильно не уважали отца, и свое разочарование в нем распространили на меня. Говоришь, у тебя нет трудностей со сном, а для меня возможность спать целую ночь, – редкая удача. Человеческое нутро – хрупкая вещица, Арф, и, что наиболее паршиво, в темное время суток оно имеет обыкновение портиться чаще всего. В те первые годы мне множество раз приходилось пробираться к лежанке больного в метель на ощупь. Я зашивал раны и вправлял суставы при дохлом свечении лучинки. Но однажды мне удалось сделать так, чтобы она сменилась лучшими лампами. Дочь Брохвела страдала приступами удушья, и владыка пригласил из соседней земли известного врачевателя. По дороге к дому правителя этот знаменитый целитель неожиданно спохватился, что не имеет при себе щипцов. В тот самый день недужная стала сильно задыхаться. Чтобы не терять времени, он решил приобрести их у ближайшего местного лекаря. Им оказался я. Едва пришелец переступил мой порог, в моей голове сложился замысел. Иноземец, по счастью, был довольно моложав. Я объяснил, что оставил нужный предмет на чердаке, где занимался опытами. Время было позднее, и я попросил его забраться со мной – с двумя светцами²² искать легче. Когда мы начали обшаривать чердак и уже наткнулись на заветный сундучок, меня вдруг «осенило», что ключ от него как назло остался внизу. Лекарь взвыл от моей нерадивости и потребовал, чтобы я немедленно вернулся с ключом. Это мне и было нужно. Я тогда ютился в бедняцком доме – на чердак приходилось забираться по приставной лестнице, поэтому перед тем, как лезть наверх иноземцу пришлось снять плащ и сумку с охранной грамотой. Я преспокойно накинул их на себя, отодвинул лестницу и задул лучину. Теперь, для того чтобы спуститься, моему нежданному гостю пришлось бы прыгать вниз в полной темноте (я дал ему огрызок щепы, который бы долго не протянул) с высоты шести локтей. Ночная работа сыграла мне на руку: я легко, как кошка, прошмыгнул к выходу, тихо запер дверь, заскочил в повозку пришлого целителя и приказал гнать.

Менее чем через осьмую свечи я уже был у Брохвела. Меня незамедлительно провели к его дочери. Судьба в тот вечер играла мне на руку – как раз недавно я отрабатывал навыки на отпрыске соседа-обувщика со схожим недугом. Когда мы с приезжим знахарем забрались на чердак, мне удалось прихватить со своего стола склянку с особым сосновым отваром, приготовленным для соседского сынка. Едва переступив порог дома владыки, я распорядился принести кувшин горячего молока и теперь спокойно приступил к осмотру. Случай оказался довольно рядовым, однако риск все же присутствовал. Кувшин быстро доставили. Я извлек из плаща склянку и смешал ее содержимое с молоком. Девочка была сильно испугана, но я нашептал ей на ухо всякую сладкую ерунду, что обычно болтают детям, и она согласилась пить. Вокруг нас находилось только несколько помогавших слуг и владыка в дальнем углу залы, о присутствии которого я почти позабыл, однако весь остальной дом столпился в дверном проеме. Они не смели войти, но не в силах были и удалиться. Среди толкавшихся там было несколько сановников, знавших моего отца и, скорее всего, знавших меня. Однако никто из них не собирался предпринимать что-либо, пока оставалось неясным, чем завершится дело с дочкой. В те пару горстей, что канули после того, как она приняла отвар, решалась не только ее жизнь, но и моя. Если бы приступ прекратился, мне бы простили обман и наградили, если бы ей стало хуже, я тут же сменил бы каморку на подвал ратуши. Как ты догадываешься, Арф, судьба избрала первый путь. Когда дочь владыки задышала ровно, и ее унесли, мне бросились пожимать руки, но я, предупреждая всех, объявил, что не тот, за кого меня принимают и что, тот, кого они ждали, заперт у меня на чердаке. Вот тогда на доску легла последняя костяшка. Дело в том, что окружение Брохвела в то время разделилось на сторонников и противников сближения с иными землями Кимра. От нескольких врачуемых мною стряпчих я знал, что в последние дни противники сближения стали брать верх, и появление человека, рожденного на Утесе и проявившего себя знатоком в нужный час, могло бы стать решающим доводом в споре.

Услышав мои слова, вельможи замешкались, все кроме одного. Хранитель порядка, советник Килох выделился из общей кучи, похромал ко мне и заговорил так, будто выражал общее мнение.

«Владыка, – обратился он к правителю Утеса. – Вы должны бы осудить этого молодого человека. Он заточил у себя известного в землях Кимра целителя и приехал к нам под видом своего пленника. Вы должны бы осудить его, но прошу вас, не делайте этого. Его вина не вызывает у нас ни тени сомнения, однако подумайте, чем был вызван этот поступок: желанием насолить более успешному собрату по врачеванию? Внезапной возможностью блеснуть своим умением перед высшими людьми Утеса? Нет, ни в коем случае. Я убежден, что этот юный лекарь пошел на такой отчаянный шаг, потому как жаждал помочь тяжкой хвори дочери своего владыки и, чувствуя в себе силы сделать это, боялся довериться врачевателю-иноземцу. Да, быть может, справился бы и тот, но разве сумел бы он подойти к делу с таким рвением и любовью, как этот молодой утесец, чьего деда мы все вспоминаем с почтением. Я полагаю, что с этого часа с не меньшим почтением мы должны отнестись и к внуку. С почтением не только к его способностям, но также к смелости и честности. Именно честности, ибо он пользовался личиной другого лишь столько, сколько было нужно для выполнения его благородной задачи, а после сразу же сознался в подлоге. Простите мне мою дерзость, владыка, но если вы осудите этого преданного Утесу юношу, то осудите и меня вместе с ним».

Бран остановился. Он потянулся к столу и налил себе немного вина. Нынешний верховный лекарь никогда не говорил попусту и теперь целью его повествования были далеко не только воспоминания и хвастовство. Я пытался прочесть замыслы друга детства, а меж тем его рассказ нравился мне все меньше с каждой песчинкой безучастно полнящей нижнюю чашу размашистых часов над камином.

– Выпад Килоха удался всецело, – продолжил Бран. – Моя выходка подарила ему блестящую возможность разгромить соперников. Каждый из сановников пожал мне руку, а владыка обнял, как сына. То, что я остаюсь в его доме в качестве семейного лекаря, было уже делом решенным. Заезжего врачевателя всадники той же ночью извлекли с моего чердака. Ему слегка подровняли мечами пряди, чтобы унять возмущение, и снарядили в обратный путь. На следующий день хранитель порядка пригласил меня в ратушу. Вначале говорили о вещах общих, и быстро выяснилось, что мы с ним схоже смотрим на будущее Утеса. Затем перешли к сути. Как я и догадывался, он понял, что мне знакомы его дела. И как догадываешься ты, Килох предложил и дальше способствовать моему продвижению в обмен на поддержку: теперь я жил у Брохвела и располагал возможностью замечать то, что нужно было заметить.

– И ты согласился, – мрачно заключил я.

– Да, Арф. Когда один обращает внимание на то, что другой обзавелся дворцом, это всегда подразумевает, что первому хочется знать, как второй им обзавелся. Я ответил тебе как. К тому же тебя наверняка волновал вопрос, чем я занимался эти годы.

– Как давно ты женат?

Я спросил нарочито бесстрастно, будто не был знаком с супругой лекаря, и тут же пожалел об этом, ощутив, что Бран понимает, почему я задал вопрос именно так.

– Через семь недель как раз будет год и день, – ответил лекарь. – У нас с Адерин есть странная мысль – устроить в это число небольшое празднество. Могу ли я надеяться, что ты почтишь наш дом своим присутствием?

– Можешь.

– Ты, по всей видимости, гадаешь, почему моей жены не было с нами за ужином? Она гостит у отца.

