Роман Глушков
Побег

– Знаешь, о чем эта книга?

– Нет.

– Она о побеге из тюрьмы.

– Тогда, может быть, ее тоже надо поставить в раздел «Образование»?

«Побег из Шоушенка»

Зона № 51, Французская Полинезия, атолл Татакото.

Тюрьма особого режима «Рифт-75», собственность международной гуманитарной организации «Чистая совесть».

Лето 2017 года.

Часть первая
Путь вниз

Глава 1

– Завали его, Обрубок! Порви пасть этому сукиному сыну! Давай, вмажь ему!..

Интересно, кто это выкрикнул? Надо иметь недюжинную смелость, чтобы кричать такое, когда разъяренный гигант Мачори стоит на ногах и сам готов завалить кого угодно: Обрубка или кого-нибудь из толпы зрителей, которые их окружали.

Драка в столовой – обычное дело в любой тюрьме, но здесь свои порядки. Не слишком странные, но все же неправильные. Логика местных надзирателей-вертухаев неисповедима, как пути господни, который явно брезговал заглядывать в эту клоаку. Иногда вертухаи разнимали дерущихся, едва те успевали обменяться парой ударов. А иногда позволяли им колошматить друг друга до полусмерти, равнодушно взирая на драку из-за спин болельщиков. И вмешивались лишь тогда, когда надо было отправлять победителя в карцер, а измочаленного им побежденного – в лазарет. Или прямиком в морг – драки на «Рифте-75» нередко завершались чьей-то смертью. Смерть вообще царила здесь повсюду. Обрубку даже чудилось, будто она является такой же узницей тюрьмы, как он и прочие заключенные. Разве что жила и харчевалась Смерть отдельно ото всех, зато частенько наведывалась к ним в гости и никому не позволяла о себе забыть.

Когда на сегодняшнем обеде охранники не вмешались в затеянную Мачори с Обрубком драку, он понял, что его дела плохи. И что из столовой он отправится не в камеру, а в морг. Почему не в более приятное местечко – лазарет? Да потому что Мачори – известнейший в тюрьме садист, правая рука полковника Рошона, вожака банды Синих Одеял. И Мачори всегда доводит свое любимое дело до конца. А по-настоящему он любит только одно: разбивать людям головы о бетонный пол. Так, чтобы лопалась черепная коробка и мозги вываливались наружу. Ради такого зрелища Мачори долбит свои жертвы головами об пол с одержимостью раскалывающей кокос обезьяны. И ни разу на памяти Обрубка он не бросил свою работу незавершенной. Впрочем, заслуженный эксперт в этом вопросе не тратил на нее много времени. Дюжина ударов, и от голов его жертв оставалось лишь месиво из раздробленных костей, раздавленных мозгов и растерзанной кожи.

– Вперед, однорукий! – вновь донесся до ушей Обрубка голос из толпы. – Смелее, калека! Или что, боишься за свою черепушку?! Нашел, о чем переживать! Как будто у тебя в ней есть что-то ценное!

Странный упрек. Конечно, черепная коробка у Обрубка была не пустой, и он дорожил ее содержимым. И точно не хотел, чтобы оно было вытрясено Мачори на всеобщее обозрение.

Хотя кое в чем подбадривающий калеку доброжелатель был прав. Ему и в самом деле надо быть решительнее, потому что бегство его не спасет. Раз уж вертухаи стояли в сторонке и посматривали, чем все закончится, значит, нет смысла тянуть время, надеясь, что они остановят поединок. Или, скорее, расправу. Разве можно назвать честным бой сорокавосьмилетнего инвалида с ампутированным почти по локоть предплечьем и пышущего здоровьем двадцатипятилетнего амбала? Который мог шутя оторвать противнику не только вторую руку, но также обе ноги и в придачу голову.

Вообще-то, несмотря на возраст и увечье, Обрубок мог за себя постоять. И уже не раз это доказывал, отправив в лазарет полдюжины противников, двое из которых прописались там надолго. Но как бы то ни было, такой серьезный враг ему на «Рифте-75» еще вызов не бросал. И если в предыдущих драках калека еще мог рассчитывать, что дело не дойдет до смертоубийства, то о гуманном исходе этой стычки можно было и не мечтать. Особенно принимая во внимание красноречивое, чтобы не сказать нарочитое, бездействие охраны.

За что же лучший убийца Синих Одеял ополчился на ни в чем не виноватого перед ним Обрубка? Искать ответ на этот вопрос было столь же бессмысленно, как гадать, зачем пролетавшая над вами птица вдруг нагадила вам на голову. Приспичило ей, вот она и не удержалась. Ну а вы всего лишь проходили в этот момент внизу. Мачори не мог напасть без причины лишь на члена своей или другой местной банды – Факельщиков и Диких Гусей. А к простым зэкам-одиночкам он относился как к подножному мусору. То есть мог либо его не замечать, либо начать пинать его от нечего делать. Чем и занимался сейчас, на радость себе, собратьям по банде и зевакам, радующимся любому оживлению скучной тюремной жизни. Зевакам, которые старались не думать о том, что завтра любой из них может стать жертвой Мачори или другого садиста, которых на «Рифте-75» содержалось не меньше, чем в тюрьме для обычных преступников.

– Ну же, однорукий! – не унимался смелый болельщик Обрубка, которого тот никак не мог заметить в толпе беглым взглядом. – Хватит от него бегать! Да врежь ты ему наконец! Пересчитай ублюдку зубы!

Наверное, это орет один из тех парней, кто рискнул и поставил в этом бою на слабейшего противника. Вот он и защищает свои капиталовложения, стараясь поддержать в Обрубке боевой дух. Когда вертухаи не вмешиваются, тотализатор во время драк начинает работать автоматически. Хаджи – местный банкир и меняла – или его подручные принимают ставки и выплачивают выигрыши. Все без обмана! Разве что, собирая в шапку тюремную валюту – сигареты, надо быть осторожнее: очень уж хрупкая эта «наличность». Но здесь все привыкли относиться к ней бережно. И даже сейчас, когда болельщиков переполняет азарт, они передают сигареты в банк крайне аккуратно. Так, чтобы из них не выпало ни крошки драгоценного табака.

Пересчитать Мачори зубы, говоришь? Да запросто! Дело за малым – уговорить гиганта постоять на месте и перестать размахивать своими пудовыми кулачищами.

Увы, но когда он прет на тебя, сметая столы и скамьи, идти на него в контратаку – заведомое фиаско. И пространство для маневров как назло не расширить. Любая попытка вырваться из круга болельщиков закончится тем, что они втолкнут тебя обратно. Ладно хоть сам круг достаточно просторен, за что надо сказать спасибо врагу Обрубка. Все, включая Хаджи, боятся подвернуться ему под горячую руку, поэтому волей-неволей расступились пошире. И шарахались еще дальше, стоило лишь гоняющему свою жертву Мачори приблизиться к краю арены.

Правил в таких драках не существовало в принципе. Дерущиеся могли бить друг друга всем, чем угодно. Проблема в том, что в тюрьме – и конкретно в тюремной столовой – разжиться эффективным оружием было невозможно. Убить или покалечить Мачори пластиковым подносом с углублениями для еды, пластиковыми вилками-ложками и пластиковыми стаканчиками можно было лишь в одном случае: затолкав их ему в глотку так, чтобы он задохнулся. Кухня – совсем другое дело! Там Обрубок гарантированно нашел бы даже нож. Но на входе в кухню дежурит охрана, а перескочить туда через стойку раздачи пищи мешает толпа болельщиков. Да и вертухаи не дураки – такой финт они точно не проморгают. И угостят хитреца зарядом из электрошокера, прежде чем он запрыгнет на стойку.

