# Муха и Лебедь

Джампа Лума

Жизнь каждого живого существа переменчива, непостоянна, а все явления, существа и вещи взаимозависимы. Не стоит смотреть свысока на пролетающих над нами. Как хитросплетения судеб могут связать свободное насекомое и подневольного человека, чему они могут научиться друг у друга, и к чему это приведет?

Посвящается

Филиппу Федорченко (Филу), поймавшему

и отпустившему светлячка

в поселке Заходское в 1994 году.

В этой жизни умершему,

но бессмертному.

## Глава1. Ежели вздумаете помирать

«Господ-вззжжи, тошно-то как, света белого не вз-з-зви-з взвижу! Это жж аж-ж девять месяцев. Жж-ждать его, жждать – с сентября по май. Скажжите, что можжет быть гаж-же, чем умереть в начале лета? Вззжжи! Нет, друзз-зья мои! Доложу-жу вам: еж-же-ли взздумаете помирать, отложжите это поближж-же к дожждям. Да, к зз-з-затяжжным дожждям, бррр-жжж. Тогда не жж-жалко. А то жжж что жже? Осенью – жждать, зимой – жждать. Весной жжи жить можж-жно, но все равно – жждать. Ждать, дожж-ждаться, но так и не прожжить.

Вы жжи-живите, ладно уж жж! Но что жж-же ж мне делать? Зз-зло невоззможжное зз-здесь! Жжрачки нет, форточки з-зз-закрыты и жжуть как накурено».

Так сокрушалась Муха, бороздя воздушное пространство 6-го отделения милиции, заламывала лапки и в припадке неврастении билась головой о грязные стекла.

– Ишь, жирная какая, мессершмитт, – восхитился капитан Акулов, наблюдая за мушиным полетом.

– Я жжжирная?! Сам жжжирный, – презрительно ответила на это насекомая и с таким натиском ударилась об оконное стекло, что оно звякнуло.

Капитан, ухмыльнувшись, погрозил ей газетой, но ни убивать, ни обижать не стал. Поковырялся в переполненной пепельнице, вытащил оттуда приглянувшийся окурок беломорины и снова закурил, наполнив кабинет едким желтоватым дымом.

– Паразз-зит! И так ж-жже жж-жуть как накурено, – возмутилась Мушенька и ушла в самый дальний угол потолка. Там она замолчала, блестя и зеленея от подступающей тошноты, закатывая глаза и вытирая лапками испарину с ворсистой своей головушки.

Но на ее счастье Акулов взглянул на часы, охнул, хихикнул, раздавил папиросу и, подхватив дипломат, умчался из кабинета, хлопнув дверью и поскрежетав ключом в замке.

Муха же, оставшись одна – вздохнула, чихнула, почесалась, причесалась и снова принялась летать. Вся обратясь в безудержный полет, она то с надеждой жужжала, то отчаянно подзуживала и в поиске выхода билась и билась о стекла.

Бедное безвинное насекомое! Лишенное свободы, усталое до изнеможения, сходящее с ума от паники. И некому было помочь ей, и любой человек мог убить ее без зазрения совести, даже не подумав выпустить на волю.

– Пить невтерпеж-жж, есть невтерпеж-жж! Мне нужж-жно в сортир или хотя бы в WC. Там всегда и попить вдоволь можжж-но, и поесть вкусно, и стены гладкие зз-засидеть – обворожжжжительно, ззз-замечательно. Но я ззз-здесь, а не там. Как жжж-жаль! Никто не поможж-жет, и никому я не нужжжна, – надрывно прожужжала бедняжка, крутым виражом взмыла на книжную полку, села на одиноко стоявший там потрепанный «Уголовный кодекс» и горько заплакала.

Ее маленькое тельце скорчилось, щетинки на нем поникли, слюдяные крылышки потускнели и дрожали. Лапочки, коленочки, плечики и каждый суставчик, все болезненно ныло и гудело. От такого не только пасть духом – помереть недолго.

Но недаром мухи славятся своей стойкостью и тягой к жизни, независимо от обстоятельств. Так и наша Муха взяла себя в лапы и, воспарив душой и телом ввысь, вновь закружила по кабинету.

– Что жжже мне делать? Моззги ужже кружжатся. Нуж-жно взз- взбодриться и упраж-жнять из-звилины, – Мушенька задумалась и вдруг продекламировала отрывок из страницы англо-русского словаря на букву «j»:

– Челюстью – jaw! Работать – job! Ж-жжж-жевать д-жжжем – jam! Просто – just! И справедливо – justly! Зз-задорно, озз-зорно…

– В пространстве межж-жду мыслями можж-жно найти горазз-здо больше, чем погружж-жаясь в разз-змышления, – продолжила она, вспомнив страницу другой книги, названия которой не знала. – В покое мы обнаружж-живаем, что мир можж-жно позз-знавать не только с помощью интеллекта.

