ДОМИНАТРИКС
Жена Палача

Пролог. Ника

– Не могу, – реву я, умирая от разрывающей тело, нескончаемой боли. Кажется, и выдыхаю я тоже только ее. – Не могу! – выкрикиваю я отчаянно.

От моих воплей дрожит воздух.

– Давай, Ника, – строгий голос у уха, и моего влажного колена касаются теплые пальцы в латексной перчатке. – Все ты можешь. Дыши, как учили, и толкай. Давай, моя хорошая.

Я с трудом отрываю спину, к которой прилипла больничная сорочка, мокрая от пота, от спинки, и вновь тужусь, буквально слыша, как трещат мои собственные ткани, чувствуя, как еще сильнее расходятся тазовые кости.

Внезапно из меня с хлюпаньем выскальзывает что-то большое, и боль откатывается волной. Тишину родильного зала прорезает истошный плач, который больше похож на громкий кошачий писк.

На мой живот тут же кладут крохотный красный комочек, и я не могу оторвать взгляд от его светлой макушки. Наш. Не его. Я точно знаю, что наш – еще беременная почувствовала, а теперь вижу.

– Молодец, Ника, – меня гладят по плечу, а я реву, как ненормальная. От счастья реву, такого, которого никогда в жизни еще не испытывала. – Хороший, здоровый мальчишка.

– Дайте мне, – почти умоляю я, тяну к малышу руку, но меня словно оттаскивает назад.

Тело становится тяжелым, неподъемным, даже веки тяжело держать открытыми, но я прибитым взглядом смотрю на нашего сына.

– Закровила, – опять строгий голос над головой. – Унесите ребенка. Везем в операционную.

– Нет, не надо! Дайте мне его! – ору я, рыдая, ощущая кожей, как его забирают от меня, как это тепло отрывают от меня.

У меня безумно кружится голова, все вокруг плывет, но это ничего. Почему я не слышу больше его плача? Почему? Зачем нас разлучили?

Дрожу от холода, от которого стучат зубы, а мои рот и нос накрывает маска, противно пахнущая резиной. Борюсь со сном, но тяжелые веки слипаются, и я проваливаюсь в пугающую, ледяную темноту.

С трудом открываю горящие веки и тут же закашливаюсь – ужасно болит горло. Шевелю рукой и вздрагиваю от боли. Поворачиваю голову набок, вижу капельницу, воткнутую в вену. Я в большой светлой палате, лежу на широкой койке с поручнями.

Дверь открывается, и входит моя акушерка, а вместе с ней девушка в медицинской робе.

– Как ты себя чувствуешь, Ника? – спрашивает она, подойдя ко мне и проверяя капельницу.

– Где мой малыш? – спрашиваю, наткнувшись взглядом на пустую больничную колыбельку. – Почему он не со мной?

– Ника, – вздыхает она и берет меня за руку, – такое случается. Вы с мужем еще молодые, у вас будут еще дети.

– Где мой ребенок? – упрямо повторяю, мертвея изнутри. – Принесите его! Вы права не имеете мне его не показывать!

– Ника, он умер. Была патология, с которой не живут, – проговаривает, вновь смотря на капельницу ничего не выражающим взглядом.

– Какая еще патология? – ору я, приподнявшись на локтях.

Меня мутит, а комната кружится вокруг меня и дрожит

– Так бывает, Ника, – она прижимает мои руки к поверхности. – Тебе нужно лежать. Швы разойдутся.

– Плевать мне на швы, – рыдаю в голос и пытаюсь вырваться. – Дайте мне моего ребенка! Зачем вы врете?

Ее слова кажутся такой чушью. Как мог умереть от патологии ребенок, который так громко плакал? Они точно что-то перепутали.

– У нее истерика, – обернувшись, кричит девушке в дверях. – Давай успокоительное.

Девушка подходит к кровати, и они уже вместе прижимают орущую и дергающуюся меня к кровати. В кожу входит очередная игла, и я вскрикиваю. Меня словно ударили по голове чем-то тяжелым. Меня уже не держат, и я валюсь на подушку. В ушах детский отчаянный плач, а в глазах – темнота.

Громко всхлипнув, проваливаюсь под лед.

Мы были счастливы эти девять месяцев. Счастливы как обычные нормальные люди. Его не мучил крик в голове, а я… Я была просто спокойна, мне было хорошо. И главное – мы были действительно вместе. Вместе благодаря этому маленькому существу внутри меня. А теперь? Что будет теперь?

Я так виновата… Единственный раз в жизни от меня зависело что-то. Что-то очень важное. И я это не сберегла…

Пролог. Ваня

– Это она кричит? – я цепляю за локоть пробегающую мимо медсестричку. – Моя жена рожает?

– Папочка, вы думаете, тут никто, кроме вашей жены, не рожает? – зыркает она на меня. – У нас все родильные заняты. Не мешайте. Вас позовут.

Разжимаю пальцы, и она со скоростью света уносится по коридору. Кричат уже часов шесть. И каждый раз мне не говорят, она или нет. А вдруг что-то пошло не так? Так, все. Не думаем о плохом. Все будет хорошо. Всю беременность наблюдались у лучших врачей, и все было отлично. Чего же сейчас что-то пойдет не так?

Машинально достаю из-за уха сигарету.

– Вы совсем, что ли? – рявкает откуда ни возьмись санитарка. – Здесь нельзя курить! В палату идите!

Пристрелить бы ее. Но сигарету, конечно, сую обратно за ухо. Минуты бесконечные. Складываются в часы. А ее все не привозят. Должны привезти и ее и ребенка в платную палату, в которой сейчас жду я. А их нет.