Что же ему остается? Только столы и скамьи. Которые, опять же к несчастью, нельзя обратить в обломки, поскольку они сварены из металла. Как раз на случай беспорядков – дабы зэки не понаделали из них дубинок и копий. Вот только если Мачори расшвыривал мебель, как игрушечную, то калека не мог оторвать от пола даже скамейку. Все они были метра по два в длину и весили килограммов по двадцать каждая. Одной рукою их еще можно было передвинуть с места на место, но отмахиваться ими от противника – уже нет.

Неужто это и впрямь конец?

Обрубку не хотелось думать о худшем, пока он стоял на ногах и мог передвигаться, пусть и в границах «гладиаторской» арены. Он знал, какая именно смерть ему уготована, и для кого-то другого это было бы равносильно зачитыванию смертного приговора. Обрубок думал иначе и относил для себя эту информацию в разряд стратегической. Наряду с тем фактом, что упавшая с подносов пища делала пол скользким. Не везде, а лишь местами, но тренированный взор Обрубка, привыкшего обращать внимание на полезные мелочи, уже приметил эти коварные участки пола. Которые угрожали не только ему, но и Мачори, обутому в такие же тюремные кеды.

Беснующийся амбал устроил в столовой неслабый кавардак и к этой минуте успел запыхаться. Не настолько, чтобы ослабить натиск, но одышка делала его более медлительным и неловким. К чему Обрубок и стремился. И едва расслышав, как дыхание Мачори стало сиплым и тяжелым, понял, что настала пора устроить ему сюрприз.

Увильнув от очередной вражеской атаки, калека не стал перебегать на другой край арены, как делал прежде. Вместо этого он нырком бросился под стол, который враг еще не перевернул, а лишь сдвинул с места. Удивленный странной выходкой Обрубка, Мачори изрыгнул новую порцию брани, на которую никогда не скупился. А потом ухватился за столешницу и рванул стол на себя, желая отшвырнуть его со своего пути, как не раз уже проделывал это сегодня…

…И опять разразился бранью, ибо внезапно потерпел неудачу!

Осечка вышла не потому, что стол был какой-то особенный. Просто спрятавшийся под ним Обрубок уцепился своей единственной рукой за продольную распорку-перекладину. Ту, что соединяла между собой две поперечные распорки, которые, в свою очередь, соединяли ножки на том и другом концах стола. И теперь, двигая его, Мачори приходилось заодно двигать и удерживающего стол противника.

Впрочем, затруднения эти были для гиганта незначительными, ведь его жертва все равно не смогла бы защититься от него таким образом.

Наклонившись, Мачори хотел пнуть противника в голову. Но хитрец-Обрубок изловчился и лягнул Мачори в момент удара по ноге, отбив атаку. Отчего удар громилы угодил не в калеку, а в перекладину, за которую тот держался.

Будь громила обут в армейские ботинки, которые он носил на воле, во Французском Иностранном легионе, он при этом даже не поморщился бы. Но пинать со всей дури железную рейку в кедах было весьма болезненно. Ушибив пятку, садист взревел, после чего вновь ухватился за стол и рванул его с удвоенной силой.

Обрубок мог бы выдержать еще три или четыре таких рывка, но не стал это проверять. Борьба, которую он вел, лежа под столом, являлась всего лишь уловкой, заставляющей Мачори делать то, что было необходимо Обрубку. И потому на втором рывке калека просто взял и выпустил перекладину из рук.

Вложивший в рывок все силы Мачори не ожидал такой подлянки. Стремительно попятившись, он почувствовал, что теряет равновесие, и уронил тяжелый стол на пол. Но это ему не помогло, так как под ноги ему угодили подносы с недоеденным обедом. Поскользнувшись на них, амбал растянулся навзничь, чуть было не стукнувшись в падении затылком о другой перевернутый стол. И мгновенно решил вскочить на ноги, да не тут-то было! Опередивший его калека уже стоял на ногах и намеревался использовать отыгранное у врага преимущество.

Ухватив выроненный Мачори стол за край, Обрубок одной рукой перевернул его и тоже уронил. Только не на пол, а на грудь гиганту. А чтобы он тотчас же не сбросил с себя обузу, калека запрыгнул поверх накрывшего его стола. После чего сделал на нем несколько прыжков, стараясь подскакивать как можно выше и приземляться как можно жестче. Весил Обрубок килограммов восемьдесят – где-то раза в два меньше Мачори. Что, в общем-то, тоже было немало, и последнему приходилось сейчас несладко.

Надо ли говорить, как он озверел от столь неожиданного и позорного для него поворота? Человеку нормальных габаритов такое насилие запросто раздавило бы грудную клетку. Но громила избежал этого, упершись изо всех сил руками в столешницу и смягчив таким образом прыжки Обрубка. Не успей он соскочить со стола, Мачори в итоге стряхнул бы его с себя, будто расшалившегося котенка. К счастью, когда это случилось, прыгун уже находился на полу. И достаточно далеко от врага, поэтому его не придавило отброшенной в сторону мебелью.

После утомительной погони и еще более утомительной борьбы запыхавшийся Мачори не мог подняться с пола достаточно быстро. Обрубок к этой минуте тоже заметно устал, но сохранил силы для того, чтобы не дать врагу перехватить у него инициативу. Не успел еще гигант облегченно вздохнуть, как на него обрушилась новая напасть. Такая же тяжелая, как первая, и прилетела она оттуда, откуда Мачори ее не ждал. Что стало для него очередным неприятным сюрпризом… Если, конечно, он успел понять это за то мгновение, которое ему оставалось прожить на свете.

Не рискуя нападать на лежащего противника без оружия, Обрубок подскочил к столу, о который Мачори едва не ударился затылком, падая на пол. И устроил-таки встречу вражеской головы с этим тяжелым предметом. Так сказать, раз уж Магомет не идет к горе, то почему бы горе не сходить к Магомету…

Конечно, стол был и близко не сравним с горой. Но для раскалывания черепа, даже такого крепкого, он вполне годился. Вдобавок голова Мачори лежала на железном полу, а сам он не успел даже поднять руки, чтобы защититься – настолько внезапно все случилось.

Хрясть! – и доселе непобедимый садист-исполин забился в предсмертных конвульсиях. Точно так же, как бились в агонии его жертвы, которым он с упоением мозжил головы и на «Рифте-75», и на свободе. За что, собственно, его сюда и упекли, изгнав с позором из Французского Иностранного легиона…

От раздавшегося в момент удара мерзкого звука никто даже не поморщился. Да и с чего бы вдруг? Сложно удивить здесь кого-то расколотыми черепами и разбрызганными по полу мозгами. Большинство местных зэков прошло не одну войну и вдоволь насмотрелось на всякие мерзости. А многие не только насмотрелись, но и сами их творили. Причем зачастую с большим размахом и изобретательностью. Таков он, этот «Рифт-75». Здесь практически нет гражданских преступников – сплошь одни военные. И не обычные, а исключительно те, кто был приговорен трибуналами своих стран к высшей мере наказания либо пожизненному заключению. Короче говоря, достойная компания для Обрубка, хоть он и сторонился здешних группировок, предпочитая держаться особняком и не привлекать к себе лишнего внимания ни собратьев-зэков, ни охраны.