Вы удивлены? А зря, ведь иные насекомые гораздо грамотнее иных людей – все зависит от окружающей обстановки. А нашей Мухе довелось зимовать между теми двумя смятыми страницами, вырванными из разных книг. Тогда она уже знала, что зима – не смерть, а просто сон, но с бессонницей столкнулась впервые.

Дело было на чердаке с макулатурой. Она проживала незамутненную пору, которая у людей называется отрочеством. Когда ты уже не мушонок, но еще и не особь, способная размножаться. И все вокруг ново и чрезвычайно интересно. И кажется, что впереди бесконечная удачная жизнь, в которой все непременно получится. И все запоминается так легко и почему-то никогда не забывается.

Но ни интеллектуальные отвлечения, ни воспоминания не помогли, силы вновь покинули насекомую, глаза у нее закружились и закатились в разные стороны, по тельцу проходили спазмы и корчи, а крылья заплетались.

– Ненавижж-жж-жжу! – неизвестно кому, отчаянно, надрывно прокричала она и грохнулась на пыльный стол, собираясь издохнуть. Но не успела – ее оживил хлынувший с небес поток воздуха.

Очнувшись, Мушенька увидела не ангелов, а все того же капитала Акулова, уже без дипломата, но еще без беломорины.

«Какой жже-же мерзз-ззкий!» – брезгливо подумала Муха, томно выздоравливая среди пыли и рассматривая своего спасителя.

Но нам ли считать такие оценки людей объективными? Разве станем мы, существа человеческие, а потому – высшие, доверяться органам чувств насекомого и снисходить до мушиных чувств?

Капитан в ее зрении множился на тысячи изображений. Крохотные капитанчики синхронно шевелились в мозаике глазной сетчатки. Оттуда они проецировались в насекомый мозг, он-то и выдавал крайне неприятную картину.

Виделась Мухе мучнисто-белая, перебродившая опара человеческой туши, с пористым ландшафтом кожи и непроходимой ржавой проволокой волосни. Пахло от туши, на мухин нюх, неоднозначно: приятные ароматы прелого тела и перекисшего пота смешивались с тошной вонью никотина и алкоголя.

Акулов тем временем, не замечая ее пристального взгляда, распахнув окно и придавив пузом подоконник, пыхтел и шарил рукой под карнизом. Наконец, он нашел там какой-то сверток, довольно матюгнулся и сплюнул на куст шиповника. В этот момент в кабинет залетели еще три мухи. Наша Мушенька окончательно ожила и рванулась было на волю, но опоздала, ударившись головой о стекло закрываемого окна.

Прибывшие цокотухи принялись радостно летать вокруг люстры. А как известно, любая люстра – это великая мушиная богиня Жужжа. Можете убедиться в этом, наблюдая, как они истово поклоняются ей, кружа в ритуальном танце, присаживаясь, оставляя метки и меряясь силами.

Богиня в кабинете капитана Акулова была прекрасна: мохнатая от пыли, из пластикового хрусталя, с подвесками и граненым шаром. Этот шар был центром верховного притяжения, могучести и наживы. Вокруг него, как спутники на орбитах, летали мухи, и наша Муха присоединилась к ним, причитая:

– О горе мне, безбож-жнице, как же я раньше божу Жужжу не ззза заметила? Ужжасное наважждение. Расплата зза за грехи. Нужжно все ззамять и зза замолить.

Сделав с десяток неспешных кругов на дальней орбите, она собрала все силы и волю в шерстистые кулачки и пошла на таран. В безумной отваге, подобно камикадзе, кидалась она на соперниц. Раздавались удары лбов, звон крыльев и скрежет лап. Наконец, битва закончилась, наша Муха победила и осталась под божественной люстрой одна, а поверженные соперницы капитулировали уныло ползать по стенам и зализывать раны.

– Хорошая муха, злая, сильная. Вся в меня, – похвалил Мушеньку капитан, наблюдавший за побоищем.

– Хам, вззжжи, я красивая и хорошая! А ты образизззиии-зи-зи-на, – от обиды та так возмутилась, что голос ее сорвался и перешел в неприличный комариный писк.

Но тут люстровый бог оценил старания победительницы и послал ей награду в виде восхитительно вонючего беляша, который внес в кабинет торжественно икающий сержант Помятый.

«Вот это я понимаю! Вззжжи! Ай-да ззза запах, это жжж как на помойке – райские кущи. Спасибо тебе, божженька!» – восхитилась насекомая, орудуя в ястве хоботком.

