Анна Князева
Крепдешиновое лихо

Моей тетушке Клавдии Федотовне Селиверстовой (Левченко) посвящается.

Свою тетку я называла Клавой. Мы были с ней на ты, несмотря на большую разницу в возрасте. Детей у нее не было, возможно поэтому, она долгое время казалась мне молодой.

В конце пятидесятых Клава сбежала из деревни в город и вышла замуж за моего дядюшку. Однако ни образование, ни городская жизнь, ни полезные связи, которые она легко заводила, ни даже презентабельный вид не смогли «вывести деревню из девушки»[1]. Родная деревня Чистовитое, оставалась в ней до самой ее смерти.

Она любила вспоминать о Чистовитом и, когда вспоминала, ее говор поражал деревенским своеобразием, а рассказы – бесхитростной простотой и конкретикой. В них все было ясно и заранее предопределено, словно по-другому быть не могло.

Пока была жива ее мать, Клава к ней приезжала. Но старуха умерла, избу разобрали на бревна и перевезли в другое место. Чистовитое разорили, от семидесяти дворов, клуба, конторы и магазина осталось несколько домов, в которых доживали свой век старики.

Однажды, за год до смерти Клавы, мы с ней поехали в Чистовитое и заночевали у дальней родственницы. Электричества к тому времени в деревне уже не было, районное начальство распорядилось обрезать кабель, сочтя Чистовитое умершим. Судьба нескольких стариков никого не волновала, их словно не было.

Поздним вечером сидели мы за столом у керосиновой лампы, пили чай и вели разговор про голодное послевоенное время, которого я не знала, поскольку тогда еще не родилась. За окошком выл холодный осенний ветер и скрипели деревья, стуча замерзшими ветвями по крыше и стенам дома.

– До двеннадцати лет я не видела поезда, – сказала Клава, не отрывая взгляда от лампы. – Мы же в Камарчаге[2] ни разу не были. Кто нас туда возил? Никто. И, вот, когда я в первый раз поехала с батькой в город, с нами поехало много наших, деревенских. Кто яйца повез, кто курей последних, кто что. И ехали мы, думаешь, на чем?

– Ты же сказала, на поезде, – заметила я.

– На поезде, но только сверху, на крыше.

– Зачем?

– В вагон тогда нам было не влезть, народу – битком.

– Как же ты там удержалась?

– Сверху была труба. Так, вот, я легла на пузо и зацепилась за нее, батька с мешками уселся рядом.

– А как же остальные?

– Кто как. Иван Ехременков, наш деревенский, курей повез продавать. У него две корзины было этих курей. На повороте поезд накренился, корзины его – фьють, и улетели. Кто смеяться стал, кто сочувствовать, а Иван как начал песни петь. Сидит на крыше и во все горло песни орет.

Я представила поющего мужика на крыше вагона и улыбнулась:

– А что же вы с отцом?

– Приехали в город. Батька мой после войны привез три мешка добра из Германии. Все гребли, и он нагреб: костюмы, платья, пластинки и патефон. Так вот мы с ним в городе все это продали и три мешка печеного хлеба домой привезли.

– Стало быть, проели немецкое барахло? – улыбнулась я.

– Все, что привез батька. – Сказала Клава. – В деревне-то было голодно, а нас – девять душ. Родители, два брата – Петруша и Ленька, да пять сестер – я, Вера, Валька, Светка и Милка. Куснуть хочется, а нечего. Летом щей из молодой крапивы наварим, клевера нарвем, головки на крыше высушим, помолотим, да через сито просеем. Потом лепешек напечем. Вот это был праздник! Из клевера лепешки хоть и черные, а вкуснее, чем из лебеды.

– Неужели в доме картошки не было?

– В сорок шестом случился неурожай, до лета не дотянули. Да и коров во дворах, считай, не осталось. Помню, батька зарезал корову и вместе с матерью повез мясо в город продавать. Продать-то продали, да только деньги на базаре у них украли. И вот, возвращаются они обратно пешком, а как подошли к околице, мать давай голосить. Ну, тут все и повыскакивали: что случилось? Глядь, батька плачет, а мать голосит. С тех пор мы стали неимущими, и талоны на молоко получали в Покосном. За пять километров за ними ходили.