Все верно, сама по себе гибель Мачори никого не ужаснула. Но вот гибель не абы кого, а правой руки полковника Рошона вызвала в толпе оторопь. Происшествие было далеко не рядовым и могло обернуться весьма неприятными последствиями. В первую очередь, разумеется, для Обрубка. Синие Одеяла не накинулись на него здесь и сейчас лишь потому, что чтили негласные правила таких поединков. А именно: окончательную участь их победителя решали только главари банд – Рошон, Абу Зейдан и Штернхейм. И в данном случае двое последних были не при делах, поскольку Мачори пал от руки обычного зэка, не входившего ни в одну банду.

Дальнейшая судьба Обрубка зависела от решения одного-единственного человека – Рошона. Который, как назло, отсутствовал сейчас в столовой. То есть полковнику придется судить обо всем случившемся здесь по рассказам своих подручных. И это плохо, ведь ожидать по-настоящему честного суда от главаря Синих Одеял – да и от остальных главарей тоже – было бы слишком самонадеянно.

Впрочем, пока что Обрубка беспокоило другое. Едва до всех дошло, что Мачори мертв, как вертухаи тут же сорвались с места. И, выкрикивая команду «Разойдись!», стали проталкиваться сквозь толпу к победителю. Разумеется, никто и не попытался им воспрепятствовать. Заметив их приближение, Обрубок решил не дожидаться ударов дубинками. И, подняв руки, заранее встал на колени, как требовали в таких случаях тюремные правила. Правда, он чуял, что без насилия все равно не обойдется. Ни Обрубок, ни прочие нарушители порядка никогда не отправлялись в карцер, избежав побоев. Тоже своего рода тюремный ритуал, через который проходят все штрафники, неважно, сопротивляются они при этом охране или нет.

Так и вышло. Получив ботинком промеж лопаток, Обрубок упал ниц, чудом умудрившись не разбить лицо об пол. После чего инстинктивно подтянул колени к груди и прикрыл голову рукой, хотя последнее было лишним. Вертухаи не били зэков дубинками по голове. Но вовсе не из гуманности – просто не желали стрясти им мозги и нянчиться потом с сумасшедшими, с которыми и подавно хлопот не оберешься.

Получив дежурную порцию синяков, скрипящий зубами от боли Обрубок был столь же бесцеремонно подхвачен под руки и поставлен на ноги. А потом закован: наручник на его здоровой руке крепился к ножным кандалам цепью, что пропускалась через кольцо на опоясывающем талию широком ремне.

Вертухаям не хотелось таскать нарушителей в изолятор на себе, поэтому их дубасили так, чтобы они не падали и могли шевелить ногами. И пусть сидеть в темном, сыром и тесном ШИЗО было той еще пыткой, Обрубка не пугала такая перспектива. Уж лучше идти на своих двоих в карцер, чем отправиться на носилках в морг. Неизвестно, что случится завтра, но этот дерьмовый день Обрубок пережил. Причем относительно целым и невредимым. А это значит, что он сохранил достаточно сил для того, чтобы пережить и завтрашний день. Который, в свою очередь, покажет, есть ли у него шанс выжить послезавтра.

Здесь, в карцере, он не боялся, что Синие Одеяла подкрадутся к нему незаметно и нанесут удар в спину. И прочим врагам, которые тоже могли сговориться с охраной и навестить штрафника, придется войти к нему в камеру и драться с ним лицом к лицу. Сомнительное утешение, но за неимением лучшего Обрубок довольствовался и таким. На «Рифте-75» он привык ценить любую радость, даже мимолетную. И наслаждался ею столько, сколько у него это получится…

Глава 2

– Кальтер!.. Кальтер, ты спишь?.. Эй, просыпайся, есть разговор!

Обрубок открыл глаза. Он не спал, а всего лишь дремал, и то вполглаза. И потому догадался, кто обращается к нему громким шепотом из-за карцерной двери.

Это был уборщик, который недавно был впущен в изоляторный блок и, гремя ведром, принялся мыть коридорный пол. Один из заключенных-одиночек, которые, в отличие от Синих Одеял, Факельщиков и Диких Гусей, не чурались грязной работы. Обрубок и сам был бы не прочь драить тюремные полы хоть днями напролет. Несмотря на неприглядность подобного труда, он не только разнообразил бы узнику жизнь, но и давал шанс побывать в тех уголках тюрьмы, где Обрубок еще не бывал. И которые ему тоже очень хотелось бы осмотреть.

Увы, но здесь инвалидам запрещалось носить протезы. А управляться со шваброй одной рукой несподручно. Поэтому единственное, что поручали Обрубку – это толкать всяческие тележки: в библиотеке, на складе, в прачечной… Тоже в принципе неплохая работа. Но она не позволяла захаживать в те части тюрьмы, куда не требовалось ничего возить на тележке. Или же где пройти с тележкой было просто-напросто невозможно.

– Кальтер, ты проснулся? – вновь поинтересовались из-за двери.

– Чего тебе надо? – отозвался Обрубок, пересев к двери и прислонившись к ней спиной. Его не удивило, что уборщик знал его оперативный псевдоним, который он носил, когда служил в российском военно-разведывательном Ведомстве. На «Рифте-75» зэкам друг о друге известно многое. Когда сюда привозят нового заключенного, о нем рассказывают во всеуслышание по тюремному радио: кто он такой, где и за кого воевал, чем знаменит и за что был приговорен к смерти либо пожизненному сроку. Осведомленность здешней администрации о своих узниках была поразительной. Кажется, для нее вообще не существовало никаких секретов. Впрочем, это было не самое великое чудо, с которым доводилось сталкиваться Обрубку. Тем более что он догадывался, какими путями хозяева «Рифта-75» раздобыли его сверхсекретное досье. Оно появилось на тихоокеанском атолле Татакото стараниями тех же мерзавцев, по чьей милости здесь очутился сам Обрубок.

«Серые»!

Если даже не они виновны в аномальном бедламе, что творится на планете, они все равно имеют к нему непосредственное отношение. По крайней мере, злоключения Обрубка начались с их подачи и продолжаются по сей день. Дубай, Скважинск, и вот теперь малоизвестный атолл Французской Полинезии… Крутой маршрут, ничего не скажешь.

Или это не продолжение злоключений, а их финальная точка? Тоже не исключено. За год, что Обрубок просидел на «Рифте-75», он не сталкивался ни с «серыми», ни с пакалями, ни с черными разломами-аномалиями. Его просто зашвырнули сюда, к другим военным преступникам, и оставили здесь. Причем не на время, а уже навсегда. С этой тюряги «откидывались» только мертвецы. Да и тех не отправляли на Большую землю, а хоронили по старому морскому обычаю. То есть обертывали в саван, привязывали к ногам груз и без лишних сантиментов топили в океане. Единственная почесть, которой удостаивались те из них, кто верил в христианского бога, – короткая литургия, отслуженная священником «Чистой совести». И то не всегда, а лишь когда он присутствовал на атолле, куда его дважды в месяц привозил для богослужений вертолет.

– Как самочувствие, Кальтер? – осведомился полотер, шурша по бетону не то щеткой, не то шваброй. – Надеюсь, тот бешеный носорог, катись он теперь в ад, позавчера не сильно тебя потрепал?

– Я спросил, чего тебе от меня надо? – Обрубок, он же Кальтер, не горел желанием трепаться о всякой ерунде. Хотя против разговора как такового не возражал. Почему бы и нет? Все какое-то развлечение в карцере, где не было даже нар, а вместо унитаза наличествовала лишь вонючая дырка в полу.