За окном уже снова темно. Смотрю на часы – с момента первой схватки уже прошло двадцать два часа. И да, я знаю, что роды могут длиться столько, но что-то меня странно тошнит. Нехороший знак. Может, на нервах, да. Может… Голос, молчавший почти год, начинает пока потихоньку визжать за переносицей в центре головы. Не к добру.

Выхожу вновь в коридор. Оглядываюсь по сторонам – никого. Иду в сторону родильных. Пусть потом выгонят, но сейчас я хотя бы посмотрю на нее.

Не сразу понимаю, что именно бьет меня паникой под дых. Тишина. Больше никто не кричит. Где все, блядь?!

Заглядываю в родильные. Во все по очереди. Везде пусто. Ее нет. ЕЕ НЕТ! Меня бросает в холодный пот. Он мерзко промачивает футболку, прилепляет ее к спине.

– Эй! – ствол оказывается в моей руке раньше, чем я успеваю подумать. – Эй!!!

– Чего вы орете?! – женщина в белом халате выскакивает из-за одной из дверей, и я сразу упираю ствол ей прямо в лоб.

– Где моя жена?

Она задыхается от страха, замирает. И молчит. Сука, почему ты молчишь?

– Где моя жена, я спрашиваю?!

– В реанимации, – выдавливает она, и меня окатывает жаром того самого чувства. Беспомощности.

– Веди меня. Быстро! – рявкаю я, стараясь сдержаться и не нажать на блядский курок.

– Туда нельзя, – пытается объяснить она, но я демонстративно снимаю ствол с предохранителя, и она сдается.

Испуганно оглядываясь, ведет меня по многочисленным коридорам. Не запоминаю дорогу. В голове мутно и вязко, как в самом гнилом болоте. Крик в нем тонет, булькает, раздражает меня навязчивостью и вызываемой головной болью.

– Там… – женщина указывает на дверь, и я, больше не слушая ее, врываюсь.

Ника лежит на высокой больничной койке с поручнями, с кучей каких-то аппаратов рядом. Одна. Никого рядом. Ни врачей, ни… ребенка.

– Малыш, – зову я, подходя ближе. – Ника…

Кисть, в которой ствол, начинает неконтролируемо дрожать. Даже не дрожать, трястись, как у алкашей. Перекладываю пистолет в другую руку и прячу его за пояс джинсов. Тремор не проходит. Только усиливается.

– Ника, маленькая моя, – она такая бледная, губы почти синие, и это меня пугает почти так же сильно, как и пустая стеклянная больничная люлька для младенцев.

Дотрагиваюсь до ее руки, когда в палату входит ее гинеколог.

– Иван Алексеевич, вам лучше уйти отсюда, – как сумасшедшему говорит он. За его спиной маячит та самая женщина, что привела меня сюда.

– Что с ней? – я инстинктивно сжимаю ее ладонь, такую холодную. – Где мой сын?

– Иван Алексеевич, давайте пройдем в мой кабинет, – успокаивающе поднимает руки врач. – И мы поговорим там в спокойной обстановке.

Эта фраза меня перемыкает.

– В спокойной обстановке? – склоняю голову. – Ты охуел? Где мой сын и что с моей женой?

Снова ствол в руке, словно ее продолжение.

– У тебя секунда, чтобы ответить, блядь, прямо здесь!

– Понимаете, – блеет он, не сводя безумного взгляда со ствола, – Такое бывает…

– Не понимаю, – мотаю головой я. – Конкретнее, херов ты коновал!

– У Вероники Владимировны открылось кровотечение после родов. Нам удалось его остановить и даже сохранить матку, чтобы у вас были другие дети.

– Что за хуйню ты несешь? – перед глазами летают какие-то мухи, и я пытаюсь их сморгнуть. – Какие, блядь, другие дети? ГДЕ МОЙ СЫН?!

– Иван Алексеевич, примите мои соболезнования. Дело в том, что…

Я бью его в нос. Когда бью, даже тремор пропадает. Кости хрустят под костяшками, а кровь хлещет из разбитой, переломанной переносицы. Бью еще раз. В челюсть. И еще раз. И еще, и еще…

Где-то истошно вопит женщина почти в унисон с криком в моей голове. Но я не могу отвести взгляда от окровавленного лица, потому что хочу, чтоб он захлебнулся своими сучьими словами.

– Помогите кто-нибудь!!!

– Ваня, – ее тихий, хриплый, царапающий голос за моей спиной. – Ваня.

Оборачиваюсь резко, в одно движение оказываюсь рядом с ней.

– Мой малыш, – целую ее в щеки, лоб. – Моя сильная девочка.

– Скажи им, чтобы вернули его, – шепчет, уцепившись за мой рукав. – Он наш. Точно наш с тобой, – всхлипывает она, не сводя с меня взгляда красных, опухших глаз.

– Наш, конечно, наш, – говорю, и куда-то внутрь меня, в самую середину, только сейчас долетают осколки слов этого мудака. Примите мои соболезнования… Примите мои соболезнования…

– Они его забрали и несут какой-то бред, – бормочет она как в горячке. Все смотрит на меня, как на бога, как на мессию, как на того, кто всегда решает все ее проблемы. Все ее проблемы, да. – Я его видела, ощущала. Он плакал. Не мог он умереть. Найди нашего мальчика.

Я молчу. Потому что просто не понимаю конкретно сейчас, что именно мне нужно делать. Что я должен делать? Какой-то ком в горле мешает говорить, но я стараюсь его протолкнуть поглубже.

– Ты поспи, моя хорошая, – сжимаю ее руку. – Ни о чем не переживай и восстанавливайся. Хорошо? А я им скажу, ладно?