– Что же, в вашей деревне своей фермы не было?

– Как не было? Была и ферма, и молоканка. Там колхозное молоко на сепараторе в сметану перегоняли, и потом во флягах в районный центр увозили.

– В деревне было молоко, а за талонами ходили в Покосное?

– Я же говорю, у кого не было скотины, тому талоны на молоко в центральной усадьбе выдавали. А молоко наливали на Чистовитинской молоканке.

– Бред какой-то.

– Бред или не бред, а с этими талонами вышла одна история…

– Смешная?

Клава покачала головой:

– Страшная… – и, чуть подумав, продолжила: – Жила у нас в деревне одна чухна…

– Кто?

– Ссыльная из Прибалтики. И было этой чухне лет шестьдесят. Некрасивая, толстая, низенкая, похожая на сову. Волосы – не то седые, не то белесые. Звали старуху Водя.

– Имя такое?

– Имени я не вспомню, но в деревне все ее звали Водей. Муж у ней был старый, работал кузнецом. Двое сыновей – погодки. В ту пору им было лет по семнадцать, может, и больше. Старшая дочка, Анна – вылитая мать, такая же ведьма, у нас на ферме работала.

– Замужем была?

– Какое там! – Клава безнадежно махнула рукой. – После войны, для девок мужиков не хватало, а ей было под тридцать. По деревенским меркам – старуха.

– Ты сказала, что Водя была ведьмой?

– В деревне знали, что она колдовала. Девки, кто посмелее, бегали к Воде парней привораживать.

– Помогало?

– Бывало, что помогало. Да только ничего хорошего из этого не выходило. Мужики, кого приворожили, потом или помирали, или спивались.

– Ты обещала страшную историю, – напомнила я.

– Слушай… – с готовностью откликнулась Клава и для пущего эффекта убавила в лампе свет. – Сын Води Юрис, по нашему – Юрка, уехал учиться в ремесленное. Раньше же ремесленные все были в городе… С ним поехали еще двое наших деревенских: Санька Филин и Леня, мой брат. Вот откуда я все и знаю. Учились они на Бумстрое, и там, в общежитии, был такой случай… Один украл у кого-то деньги, а пацаны взяли, да и бросили его в подвал на исправление. Он так орал, что все все подумали – придуряется. И что ты думаешь? Его там крысы до костей живьем обглодали!

– До смерти?!

– А ты как думаешь? Тебя если обглодать до костей, что останется?

Я вздрогнула и посмотрела в окно, за которым в темноте качались ветки деревьев:

– Жутко.

– Судили их, конечно… Одного даже посадили, а наши, деревенские открутились. Но Юрку и Леню выгнали из училища, и они устроились на Бумстрое разнорабочими. И, вот, года через два Юрка возвращается в Чистовитое с женой. Как сейчас помню: приехали они вдвоем, да еще с нашим Леней и с Санькой Филином…

Невестку Нинку Водя встретила неприветливо, ей рассказали, что в городе она «мела подолом» перед Филином, и только потом переключилась на Юриса. А деревенские бабы судачили: с чего это вдруг городская приехала жить в деревню?

За два года в городе, Юрис превратился в ладного мужика: невысокий, широкоплечий. Говорил басом, но так и остался невыразительно-белесым и похожим на мать.

На свадьбу, которую по деревенскому обычаю гуляли независимо оттого, когда прошла регистрация, из города приехали Нинкины родители – приличные, пожилые люди. Мать работала бухгалтером на Бумстрое, отец служил контролером на транспорте. Они не одобряли замужества дочери из-за переезда в деревню, но мужиков поубивало на войне и выбирать было не из кого. А Нинка красавицей не была, вот они и смирились.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Пословица: «Можно вывезти девушку из деревни, но вывести деревню из девушки – никогда».

Вернуться

2

Железнодорожная станция вблизи Красноярска.

Вернуться