– Не злись, брат, – попросил уборщик, которого, похоже, не обижали грубые манеры собеседника. – Это я – Скарабей. И я всего лишь проявляю вежливость. Хотя, вижу, тебе на нее начхать… Ну да ладно, не будем терять время. К делу так к делу…

Кальтер не узнал говорившего по голосу, но когда тот представился, он его сразу вспомнил. Скарабей – это британец Харви Багнер. Бывший армейский аналитик из штаб-квартиры НАТО. Довольно уникальный, по здешним меркам, тип. Бледная, тощая и хилая штабная крыса, что никогда не участвовала в боевых действиях, угодила в компанию самых отъявленных военных преступников на свете. Лишнее доказательство тому, что у фортуны по-прежнему все в порядке с чувством юмора.

Скарабей сидел на «Рифте-75» дольше Обрубка, и последнему не довелось прослушать местную радиопередачу о нем. Но со временем Кальтер выяснил, что Багнер устроил не то диверсию, не то крупную военную авантюру, от которой в итоге пострадало много народа. Подробности Кальтера уже не интересовали. И до нынешнего дня он говорил со Скарабеем лишь однажды – когда подыскивал себе более интересное и полезное занятие. Харви мог ему в этом посодействовать. Он был среди трудящихся зэков кем-то вроде профсоюзного лидера или дипломатического посредника между ними и администрацией тюрьмы. Но в тот раз Багнер лишь развел руками: дескать, прости, инвалид; да, я могу дать тебе любую работу, но если хозяева увидят калеку на неположенной по инструкции должности, проблемы будут в первую очередь у меня…

Больше Кальтер к нему не подкатывал, довольствуясь своей тележкой и не ища добра от добра. И вдруг в кои-то веки Скарабей сам к нему пожаловал! Разве что место для деловой беседы он выбрал откровенно неудачное.

– Короче, у меня нашлась для тебя хорошая работенка, – продолжал Харви, не прекращая шоркать пол. – Не знаю, правда, обрадует она тебя или нет. Но, если дашь согласие, считай, что ты в игре.

– Работенка? – удивился Обрубок. – Что ж, спасибо за хорошую новость! Однако тебе не кажется, что ты не вовремя ко мне обратился? Ты когда входил в этот блок, прочел, что написано на воротах?

– Прочел, – подтвердил Багнер. – Там написано «Штрафной изолятор». И чтобы с тобой поболтать, мне даже пришлось арендовать на денек ведро со шваброй у старика Лю Чена и явиться сюда на уборку вместо него.

– Вот как? – снова удивился Кальтер. – И чем я могу быть тебе полезен, сидя в карцере, откуда выйду в лучшем случае через месяц? А в худшем, вообще не выйду. Сам знаешь, за что меня сюда упекли, и как Рошон опечалится, лишившись своего самого верного и любимого пса… Слушай, чем это у тебя там воняет?

– За разговорчики со штрафником меня по головке не погладят. Чтобы задержаться возле твоей камеры, мне пришлось симулировать криворукость: разлить у тебя под дверью бутылку дезинфицирующего хлорного геля, – признался Скарабей. – Охранник дал мне три минуты на то, чтобы отчистить эту дрянь. Но я думаю, что так быстро он не вернется, потому что вонь выветрится отсюда как минимум минут через пять… Короче, поболтать мы с тобой успеем, хоть и недолго. Поэтому ты, будь другом, успей обдумать мое предложение и дать мне окончательный ответ.

– Как ты намерен меня отсюда вытащить и чем мне придется заниматься? – спросил Обрубок. Он уже понял, что Харви рисковал, придя сюда, не затем, чтобы послать Обрубка, махать метлой или крутить гайки.

– Вытащить тебя из ШИЗО на самом деле не проблема, брат, – ответил Багнер. – Все будет зависеть лишь от твоего согласия. Хотя чую, ты не откажешься поработать по своей прежней специальности, ведь так?

– Все зависит от того, какую из двух десятков моих прежних специальностей ты имеешь в виду, – уклонился от прямого ответа Кальтер. Следуя шпионской привычке, он всегда юлил и изворачивался, когда с ним заводили разговор на эту щекотливую тему.

– Я говорю о той твоей профессии, что помогла тебе разделаться с Мачори, – уточнил Харви. – Брось скромничать, Обрубок! Хоть ты и инвалид, но хватка у тебя еще есть, и нервы в полном порядке. Так почему бы тебе не тряхнуть стариной? А тем более легально, с разрешения администрации и без риска снова загреметь в карцер.

– Не знаю, кому вы там с начальником ван Хейсом решили пустить кровь, но я пас, – отказался Кальтер. – Извини, Скарабей, но мне не по нутру здешние политические игры, и я отказываюсь в них участвовать. Пусть директор подписывает на грязную работу кого-то другого и устраняет неугодных зэков его руками. Тем более что таких желающих на «Рифте» пруд пруди. Только щелкни пальцами, и они толпой набегут. Причем все, как на подбор, крепкие и здоровые. Но тебе зачем-то понадобился старый однорукий инвалид. В чем подвох?

– Не делай скоропалительных выводов, – ответил Багнер. – Я еще не все тебе рассказал. Политика здесь совершенно ни при чем. Возможно, ван Хейс и впрямь не прочь грохнуть обнаглевшего Абу Зейдана, в назидание другим главарям, но сегодня у директора есть проблемы посерьезнее.

– Интересно, что может быть для него серьезнее угрозы бунта? – хмыкнул Обрубок. – Разве что надвигающееся на атолл цунами. Но здесь я вам тем более не помощник. Тот парень, что может остановить цунами, живет в Голливуде и его зовут Брюс Уиллис.

– Ничего не знаю про цунами. – Скарабей был не расположен к шуткам. Угроза быть смытыми в океан беспокоила сегодня островитян в любой части света. – Зато мне точно известно, что кто-то осушает на «Рифте» затопленные уровни. И этот «кто-то» – явно не из наших, потому что осушение уровней производится без включения помп.

– Ишь ты! Воистину, загадка! Прямо как в той сказке: «Кто-то в поле стал ходить и пшеницу шевелить. Мужики такой печали отродяся не видали», – пробормотал Обрубок.

– Извини, брат, но я не говорю по-русски, – напомнил из-за двери собеседник. – Что ты сказал?

– Я спросил, есть ли у ван Хейса догадки насчет этого чуда природы. И все еще не врубаюсь, какое отношение это имеет ко мне? – Обрубок не стал переводить британцу процитированные им строки Ершова, так как болтать о поэзии было неподходящее время.

– Есть одна догадка, – подтвердил Багнер. – И чтобы ее проверить, директор велел мне подыскать несколько надежных ребят. Таких, которые не якшаются с группировками и умеют держать язык за зубами.

– Насчет языка ничего не обещаю. С годами я стал настолько болтлив и сентиментален, что порой сам себе бываю противен.

– Как раз тебя берут в команду не по этой причине, – усмехнулся Скарабей. – Вернее, по этой и по другой, которая важнее первой. Идею насчет твоего участия выдвинул сам ван Хейс, и если ты откажешься, он будет огорчен. Чертовски огорчен, понимаешь, о чем я?

– Понимаю, да не совсем, – пожал плечами Обрубок. – Если я нужен директору, почему он не велел притащить меня к себе в кабинет, а сообщает об этом через тебя? Да еще в обход охраны?