– А, живчик-глашатай. Как его здоровье?

– Хватит на нас двоих, – улыбнулся Бран. – Адерин – его единственный ребенок, и, как тебе известно, ее жизнь он ценит куда выше собственной, поэтому я не в силах отказывать ему время от времени видеться с дочерью.

– Похоже, он даже слишком дорожит ею, что так долго не отпускал замуж.

– Просто ей было сложно подыскать достойного жениха.

Я устремил свой взгляд на Брана и догадался, что тот тоже смотрит мне в глаза. До этого верховный лекарь лишь разминался, но теперь уже почти неприкрыто кольнул меня.

– Кстати, – бросил Бран. – Тебе, пожалуй, будет занятно знать, что наш брак сочетал твой собрат.

– Глин?! – встрепенулся я, еще не вполне осознав всю важность произнесенных слов. – Впрочем, я уже слышал о нем.

– И, вероятно, негусто, – предположил лекарь.

– Мне сказали, что он прослужил на Утесе три года и скончался от удара. Ты был знаком с ним?

– Мельком. По делам нелечебным наши пути почти не пересекались. Что же до здоровья, Глин появился на Утесе, когда я уже стал верховным лекарем, поэтому ко мне за помощью обратиться он не смог бы. Его врачевал один из моих подопечных.

– А чем он болел?

– Поначалу ничего особенно не наблюдалось. Он часто и тяжело простужался, что водится за многими приезжими, но, как выяснилось впоследствии, его тело скрывало и больший недуг: у Глина было никудышное сердце, а его врачеватель, к прискорбию, обнаружил это слишком поздно.

– Хочешь сказать, на его смерть не повлияли никакие внешние обстоятельства?

– Напротив, – возразил Бран, – житейские невзгоды в таких случаях, безусловно, ускоряют развитие болезни.

– Его притесняла Управа?

– Управа смотрела на его служение сквозь пальцы.

– Десятки лет чтецы не допускаются на Утес, и вдруг Глин – желанный гость, не странно ли?

– Странно, что этому удивляешься ты, чей хороший знакомый находился в опале десять лет, а потом по прихоти владыки в одно утро был пожалован званием и деньгами. С Брохвелом случаются припадки суеверия, друг мой, и в их власти он вполне способен на непоследовательность.

– Мне намекнули, что покойного мучила совесть, – вернулся я к здоровью предшественника.

– Насколько мне известно, доказанных убийств, воровства или насилия за ним не числилось. Однако, – добавил вдруг Бран, – у него не заладилось со служением. Это было заметно даже мне. Сперва читальня занимала, но через три года ее порог переступал лишь сам чтец.

– Любопытно, как он вел себя на чтениях, – произнес я, мысля вслух.

– Если это вопрос ко мне, Арф, то тут я тебе не помощник, – холодно ответил верховный лекарь.

– Что же ты даже ни разу не заглядывал? – притворно удивился я.

– Ни в щель, ни в скважину, Арф. Я стараюсь избегать бессмысленных занятий.

– И ко мне не придешь? – спросил я напрямик.

– Для меня достаточно говорить с тобой как с другом, чтецы же мне не требуются.

Я вздохнул и встал со своего кресла.

– Тогда позволь спросить по-дружески, – сказал я, подойдя к очагу, – как ты объясняешь то, что теперь происходит на Утесе?

– На Утесе, как тебе известно, постоянно что-нибудь происходит.

– Ты знаешь, о чем я, Бран. О сером бедствии.

– Серая болезнь неизлечима и чрезвычайно заразна, друг мой. К нам она пришла, по всей видимости, из-за моря. Чтобы преградить путь недугу владыка повелел отделить подгорный участок города укреплением, прозванным впоследствии Изгородью, и собрать там всех зараженных, допустив вход лишь лекарям. В данное время я и мои помощники облегчаем страдания несчастных обитателей этого участка вплоть до окончания лечения. Вот мое объяснение происходящему. Полагаю, единственно возможное объяснение.

– До окончания лечения, – повторил я за лекарем, – а тебе бывает жаль их до окончания лечения?

На кратчайший миг Бран промедлил, но тут же в языках каминного пламени я разглядел на его бледном лице ухмылку.

– Да, Арф, в какой-то мере я жалею их.

– В той же, в какой жалел ту девочку, дочь Брохвела?

– Понимаю, к чему ты клонишь, – произнес лекарь ровно. – Тебе претит, что я не гнушался лжи, выбиваясь в люди?

– Претит, Бран?! – взорвался я. – Ты не просто не гнушался лжи, ты построил всю свою жизнь на ней! Неужели ты не понимаешь, что это путь к гибели?!

– Отнюдь, – до жути веселым голосом возразил лекарь. – Это путь к процветанию. Тебе известно, почему я никогда не принимал россказней о Кариде? Потому что они утверждают, будто существует некая постоянная истина в виде Вышнего и его уроков, но прелесть жизни в том, что никакой истины нет. Тот мир, в котором мне и тебе приходится копошиться всякий раз, как мы открываем глаза, просыпаясь, основан не на истине, а на лжи. Мы впитываем ее суть с молоком матери, мы начинаем лгать с раннего детства, уже малышами понимая, как много выгод таит обман, сперва не умеючи, затем совершенствуясь в этом ремесле, и верх держит тот, кто достигает мастерства.

– Ты воспеваешь семя, из которого растет зависть, ненависть, боль, насилие…

– Именно, именно, Арф. Но беда в том, что иного семени для мира не нашлось. Люди могут продолжать жить, пока один обманывает другого и самого себя, ибо ложь – корень жизни, корень здоровой борьбы за нее. Когда человек перестанет лгать ближнему, ближний оболжет и уничтожит его, когда все перестанут лгать всем, остановится борьба, и люди просто лягут и помрут, Арф, потому что не смогут разделить работу без подчинения, потому что не смогут урвать куска, зная, что тем обрекут на голод соседа. Когда же человек перестанет лгать себе, он осознает, что даже если обустроит теплый уголок и добьется всех вожделенных удовольствий, ему никогда не миновать точки, на которой все прервется. Его наводнит черное леденящее отчаяние, и он быстренько захлебнется им. Самое смешное, что семя истины, которое воспеваешь ты, – тоже ложь, утверждающая, что якобы есть некто, желающий спасти нас от нас самих, если мы сдюжим просить об этом вопреки собственной извращенной воле, стремящейся к мукам и тлению. Однако этот некто, Карид, – лишь плод воображения Братства чтецов, являющихся, как и все прочие, слугами лжи. Но заметь, ваша ложь – самая опасная, поскольку она учит бессмысленному добру, лишающему человека способности обороняться. Ты и твои союзники – большие враги людям, чем, такие как я.

– По-твоему, любовь вредна?

– В высшей степени. Этот разрушительный самообман сродни болезни. Чем больше любишь, тем больше жертвуешь собой, но в то же самое время ты заражаешься и корыстью жертвенности, полагая, что умаляясь ради ближнего или вашего Карида, возвышаешься духом, хотя попросту губишь себя.

– Если любовь – ложь, то, несомненно, ложно и все сущее, но тогда обманчивы и любые цели, зачем же жить?

– Чтобы бороться и торжествовать, пока можешь.

– И ты торжествуешь, господин верховный лекарь: никогда ты еще не распоряжался участью стольких больных, но, боюсь, меня тебе не излечить, ведь следуя твоим собственным рассуждениям, ты обманываешься, как и все остальные.

Бран поднялся и подошел ко мне.

– Обязательно, например, я обманываюсь нынче, полагая, что спорю о важных вещах, хотя для меня наша беседа, скорее, просто приятная болтовня в дружеском обществе. Однако время позднее, и завтра нам обоим на службу, так что мне, пожалуй, пора проводить тебя к выходу.

– Благодарю, – остановил я его жестом. – Выход я найду сам.