– Ваня, – ее хватка слабеет, но взгляд все еще прожигает меня до костей, – пообещай мне, что вернешь мне нашего сына, – громко всхлипывает, некрасиво морщит лицо. – Поклянись мне…

– Я верну, малыш… – я давлюсь словами, но все равно ей обещаю.

Глава 1. Ваня

Спустя год

– Ника, – смотрю в окно, как женщина с ребенком в коляске переходит через дорогу, направляясь в соседний парк. – Ты не хочешь есть? Может, сходим куда-нибудь, пока есть время?

– Пока есть время, – подходит ко мне сзади, утыкается носом в шею, дышит поверхностно и горячо, – я хочу тебя.

Каждый раз внутри что-то замирает, когда она так говорит. Как будто бы пускает в меня стрелы. Сглатываю, отгоняя глупые, ненужные мысли, натягиваю на лицо улыбку, оборачиваюсь и заключаю ее в объятия.

– Любой ваш каприз, любимая жена, – склоняюсь к ее губам, целую, а открыть рот шире, чтобы вылизать ее всю до остатка, как раньше, не могу – ком в горле словно перетягивает ледяными нитками все лицо, замораживает мышцы. Все испортил. Может быть, было бы лучше, если бы я не…

Она чувствует все… Отстраняется от меня, обхватывает пальцами скулы, смотрит в глаза пристально.

– Что такое, любимый? – спрашивает сдавленным голосом. – Опять этот крик? Голова болит?

– Да, – вру я. – И тремор усилился. Врачи ничего не могут сделать. Скоро не смогу работать.

Обнимаю ее крепче, утыкаюсь носом в выемку над ключицей.

– Забери это все, малыш, – прошу я эгоистично, зная, что ей и свое дерьмо девать некуда. – Забери, прошу…

– Т-с-с, – шепчет, прижимая мою голову к себе и гладя по волосам. – Все будет хорошо. Мы со всем справимся. Что мне сделать? Как помочь?

– Просто будь рядом, – подхватываю ее под попку, усаживаю на стол. – Всегда.

Целую ее шею, ключицы, спускаюсь к груди. Хаотично, нервно, как пацан, впервые увидевший обнаженную женщину. Как будто бы она – тот самый оазис в пустыне, а я почти сдох, пока дошел до него.

– Что бы ни случилось, – стягиваю бретели домашней сорочки, обвожу языком ареолу соска, втягиваю его в рот. – Обещай, что будешь рядом всегда.

– Я буду рядом с тобой всегда, мой Ванечка, – выдыхает со всхлипом, выгибается в моих руках, зарывается в волосы пальчиками. – Я так хочу, чтобы у нас было все как раньше. Чтобы мы были как раньше.

И я хочу. Знала бы ты, малыш, как я этого хочу. Только как это возможно, совершенно не представляю. Ничего, кроме своей беспомощности, не чувствую. Ничего, кроме этих позорных приступов паники, как сейчас. Которые я вымещаю на ней. Расплескиваю свою грязь из переполненного ковша на нее и ничего не могу с этим поделать.

Не переставая целовать ее, расстегиваю штаны, резко дергаю ее бедра на себя, приставляю к влажным складочкам головку и вхожу одним сильным толчком, удерживая ее, натягивая до предела.

– Сильнее, – почти выкрикивает, впивая ногти мне в шею до боли. – Еще…

Сжимаю ее так, словно собираюсь раздавить в своих руках. Сразу в бешеном темпе долблю ее, не давая передышки ни себе, ни ей. Только это и помогает ненадолго. Только ее боль, которую приношу я. Только моя боль, которую приносит она. Только этот момент.

– Люблю тебя, – выдыхаю куда-то в ее волосы. – Люблю тебя. Ника, я так тебя люблю…

– Ванечка, – выдыхает хрипло в мое ухо, вжимаясь в меня, лаская меня интимными мышцами, – люблю… Навсегда твоя. Навсегда.

Толчки все глубже, мощнее. Не жалея ее. Ногти все сильнее впиваются в мою кожу. Не жалея меня. И я почти на грани, почти очищаюсь ею, когда мерзкий голос во мне шипит: “Пока она не знает. Это не навсегда. Не навсегда”.

Почти кричу, разнося нас обоих на части. Пытаюсь обхватить ее талию, крепче, срастись с ней, но кисть предательски опять начинает трястись. Бешено, ненормально.

Толкаю ее спиной на кухонный стол, придавливаю своим телом.

– Не останавливайся, – стонет, обхватив мой корпус ногами, скрестив щиколотки над ягодицами. – Хочу тебя…

Я не останавливаюсь, чувствую, как она близка к финалу, как начинают сокращаться мышцы вокруг меня… и как стучит о столешницу чертова ладонь, которой я пытаюсь упереться.

Она выгибается, чуть приподнимает голову, смотрит на меня блуждающим, расфокусированным взглядом.

– Жестче, любимый, – выкрикивает, и ее красивое лицо искажается судорогой, рот приоткрывается. – Как раньше.

Заткнись! Заткнись! Заткнись! Не говори мне про раньше! Замолчи!

Сжимаю чуть ее горло левой рукой, почти рычу в ее губы, почти схожу с ума в этих сумасшедших движениях. Чувствую, как она начинает пульсировать, кричит в моих руках, бьется… прямо как моя кисть. Бешеное желание снова быть просто ее Ваней сносит все красные линии. Наваливаюсь на нее, дотягиваюсь до ножей, торчащих из стильной подставки, выхватываю первый попавшийся.

На мгновение вижу в ее глазах почти ужас, когда заношу над ней лезвие, а потом со всей силы вгоняю его между костей в кисть, пришивая, приколачивая к столешнице чертову не мою руку.

Кричу от боли и от, наконец, накатывающего оргазма, кусаю ее губы, шиплю, сжимая челюсти так, что зубы могут раскрошиться.