Акулов тем временем открыл звякнувший дипломат, достал оттуда мерзавчик «Столичной», отпил половину, жарко дохнул на Муху волосатыми ноздрями и отобрал у нее беляш.

«Света белого не взззвижжжу, – шарахнулась Мушенька, едва не погибшая под капитанскими зубами, – нет, надо убираться отсюда».

## Глава 2. Бронислава Росомахина

Едва капитан успел поесть и попить, как за дверью раздалась какая-то возня, гулкий бас, приглушенный взвизг, и помятый сержант запустил в кабинет посетительницу. И была бы эта девица все-при-всем, кабы не ее густо окрашенное лицо и глаза. Злобные, трусливые, колючие, бегающие – опасные глаза.

Капитан хмыкнул и предпринял попытку облапить гостью, но, попав в ядовитое облако ее духов, расчихался, передумал, уселся за стол и, как водится, закурил.

– Здравствуйте, я к вам вот по какому делу, – деловито начала девица.

– Сдрась. Сядьте на стул в уголке и обождите. Разве не видите, что я занят? Вот закончу, тогда все по порядку и доложите, – заявил капитан, с умным видом чиркая в тетради изображение не то корабля, не то утюга с большой звездой на боку.

– Как жжж же она обрыз-ззгана вонюче, – недовольно морщилась Муха, пролетая над посетительницей, но вдруг замерла и восхитилась, – но это жжже-жже обворожжж-жжительно!

Дело в том, что сквозь духи она учуяла только ей заметный трупный дух:

– Зз-знакомый зз-запах, но не ее жжж-же, не ее. Похожжж-жий на ту, что ужжж-жже не пахнет молочным печеньем. Дюжже похожжже.

Насекомой вспомнилось безжизненное лицо девчонки, валявшейся в овраге, угасающий взгляд, крошки печенья на посиневших губах и сгустки крови вокруг страшной раны на голове. А самое главное – отложенные туда ровно сто четыре яйца.

«Деточки мои родненькие, опарыши ненаглядные, мушата мои, – умилилась она. – Как вы там, жж-живы ли, зз-здоровы? Эх, не увижж-жу я вас», – Муха закручинилась, но, опомнившись, что видеться им ни к чему, успокоилась.

– Ну чо там у вас? – выждав положенные двадцать минут, спросил Акулов.

– Сестреночка моя, Настеночка моя, Трясогузочкина, я для нее завсегда была примером. Потому как у нас вся родня мной гордиться, – затараторила девица. – Я тутушки училище кончила, малярное, а тетечка Марусечка меня в квартиру жить пустила. Печеньки она молочные любила шибко, я ей всегда завались их покупала. А то што она померла, так не верьте соседкам, они стервы, старые и злые, зависть им глаза застит, а языки поганые. Не верите?

– Э, хм, – ответил на это капитан, – гражданочка…

– Вранье! Где ж это видано, все мрут, не вечные, а тетечка старая была совсем, шестьдесят шесть годков, как-никак, и верхнее давление. Что она той печенькой во сне подавилась, так все с того давления верхнего и вышло, она его лежа жевала по его причине. А Настя девушка порядочная, неопытная и скромная, печенье молочное тоже любит, а в остальном вся в меня. Только боязливая, оно и понятно, она-то Трясогузкина. Ха-ха! Хи-хи-хи. Но я-то – Росомахина! Не могла она вот так исчезнуть, ни слова не говоря…

– Молчать! – не в силах больше переносить эту трескотню, взвыл Акулов и угрожающе заскрежетал острыми зубами. – Хорошо бы было, чтобы ты сама исчезла, ни слова не говоря.

– Вам легко говорить «ни слова ни говоря», а она про…про..па-ла-а-а-аааа, – разревелась гражданка, размазывая окраску по лицу.

– Да чтоб вы все пропали! Кто пропал-то?

– Сестреночка моя!

– Настеночка Трясогузочкина? Которая была примером? – припомнилось капитану начало беседы.

– Вовсе нет, это я завсегда примером была! Я – Бронислава Росомахина! А она – обыкновенная деревенская дура, Анастасия Трясогузкина, – возмутилась посетительница.

– Ну и имена у вас, – удивился Акулов, – и что же с вашей родной и любимой сестрой случилось? Кстати, почему у вас фамилии разные?

– Потому что ничего она мне и не родная, слава богу, а двоюродная.

– Так. Значит, эта пропавшая идиотка вам двоюродной приходится?

– Да как вы смеете! Раз она девушка неопытная и скромная, так ее оскорблять можно?