– Если тебя приведут к ван Хейсу для разговора, Рошон, Абу Зейдан и Штернхейм узнают об этом, прежде чем ты выйдешь из директорского кабинета. И захотят выяснить, о чем же сокровенном вы там шептались. А каким образом они выбьют из тебя эти подробности, ты догадываешься. То же самое случится, если директор самолично посетит тебя в изоляторе. Неужели ты все еще не в курсе, что на «Рифте» над нами стоят две власти: директор Ян ван Хейс и начальник охраны Штефан Ковач? Полномочия каждого из них четко определены, но оба они – крайне амбициозные типы. И оба любят соваться в чужой монастырь со своим уставом. Поэтому частенько устраивают друг другу каверзы, используя для этого нас. А мы в итоге огребаем по шее и от того, и от другого. Думаешь, получали бы Дикие Гуси дополнительные сигареты и пайки, если бы у ван Хейса не было на воле связей с братством военных наемников? Думаешь, стали бы Синие Одеяла так наглеть, если бы их не покрывал сам Ковач? Думаешь, тот носорог позавчера просто так на тебя набросился?

– И в чем же я провинился перед Мачори и его братвой?

– Этого я не знаю. Но я знаю, что как только на подводных уровнях тюрьмы начались странности, ван Хейс сразу поднял из архива твое досье. О чем наверняка было доложено и Ковачу. Но, поскольку директор запретил охране туда спускаться, Ковач затаил на него очередную обиду. И решил, что раз ты ему срочно нужен, то почему бы тебе вдруг не издохнуть и не испортить тем самым директорские планы.

– Вот как, значит? Ладно, благодарю за политинформацию – полезная вышла лекция. Так по какой же причине директор затребовал мое досье, и с какой стати я должен идти с вами?

– Слушай, брат, времени у меня в обрез, поэтому буду краток, – забеспокоился Харви, видимо, услышав в коридоре шаги возвращающегося охранника. – Ван Хейс утверждает, что на самом нижнем уровне «Рифта» есть некая черная аномалия, загадку которой ты мог бы ему объяснить. Он говорит, это одна из тех аномалий, которые сегодня наблюдают по всему миру. И вокруг которых якобы творится всякая чертовщина. Знакомо тебе это дерьмо или нет?

– Я слышал на свободе о черных кляксах. Но почему директор так во мне уверен? Я ведь не эксперт по паранормальным явлениям.

– Проклятье, ты что, действительно не въезжаешь, что ван Хейсу от тебя надо? Если нет – тогда я зря трачу здесь свое время. И без тебя разберемся, что там к чему. Счастливо оставаться, брат! Забудь об этом разговоре – считай, что его не было…

Кальтеру очень не хотелось ввязываться в сомнительную авантюру, участие в которой грозило испортить ему отношения и с директором тюрьмы, и с начальником охраны. Однако упоминание о черном разломе заставило его забыть на время об осторожности. Это была первая найденная им серьезная зацепка, способная пролить свет на то, как он здесь очутился. И, возможно, помочь ему найти выход из западни. В конце концов, сбежать отсюда без риска для жизни было невозможно в принципе. Так почему Обрубку не начать рисковать прямо здесь и сейчас, ведь другого шанса докопаться до истины ему может и не представиться.

– Погоди, Скарабей! – попросил он. – Ты прав: мне кое-что известно о черных аномалиях. Возможно, даже больше, чем кому-либо еще из зэков. Поэтому передай директору: я согласен. Пусть вытаскивает меня из карцера, и давай, так уж и быть, займемся настоящим делом.

– Вот это другой разговор! – отозвался Харви. – Давно бы так, Кальтер! Полагаю, завтра вопрос с твоим досрочным выходом из ШИЗО будет решен. А ты за это время постарайся не издохнуть, если Ковач надумает устроить тебе свидание с Синими Одеялами.

– Легко сказать «не издохни» тому, кто и так сидит в могиле, – проворчал Обрубок, окинув взором узкий железный колодец, который был его сегодняшним домом. И который он с легкостью променяет на мрачные отсеки и коридоры нижних уровней, хотя вряд ли они окажутся веселее карцера. Но как бы то ни было, там у него будет чем заняться. И, вероятно, с пользой не только для начальства, но и для себя. Ведь если черный разлом привел его на «Рифт-75», то, вероятно, этот же разлом может стать ключом к его свободе…

Глава 3

Прежде Константину Куприянову, Кальтеру, бывшему оперативнику-дезертиру из русского военно-разведывательного Ведомства, не доводилось сидеть в тюрьмах. Вот почему за год пребывания на «Рифте-75» его прошлая жизнь стала казаться ему такой далекой, словно он проторчал здесь как минимум в десять раз дольше.

Кальтер не жаловался на дырявую память, которая его по-прежнему не подводила. Просто все случившееся с ним в последние годы – и в частности прошлогодние события – было покрыто странным налетом давности. Куприянов ничего не забыл… или, вернее, думал, что не забыл. Но в то же время он не мог предельно отчетливо вспомнить свое ближайшее прошлое, как только ни напрягал свою тренированную память.

Вряд ли это было нормально. И Кальтер догадывался, что послужило тому причиной. Черная клякса! Аномальный разлом, в который он провалился в Скважинске, когда помогал своей приемной дочери Верданди устранять причину трагедии, что обрушилась на тот городок. Трагедии, чьи ужасные последствия могли отразиться на всей планете. Или это Вера помогала тогда дяде Косте? Нет, скорее всего они оба помогали друг другу, ведь Институт темпоральных исследований, где служила его дочь, послал их в Скважинск как единую спасательную команду…

Впрочем, сейчас это не имело значения. Главное, они навели там порядок, и теперь в Скважинске не было аномальной зоны. Кальтер узнал об этом уже на Татакото. Несмотря на то что атолл находился в заднице мира, здесь имелось спутниковое телевидение. Да и газеты с журналами на вертолетах подвозили регулярно. А вот доступ в Интернет на «Рифте-75» зэкам был закрыт, хотя в офисах директора тюрьмы и начальника охраны он имелся.

Чтобы разобраться со скважинской проблемой, Куприянов устроил подземный ядерный взрыв малой мощности. Ради чего ему пришлось спуститься с тактическим ядерным зарядом в глубокую шахту. Однако эвакуироваться оттуда подрывник не успел – еще до того, как бомба рванула, он упал в обнаружившийся там черный разлом…

… А очнулся уже на Татакото, в тюремном лазарете. Куда его, по словам врача, доставили в бессознательном состоянии с Таити. О том, как будущий зэк по кличке Обрубок попал на Таити, врач понятия не имел. Сказал лишь, что оттуда на атолл доставляют всех без исключения осужденных. И что многих из них, подобно Куприянову, тоже накачивают снотворным, дабы они не буянили по дороге.

Вот такой сюрприз подбросили Кальтеру проклятые «серые». Причем далеко не первый сюрприз. И, вероятно, не последний, если Скарабей не соврал и на «Рифте-75» действительно обнаружили черную аномалию.

Выжила ли тогда Верданди, Кальтер не знал. Но раз ни о каких последствиях ядерного взрыва в новостях из Скважинска не упоминали, значит, у нее были все шансы отправиться домой целой и невредимой. Уцелел и Куприянов, что было пусть невероятной, но правдой. Жаль только, Вера об этом не знала. И теперь наверняка считала, что он погиб в шахте, обращенный в пар бомбой, которую сам же туда доставил.