– Что ты творишь? – выкрикивает, все еще сжимая меня внутри себя. – Ты с ума сошел?

– Сошел, – выдавливаю я, опускаясь на нее, придавливая своим весом. – Сошел…

– Дай мне скорую вызвать, – просит, поняв, что никуда от меня не уйдет. – Ты же кровью истечешь.

– Пока нож там – не истеку. Просто давай помолчим. Пожалуйста.

– Я тебя понимаю, – вдруг проговаривает она севшим шепотом. – Понимаю. Мне иногда тоже хочется так, но не руку…

Замолкает. Просто гладит меня по голове.

Все она знает. И все понимает. И знает, что я об этом знаю. А поговорить не можем. Горло перехватывает. Только смотрим друг на друга и хватаем воздух, как рыбы на берегу. Вот такой замкнутый круг. Вот такая счастливая семейная жизнь.

– Артём с няней скоро вернутся, – наконец говорю я. – Пора приводить себя в порядок.

– Пора, – соглашается механически. – Давай в выходные съездим за город? Домик снимем. Алису возьмем. Я тебя дома почти не вижу…

– Посмотрим, – выпускаю ее из-под себя, выдергиваю нож из руки, и кровь сразу хлещет на столешницу. – Подай бинт, пожалуйста.

Она быстро достает аптечку, накладывает повязку, плотно бинтует руку, но ее старания бессмысленны – кровь вновь проступает на белом.

– Я поеду, Ник, – не могу больше находиться дома. Надо убежать, скрыться. – Работа. К врачу заеду, обещаю.

– Ваня, – останавливает меня, – я очень стараюсь, чтобы мы жили нормально. Я занимаюсь салоном, потому что это твой подарок. Я налаживаю отношения с твоей дочерью, потому что для тебя это важно. Было важно… теперь уж и не знаю. Я вожусь с этим ребенком… Артёмом. Я очень стараюсь тебя понимать. Может, ты тоже постараешься хоть немного ради нашей семьи? Будешь почаще ее частью.

С этим ребенком… Грызет в шею эта формулировка.

– Я… постараюсь, – говорю и не верю себе. Потому что мой мир сейчас немного в другом месте. Потому что быть здесь мне не дает ощущение, что я все просрал, что не справился. И мне надо знать, что больше такого не повторится. И что… что я правда ничего не мог сделать. – Я люблю тебя, малыш. Скоро вернусь.

Не жду больше, подхватываю куртку в коридоре, делаю уже шаг в сторону выхода. Потом поворачиваюсь и целую ее, уже одетую и стоящую в нескольких шагах, в лоб.

– Правда, сегодня постараюсь поскорее.

– Я буду тебя ждать, – проговаривает сдавленно, преодолевая слезный спазм. – Мы будем.

Выхожу за порог и спешу туда, где я хоть что-то контролирую.

Глава 2. Ника

Дверь за ним захлопывается, и я вздрагиваю, как от звука выстрела. Вжимаю голову в плечи, обнимаю их руками и ежусь, словно в квартире вдруг наступил арктический холод.

Я делаю то, что должна, чтобы сохранить то, что от нас осталось, то что утекает сквозь мои пальцы, рассеивается, исчезает.

Беру металлический тазик для замешивания теста и губку для мытья посуды и стопорюсь у стола. Смотрю на кровь. Его кровь. Ее пятна уже подсыхают на блестящей столешнице, она темными сгустками собирается на лезвие ножа. Мне жаль ее смывать – это часть его, а Вани мне безумно мало. Безумно мало нас.

Я бы оставила все так, если бы мы были одни. Если бы мы были одни… Было бы тогда все по-другому? Не так больно. Не так холодно.

Я смываю кровь, наблюдаю, как прозрачная вода становится мутно-красной и все думаю, почему Ваня так поступил. Зачем принес мне Артёма и так пытался заставить меня поверить, что этот темненький, голубоглазый малыш – наш сынок.

Я знаю причину. Знаю, да. Он хотел, чтобы хотя бы мне не было больно. И когда я это поняла, не смогла ему возразить, не смогла преумножить его боль.

Я люблю Тёмика, но каждый раз, когда я вдыхаю его чуждый мне запах, вспоминаю аромат своего малыша, которого у меня забрали. И вновь голову разрывают вопросы, ответы на которые я, наверное, никогда не узнаю. Холодно ли ему? Больно ли? Кормят ли моего малыша? А если это все уже не важно, похоронили ли его по-человечески? И если да, то где его могила, на которой я могла бы поплакать?

Я ставлю миску с кровавой водой и ножом в раковину, убираю перевязочные материалы в аптечку, натыкаюсь взглядом на маленькую тубу с сильным снотворным. Если всего одна таблетка вырубает даже меня, уже год умирающую от тотальной бессонницы, то десяти штук хватит, чтобы унять боль навсегда.

Я достаю каменную ступку для специй, она такая тяжелая, что подрагивает рука. Сыплю туда таблетки. Не считаю, просто высыпаю все, словно это сладкая паприка, с которой нельзя переборщить. Размалываю все в порошок, который тут же растворяют мои слезы. Пальцем перекладываю снотворное в новой форме в крошечную кофейную чашечку, подливаю немного воды и разбалтываю лекарство до белесоватой мути.

Вот и все. Нужно только пойти в нашу спальню, плотно зашторить окна, лечь, сделать всего один глоток, прижаться щекой к подушке и вдохнуть запах моего Ванечки. Последний раз вдохнуть.

– Ма-ма! – звонкий детский голос за спиной, заставляет меня вздрогнуть и судорожно всхлипнуть.