VII

Я нагнулся и провел рукой по камню, который долго искал среди поля его многочисленных собратьев. Рыхлая грубая поверхность глыбы была мокрой – с неба все еще капало. Ночью водяной поток словно вошел в раж, бичуя собой безмолвную землю, однако теперь после рассвета его размах сменился какой-то будничной суетной моросью. Теплота первых осенних недель, будто уходящая навсегда женщина, обещала вернуться совсем скоро, но по глазам читалось, что она уже не придет никогда. Место, где я находился, располагалось почти сразу за крепостной стеной на юге. Предки-воители тщательно вырубали южный лес, грозящий подойти близко к укреплениям, дабы не быть застигнутыми врасплох, но столетия спустя предоставленное себе зеленое племя подобралось к самой реке, так что между ним и стеной осталась узкая полоса голой земли. А тем временем в разрушающейся кладке, поглощенной густыми зарослями мха, около полувека назад образовалась прореха, через которую без особого труда мог просочиться любой не слишком упитанный обитатель Кимра. Многие жители Утеса знали о ней и частенько пользовались. Знали о ней и в Управе, но вместо того, чтобы восстановить стену, советники решили не только оставить лазейку, но и расширить ее, впрочем, перекрыв проем вратами. Причиной столь странного шага послужило старое городское кладбище – последний приют в сердцевине Утеса под боком Ратушной площади закончил прием желающих, а вернее, переполнился подобно суме мытаря в ярмарочный день, а поскольку стены Утеса не давали свободно дышать живым, то уж тем более не на что было рассчитывать и почившим. Так пристенный участок в излучине реки начал засеваться свежими надгробными камнями. И теперь по прошествии полувека, вдыхая бодрящий слегка кисловатый дождевой воздух, я стоял над одним из них и продолжал смотреть на безжалостную и неопровержимую надпись, свидетельствовавшую о том, что где-то под его основанием рассыпаются пылью останки некогда печалившихся и радовавшихся, рыдавших и хохотавших, скучавших и любивших, ошибающихся и находящих выход, спотыкающихся и встающих на ноги, отчаивающихся и надеющихся людей, бывших моими родителями.

Мать покинула нас, когда мне едва исполнилось три. В моих воспоминаниях сохранилось лишь смутное чувство теплоты и нежности и неясные очертания светловолосой бледнокожей женщины. Только иногда во снах на неспокойные волны моих мыслей со дна вырывалась одна отчетливая картинка. Я ношусь по кухне. Бегать я научился давно, но не гнушаюсь по старинке и четвереньками. Я вскарабкиваюсь на стол, проползаю пару вершков и, конечно же, ненароком смахиваю ногой какую-то утварь вроде супницы. Утварь рассеивается по всему полу с таким оглушительным треском, что о случившемся наверняка узнают на другом конце улицы. На миг я замираю, но тут же спрыгиваю и бросаюсь наутек с места преступления. Однако бегство не спасает меня – мой проступок видела посудомойка. Она не медлит сообщить об этом старшему слуге не только ради наказания виновного, но, прежде всего, чтобы не подумали на нее. Однако такие тонкости мне еще невдомек. Я продолжаю давать деру наверх, но на втором ярусе уже появляется не предвещающий ничего доброго лик отца и притаившаяся в пяти шагах от него, довольная своей шустростью харя старшего слуги. Я оборачиваюсь: пути к отступлению перекрыты отцовыми подмастерьями. Понурив голову, я плетусь к отцу и, видимо, посчитав, что усыпил бдительность, кидаюсь мимо его ног, намереваясь проскользнуть под руками. Эта отчаянная попытка оканчивается провалом: длинная длань отца обволакивает мое ухо и подтягивает меня к себе. Почти в тот же миг мой затылок осеняет смачная затрещина. Я реву и вдруг оказываюсь в гладких уютных руках матери, они прижимают меня к груди, и я слышу ее умиротворяющий, звучащий, как напев, голос.

Вспоминая этот случай, я порой ловил себя на мысли, что в глубине души завидую Двириду, поскольку тот хранил в своих мыслях ее лицо, тогда как мне уже не дано было на него взглянуть. Всякий раз я одергивал себя тем, что старшему брату тяжелее было расставаться с матерью. Но куда как тяжче, чем малышам-несмышленышам, утрата далась отцу. Наш с Двиридом родитель, Амлоф-оружейник, был волевым человеком, но, к несчастью, привыкшим подавлять свои чувства. Как это обычно водится, подобный подход к жизни приводил к двум отрицательным последствиям: во-первых, он требовал того же от окружающих, во-вторых, время от времени, его душа наполнялась до краев и в какой-то злой час он либо закатывал гулянку с немногочисленными друзьями, веселясь и горланя что-нибудь во всю глотку, а порой даже читая из бардов, либо (что, увы, случалось чаще) по ерундовой причине устраивал судилище над всеми домочадцами, используя различные способы внушения от розог для слуг до стояния на горохе для нас с братом. Когда не стало матери, он совершил худшее, что мог – замкнулся в себе. Впоследствии став чтецом, я начал понимать, какую боль он испытывал, как изо дня в день он просыпался в своей постели один, и бес возвращал его думы к образу возлюбленной, постепенно слепляя из этого образа господина, а его самого превращая в раба, как боль одиночества вплелась в его кровь и он стал испытывать ту особую жажду постоянного соприкосновения с ней, что, будучи обманом, как и всякое зло, ни на каплю не утолялась растравлением, а, напротив, разжигалась им. Но в детские годы я еще не мог понять зла, мучившего отца, замечая лишь зло отца, мучившее нас. Конечно, он не утратил любви к сыновьям, но вместо того чтобы черпать из нее противоядие, он неуклонно отдалялся от нас с Двиридом. Не нашел он себе и женщины. Когда могила матери уже поросла шиповником, по обрывкам пересудов слуг я слышал о паре-тройке увлечений владельца, но и их пора пролетела бесследно. Почти весь день отец проводил в мастерской или у заказчиков, а если и выбирался развлечься, то возвращался назад в сильном хмелю, но не веселым, а не по-доброму буйным, и те, кто попадались ему под руки в такие вечера, могли и взаправду попасть под них. Он стал заурядным заложником своей власти, потому что вокруг него не оказалось ни одного человека, который был бы выше его положением и серьезно беспокоился бы о нем, а люди, бывшие ниже его, попросту боялись. И хотя слуги уважали его как умного хозяина, а городские мастера, работавшие с ним, как знатока дела, человека в нем видели и ценили все меньше. Таким был мой отец, и год за годом холод остывшего очага дома Амлофа разрастался, застуживая жизни его обитателей, пока не превратился для них в безнадежный склеп. Стоит ли удивляться, что почти все свободное время я тратил за пределами родного дома, возвращаясь туда настолько редко, насколько мне позволял малый возраст, и, стремясь также вытащить брата, но Двирид унаследовал от родителя проклятую замкнутость, и далеко не всегда мои попытки имели успех.

И все же отец не оставлял нас окончательно – иногда нас вызывали в мастерскую. Со зрелых лет до последнего вздоха родителя волновал вопрос наследства, но я в тайне надеялся, что он зовет сыновей не только для того чтобы обеспечить будущее оружейной, а чтобы хоть на вершок свечи побыть с единственными оставшимися на земле родными. С первых занятий между мной и Двиридом обозначилось разное отношение к учебе. Мы оба на лету запоминали названия и назначение орудий, но как только дело касалось самой изготовки, на брата нападала тоска, тогда как мои глаза загорались. Отец подметил это сразу же. Он не отстранил Двирида, но вскоре я почувствовал, что родитель объясняет ту или иную тонкость одному мне, а на брата не обращает внимания. Недвусмысленные выражения по поводу того, «что старший и младший у него перепутались местами» не заставили себя долго ждать. Однако отца не сильно волновало старшинство Двирида: по законам Кимра старший брат имел неоспоримое преимущество в наследовании, но зная слабоволие первенца, он был уверен, что тот не станет возражать, если управление оружейной перейдет в мои руки. Куда как сильнее его беспокоила моя воля. До поры до времени все шло по замыслу родителя, но одно знакомство окончательно оторвало меня от дома, развернув мои мысли от оружия к пергаменам и Кариду.