– Вы сами ее дурой назвали.

– Дура и идиотка – это совершенно разные вещи.

– Короче! Ближе к делу, – свирепо прокричал он и припечатал, шарахнув кулаком по столу, – рассказывайте все по порядку.

– Я так и рассказываю, а вы меня сбиваете, – ничуть не испугавшись, продолжала Росомахина. – Тетечка меня шибко любила и квартиру потому завещала, а потом взяла да и померла. Так что я теперь настоящая москвичка. А Настька вещички собрала и ко мне, телеграммой пришла. А ей телеграммой велела не в квартиру ходить, а к памятнику первому паровозу, чтобы торжественно и на вокзале. Поезд пришел на той неделе, и я пришла, а она не пришла. Я решила, что они огород решили сначала окучить, а потом ее. Лишние руки нужны, а потом уже в город ее пустить, чтобы пущай поступать поступает. А вчера дядя звонит, папаша ейный, и ничего не понял. Я тоже ничего не поняла, куды она девалась. А как понять? И тетка не поняла. Да что тетка, вся деревня – никто не понял. Вы зря говорите, что раз мы деревенские, то завсегда, того этого, вас глупее. Приезжайте, ознакомитесь – диву дадитесь. Вот, к примеру, председатель наш, Василь Василеч, мы его Вась Вась называем, за глаза конечно, знает больше, чем иной Менделеев, про водку все толково рассказывает. А грузчик, дядя Гоша, воще этот, как его? Ынштен!

– Эйнштейн, – машинально поправил капитан.

– Во-во, он самый, вы тоже его знаете. А Настька должна быть в Москве, а я не видала. Ежели разминулись, то адрес знает. Я не знаю. И тетка не знает, плачет и звонит, вопит как по покойнику, велела к вам идти и заявить, что не знает, а она приедет с дядькой.

Не зря Акулов дослужился до капитана, надо отдать ему должное, он сумел понять всю абракадабру, которую несла Бронислава Росомахина. Горделиво откинувшись в кресле, он рыгнул, поскреб затылок, поковырял в носу, почесал в паху, возвел глаза к люстровому богу и сказал:

– Гм. Хм. Ну что же, вот бланк заявления. Заполните все по пунктам. Произошедшее вкратце, а внешность сестры подробно. А я уж потом с вас показания возьму.

– Спасибо, я знала, что вы мне поможете и с меня возьмете, – преданно взвизгнула Росомахина, прижав руки к левой груди.

– Да на здоровье. Только вы зря тревожите милицию. Вот у меня, например, сейчас в разработке чего только нет: и алкоголь, и наркотики, и убойные, и групповые, – важно растягивая слова, посетовал он. – Ну, мало ли, эта двоюродная сестра ваша – девка молодая. Повстречала парня или мужчину, загуляла, забыла о родственниках, времени, пространстве, обо всем. Чего только по грешному да молодому делу не бывает. Скоро еще и котов, сбежавших на кошачью свадьбу, заставят искать. Что за народ, никакого понимания!

Муху чрезвычайно заинтересовал разговор Росомахиной с Акуловым. Еще бы, ведь мир в очередной раз доказал свою потрясающую тесноту.

Хорошенько надышавшись Бронеславным духом и разложив по полочкам все его составляющие, насекомая убедилась, что трупные нотки не «дюжже похожжжи» на запах колыбельной ее деток, а они самые и есть.

Так умная насекомая враз распутала дело об исчезновении Анастасии Трясогузкиной. Ей было очевидно, что живое росомахинское тело, залитое парфюмом, молодое, но многогрешное, помечено ароматом тела другого – юного, деревенского и пухлого словно пирожок, но мертвого, с кровью на голове и крошками печенья на губах. И так уж получилось, что с родными Мухиными опарышами в смертельной ране.

«Ух ты жж-жжж! – удивилась Мушенька. – Это жже она ее убила! Ззз захотела одна в теткиной квартире жжж жжить. В лесок ззз завела и каменюгой по темечку приложжжила. Головокружжительный оборот».

Она не смогла удержаться и, кружась вокруг Росомахиной, старательно заполняющей бланк заявления, жужжала ей в уши:

– Дура ты, дюжже дура, ззачем сюда пришла? Тебя жжже в кутузз-зку повяжж-жж-ут. Подожжж-жди… Ой, ты жжж! Это жжжж, да – никто зздесь вззжжи в жжж жиззнь не догадается. Ззз-значит, не дура, пришла и с себя подозз-ззрение отвела. Не боись, деваха, я тебя зза-заложжу. Жжжи жиззненный принцип: сама жжживу и другим жжжить даю. А все жж-же, так как ты – негож-жже! Негожжже! Ведь ежжели кажждый свою жже особь изззничтож-жжать начнет, то поражж-жаюсь, что будет! Ззз-земля тогда нехожжженой станет.