Оборачиваюсь. Тёмик стоит и смотрит на меня, засунув палец в рот. Маленький, ни в чем не виноватый чужой ребенок, которого мне пришлось выкормить своим молоком, чтобы Ваня видел, что я поверила в его благую ложь.

Что-то у меня в голове громко щелкает. Как он без меня? И что будет с Ванечкой, если я сейчас эгоистично смалодушничаю?

Я врубаю воду, выливаю снотворное и содержимое миски, наскоро вытираю руки и бросаюсь к ребенку. Подхватываю его на руки, прижимаю к себе и вдыхаю не тот запах. И опять в груди тяжесть, болезненная, мешающая сердцу биться.

– Вы рано вернулись, – говорю я нашей няне Валентине. – Он капризничал?

– Он просился к маме, Вероника Владимировна, – улыбается она немного виновато.

Ребенок обнимает меня своими невесомыми ручонками, и сейчас мне почти невозможно это терпеть. Мне так стыдно перед своим малышом, когда я притворяюсь матерью этому. Мне стыдно его любить. Стыдно искать в нем замену нашему сыну.

– У меня страшно болит голова, – чеканю я, с трудом выталкивая слова из спазмированного горла. – Покормите Артёма и уложите на дневной сон, хорошо?

Я передаю ей ребенка, который начинает куксить личико и хныкать, ловлю на себе недоуменный, почти осуждающий взгляд, который Валентина тут же отводит.

Я закрываюсь в спальне, снимаю халат, чуть сжимаю соски, пытаясь вернуть себе его прикосновения. Прохожусь пальцами по внутренней стороне бедер, ощутив под подушечками следы его засохшей тонкой пленочкой спермы. Я стараюсь запомнить каждую нашу секунду вместе, сохранить каждый отголосок нас прежних. Но это удается мне все хуже. Мне так плохо без него.

Я хватаю телефон, зажимаю кнопку записи аудиосообщения и подношу динамик ближе к губам:

– Ты мне нужен. Очень нужен, Вань. Мне плохо. Приезжай, пожалуйста, домой. Сейчас.

Замолкаю, громко всхлипываю. Не снимая пальца с кнопки, смахиваю сообщение влево. Нельзя. Не смей, Ника.

Когда мы только познакомились, когда начали жить вместе, я не понимала, что такое любовь. Я делала ему больно. А теперь я уверена, что любить – это беречь.

Сейчас я позвоню, позову, и он приедет. Точно. Но тогда я облегчу свое состояние за счет него. Я так не хочу.

Он думает, я не замечаю. Но я вижу, что его рука начинает трястись еще сильнее, когда я позволяю себе расплескивать свою боль. Я физически чувствую затянувшиеся паузы между фразами, которые он подбирает все тщательнее, лишь бы меня не расстраивать.

Я запускаю телефон в стену. Он глухо бьется об нее и падает на ворсистый ковер. Я обнимаю Ванину подушку, сворачиваюсь комочком и закрываю глаза. Просто даю себе немного времени. Успокоюсь, встану и пойду играть с ребенком. Буду и дальше делать вид, что счастлива и все нормально. Ради него.

Глава 3. Ника

– Малыш, – поцелуи ложатся на мои ключицы.

Я судорожно вздыхаю, пытаюсь уцепиться за это бредовое видение, но внезапно обхватываю руками его шею, открываю глаза и вижу Ванечку над собой, рефлекторно улыбаюсь.

– Ты правда здесь, – бормочу сонно.

– Иди ко мне, любимая, – притягивает меня ближе, на нем куртка – даже не разделся.

– Что-то случилось? – вдруг доходит до меня, и сон окончательно рассеивается. – Где Артём?

– Все хорошо, он спит, – целует мою шею, скользит холодными после улицы ладонями по моим ребрам, запускает пальцы между мной и кроватью, притягивая все ближе. – Просто я так соскучился.

– И я по тебе, – шепчу, касаясь его холодных губ. – Боже, как же я хотела, чтобы ты вернулся.

– Я вернулся, Ника, – отвечает на поцелуй так горячо, словно и не было всего того чужого между нами. – Вернулся, – выдыхает в мои губы.

Я очень хочу, попросить его не уходить больше, не бросать меня, нас, но молчу, чтобы не портить этот волшебный, нереальный момент. Приподнимаюсь, стаскиваю с его плеч куртку, стараюсь не смотреть на забинтованную руку и вообще не думать.

– Чуть не разбился, пока к тебе ехал, – покрывает поцелуями мою грудь, обводит языком сосок. – Устал так. Свожу с ума и тебя, и себя. Не хочу так больше.

– Я тоже не хочу так, – дрожащими пальцами нащупываю край его футболки, хватаюсь за него и тяну вверх – хочу почувствовать его тело: чтобы кожа к коже. – И как раньше не хочу. Давай просто жить, как мы и хотели. Когда ты дома, когда есть сон, выходные и нормальный секс.

– Я все тебе покажу, малыш, – расстегивает молнию джинсов, не переставая меня целовать. – Все расскажу. Хочу быть с тобой. Устал прятаться.

Садится на колени, увлекая меня за собой, входит сразу с тихим стоном.

– Так хочу тебя, – кажется, он хочет раздавить меня в своих объятиях. – Моя любимая девочка…

– Я тоже хочу, – всхлипываю, кусаю собственные губы в кровь, умираю от накатившей эйфории. Двигаю бедрами ему в такт и смотрю в яркие зеленые глаза. – Еще… не жалей…

Он вталкивает палец мне в рот, скользит им по языку, собирая слюну, вытаскивает и приставляет к моей попке.

– Хочу всю, – закусывает кожу на моей шее. – Хочу тебя всю.