Знай Верданди о той аномалии, она точно не утратила бы надежды. Допустила бы, что дядя Костя мог спастись от взрыва в разломе, и попыталась бы затем его найти. У нее имелась техника, чтобы отыскать его следы не только в любой части света, но и в любом времени, куда могла телепортировать его аномальная энергия. Или, может, не энергия, а «серые», которые вовсю ею пользовались. Но Вере явно и в голову не пришло, что Кальтер вляпался в черную кляксу и сгинул из шахты за миг до взрыва. Поэтому у нее не было никакого резона организовывать его поиски. А если даже она их вела, результат был очевиден: Куприянов все еще гнил на Татакото. Там, откуда Вере совершенно точно не составило бы труда его вытащить.

Где и как долго пропадал Кальтер после того, как провалился в аномалию, по сей день оставалось для него загадкой. На «Рифт-75» он прибыл спустя неделю после скважинских событий, не обнаружив у себя ни физических, ни психических отклонений. Кроме разве что вышеупомянутого странного ощущения, что с той поры миновала не неделя, а примерно десятилетие.

Ощущение было крайне нетипичным и стойким, отчего Куприянов даже почувствовал себя предателем своей приемной дочери. Предателем невольным, но осознавать это все равно было неприятно. А как еще он мог себя чувствовать? Все воспоминания о том, что они вместе пережили, лежали теперь в его памяти хоть не на дальней полке, но и не на главной, как вполне того заслуживали. Все это, бесспорно, являлось негативными последствиями контакта с аномальной энергией «серых». Однако сам факт, что Кальтер не мог теперь привести в порядок собственную память, его угнетал.

Впрочем, дальше мысленного самобичевания у Куприянова дело не зашло. Окунувшись в новую агрессивную среду, он тут же отринул все сомнения и решил жить не прошлым, а будущим. То есть не воспоминаниями, проку от которых было мало, а… нет, не светлыми мечтами. Правильнее сказать – стратегическими расчетами. Которые, по мере сбора нужной информации, могли рано или поздно оформиться в план побега. А чтобы дожить до этого самого будущего, Кальтеру требовалось не дать себя угробить в настоящем. Для ветерана теневых войн сия задачка была теоретически выполнима. Однако на практике все упиралось в непривычную для него среду обитания. Где ему надо было как можно скорее и безболезненнее адаптироваться.

Атолл Татакото располагался в восточной части архипелага Туамоту, входящего в свою очередь в состав Французской Полинезии. Сам Татакото состоял из шестидесяти с лишним островков. Самый крупный из них имел крючковидную форму и протянулся на четырнадцать километров с запада на восток. А с севера на юг – всего-навсего на четыреста метров. Раньше единственными обитателями атолла были аборигены. Они выращивали на нем кокосовые пальмы и добывали из их плодов копру – сырье для производства технических масел. Однако во второй половине двадцатого века океанологи обнаружили в океаническом разломе близ Татакото глубоководные формы жизни, ранее неизвестные науке. И не только их, но и уйму другого любопытного материала для исследования. Который вызвал интерес не только у океанологов, но и у геологов, вулканологов и специалистов из других областей науки. Что и привело в итоге к строительству на западной оконечности Татакото международной научно-исследовательской базы под названием «Рифт-75».

Это был очень крупный и современный, по тем временам, многоуровневый комплекс. Его возвели не на самом атолле, а в двух километрах от побережья, неподалеку от разлома. И походил он одновременно и на нефтяную платформу, и на инопланетную крепость из популярных в те годы фантастических кинофильмов. На «Рифте-75» имелись надводные и подводные уровни, надстройки, открытые террасы, понтонный причал, вертолетная площадка и своя приливная электростанция. Последняя была небольшой, но ее мощности хватало на все без исключения нужды базы. Изучение морского дна и разлома велось с помощью глубоководных зондов, бурильных аппаратов и батискафов. И даже несмотря на удаленность этого форпоста науки от цивилизации, его регулярно посещали научно-исследовательские суда со всего мира.

Работа на «Рифте-75» шла полным ходом более двух десятков лет. Тысячи ученых проводили на нем опыты и исследования, на основании которых было написано множество научных трудов. К несчастью, нагрянувший уже в новом веке финансовый кризис сделал содержание станции нерентабельным, и она была закрыта. Правда, ненадолго. Вскоре ее выкупила международная гуманитарная организация «Чистая совесть». Несмотря на экономические трудности, она нашла для этого средства, хотя вряд ли содержание частных тюрем, а тем более крупных, приносило их хозяевам большие доходы.

Вот так и появилась здесь тюрьма особого режима для военных преступников. Тех, что были приговорены у себя на родине или Международным уголовным судом в Гааге к самым суровым наказаниям, уже без права выхода на свободу. Встречались здесь и обычные уголовные элементы, но их на Татакото содержалось мало. И попадали они сюда, скорее, в порядке исключения, согласно отдельным договоренностям правительств их стран с «Чистой совестью».

Лучшего места для заточения подобного контингента не сыскать. Чтобы добраться даже до ближайших атоллов, требовалось отплыть от Татакото порядка двухсот километров. До центра Французской Полинезии – Таити – пришлось бы грести по волнам гораздо дольше: без малого тысяча двести километров. Ну а ближайшие материки – Австралия и Южная Америка – отстояли от архипелага Туамоту почти на семь тысяч километров каждый. Сказать, что побег с «Рифта-75» окажется труден, все равно что назвать экскурсией полет на Луну. Даже посчастливься кому-нибудь из зэков выбраться за пределы тюрьмы, ему было бы еще далеко до свободы. В этом случае главные трудности для него только начинались. Особенно если снаружи его не ждали приятели на катере или вертолете – без быстроходного транспорта побег отсюда был изначально обречен на неудачу.

Разумеется, местная охрана не полагалась на одну лишь удаленность Татакото от других островов и атоллов. Она имела в своем распоряжении огневую мощь, чтобы отбить атаку даже небольшой, хорошо вооруженной армии. Как по морю, так и с воздуха. Что было вовсе не перестраховкой, а разумной необходимостью. У многих упеченных сюда бывших военных командиров, лидеров повстанческих группировок и вожаков наемничьих братств остались на свободе не только друзья, но и верные им по сей день отряды. Правда, ни один из таковых до Татакото еще не добирался, но подобная угроза никогда не исключалась.

Все автоматы, пулеметы, зенитные пушки, ракетные установки «земля—воздух», патрульные катера и вертолет, которыми «Чистая совесть» оснастила подразделение Ковача, поддерживались в исправном состоянии. А его бойцы регулярно устраивали тренировочные стрельбы, чья канонада долетала до зэков иногда даже ночью. Долетала и лишний раз напоминала им, что «Рифт-75» всегда готов ко встрече незваных гостей, за кем бы они ни пожаловали.

Впрочем, пушки и ракеты Кальтера сегодня не беспокоили. Они не причинят ему вреда, пока он находится в стенах тюрьмы. С гораздо большей вероятностью его мечту о свободе разобьют другие зэки. Причем разобьют вместе с его черепной коробкой, что едва не случилось намедни, когда Обрубку не повезло сцепиться с Мачори. Но то был исключительный случай. До этого же ни одна драка, в которую он ввязывался, не доходила до смертоубийства. А драться ему поначалу приходилось частенько. После прозвучавшей на всю тюрьму радиопередачи о нем нашлись желающие начистить ему физиономию сразу, как только он переступил порог лазарета и очутился среди других зэков. (Надо заметить, что в той радиопередаче рассказывалось лишь о службе Куприянова в Ведомстве и его дезертирстве, но ни слова не упоминалось о последних годах его жизни. Что ж, и на том спасибо, господа «серые»!)