– Ах ты, дрянь летучая! Разносчица заразы, ишь пакость! Чего пристала, липнешь как на мёд? – злобно ответила ей Бронислава.

– Ха, «на мёд», льстите вы себе, гражданочка, – усмехнулся Акулов.

– Нужж-на ты мне, сама вся такая – зз-зараз-зза и разз-зносчица! Ну, я тебе покажж-жу, – разозлилась Мушенька и стала еще громче и быстрее летать вокруг хамской девицы, сужая круги.

Тогда Росомахина попыталась убить Муху, видимо убийство было ее привычкой.

– Отвяззжжись, – завизжала насекомая, увернувшись от красных лаковых ногтей.

– Отстаньте от животного, – вступился капитан.

– Сам ты вззжжи жживотное, – плюнула та в его сторону и улетела на шкаф, решив там прогуляться и отдохнуть.

– Гражданка, вы сюда мух пришли ловить? Сядьте и пишите быстрее. У вас дел никаких нет и быть не может, а мое время – драгоценное, год за два в льготном исчислении, – отчитал капитан девицу.

– Я не гражданка.

– А кто же вы?

– Я девушка.

– Про то, что вы девушка, ухажерам своим рассказывайте, а мне оно без разницы. Число и подпись ставьте. Так, а теперь идите к дежурному, пусть зарегистрирует. Отделение вам покидать запрещается, а через два часа, после обеда, возвращайтесь, – Акулов выпроводил посетительницу за дверь и, напоследок ущипнув ее правую ягодицу, добавил: – на сытую голову мы с тобой и займемся. Хм, хе-хе, показаниями.

«Тьфу, пакость какая, а не отделение милиции. Надо выбираться отсюда, не хочу я на всякие показз-зания смотреть, – подумала Муха и загрустила, – а вообще жжжалко мне их, безз-звольные людишки, несвободные, летать не умеют, ползз-зают тут, копошатся. Жжж жуть как безз-ззысходно».

## Глава 3. Лебедь пришла

Но тут дверь снова открылась и впустила другую посетительницу. Ах, какая это была девушка! Нежная и легкая, словно пылинка в солнечных лучах. Такая молоденькая и чистая – неземное существо, девочка-фея. И смотрела она тепло и доверчиво, как смотрят только люди из той редкой породы, что и муху не обидят.

Мушенька залюбовалась на вошедшую во все свои диковинные глаза, позабыв обо всем вокруг, но ее отвлек судорожно охнувший капитан Акулов.

Тут-то начались настоящие чудеса. Она с досадой зыркнула на капитана и обомлела. Акулов вдруг привиделся ей таким бедненьким и беспомощным, таким несчастным и нахохленным, вроде голубя больного. И вовсе не был он отвратительным, скорее наоборот – милым, но волею злой судьбы потерявшимся, незаслуженно отверженным, измученным и вызывающим сострадание.

– Наважж-ждение, – поразилась Муха такой метаморфозе, крутанула головой на 180 градусов и обратно, тщательно протерла глаза, но, переведя их на девушку, еще больше оторопела и, увеличив градус поворота до 360, воскликнула: – Вззжжи-вззжжи! Как жже? Как жже так? Я уззнаю, но не з-зз знаю. А! Это жжж дежжавю?

Тем временем посетительница, приветливо оглядывая обстановку и явно не замечая ее убогости, дошла до середины кабинета и обратилась к капитану:

– Здравствуйте, Иван Алексеевич, надеюсь, я вам не помешала? Как ваши дела?

– Не мешаешь ты ничего. Да ничего так. А че ты? Откудова меня знаешь? Чего так меня? Нормально дела. Что те от мене надобно? Вы что это? – опешил Акулов, которого очень редко величали по имени-отечеству, а ласково к нему и вовсе никто отродясь не обращался.

Но еще больше капитана озадачило и даже напугало ощущение никогда не испытываемой ранее неги, зародившейся где-то в центре груди, обволокшей тело и хлынувшей в голову.

Он хотел матюгнуться, как всегда делал, встречаясь с чем-либо непонятым, да, к стыду признаться, и в других случаях тоже. Но забыл все привычные неприличные слова. Вместо них откуда-то из подсознания облачком выпорхнуло экзотическое слово «аура».

– Ох, простите, я это имя на дверной табличке прочитала. Что-то не так? – хрустально спросила девушка.

– Да вроде так, – неуверенно ответил он, пытаясь раскурить незажженную папиросу.