– Возьми меня, – шепчу хрипло, чувствуя, как внизу живота ураганом нарастает возбуждение. Напрягаю мышцы, сжимаю его внутри себя, чтобы почувствовать еще сильнее, ярче. – Возьми меня всю. Я твоя Ника.

– Моя Ника, – вторит мне.

Резко разворачивает меня, распихивает бедра по сторонам, плюет себе на руку, растирает слюну по моему анальному колечку. У нас так давно не было такого секса, все превратилось в болезненную механику, а теперь он почти рычит, кусает меня, оставляя следы от зубов на лопатках, прижимает меня к себе, обхватив рукой поперек талии.

Он размазывает мою смазку по моим губкам и приставляет головку к моей попке.

– Любимая девочка, – хрипло шепчет на ухо. – Я идиот, почти забыл, какая ты идеальная.

Толкается в меня жестко, действительно не жалея. Громко стонет мне на ухо.

Я вздрагиваю от боли, которая растекается по низу живота и пояснице жарким, сковывающим маревом, сжимаю влажными пальцами мятые простыни. Ерзаю под ним и дышу животом, пытаясь впустить его в свое тело еще глубже. Глотаю собственные слезы, такие сладкие на этот раз.

– Еще, – шепчу сухими губами, чувствуя, как он жестко растягивает меня. – Хочу еще тебя, любимый.

Сжимает мою грудь на очередном толчке, как будто бы так изголодался по мне, что сейчас ему просто необходимо вжимать меня в свое тело, пока я не растворюсь в нем. Накрывает ладонью мой клитор, трет его, периодически вталкивая пальцы в меня.

– Хочу, чтобы ты стонала, – говорит, прикусывая мочку моего уха. – Так соскучился по твоим стонам.

– Я так соскучилась по тебе такому дикому, – выплевываю слова, задыхаясь от стонов, которые он выколачивает из меня, становлюсь на эти мгновения прежней Никой. – Боже, как же я тебя хочу. Еще… Сильнее!

Он наращивает темп, долбит меня быстрыми, жесткими толчками, вдавливает меня в кровать и стонет не так, как стонал даже сегодня утром. Как-то по-другому.

Меня сминает, разносит на мелкие частички, сжимает и вытягивает струной. Я кричу, реву в голос, бешено сжимая его, пульсирующего, внутри себя.

Он резко выскальзывает из меня, подхватывает, как тряпичную куклу, вместе со мной подрывается с кровати и впечатывает меня спиной в стену, положив на затылок ладонь, чтоб не ударилась.

Закидывает мои ноги себе на талию и входит одним тугим толчком, вжимая меня в стену.

Мое тело так возбуждено, и это возбуждение так подстегивают воспоминания о нас прежних в моем салоне, что я вскрикиваю, почувствовав его глубоко внутри себя, плотно обжимаю мышцами, вцепляюсь пальцами в шею.

– Люблю тебя, Ванечка, – задыхаюсь собственными стонами. – Всегда будем вместе.

– Теперь… – он вколачивается в меня, сжимает мои бедра до синяков. – По-другому вместе… Так, как раньше… не хочу. Обещай, что не бросишь меня. Пообещай мне! Так люблю тебя…

– Клянусь! – выкрикиваю я на очередном глубоком, болезненном толчке. Не понимаю, о чем он говорит. Неужели не понимает, что я не уйду, даже если он сам станет меня гнать. – Всегда с тобой. Люблю больше жизни.

– Моя… Ты моя… Слышишь? – он стонет, близится к финалу, я чувствую. – Никому никогда тебя не отдам. Никогда, слышишь? Мне ничего не нужно, кроме твоей любви. Ничего. И я все смогу. Без тебя ничего не могу… – целует мою шею, всасывает кожу в рот до боли и кровоподтеков. – Кончай…

– Твоя, – сдавленно шепчу, поливая его слезами. Боже, наконец, он… мой. По-настоящему мой. Боже… – Умру за тебя… Так люблю тебя.

Я впиваюсь ногтями в его шею, и меня вновь пронзает током, сминает еще более сокрушительным оргазмом. Я кричу ему в шею, не осознаю себя из-за этого внезапного, совершенного счастья.

Он пульсирует вместе со мной, выстанывает мое имя, сжимает до хруста костей.

– Я люблю тебя… Люблю тебя… Я люблю… – как в бреду целует мое лицо, обнимает мои скулы пальцами.

– Я знаю, мой хороший, – прижимаюсь своим лбом к его. – Знаю. Мы все вместе преодолеем. И ты все сможешь. И этот чертов тремор вылечим.

– Плевать на него, – дышит тяжело, но все равно меня не отпускает. – Я с левой не хуже стреляю. Плевать.

– Я так хочу забрать твою боль, – внезапно признаюсь я, крепче оплетая его руками и ногами. – Позволь мне.

– Не надо, малыш, – опускает меня на пол, прижимает к себе опять. – Не надо ничего забирать. Просто будь рядом.

– Я всегда рядом, – утыкаюсь носом в его плечо. – Ты просто не всегда это замечаешь.

– Напиши записку няне, – неожиданно говорит он. – Будем примерно к вечеру.

– Хорошо, – просто киваю я, ничего не уточняя. – Сейчас. Как мне одеться?

– Удобно и тепло. Там что-то похолодало, – целует меня в нос и улыбается. Улыбается!

– Я так люблю твою улыбку, – говорю, натягивая на себя джинсы и толстовку, в которых гуляю с ребенком. – Улыбайся мне чаще.

– Я постараюсь. Честно, – он надевает водолазку вместо футболки.– Кофе будешь? Спать не получится.

– Буду, – киваю, согласная ехать с ним куда угодно и делать что угодно. – Пойдем на кухню, сварю.

– Я сам, – проходит мимо и шлепает меня по заднице. – Поухаживаю за тобой.