Мне на всю жизнь запомнилось обманчиво-безмятежное утро в самом конце лета, когда я, наконец, поведал отцу, что собираюсь присоединиться к Братству. Светило остывающее, но еще добродушное солнце. С улицы доносился привычный шум простого люда. Мы завтракали. Отец был на удивление весел и разговорчив. Он рассуждал о хорошей вероятности войны на севере и вслух подсчитывал, сколько снаряжения понадобится войску. В нужный миг я поднялся и сказал, что хотел, как можно более твердо, неимоверными усилиями сдерживая дрожь в теле и голосе. Выслушав, не перебивая, отец решил, что сталкивается с обыкновенной отроческой блажью, в меру покричал и встал из-за стола, собираясь идти работать. Тогда я, уже понявший, что в этом мире свитки действуют лучше слов, протянул ему письмо одного из чтецов-наставников, заверенное печатью и одобрявшее мой приезд. Родитель больше не кричал, а просто спросил, когда я уезжаю. Я уезжал в тот же день. Кладь была собрана, а извозчик нанят, и мне пришлось немало потратиться, чтобы сохранить в тайне свой отъезд. Услышав последние слова, отец каким-то странным движением опустился на кресло. Его лицо побелело и перекосилось. Мы с Двиридом и бывшие рядом слуги бросились к нему и перенесли на постель. По счастью, один из подмастерьев распознал удар и принял нужные меры до прихода лекаря. Отъезд задержался на три дня: я не изменил своего намерения. Отец так и не пустил меня к себе.

Теперь по прошествии двенадцати лет через Двирида он передал, что жалел об этом. Отец осознал свою вину перед нами. Он понял, что требовал от нас любви, не давая своей взамен. Но разве легче мне было от того стоять над молчащим камнем и с убийственной четкостью ощущать собственную вину? Я не сомневался в своем пути, нет. Я должен был оставить родной дом, улицу, город и все, что имел, в придачу ради служения. Но я не сделал ничего, чтобы наше расставание было другим. Сколько раз, будучи уже сознательным, хотя и юным, я видел, как одиноко отцу, но даже не попытался заговорить с ним, а нам ведь было о чем. Кто знает, может быть, потихоньку, неровными шагами эта невозникшая цепочка бесед могла бы привести его к смирению перед моей судьбой, и после проскочившей перед глазами уймы лет, вернувшись назад, я обнял бы не только брата, но и его? Только глыба, лежавшая передо мной, не знала слова «бы». Я стоял там, где стоял, и должен был идти туда, куда шел, а дождь моросил по-прежнему.

Мои глаза в последний раз опустились на камень и надписи. Помимо скорби по прошлому я ощутил стыд из-за того, что посещение родителей стало лишь промежуточной точкой в моем расписании, но затолкав вглубь это чувство, торопливо повернулся и зашагал к реке. Прихотью судьбы человек, к которому я держал путь в то утро, являлся тем самым виновником моего вступления в Братство, и, таким образом, отец после смерти был вынужден стать соседом своему врагу.

Жизнь этого человека неразрывно переплелась с летописью тех мест. Появление новых ворот и кладбища привело к необходимости дополнительной защиты южной стены, поэтому вдобавок к страже над вратами советники учредили скрытый дозор окрестностей. Для этой цели в бору за рекой была вырыта цепь землянок. По мысли правителей Утеса их должны были заселить особо обученные воины-охотники, обладавшие, как говорилось в старину, «зрением орла, нюхом лисицы и быстротой оленя». Однако, как выяснилось совсем скоро, желающих сидеть в зябкой норе весь год даже за хорошее жалование среди стражи не обнаружилось. И тогда данную роль неожиданно предложили осужденным за мятеж всадникам. Условием стало несение дозора в лесу в течение десяти лет с последующим помилованием. Мятежники становились новым видом заключенных, им разрешалась свобода действий внутри леса, но строго запрещалось покидать его пределы. Любое общение с ними со стороны жителей города само считалось преступлением. Появление же кого-либо из лесников внутри стен Утеса до срока каралось немедленной смертью. А чтобы бывшие всадники не могли просто сбежать в другие земли Кимра или за море они обязывались ежедневно являться к южным воротам, в противном случае становясь изгоями навеки. Данное требование вряд ли остановило бы обычных разбойников, убийц или воров, которым удалось избежать темницы, но сердца мятежников были привязаны к родному городу, и в Управе отлично знали об этом. Таким образом, ратуша разом избавлялась от расходов на содержание части преступников, получала дополнительную и притом бесплатную стражу у южной стены, не преданную ей, но преданную городу, и могла держать ее на привязи.

Десять лет дозора по-разному сложились для осужденных. Некоторые не поверили в помилование и, нанявшись на корабли, навсегда покинули родную землю, некоторые попытались проникнуть на Утес: одни были проткнуты стрелами на входе, другие мечами на улицах, некоторые же попросту сгинули от жестоких голода и холода, сопровождавших тяжелую лесную жизнь. Лишь трое остались на страже до конца срока. К тому времени шапку владыки уже носил Брохвел. Десять лет назад, еще будучи советником, он выступил против создания дозора, считая наличие под боком недружественного власти отряда чрезмерно опасным, несмотря на все предосторожности, кроме того, казна в то время вложилась в строительство новой заставы на дороге к пристани, поэтому лесная стража окончательно утратила смысл и была упразднена. Двое лесников действительно были помилованы и вернулись в город, но зажить не смогли. У жен давно появились другие мужья, родители умерли, а прочие люди относились к ним с опаской. Недолгое время они выполняли уличный и золотарский труд. Один утопился через полгода, еще через полгода упился до смерти второй.

Последний же третий лесник отказался покинуть свои владения. Стряпчий, занимавшийся им, решил, что тот тронулся умом, но не стал препятствовать и закрыл дело. Когда оба вернувшихся мятежника вновь отправились за городскую стену, в городе стали говорить, что третий предвидел их участь. А тот, превратившись из вооруженного стражника-заключенного в мирного лесного жителя, начал производить на одном из участков какие-то странные работы. Он выкорчевывал кусты и деревья и сажал новые на их место, исполняя поистине громадную, но вроде бы бессмысленную работу. Прослышав о ней, люди гоготали и стучали пальцем по голове, поднимая на смех тех, кто недавно называл безумного лесника прозорливым. Наконец, в каком-то из закоулков Управы решили разобраться с порчей леса и направили к отшельнику стряпчего с парой всадников. Каково же было их изумление, когда, миновав кладбище, они увидели на месте дряхлого лапника изумительный зацветающий сад, влекущий наблюдателя непривычной для севера яркостью красок и насыщенностью благовоний! Растеряв злобу и нахальство, посланцы Управы робко приблизились к леснику. Он охотно объяснил свои действия.

Лесника звали Мирвином. Он с ранних лет увлекался растениями, но сам рос в городе и был предназначен отцом для военной службы. Еще до присоединения к мятежникам он договорился с одним купцом-южанином о покупке семян дерев и кустарников его страны, и через несколько месяцев южанин, действительно, привез оговоренный товар. Мирвин жил неподалеку от южных ворот и закопал драгоценный мешочек за их пределами на тот случай, если готовящийся мятеж будет подавлен, а он выживет и сможет, когда-нибудь освободившись, вернуться за ним. Услышав о дозоре, Мирвин, единственный из мятежников, испытал настоящий прилив радости: ему не нужно было ждать ни года, чтобы пробраться к семенам. Однако сразу приступить к выращиванию не удалось. Леснику пришлось прежде всего задуматься о пропитании и защите от бывших товарищей, деливших лес и даже подумывавших о человечинке. К тому же он не знал, как растить неведомые деревья, вдобавок ко всему на чужой им земле. Поэтому назначенный Управой срок как раз подошел для того, чтобы мелочь за мелочью нарисовать в голове сад.