– А меня Анной зовут. Белолебедева Анна Павловна, – представилась пришедшая и, пригорюнившись, продолжила: – Извините, что отвлекаю вас от дел, но у меня такие неприятности. Ах… Прошу, простите за беспокойство.

– Вззю-вззю-зю-зю-жжю! – воскликнула Муха, хлопнув себя лапками по лбу. – Да это жжже она – моя спасительница! Аня! Анечка! Анюта! Добрая моя, нежжжная. Как жж-жже я тебя сразз-зу не узз-знала? Долго жж-жить будешь!

И, воркующе жужжа, слетала со шкафа на плечо Анны.

– Какая лапонька! Солнышко такое! – по-детски умиленно восхитилась та, даже не думая ее сгонять. А Мушенька уткнулась лобасто-глазастой головой в ворсинки Аниной кофточки и замерла от удовольствия.

Именно так и именно в тот судьбоносный день, в кабинете капитана Акулова, произошла встреча Мухи и Белого Лебедя – Белолебедевой Анны Павловны.

Анна не признала ее, приняв за обычную муху, каких с ранней весны и до поздней осени встречала ежедневно, к каждой встречной относясь с симпатией и уважением. Но Муха словно заново пережила Тот Великий День и вспомнила все, несмотря на насекомую память.

## Глава 4. Тот Великий День

Тогда Мушенька была еще совсем молодой, вследствие чего неразумной и взбалмошной. Одним жарким летним днем она летела между нескончаемых вширь и бесконечных ввысь домов, проклиная человечество за хамскую манеру строить жилища, загораживающие собой весь мир. Ей начало казаться, что она попала на чуждую, безжизненную планету. И так хотелось улететь обратно – на родную, всей душой любимую и зеленую Землю.

Потеряв надежду обогнуть дом по горизонтали, насекомая взвилась в крутую вертикальную спираль, но на высоте 20-го этажа так выбилась из сил, что легкий ветерок подхватил ее и поволок неведомо куда.

«Угоразздило жже ссвзи взи взи-взи ввязаться», – думала Муха, ее укачало, она разомлела и, плохо соображая, нелепо раскинув непослушные крылья, хмельным голосом напевала:

– Ах, как кружжится голова, как голова кружж-жжи́тся.

Вдруг она осознала, что не понимает, где верх, а где низ, протрезвела от испуга и, отчаянно извиваясь, попыталась за что-нибудь уцепиться. Но все ускользало из-под лап: стены, карнизы, балконы и подоконники – мелькали, рябили в глазах и уносились прочь в тартарары.

Испуг перерос в ужас. Тогда-то она и попала в дивный Анин мир, сначала приняв его за мираж.

Затуманенным зрением бедняжка видела приближающееся чистое окно, гостеприимно распахнутое и украшенное голубыми занавесками. Некие неведомые силы зазвали ее и увлекли туда, мягко и торжественно опустив на белоснежную скатерть.

Потрясенная Муха огляделась на местности и нашла ее не только пригодной для жизни, но и исключительно приятной. Слева лежали холмы желто-румяной черешни и сочной клубники. Спереди возвышалась стеклянная громада кувшина с чистейшей водой. Справа, на плетеной подставке, словно в шезлонге, развалилась связка бананов. А сзади было нечто исключительно восхитительное – блюдцевый бассейн, наполненный янтарно-прозрачным мёдом. Мушенька издала радостный взж-взвизг, кинулась в него и… безнадежно увязла.

Потеряв всякую надежду выбраться, несчастная горькими слезами орошала сладкий мёд и прощалась с жизнью.

– О господи! Бедненькая, как же ты так? – испуганно и сострадательно воскликнул над ней голос человеческой женщины. Нежные пальчики выловили ее, бережно подхватив в ладошку, сполоснули в кувшине с водой и, уложив на салфеточку, перенесли на диван.

– Маленькая моя, все будет хорошо, – заверила спасительница, усаживаясь рядом, – бедняжка, ты хотела кушать, а попала в такой ад. Едва не погибла. Жуть! Это я виновата, нельзя было оставлять мёд открытым. Ну ничего, мы с тобой пойдем в сад, там солнышко тебя обсушит, согреет, и ты снова сможешь летать. Ты такая славная муха, у тебя все будет замечательно. Непременно будет замечательно.