– Ты просто все еще боишься, что я устрою пожар и спалю твою любимую турку, – улыбаюсь, поймав его руку.

– Моя турка – это вообще реликвия, – фыркает он. – Волосы подбери, пожалуйста.

– Я подарю тебе еще одну, – вздыхаю и собираю волосы в высокий хвост.

– Подари, буду собирать коллекцию, – он целует меня снова, вводя меня в ступор своим поведением, и отправляется на кухню.

– Хорошее хобби, – говорю просто, чтобы не молчать, пока моя голова просто разрывается от самых страшных догадок.

Что-то случилось? Настолько жуткое, что он начал вести себя так. Внезапно вернулся, чтобы попрощаться? Утром мы занялись сексом просто потому, что так было нужно, он был напряжен, вытворил эту дичь с ножом, а теперь это было так по-настоящему. И эти его слова… Боже, это так непохоже на Ваню. Сейчас он покажет мне нечто такое, после чего вообще ничего не останется.

Мне вдруг становится сложно дышать, в глазах все плывет и двоится. Хватаюсь за спинку стула и стараюсь не умереть от накатившей панической атаки.

– Надо купить Тёме куртку на зиму, – выпаливаю эту чушь, чтобы он не понял, как жестко меня накрыло.

– Малыш, я отвратительный муж, – Ваня появляется на пороге, – не помню сколько ложек… Ника? Что случилось?

– На свой вкус, – с трудом выталкиваю слова, оседая на стул. – Все в порядке. Голова закружилась. Сейчас приду.

Подходит медленно, присаживается передо мной на корточки.

– Когда я все тебе расскажу, обещай со мной говорить, – сжимает мои коленки. – Все будет хорошо. С тобой все будет по-другому, я уверен.

– У нас заберут Артёма? – спрашиваю, почти теряя сознание. – Это ты хотел рассказать?

– Ты что, нет! С ума сошла? Кто его заберет? – переплетает наши пальцы. – Он останется с нами. Никто его не заберет.

– Ты болен чем-то серьезным? – процесс запущен, и я озвучиваю вторую свою самую страшную догадку. – Скажи честно.

– Да, – абсолютно серьезно говорит он. – Раскусила меня. Я болен… тобой.

– Дурак, – бью его ладошкой по плечу, чувствуя, как мою грудь отпускают тиски, и я снова могу нормально дышать. – Нельзя таким шутить.

– А кто шутит-то? – уворачивается от очередного моего шлепка, смеется, как раньше. – Полегчало прям, как все понял. Пошли кофе выпьем, а потом я тебе свою голову покажу.

– Пойдем, – хватаю его за руку и встаю на нетвердые ноги. Мне и жутко, и хорошо одновременно.

– Через заборы лазала? – вдруг спрашивает он.

– Ага, в детстве, – протягиваю, совсем оторопев. – Ваня, это точно не какое-то странное прощание?

– Это приветствие, малыш, – серьезно говорит он. – Странное, но приветствие.

Глава 4. Ваня

Пишу сообщение, чтобы все показались. Вывожу жену за руку из квартиры, и с верхнего этажа уже спускается Сережа.

– Здравствуйте, Вероника Владимировна, – кивает он ей, а я хлопаю его по плечу, искоса поглядываю на Нику, веду ее вниз.

– Ты знаешь, меня все не покидало чувство, что на меня постоянно смотрят, – устало проводит ладонью по лицу. – Я думала, что схожу с ума, как тогда, когда Де… этот человек приставил ко мне своих головорезов.

– Всегда смотрят, малыш, – мой тезка Ваня ждет этажом ниже.

– Здравствуйте, Вероника Владимировна, – улыбается он. – Хорошо выглядите.

– Слюни подбери, – чуть сильнее сжимаю его предплечье.

– Виноват, Иван Алексеич, – все еще улыбается он, но на Нику больше глядеть не решается.

– Мило, конечно, – издает нервный смешок, поправляя куртку. – Но выгляжу так себе. И ты можешь попросить, чтобы они все не звали меня так? Никак не могу переучить Валентину.

– Не могу, – подмигиваю ей. – И Валентину не переучишь. Потому что это условие ее контракта.

– Ты же знаешь, что я не люблю это имя. Так еще и с отчеством.

– Ты им хозяйка, а не подружка, – серьезно объясняю ей очевидные вещи. – Не стоит распускать.

– Хорошо, – крепче сплетает наши пальцы. – Ты прав. Пускай так, так Тёмику безопаснее.

– Верно. И… Валентина тоже, если что, – почему-то за это мне становится неловко. – Представляешь, она в подкинутую монету попадает. Сам проверял.

Женщина, работающая у нас няней, не из простых. Давно знаю ее по теневому миру, хорошо работала. Но она женщина, ей уже хочется хотя бы какого-то покоя.

– Вань, почему ты так странно себя ведешь, если у нас даже няня – снайпер? Что случилось? – все сильнее сжимает мои пальцы. – Что может случиться?

– Надеюсь, ничего, – сжимаю ее ладонь в ответ. – А веду странно… Устал, Ник, до сумасшествия устал, малыш. Решил все рассказать с самого начала. И… может, и сам чего пойму. А может, и не пойму.

– Я тоже устала, Вань, – касается моего плеча. – Я постоянно думаю, как он без меня. А потом, когда все же засыпаю, мне снится, что за Артёмом приходят его настоящие родители. Я знаю, ведь, что он не наш… Ну точнее наш уже… Короче, я боюсь, что и его заберут.

– За Артёмом не придут. Он отказник, – коротко говорю я.

– Здравствуйте, Вероника Владимировна, – Витя и Никита вылезают из машины возле нашего подъезда.