Больше всего драк Кальтер выдержал с Факельщиками – подручными иракского генерала Абу Зейдана. Того, который после свержения Саддама Хусейна еще несколько лет партизанил на родине и нанес много ущерба коалиционным силам, прежде чем его арестовали. Факельщики были самой «идейной» тюремной группировкой. В нее входили такие же, как сам Абу Зейдан, бывшие партизаны, революционеры, повстанцы, террористы и прочие пламенные борцы за свободу. Причем не только с Ближнего Востока, но и со всего мира.

Этим и отличались порядки «Рифта-75» от порядков обычной тюрьмы. Тут зэки объединялись в банды не по цвету кожи или вероисповеданию, а по родству взглядов и убеждений. А также целей, которых они хотели достичь как в своей прошлой жизни, так и в нынешней. Всех Факельщиков объединяла мечта снова очутиться на свободе, вернуться к себе на родину и продолжить борьбу, которую им не дали довести до конца упрятавшие их за решетку негодяи. Поэтому они и зажигали свои «факелы свободы», делая те втайне от охраны из подручного горючего материала.

Сжигание каждого такого факела происходило с большим шумом и всегда сопровождалось беспорядками. Обычно – кратковременными, поскольку охрана давно изучила повадки неугомонных «революционеров». И когда очередной их герой выбегал с зажженным светочем из камеры, проносился с ним по жилому блоку, словно олимпийский факелоносец, и пытался что-нибудь поджечь, на него тут же стаей налетали вертухаи. Наученные опытом прошлых лет, они все время держали под рукой огнетушители и водометы. И щедро окатывали поджигателя водой и пеной, не делая исключения для тех зэков, кому не повезло оказаться в тот момент рядом с ним.

Абу Зейдан и его сподвижники поклонялись огню с фанатизмом пироманьяков. Зэкам запрещалось иметь при себе средства добывания огня, а курить разрешалось лишь на прогулке, прикуривая сигареты от зажигалки надзирателя и друг у друга. Однако Факельщики, словно пещерные дикари, научились добывать огонь без помощи зажигалок и спичек. Они изобрели десятки таких способов, и за ними денно и нощно требовался глаз да глаз. Особенно после того, как двое самых чокнутых из них проявили величайшую по их меркам доблесть – совершили акт самосожжения. От чего, поговаривают, даже сам Абу Зейдан пришел в ужас. Объявив самоубийц святыми, он заявил, что их жертвы во имя свободы оказались более чем достаточны. Поэтому другим братьям-факельщикам повторять сей беспримерный подвиг категорически запрещено. Да, самосожжение весьма почетно, подчеркнул генерал, но если каждый борец за свободу начнет вдохновлять своей добровольной гибелью других борцов, кто же в итоге останется в строю и продолжит борьбу за общее дело?

Аргумент подействовал. И с тех пор желающие поджарить себя ради светлых идеалов среди Факельщиков не появлялись. Банда вернулась к обычной практике поджигания матрасов, против чего Абу Зейдан уже не возражал. Возражала администрация. Вот только чем урезонить поджигателей, которым все равно не светит выйти на свободу до конца жизни? Карцером? Ван Хейс лично распорядился впаивать за это штрафные наказания даже больше, чем за убийства других зэков. И что в итоге? Долгая отсидка в ШИЗО превращала факельщика в настоящего мученика. Чем он и гордился, когда выходил оттуда, и обретал среди собратьев еще больший авторитет.

Куприянов – бывший ликвидатор русского Ведомства – за двадцать лет своей шпионской деятельности на Ближнем Востоке перебил немало тамошних «борцов за свободу». И за свою неуловимость заработал в тех краях прозвище Безликий. Поэтому немудрено, что огнепоклонники Абу Зейдана сразу воспылали к нему праведным гневом. И стали нападать на него то поодиночке, то компанией.

Выходило это у них с переменным успехом.

Героев-одиночек держащий ушки на макушке Кальтер вычислял еще до того, как те на него набрасывались; вечно возбужденные Факельщики плохо умели скрывать свои намерения. С этими героями Куприянов особо не свирепствовал. Он просто делал им больно так, чтобы они сами от него отстали, – зачем почем зря напрашиваться на карцер?

С вражескими группами все обстояло сложнее. Здесь уже Куприянов отбивался в полную силу всеми подручными средствами. Пару раз ему везло, и он переживал такие драки без последствий. Но в остальных случаях его неизбежно отправляли в лазарет, где он приходил в себя по нескольку дней.

Возможно, все обернулось бы еще хуже, не окажись в свое время на Ближнем Востоке среди жертв Безликого врагов самого Абу Зейдана. Поэтому сам генерал, в отличие от своих подручных, не питал к Обрубку злобы и не отдавал приказа с ним расправиться. Хотя и не препятствовал попыткам его избиения. Но, опять же, не призывал братьев к мести, когда Обрубок выходил из тех драк победителем. Лишь по этой причине тот был еще жив. Без разрешения главаря Факельщики не могли пойти на мокруху. А Куприянов был для Абу Зейдана не тем врагом, убив которого, генерал хотел бы вступать из-за него в очередные разборки с администрацией.

В общем, немудрено, что со временем число Факельщиков, желающих пустить Кальтеру кровь, стало уменьшаться и в итоге практически сошло на нет. Конечно, огнепоклонники не простили его – с чего бы вдруг? Они просто потеряли к нему интерес, не получая за его наказание одобрения Абу Зейдана. В этом плане идейный борец за свободу почти ничем не отличается от обычного наемника. С той лишь разницей, что последний требует за свою работу деньги, а первый – похвалу вождя. Или внимания к собственной персоне средств массовой информации. И порой такое эмоциональное подкрепление оказывается для оболваненного простака намного лучше и действеннее материального. К тому же оно позволяет его хозяевам экономить на нем деньги, ведь солдаты, сражающиеся не за вознаграждение, а за идею, были востребованы во все времена и на любых войнах…

До последнего инцидента в столовой с Синими Одеялами и Дикими Гусями Кальтеру удавалось поддерживать нейтралитет. Среди тех и других хватало бывших шпионов и разведчиков с такой же махровой репутацией, какая была у Обрубка. И даже если кому-то из них российское Ведомство совало когда-то палки в колеса, эта война была давно в прошлом и уже никого не интересовала. Настоящий профессионал не машет кулаками после драки с другим профессионалом, а тем более по прошествии стольких лет. И тем более там, где их обоих вынудили стать сокамерниками до конца жизни.

Зато сами Одеяла и Гуси никогда не ладили между собой. И нередко грызлись везде, где только можно. Их конфликт, подобно конфликту Факельщиков и Кальтера, тоже разгорелся на идеологической почве. И вряд ли мог быть урегулирован мирным путем, поскольку имел такие глубокие корни, что даже извечная вражда иудеев и мусульман в сравнении с ним выглядела значительно моложе.

Синими Одеялами верховодил полковник Рошон, некогда служивший во Французском Иностранном легионе и осужденный за геноцид мирного населения в Африке. Авторитетный, суровый человек с развитыми лидерскими качествами, Рошон задался целью собрать на Татакото свой маленький «иностранный легиончик». И в итоге собрал его. Правда, требования к желающим вступить туда отличались от требований, что предъявлялись кандидатам в обычный Легион. А именно: полковник принимал в свою группировку лишь тех заключенных, которые до сих пор остались верны воинской присяге той страны, в чьей армии они служили.