– О, святая покровительница мух! Славься! Вззи-ввззи-вви. Вз-жж-живи долго и счастливо, – кланялась ей Мушенька, молитвенно натирая лапками свою чернявую пучеглазую голову и косясь на прилаженную к стене театральную афишу, на которой святая была изображена в виде балерины, а надпись гласила:

Лебединое озеро

Балет в 2-х действиях

П.И. Чайковский

В главной партии

Анна Белолебедева

«Жзз-жжз, так она жжже балерина, а ззз-зовут ее Анной. Ишь как крылья вытянула и лапки подогнула, сразз-зу видно, что заслужжженая артистка», – еще больше восхитилась Муха.

На сем насекомая была пересажена в коробочку, выстланную шелком, и, как и было обещано, вынесена в сад.

Правда, трудно было назвать садом этот чудом уцелевший скромный оазис, зажатый между строительным забором и свалкой арматуры. Но там зеленела густая трава с одуванчиками и ромашками, и шатром раскинулась корявая дикая яблоня с совсем еще юными завязями. Со стороны стройки высовывалась ржавая труба, из которой непрерывной струйкой текла вода, образуя ручеек, бегущий через оазис и впадавший в люк на стороне свалки.

Анна Белолебедева по-балетному изящно уселась на стоявший под яблоней шаткий, занозистый ящик, положила коробочку с Мухой на колени, а в руки взяла книгу.

– Не переживай, моя дорогая мушечка. Все будет хорошо. За любыми тучами всегда есть пронзительно голубое, залитое бесконечным светом небо, – поведала она насекомой и угостила сладкой клубникой.

Ах, как хорошо было Мушеньке! Каждое мгновение одаривало ее покоем и силами. Она нежилась на шелке, окутанная летним зноем и свежестью ручейка, вдыхала запахи трав и клубники, погружала хоботок в ягодную мякоть и жмурилась от удовольствия. Так уютно, свободно и радостно. Эх, жить бы так всегда!

А девушка оторвала взгляд от книги, очень серьезно посмотрела на свою подопечную и сказала ей, впервые назвав по имени:

– Знаешь, Муха, все творчество Сент-Экзюпери проникнуто неприязнью к тупой, стадной, рутинной жизни, которая предстает как страшная опасность для живого человека.

– Нзе-нзе, жза-жзи, – с умным видом по-французски ответила та, что в переводе означало «мне ли не знать».

Анна улыбнулась ей доверчиво, но грустно, и, следуя течению своих мыслей, призналась:

– Знаешь, мне так худо бывает… Воистину, «тупая, стадная, рутинная жизнь – страшная опасность для живого человека» – от нее тело хворает, а душа гибнет. У меня все сложнее, чем у Экзюпери. Подумаешь, «проникнуто неприязнью» – эка невидаль. А как быть, когда помимо неприязни еще и безысходность с отчаянием? Выхода нет. И живу я словно во сне, когда танцую – просыпаюсь. Но и тут беда: проклятие из детства – «ты будешь танцевать по приказу». Танец – это душа, а душа не может подчиниться приказу. Изломали меня, – сокрушенно призналась она, ухмыльнулась и продолжила: – А впрочем, я зря жалуюсь – сейчас все совсем неплохо. Но через что пришлось пройти! Они приехали сюда в поисках лучшей жизни, наивно полагая, что мечтают о работе в большом городе. Неискушенные глупышки, они искали иллюзорное прибежище в занятости. Не в деньгах дело – это же жалкие гроши.

– Жжжалкие жже, – уверенно согласилась Муха, понятия не имевшая, о чем идет речь.

– Работали, света белого не видя, стали биологическими механизмами, роботами, станками. Что осталось в них от людей? Рабский труд уродует, опустошает душу, но они не замечали этого.

– Вззжжи?

– Ей теперь, из Парижа, меня не достать, да и без надобности. Но вот ведь проклятье! Не она, так родственники. Смешно сказать, содержу тетку с племянницами. Пристроила девочек на легкую работу, поближе к «высшим сферам», так они там опошлились. Атмосфера жиголо и прожигателей жизни захватила их обеих и раздавила. За полгода эти свежие детские личики превратились в безжизненные лица потасканных женщин. С таким трудом услала обратно, но больно дорого мне это обходится. Изводят, все мало им, и мало, и мало. Шантаж. А еще кредит за квартиру. Эх, а ведь жить-то не на что…

– Жжжжж, ужжжззз-жжж! – возмутилась насекомая.

– И не хотят работать там, у себя, «забесплатно», видите ли. Эх, умерить бы их аппетиты. А мама теперь во Франции, гражданка-парижанка и стюардесса Air France. Это все корысть и тот же шантаж. «Я сделала из тебя человека, а ты за это обязана заботиться о моей сестре-инвалиде». Забавно, да? Мы с мамой – Белолебедевы, а они – Белокопытовы. Бред, да и только, как и все остальное. Я могла бы танцевать и в Петрозаводске или в нашем Доме культуры преподавать. Мне завидуют, а чему? Я жалка и бессильна.