Задумка сада последовала за озарением. Помимо растений Мирвин с отрочества увлекался толкованием судьбы. Размышляя над собственной участью в дозоре, он заметил, что цепочка событий его жизни вилась вокруг некоего замысла. Когда другие мучились изгнанием, он все больше убеждался, что в отличие от них находится на своем месте. И однажды лесник почти телесно ощутил присутствие того, кто создал его замысел, кто прочертил его путь и помогал найти его. Эта непередаваемая радость встречи заставила бывшего мятежника пасть на колени и со слезами счастья благодарить, благодарить, благодарить. О Кариде он узнал из священных свитков еще отроком. Но теперь он видел его не в чернильных рядах, а в самом мире и собственной душе. Сад был его долгом и благодарностью Вышнему. И когда последние двое дозорных покинули лес, а Мирвин стал его единоличным хозяином, время действовать пришло.

Местом для рассады была избрана окраина леса у излучины реки, где доживали свой век пораженные чагой клены. Мирвин работал ежедневно с лета до весны, сделав лишь небольшой перерыв на пару самых холодных зимних лун. Ближе к новому лету он, наконец, погрузил в почву так долго ждавшие своего часа зерна, после чего начал заравнивать землю. Поздно встрепенувшийся стряпчий выбрался к отшельнику в начале осени в пору завершения труда и, как я уже сказал, наткнулся на крепнущий и невиданный доселе в тех местах урожай. Доклад смятенного чиновника об увиденном и о рассказе чудного лесника произвел громадный шум в ратуше. Дошло до того, что с Мирвином захотел повидаться сам Брохвел.

Одним пасмурным днем к землянке отшельника устремилась вереница всадников, окружавшая золоченую повозку владыки. Правитель Утеса спустился в нору без охраны. Он пробыл внутри так долго, что сопровождавшие сановники приказали всадникам спуститься за главой города, но тот в итоге показался сам. Едва вытащив свое тучное тело из землянки, Брохвел объявил Мирвина почетным и пожизненным сторожем леса и кладбища, положив ему ежегодное жалование. (Именно этот случай и припомнил мне верховный лекарь, отвечая на вопросы о Глине).

Слух о поездке владыки разнесся по Утесу, и к отшельнику стали наведываться зеваки. Многим не только хотелось взглянуть на диковинный сад, но и услышать рассказ о нем из уст самого садовника. Одним из таких зевак был я, Арфир, сын Амлофа-оружейника. Но, как оказалось, среди толпы гостей я был единственным, кого волновали в нем не приемы охоты и собирательства, которыми Мирвин владел в совершенстве, и не мастерство выращивания иноземных деревьев, а сама жизнь этого человека и, прежде всего, его встреча с Каридом. Вероятно, именно поэтому я один стал ему другом. К зиме, когда краски сада уступили место безраздельной власти белого цвета, а тропки закрылись плотным ледяным наростом, зеваки позабыли о странном месте за рекой и его обитателе. Они оба обернулись для жителей Утеса частью известного им мира, старой вестью, которая никого уже не заставляет напрягать уши. Однако отрок по имени Арфир не прекратил посещений сада. Долгими вечерами мы с Мирвином толковали обо всем на свете. Удивительной чертой отшельника, учитывая его постоянное одиночество, было умение вести беседу непринужденно, даже при серьезном разговоре. А они случались часто. Богатые знания, почерпнутые Мирвином до ссылки в лес из книг, и десять лет опыта жизни на грани смерти вкупе с даром собеседника делали его тем, чего жаждет, хотя и не сознается, любой отрок – образцом. Никто не поверил бы, но имея на меня огромное влияние, отшельник не призывал юного товарища к уходу в Братство, однако он заразил меня своим миропониманием, создал почву, на которой должен был взрасти не новый оружейник, а чтец. Решение я принял сам.

Сад был все так же изумительно красив. Умирая и рождаясь каждый год, его стволы, кроны и стебли как будто подминали под себя собственную смерть, превращая ее в нечто столь же заурядное, как купание или стрижка. Двенадцать смертей и двенадцать рождений протекли для него незримо, тогда как люди, гордо расхаживающие по нему, старели, безнадежно несясь от одного мучительного начала к одному мучительному концу.

Хозяина не пришлось долго разыскивать. Еще не дойдя до землянки, я услышал знакомое насвистывание. Через мгновение из чащи появился и сам свистун. Его длинное скрюченное тело покрывало серое холщовое рубище, заткнутое в заплатанные шерстяные штаны. На плечах восседала сильно поношенная медвежья шкура. Но сильней чем в одежде возраст проявлялся в ее владельце. Я прощался со зрелым человеком, теперь же передо мной был старик. К седине волос и бороды добавлялся горб, руки и голова заметно тряслись, и, конечно, прежний отшельник раньше почувствовал бы мое приближение. Песчинку помешкав, зрачки лесника резко устремились на меня из-под густых бровей.

– А вот и ты, Арфир, – поздоровался Мирвин так, будто мы расстались свечу назад. – Пойдем в дом. Я вот грибочков набрал, как раз угощу.

Старик весело помахал перед собой доверху набитым лукошком.

Как повелось с первого посещения, я поприветствовал землянку нечаянным свиданием лба с черенком мирвиновой сохи. Рот непроизвольно извлек бранное слово, и мне пришлось извиниться за него перед Каридом.

– Ну, даже в темноте видеть не научили, – рассмеялся Мирвин, разжигая очаг, – и зачем уезжал, спрашивается?

– Язык ваш по-прежнему не промах, – прокряхтел я в ответ, устраиваясь на привычной лавке. – А я ведь и не надеялся застать Мирвина-садовника.

– Лжешь, юноша! – шутливо вскричал лесник. – Всю дорогу только и уповал на нашу встречу. Читать в родном городе, когда вокруг столько знакомых, которых ты знал полжизни и не знал полжизни, как тут не заявиться к дряхлому садовнику?

– У вас что, личные соглядатаи в городе? – растерялся я.

– Мне, Арфир, глядеть на тебя не обязательно самому или посредством кого-либо, ход твоих мыслей знаком мне, как любой из муравейников в лесу. Я бы даже заметил, что ты, мой мальчик, слишком предсказуем, а это выгодно лишь для твоих здешних врагов.

Мирвин высыпал грибы на стол и начал неспешно перебирать их.

– У меня нет врагов на Утесе, – возразил я неуверенно.

– В первый день ты бы ко мне не пришел. Значит, ты здесь не первый день, значит, есть.

Собравшись с мыслями, я как можно подробнее пересказал отшельнику свои встречи с воренком, харчевником, травником, советником, хозяином Дома игр, его помощником, бывшим кузнецом, деловым знакомым (только ли?) жены брата, братом и о гнетущей беседе с верховным лекарем. Несмотря на столько лет, я снова не чувствовал стеснения. Мирвин был единственным человеком на земле, которому я мог рассказывать без исключения все, не думая, что скрыть, а что выпятить, и за одно это дорожил нашей дружбой. И все же одного умолчания избежать было невозможно: о делах, покрытых печатью тайны чтецов, я, разумеется, не поведал бы даже старому другу.