Удивительно, но таковых принципиальных зэков оказалось на «Рифте-75» немало. Даже после того, как родина разжаловала этих солдат с позором и отправила их в бессрочную ссылку на далекий атолл, они все еще считали себя патриотами. Такими же, как сам Рошон. Он загремел в тюрьму не за намеренное преступление, а за исполнение боевого приказа, в чем он, к несчастью для себя, излишне переусердствовал. Но сделал он так исключительно из-за любви к Франции и потому категорически отказывался считать себя преступником. И никогда не жаловался на проявленную к нему родиной неблагодарность, считая себя жертвой политической ошибки и не теряя надежды на реабилитацию. Даже если она будет сделана уже после смерти полковника.

Несмотря ни на что, Синие Одеяла считали себя солдатами до мозга костей. И это действительно было так, ведь даже Кальтер не мог сегодня сказать, что он любит страну, которой верой и правдой прослужил более двадцати лет. Все легионеры, включая Рошона, носили отличительный знак: широкий пояс из обрывка синего одеяла. Прямо как бойцы настоящего Легиона! Разве что те носили свои традиционные пояса под ремнем с парадной формой, а головорезы Рошона – под тюремной робой. Но так, чтобы все видели эти пояса, когда куртки Одеял расстегнуты. Конечно, это тоже являлось нарушением формы одежды, но уже незначительным, и администрация тюрьмы закрывала на подобное глаза.

За что Синие Одеяла и Дикие Гуси ополчились друг на друга? Все просто: бывший частный военный инструктор Отто Штернхейм объединил вокруг себя еще одну многочисленную группу местных обитателей – профессиональных наемников. А к ним, как известно, любой истинный солдат обязан испытывать нескрываемое презрение. Не стал исключением и «Рифт-75», где, казалось бы, о подобных разногласиях можно благополучно забыть. Но нет, легионеры Рошона все равно продолжали открыто ненавидеть наемников Штернхейма. И те, разумеется, платили им той же монетой.

Между тем Дикие Гуси были наименее «идейной» тюремной бандой. Или, правильнее сказать, совсем безыдейной. У них отсутствовали четкие цели и ритуалы, а вступить к ним в банду мог в принципе кто угодно, необязательно бывший наемник. Единственное условие, которое ставил перед новичком Штернхейм: беспрекословное подчинение ему и его приближенным. Только так наемники могли успешно противостоять хорошо организованным Синим Одеялам. И если кто-то из Гусей пытался это оспорить, его в лучшем случае изгоняли из банды. А в худшем его ожидала жестокая расправа, потому что больше Одеял Отто Штернхейм ненавидел лишь тех, кто осмеливался посягать на его авторитет.

С Факельщиками отношения у него и у Рошона были прохладные, но в открытую войну они выливались редко. Полковник видел в Абу Зейдане такого же солдата и понимал, что мог бы сам оказаться на его месте, постигни вдруг Францию участь Ирака. А Штернхейму на огнепоклонников с их заскоками было попросту начхать. Братство наемников присылало ему с воли продукты, сигареты и даже выпивку – нелегально, разумеется, но при посредничестве ван Хейса, с чего тот имел хороший приработок, – и Диким Гусям жилось в тюрьме вольготнее всех. А у кого все есть, у того нет резона ни с кем враждовать. Гуси могли бы уживаться и с Синими Одеялами. Но легионеры со своими несгибаемыми принципами сами все время подначивали их на драку, из-за чего в итоге страдали и те, и другие.

Подравшись в первый раз с Факельщиками, Кальтер решил, что, наверное, будет неплохо примкнуть к Диким Гусям и заручиться их покровительством. Почему не к Синим Одеялам? Обрубок не был уверен, что Рошон примет к себе бывшего дезертира, и даже не хотел это проверять – не трогают, и ладно. Но прикинув на свежую голову все за и против, он понял, что, связавшись со Штернхеймом, тоже допустит фатальную ошибку. Жизнь одиночки была рискованнее, зато она позволяла Куприянову обделывать свои делишки, не отчитываясь ни перед кем и ни на кого не оглядываясь. Что у него вряд ли получится, стань он членом банды. Хуже того, там ему придется без пререканий выполнять приказы главаря и его подручных. А это может пойти вразрез с его собственными планами или же вовсе их перечеркнуть.

Держаться в тени и не встревать в чужие разборки – вот единственно верная стратегия, которая позволит Кальтеру выжить в этом изолированном мирке с его животными законами. И если Кальтер выживет, он задержится здесь ровно до тех пор, пока у него не появится идея, как сбежать отсюда. Его ничуть не смущало то обстоятельство, что никто еще не предпринимал такой попытки. Все когда-то случается в первый раз. И хоть не всем при этом сопутствует удача, Куприянов был готов сыграть с ней в рулетку, поскольку в его случае дело того стоило…

Глава 4

Нападение на искателей не было неожиданным. Перед этим до них уже доносились странные звуки, которые нельзя было принять за обычные шумы. Те шумы, что возникают в помещениях с железными стенами, на которые давят снаружи тысячи тонн океанской воды. Здесь, на шести подводных уровнях «Рифта-75», действительно присутствовал кто-то еще. И искатели догадались об этом, едва лишь вошли в эти мрачные, гулкие лабиринты.

Вода была не только за стенами. Она плескалась и под ногами семерых зэков, а в отдельных местах доходила им даже до промежности. Формально нижние этажи теперь считались осушенными, но на деле это произошло не полностью. К тому же, вероятно, кое-где имела место разгерметизация обшивки, и уровни понемногу затапливало снова. Однако подняться выше дверных порогов вода не могла. Она просто перетекала в соседнее помещение, оттуда – дальше, до тех пор, пока не попадала в отсек с черным разломом. Который, очевидно, и служил той сливной горловиной, куда она утекала. Иная причина, способная заставить быстро исчезнуть так много воды из большого герметичного пространства, никому, включая Обрубка, на ум не приходила.

Если бы Кальтер, Скарабей, Отто Штернхейм и четыре его головореза не услышали подозрительные шумы, они все равно вооружились бы сразу, как только впустивший их сюда охранник запер за ними межуровневый люк. Обрубок был здесь единственным специалистом по черным разломам, но остальные члены команды смотрели в тюрьме теленовости и знали, что рядом с подобными аномалиями может твориться всякая чертовщина. И поскольку охрана не выдала искателям даже дубинок – «спасибо» начальнику Ковачу, чьих людей ван Хейс не допустил к этой работе, – им пришлось самим позаботиться о собственной безопасности.

Благо тут было из чего выбирать. Раскурочив несколько стеллажей, зэки обзавелись похожими на томагавки полуметровыми железными кронштейнами. А также двухметровыми трубчатыми стойками, которые превратились в копья после того, как их концы были расплющены и смяты до придания им заостренной формы.

Однорукому Кальтеру орудовать копьем было несподручно, поэтому он вооружился лишь томагавком. И шел в середине группы вместе с Харви и Отто, двое головорезов которого двигались в авангарде и двое – в арьергарде. Все – с копьями наготове.

Оставлять без прикрытия тыл не следовало. Архитектура каждого уровня бывшей научной базы была слишком запутанной. Внимательно изучив очередной коридор или зал, искатели не могли получить гарантию, что враг не проберется туда иным маршрутом и не ударит потом им в спину. Даже если шумы и всплески издавала обычная рыба, проплывшая сюда через брешь в обшивке, как определить, безобидный это тунец или зубастая акула? Которая, угодив в замкнутое пространство, подвергнется сильному стрессу, после чего станет еще злее и опаснее.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.