– Взжж…

– А знаешь, Муха, как я жила… Ах, как я жила до балета! Это был волшебный мир! Мир ослепительно сверкающей росы. Зелень, напоенная солнцем. А птицы там звенят и переливаются песнями. Травы и цветы вдоль песчаных тропинок. Доверчиво обнаженные корни вековых сосен. И я там. Ступаю легко, ничего не тревожа. И все это в объятьях бесконечной сини небес, а наверху неспешно движутся облачные миры. А какое звездное там небо! Сто́ят ли города того, чтобы потерять звезды? Городские огни затмевают свет. Вы здесь не видали такого неба. Оно бывает только в Карелии. И полнолуние, и млечный путь, и Венера, и Марс. Как это нелепо – лишиться северного сияния! И каждая звезда так близка тебе и так родна. Вот как я жила, Муха. И во что я превратилась теперь? Игра на сцене, бредовый сон в жизни. Тошно все…

– Жвззжж?

– Да, ты права, я просто устала. Отдохну с тобой, и хандра пройдет. Как мне порой не хватает Его. О, господи – «Он-Он-Он». Будь Он проклят, прости, господи! Но в одном Он был прав: «единственно верный жизненный путь – в бесконечный мир собственного сознания». Понимал ли Он, о чем говорит? Сомневаюсь. А я понимаю: голубой простор, синее небо, солнце, луна и звезды – они там всегда есть… А когда небеса дурнеют, опухают…Закрывают мутные глаза и наваливаются на землю… Всей тяжестью своей хворой туши, то я… Я всегда помню Истину. Там, за свинцовыми тучами, моя прекрасная Вселенная – это очевидно. Я вижу ее даже скрытую мраком. «Все будет хорошо» – не пустые слова. Поверь мне, Муха, все будет хорошо!

## Глава 5. Гроза

Время шло незаметно и прошло – истекло. Муха полностью просохла и окрепла. Ей было интересно слушать девушку, блаженно сидеть в шелках и кушать клубнику – сладкую и бесконечную, как Анины миры.

Но насекомые так же суетливы, как и люди. Неизвестно откуда и с чего у нее возникло желание лететь. Немедленно мчаться куда-то по каким-то мушиным делам, совершенно никому, даже ей самой, непонятным, но исключительно важным. Это зудящее желание зрело, захватывало и распирало ее.

И она сорвалась и улетела, устремившись в свою иллюзию будущего. А балерина Анна Белолебедева осталась в своем обмане прошлого.

Муха все летела и летела, искала и искала чего-то. Но все найденное было не тем, а нужное не находилось, да и найтись-то не могло. Но насекомая этого, так же как и люди, не понимала и продолжала бессмысленные поиски того, чего нет на свете.

В начале полета ей было весело, легко, беззаботно. Казалось, что там, впереди, нечто непременно замечательное. Но понемногу радость проходила, подобно исчезающему привкусу ароматной клубники на хоботке. Муху охватили тоска и раздражение, ей так захотелось вернуться!

Вернуться назад, чтобы снова нежиться в уютной коробочке, млеть от дорогого голоса и больше никогда никуда не спешить. Она искала дорогу обратно, но не нашла, ведь пути обратно не бывает. Невозможно вновь войти в то, что было уже. В настоящем нет места прошедшему, и будущего в нем не бывает.

«Что жжже меня ззанесло? Что ззз за наважждение? Ззачем жже я? Что зз-за блажжь? Жжж-живого жж-жуткая жжжизнь. Сказ-ззал Экз-зю-зю-пери, что не негож-жже и все сложжжнее. А я туда жжже», – угрюмо ругала себя Мушенька.

Мрачная, озлобленная, не разбирая дороги, она летела с силой бронебойного снаряда. Это-то ее и спасло. Насквозь пробив плотную, липкую и невероятно крепкую паутину, она ничуть не пострадала. А паук-крестовик, размером с небольшое птичье яйцо, скорчившись от страха, остался трястись на жалких обрывках своих владений, зажав все четыре пары глаз всеми четверыми парами лап.

– О, божже, божже, божже! Надо жжже! Ужжжас! Вззы-вззы-вззи! Как жже мне повеззло, – восхитилась насекомая, осознав, что с ней произошло. И осторожно полетела дальше, вздрагивая и поззужживая от пережитого.

Начался лес с запахами хвои и болотной воды. Над покрытым ряской озерцом порхали бабочки и кружили стрекозы, Муха присоединилась к ним, прислушиваясь к вскрякам уток в береговых зарослях и ворчанью далекой грозы.