В продолжение моего повествования лесник закончил с разбором грибов: отмежевал негодные в корзину, годные для засола в кадку, а годные для варки в котелок. Все эти действия он производил с неизменным насвистыванием, и со стороны могло показаться, будто он и вовсе не замечает присутствия гостя. Однако я знал, что столовая работа ни на миг не отвлекает хозяина от моего рассказа, и что он внимает каждой мелочи. Окончание повести о моих первых неделях на Утесе Мирвин дослушал, присев на соседнюю лавку. Едва я закончил, старик высказался живо по обыкновению:

– Ты, конечно, явился из Братства с поручением. Не отвечай, знаю, что так. К тому же ты связан клятвой. Но в чем бы ни заключалась цель, тебе нынче чрезвычайно полезно разузнать побольше о взаимосвязи травника и Брана. Нужно допросить этого воренка Аифа и выяснить, по чьему заказу он украл у Вихана ключ. Естественно, отгадать, что за дверь этот ключик отпирает, также было бы не лишним. Читальню тебе, очевидно, отдали с умыслом – советники хотят использовать нового чтеца в какой-то игре. Раскрыть в какой – задачка для тебя, Арфир, жизненно важная. В домашние дела я влезать не буду, скажу только, за этой Нерис глаз да глаз. Твое пришествие сильно перетряхнуло ее задумки. Но больше всех остальных опасайся Брана. У этого молодца мысли с тройным дном. И если ты даже разглядишь первые два, так третье доконает тебя без жалости. Однако все сказанное ты прекрасно знаешь и без меня. Куда занятнее, понимаешь ли ты до конца, зачем вернулся?

Я недоуменно взглянул на отшельника. Мирвин пододвинулся к моему уху и продолжил полушепотом:

– Да, Арфир, мальчик мой, я беру в толк, что ты не бесчувственное полено и хотел проведать знакомые хари наподобие моей, что весьма лестно, но у тебя ведь было, по крайней мере, еще две причины. Первая – поручение Братства, которое мы не вправе обсуждать. Вторая же должна быть поручением самого Карида, вжившимся в твою волю. Так в чем эта воля? Чего от тебя хочет Вышний?

Мои глаза встретились с глазами отшельника, и я произнес слово за словом:

– Я вернулся за теми, кто пожелает освободиться во имя Карида.

Несколько мгновений Мирвин молчал, будто пережевывая сказанное, прежде чем проглотить.

– Осознаешь ли ты, что, следуя такому поручению Карида, рискуешь быть разорванным в клочки в жутких муках еще вернее, чем следуя поручению Братства, каким бы оно ни было? – спросил садовник.

– Но верный Ему соберет узелок

И тропкой страданий уйдет за порог.

– пропел я в ответ строчки из чтецкой песни.

– Другого я не ждал, – похлопал меня по плечу отшельник, и, привстав с лавки, направился к котелку, насвистывая один из крестьянских напевов так безмятежно, словно мгновениями ранее мы толковали о цветении лилий.

– Грибки, похоже, выйдут на славу! – заговорил он вновь, размешивая варево. – Знаешь, Арфир, когда они еще не оторваны от грибницы, определить червивые и больные на глаз удается отнюдь не всегда, поэтому я проверяю их на месте и затем дома, употребляя годных, а негодных отбрасывая.

– Ясное дело, – кивнул я.

– А теперь, мой мальчик, – продолжил Мирвин, – представь, что очутился в лесу, где грибы может собирать лишь один грибник, не ты. У тебя есть чудесное снадобье, помогающее восстановить грибы, поеденные червями, но спустя некоторое время ты замечаешь, что оно все равно действует лишь на часть грибов, время излечения у, казалось бы, совершенно схожих отличается в разы, и что некоторые восстановившееся вновь поражаются червями. Продолжишь ли ты свое занятие и возьмешься ли до прихода грибника отметить добротных и вредных?

– Я продолжу применять снадобье, пока смогу, раз пришел в лес за этим, но делать отметки значило бы брать на себя работу грибника, выполнить которую я не в силах.

Мирвин вытянул к дверце наружу костлявый палец.

– Там смеси, Арфир, только смеси, запомни. В каждой из них сидит Червь, но он многолик, и далеко не каждый раз ты сможешь обнаружить его сходу. Он будет подстерегать там, где ждешь его меньше всего. Но запомни и то, что в каждой уже спрятано снадобье, тебе лишь нужно помочь ему пробиться сквозь пелену, хотя ты знаешь, как прочно она соткана.

Хозяин опустил длань и обернулся к котелку.

– Ну вот, пожалуй, и готово, – объявил он, – попробуй-ка, что получилось. – И до краев наполнил мою плошку варевом.

***

Вернувшись на поверхность из мирвиновой норы, я подивился тому, как сильно преобразилась погода. Дождь кончился, и на смену ему с небес бросились янтарные стрелы, пытающиеся расщепить полог сырого холода, окутавшего Кимр. Их безумная попытка была обречена на провал, но я хватался за исчезающее тепло их прикосновений, как жаждущий впитывает распухшим от сухости нёбом даже самые ничтожные крупицы влаги. Озаренные лучами спешили похвастать новым убранством деревья. Большая часть окружавших меня листьев успела примерить желтый наряд – сменили свой окрас вытянутые овалы берез, многоугольные покрывала кленов, зубчатые кругляшки осин, наливались красным рябины, крепыши-дубы важно натягивали бронзу, лишь ясени отказывались меняться, по-прежнему сохраняя зелеными свои пышные кроны. Все они вступили на осеннюю тропу утрат, но, если ветви всего лишь готовились ко сну, то их одеяния ждал неотвратимый прыжок вниз.

По дороге назад к реке мне бросился в глаза вечно неожиданный и ладный свод радуги, а затем я увидел ее. Она стояла ко мне вполоборота, но я узнал ее сразу же. Ее взгляд был прикован к небесной подкове. Я мог приблизиться к ней не крадучись, а обычной походкой на расстояние вытянутой руки, но она бы не заметила меня. Как это случалось с ней и раньше, она присутствовала в зримом мире лишь телом, в то время как сознанием окуналась в глубокое озеро воображения. Ее лицо осталось таким же прекрасным, хотя время успело добавить ему серьезности и строгости: все так же длинны были слегка волнистые золотые волосы, все так же задумчивы и печальны широкие голубые глаза, все так же нежна бледная совсем белая кожа, все так же вытянут нос, который лишал ее образ совершенства и вместе с тем делал его по-особенному прелестным. Только это лицо, единственное во всей вселенной могло быть столь милым и трогательным одновременно. Женщина, стоявшая у реки между садом Мирвина и кладбищем, звалась Адерин.

– Говорят, у нее нет обратной стороны, – произнес я, обратив взор в небо.

Адерин очнулась от дум и с изумлением посмотрела на меня.

– Так это правда, ты вернулся! – воскликнула она.

Мне почудилось, что в это мгновение мы оба больше всего на свете хотели обнять друг друга, но, опомнившись, Адерин протянула руку. Я опустился на колено и поцеловал ее тонкие прохладные пальцы.

– У тебя озябли ладони, возьми, – сказал я, протянув ей кусок шерсти из моей походной котомки. Адерин приняла его почти неосознанно, она была сильно взволнована.

– Где же ты скрывался столько времени? – улыбнулась она, пытаясь овладеть собой.

– Там, куда стремился, в Братстве. Теперь я – чтец, Адерин, – ответил я, как мог непринужденнее, но проклятый голос все-таки дрожал.

– Будешь служить на Утесе?

– Да, с Управой вроде бы разобрался, читальню мне отдали.

– А, могу угадать, откуда ты идешь, – выпалила она.

– И откуда же? – поддержал я ее игру.

– От Мирвина!

– Ты права, но уж позволь тогда и мне полюбопытствовать, что ты делаешь одна за стенами города?

– Нет уж, раз я угадала, давай и ты.

– Ну, – прогудел я, – наверное, тебе просто нравится здесь.

– Молодец, – кивнула Адерин.

– Тут ведь не один Мирвин бродит, а Карид знает кто. Тебе не страшно?

– Ну, если на меня кто-нибудь и нападет, я просто крикну, кто я, и меня не тронут.

– А кто ты? – удивился я.

Адерин взглянула на меня резко и с каким-то мрачным достоинством.

– Жена верховного лекаря.

– Его что, так боятся?

– Да, – тихо ответила моя знакомая, погрустнев. – Все боятся, крестьяне, ремесленники, купцы, даже всадники. Люди считают, что… Да мало ли что.

– Что считают, Адерин?

– Говорят, будто он властен объявить любого горожанина или крестьянина, кого угодно, больным серкой и отправить за Изгородь.

– Я виделся с ним, когда ты гостила у отца. Он не рассказывал тебе о той встрече?

Адерин покачала головой.

– Нет. Я только слышала от слуг, что в город приехал новый чтец, а потом мне сказали, что это сын Амлофа, но слухи – всего лишь слухи.

Златовласая красавица повернулась к реке. Первоначальные радость и веселье нашего нежданного свидания стерлись с ее лица бесследно. Мы уже не были наедине. На наши спины легла тень Брана. И мы одновременно ощутили, будто он стоит в двух шагах и изучает нас обоих своими ледяными обезволивающими глазами. Однако сдаваться теням было не в моих правилах.

Я дотронулся до ладони Адерин и взял в свою. Она резко подняла на меня глаза, но не вырвалась.

– Как там поживает наш тополь? – улыбнулся я. – Пожалуй, стоит его проведать.

Тополь вознесся исполином на самой излучине реки в стороне от сада Мирвина. Это был черный тополь-одиночка. Он рос в этом месте уже не менее полувека, потому как мой отец играл под ним еще мальчиком. С тех пор как мы не виделись, великан поднялся еще вершков на триста, и теперь его длина, как утверждал садовник, составляла около пятнадцати саженей. Подобные тополи произрастали на земле Кимра то там, то здесь, но этот представлялся мне выбивающимся из ряда. В отличие от ветвей сородичей его рукава были на удивление густы и извилисты. Ствол не взлетал к небу прямым столбом, но скорее тянулся упрямо, и слегка кривясь. Листья-лодочки, тем осенним днем выкрашенные охрой, воинственно встречали гостей необычайно острыми наконечниками. Мне всегда казалось, будто старинная кимрийская песня о тополе была пророчески сложена именно о нем. И, наблюдая за его причудливыми изгибами, я вновь поражался ему, как в первый раз, когда он открылся мне и друзьям, забежавшим за мост, как в те дни, когда я наведывался к Мирвину, и как в тот благословенный час, когда у его ствола дожидался любимой. Я мог измерить свою жизнь этим странным деревом, оно будто вросло в меня своими мощными корнями, запечатлев на себе некой необъяснимой природной тайнописью мое прошедшее, нынешнее и грядущее, и я тщетно пытался угадать последнее.

Топот, топот, топот

Там, где растет тополь.

Терзают тропу стопы,

Сплетает следы копоть.

– зазвучал на моих губах древний напев.

– Ты ходишь сюда? – спросил я свою спутницу.

– Да, – кивнула Адерин, – иногда. Но мы зря пришли, – добавила она, отвернувшись к реке.

– Для нас обоих с этим местом многое связано.

– Поэтому и зря.

Я попытался расшевелить ее.

– Помнишь, Адерин, я как-то рассказывал тебе, что мечтал в детстве забраться на верхушку нашего тополя. Иногда мне даже снилось, что я залез и гляжу на поля, скалы, Утес, а дальше на само необъятное море.

– Потом ты шмякнулся с нижних веток, сломал ногу и месяц просидел в своем ужасном доме, как же, помню, – усмехнулась златовласка. – Я тоже о многом мечтала, Арф. Я воображала, что ты выстроишь хижину под его кроной и пригласишь меня жить с собой: я буду наряжать комнаты и кормить тебя, когда ты придешь с охоты, потом появится колыбелька, а в ней появится обитатель, и мы будем растить его прямо здесь под тополем, и никто, ни один мерзкий человек из этого страшного города не подступится к нему.

Что толку вспоминать это? – продолжила она, совсем погрустнев. – Те наивные мечты – теперь лишь воспоминания. Но ведь так обычно и бывает с повзрослевшими.

– Адерин, – произнес я, обхватив ее плечи.

Она резко оттолкнула меня. В ее полных влагой глазах бушевали боль и отчаяние.

– Прекрати, Арфир! Зачем ты вернулся? Чтобы мучить меня? Я могла быть твоей, я хотела быть твоей, но ты выбрал своего Карида, ты уехал, а я осталась одна. Подруг брали в жены, а я отпиралась, потому что ждала тебя, все лелеяла какой-то увядший цветок надежды и не смела выпустить. Но потом сдалась, он упал на землю, и весь Утес, весь свет прошелся по нему сапогами. Отец больше не мог отказывать лекарю, который стал верховным и заставил меня принять его ложку.²³ Теперь ничего уже не вернешь, понимаешь? – ничего! Не подходи ко мне больше… пожалуйста.

Адерин бросилась прочь от меня, рыдая, а я смотрел ей вслед с глупейшим выражением на лице. Вопль в голове приказывал мне бежать за ней и умолять о прощении, но мое тело обернулось бездвижной глыбой. Его сделали таким слова единственной любимой мною женщины, потому что эти слова были правдой.

VIII

– Эйнин, пожалуй, нам понадобится еще несколько лавок, – обратился я к кузнецу, повысив голос, чтобы перекрыть окружавший нас гомон. Тот кивнул и незамедлительно устремился к погребу. У ступенек вниз его уже ждал Конан, к удивлению многих, этим вечером оставивший трактир и вызвавшийся помогать. Владелец питейной потряс руку кузнеца, и я не смог сдержать улыбку радости, еще раз убедившись в примирении давнишних друзей. Однако в моих мыслях роились и другие дела. Я вновь выглянул из чтецкой. Скамьи набились до отказа, казалось, что в читальню явился весь город. Ряды делились пополам поперечным проходом и в отношении один к двум – продольным. Треть, приближенную к жертвеннику, заняла знать и далее зажиточный люд, две трети, от прохода до входных дверей, – беднота. Горожане толпились и продолжали подходить, повергая ниц мои расчеты, следуя которым лишь половина скамей могла оказаться занятой. Посещению зажиточной части общества я, по-видимому, должен был быть обязан Нерис, посещению неимущей – Аифу. Однако и без них слухи о приезде нового чтеца, сына оружейника Амлофа, и о его первых свершениях, прытко разошлись по городу. Кроме того, это собрание стало, пожалуй, единственным помимо трактирных, какому не препятствовала ратуша. То и дело я выхватывал из толпы черты знакомых: во втором ряду мне попались ссутулившийся Двирид, его улыбчивая супруга и не менее улыбчивый Анвин, чуть поодаль неожиданно обнаружились пунцовощекий травник и принимавший меня рыжий стряпчий, пришли на чтение Кледвин и Дилан-корабел. Скользя взглядом по скамьям, я запрещал себе отдавать отчет в том, что искал в их обитателях лишь одного, но так и не достиг успеха.

Чего ждали от меня все эти люди? Развлечения, совета, облегчения страданий? Надменные лица одних бросали усмешки, суетливые глазки других горели любопытством, и лишь в немногих взорах мне удавалось разглядеть надежду. Но готовы ли были даже те из них, кто действительно пришел в читальню за помощью, к испытанию, которому я собирался их подвергнуть? Готовы ли они были к свободе?

Я подал знак помощникам на втором ярусе и двинулся к жертвеннику. В тот же миг гомон утих, а сверху раздались первые звуки угодной Кариду песни. Приблизившись к Великому Столу, я повернулся спиной к слушающим и встал на колени, обратив руки и голову к камню, а сердце к Вышнему так, как был выучен и умел. Когда песнь стихла, я обернулся к горожанам и, раскрыв руки, приступил к чтению:

– Жители Утеса, мир и процветание великому городу волею Карида, да пребудет он спутником нашим. Смутное время настало для земель Кимра. Все беднее добыча охотников, улов рыбаков, выручка торговцев. Все больше грусти в песнях, тревоги во взглядах. Новые испытания следуют за старыми, а старые не оставляют нас. Каждый из вас знает, что уже не только скудный хлеб и холодный очаг составляют невзгоды кимрийцев. Куда больший вызов брошен нам. Серое бедствие – могучий и страшный враг заполз в наши дома, и прежде чем он будет повержен (а он будет!), утесцев ждет еще много боли и лишений. Я знаю, что все вы рано или поздно задаетесь вопросом, который проще всего выразить так: почему жизнь тягостна и мучительна? Многие из вас винят в этом Карида и, полагая его виновником, сначала мысленно лишают его всемогущества, а затем и бытия. И даже те, кто обращают к нему сердце, не находят на заданный вопрос ответа. Я напоминаю и тем и другим:

«Вначале не было ни земли, ни воздуха, ни неба – был лишь бескрайний ум, и ум был Каридом. Святая явь Карида чается в его имени, и блажен тот, кто постигнет его. И, являясь, ум изрек слово, и слово оживило первых духов и людей, и уста их раскрылись, и заговорили они на Первоязыке, который был Великим Сказом. И Карид дал каждому духу и человеку по строке и дал им волю, чтобы самим прибавлять к дарованному собственное, и научил их говорить и творить согласно, делясь с другими и других выслушивая, и звучал Великий Сказ от края до края вселенной, наполняя ее красотой и смыслом, и явь Карида освящала его. Но случилось так, что один из голосов – Хейлог, что особо велеречиво глаголал, замолчал, и молчание его нарушило Сказ, и смутились духи и люди, видя Хейлога и не слыша его голоса. И спросил Хейлога Карид: «Почему молчишь?» И тот ответил: «Я постиг весь твой Сказ, и стал он мне скучен, потому я зачну из Пустоты собственный». И Хейлог ушел в Пустоту, и искал зачин нового сказа. И тьму попыток сделал он, но всякий раз понимал, что использует то, чему его научил Карид. И со всякой попыткой Пустота проникала в него. И отчаявшись создать новый сказ из Пустоты, Хейлог саму Пустоту решил сделать новым сказом, и родился Обман в то мгновение, и первым обманулся Хейлог. И Хейлог вернулся к духам и людям и, подделавшись под напев Великого Сказа, сказал им: «Вы видели, что молчал я, и в молчании я зачал новый сказ, и каждый из вас способен на то же». И часть духов со всеми людьми замолчала, и зазвучал в их ушах сказ Хейлога, и когда вновь они раскрыли уста, то заговорили на его лад, а Первоязык утратили. И не смогли они больше говорить и творить согласно, так что захотели звучать все больше, и одни заглушали других, и язык их исказился и омерзел, и Пустота смешалась в них с Каридом».

Я ненадолго прервался на этом месте, и наступившей на миг тишиной не преминул воспользоваться некто в средних рядах, поднявшись в полный рост и презрительно озирая окружающих. С неудовольствием я узнал в белобрысом выскочке помощника Мадока.

– Да простит меня многоуважаемый господин чтец, – произнес он, натянув на лицо свою отвратительную ухмылку, – если я предложу ему свою скромную помощь.

Обитатели первых рядов с любопытством обернулись. Беднота также устремила к нему свои взгляды. Эйнин решительно направился к наглецу, но я знаком остановил его. Я должен был узнать, что предпримет белобрысый.

– Вряд ли хотя бы и половина присутствующих поняла мудрые, но, к несчастью, сложные речи, что нынче прозвучали, – продолжил тот. – Господин чтец хочет сказать, что ответ на вопрос о тяготах и мучениях мы должны обратить к самим себе, потому что мы сами и есть виновники своих бед.

По рядам прокатился недоуменный рокот.

– Мы – виновники своих бед, потому что слушаем голос своих желаний, когда тот говорит нам, что мы должны бороться за хлеб и крышу над головой. Ведь следуя ему, мы отнимаем еду и землю у ближнего своего, а, значит, делая несчастными других, делаем несчастными себя. Владыки соревнуются за земли, ремесленники – за товары и покупателей, мужчины за женщин, женщины за мужчин. Давайте же бросим, наконец, эти глупые дела и смиримся. (Эти слова помощник буквально пропел елейным голоском). Теперь у нас одно дело – внимать Кариду при помощи господина чтеца вот на этих скамейках. Вы скажете, что нам может захотеться есть, пить, ходить по нужде или быть с женщинами – чушь! Карид избавит нас от этих тягостей и мучений. А кому все-таки захочется, тот еще не дорос, чтобы слушать Карида, пусть уходит за дверь и страдает дальше.

Помощник Мадока в притворном гневе указал на выход. К тому времени уже половина читальни гоготала и хихикала в одобрение.

– Довольно! – окатил их я. – Устав Братства запрещает прерывать чтение даже владыке, и всякий нарушающий запрет должен покинуть читальню. Тем не менее, я должен сказать вам спасибо, сударь. Ведь своей лживой речью вы только подтвердили правоту моей. Жители Утеса, на заре времен первые люди были обмануты Хейлогом, и на том Великом Обмане вырос мир, в котором мы живем, мир, наполненный болью и смертью. Если вы полагаете, что у меня есть средство, чтобы мгновенно сделать каждого из вас счастливым, вы ошибаетесь – я не собираюсь и не способен в мановение ока менять жизни и уж тем более законы бытия. Но я знаю средство, которое поможет вам встать на путь к счастью – это осознание собственной свободы. Теперь, как тогда, перед вами Хейлог и Карид, а за вами выбор. Пойдете за учеником Хейлога (я указал на помощника Мадока) и останетесь под колпаком лжи. Если повезет, какое-то время вы проживете в достатке и почете, но рано или поздно язва пустоты, живущая в каждом с рождения, источит вас, как гнилое яблоко. Пойдете за Каридом, и, скорее всего, не обретете больше денег или славы, но зато познаете истину и тогда поймете, как побороть пустоту.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Горница – верхняя комната

Вернуться

2

В отсутствие механических часов время в Кимре отсчитывалось городскими колоколами и сроком сгорания свечи – свечными долями или полной свечой. Немногие обладатели песочных часов меряли время склянкой или горстью песка. Горсть приблизительно соответствовала минуте, склянка – получасу, свеча сгорала около двух часов. Песчинки фигурально обозначали секунды. Час в речи употреблялся только в значении времени вообще

Вернуться

3

Фи́була – заколка для одежды

Вернуться

4

Мех – мешок для жидкости, бурдюк

Вернуться

5

Все имена читаются с ударением на первом слоге

Вернуться

6

Здесь и далее медом именуется питной мед – спиртной напиток

Вернуться

7

Распространенный среди кимрийцев способ употребления опьяняющего вещества до появления курения

Вернуться

8

Ве́жа – дозорная башня

Вернуться

9

Тать – вор

Вернуться

10

Кат – палач

Вернуться

11

Ко́валь – кузнец

Вернуться

12

Сло́боды – части города, объединенные по признаку ремесла

Вернуться

13

Щит – дощатая вывеска над дверью дома, на которой изображался символ ремесла обитателя

Вернуться

14

Личи́на – маска

Вернуться

15

Поставе́ц – шкафчик без дверец

Вернуться

16

Аба́к – счеты, устройство для арифметических вычислений

Вернуться

17

Писа́ло – стилос, палочка для письма по воску

Вернуться

18

Кимрийцы представляли вселенную в виде древа

Вернуться

19

Рунду́к – большой ларь с крышкой, часто используемой как сидение

Вернуться

20

Гудьба́ – музыка

Вернуться

21

Перга́мен или перга́мент – древний писчий материал из шкур животных

Вернуться

22

Свете́ц – подставка для лучины

Вернуться

23

В качестве предложения вступить в брачный союз кимрийские мужчины вырезали для женщин ложку как символ общего хозяйства

Вернуться