Кивает им, мазнув взглядом по внушительным фигурам, и поворачивает ко мне голову, смотрит пристально.

– Я больше не могу делать вид, что все хорошо.

– Верно, все не совсем хорошо, – соглашаюсь я. – Можно я расскажу обо всем, что считаю важным, по порядку? Только, я тебя умоляю, не нервничай. Если возникнут мысли, говори, – и уже парням машу отбой. – Ребят, я сам сегодня. Объект – Артём и квартира.

Они кивают, садятся снова в машину, смотрят то на наши окна, то на улицу. Я выбрал лучших.

Пикаю брелоком сигналки, и мы садимся в тачку. Она слишком сильно хлопает дверью – нервничает ужасно.

– Хорошо, – отвечает, шумно сглотнув. – Но у меня есть один вопрос.

– Хоть сотня.

– Этот самый важный, – всхлипывает и зажимает себе рот ладонью. – Только ответь правду, хорошо?

– Конечно, – так-то я ей никогда не врал. Молчал много. Не говорил. И я примерно представляю, что именно она сейчас спросит. Непроизвольно подбираюсь весь.

– Он жив или нет? – выдыхает истерично. – Только скажи как есть. Без надежды. Я хочу хотя бы его оплакать.

– Честно… – закусываю костяшку с застарелым шрамом. – Не знаю. Есть только моя чуйка. Больше ничего. Ни одного доказательства, что он жив. Это одна из причин, почему я хочу все тебе рассказать. Потому что уже думаю, что схожу с ума. Мне нужен свежий взгляд.

– Так мой ребенок жив? – поворачивает голову, вскидывает на меня глаза, и я вижу в них ту самую надежду. – Он плакал. Он был здоров. Он не мог умереть.

– Тш-ш, – тянусь к ней, прижимаю крепче. Глупо вышло. Свежий взгляд. Ага. С учетом того, что сначала я опирался только на ее слова, о том, что наш ребенок жив, а теперь она опирается только на мои чувства. – Я не знаю точно, Ника. Я ничего не нашел, но… Малыш, ты мне нужна. Соберись, пожалуйста.

– Я все сделаю, чтобы его найти, – всхлипывает и утирает слезы рукавом. – Как помочь? Расскажи мне все. Я больше так не могу. Это же мой ребенок.

Глажу ее по щеке, коротко целую и завожу мотор.

– Начнем с того, у кого были причины это сделать, – вздыхаю я и везу ее туда, куда никогда бы не повез, если бы… Если бы что? Не сломался? Не засомневался в себе? В своей адекватности? Не знаю.

– Это как-то связано с Денисом и его шайкой? – спрашивает и тут же замолкает, зябко ведет плечами.

– Я проверил почти всех из них, – говорю честно. Вообще впервые с кем-то говорю о своей работе. Хотя работа – это ширма, за которой я прячу личное. Очень личное. – У всех них есть алиби. Многих не было в городе. Один парень помог мне проверить их счета, и там тоже не за что зацепиться. Ни крупных переводов, ничего подобного.

– Ты знаешь, как я познакомилась с ним? – спрашивает стараясь не смотреть на меня.

– Знаю, – говорю спокойно, стараясь ее не спугнуть. Это слишком маленький город для таких, как мы.

– Мне даже сейчас стыдно за то, что там было, – зажмуривается, и слезы льются по щекам. – Даже это от тебя не укрылось.

Конечно, их стоило бы грохнуть сразу. Но… Алексей – местный паук. К нему стекается слишком много информации. И пока мне она может понадобиться.

– Родная, все прошло, – кладу ладонь ей на коленку. – А потом, когда они не будут нам нужны, мы их убьем. И все.

– Там, в этой шайке, – говорит с большими паузами, – есть один, Алексей, он самый отвратительный. Точно торгует девчонками. И наркотой.

– Да, мне тоже он не нравится, – тяну я. – Торгует и тем, и другим. Но пока он нам нужен. Он мне должен. И я жду, когда у него появится что-то, чем он сможет отдать долг. А потом, хочешь, я его свяжу и отдам тебе?

– И я смогу сделать с ним все, что захочу, как он со мной и с другими девчонками? – спрашивает, глядя мне прямо в глаза.

– Пф, – фыркаю я. – Конечно.

– Хорошо, но не только его… – кивает и улыбается такой счастливой улыбкой. – Пообещай мне, что я увижу, как сдохнет каждый, кто сделал это с нами. Пообещай, что так будет, даже если нашего малыша уже не вернуть. Поклянись, что я буду обо всем знать и увижу, как они сдыхают. Ему было очень страшно, когда его у меня забирали. И я хочу видеть ужас в их глазах.

Торможу на обочине, зажигаю аварийку. Поворачиваюсь к ней и впервые делаю то, чего раньше никогда бы не сделал. Но что, если именно эти мои ограничения и тормозят меня? Что если, именно с ней я стану достаточно… сильным для того, чтобы во всем разобраться, чтобы найти его.

Вкладываю забинтованную ладонь, которая опять начинает трястись все сильнее, в ее руки.

– Если… кхм, – сухой ком в горле мешает говорить. – Если нашего малыша уже не вернуть, я обещаю тебе, ты увидишь ужас даже тех, кто об этом просто знал.

– Я хочу увидеть все, – осторожно сжимает мою руку. – Каждую казнь Палача во всех подробностях.

Придвигаюсь ближе, шепчу ей в губы:

– Ты увидишь все. Клянусь тебе.

Глава 5. Ваня

Целую ее осторожно, ласково, пытаясь донести этим поцелуем, что я все понял, что я с ума без нее схожу, а если процесс необратим, то лучше сойду с ума вместе с ней. И пусть я конченый эгоист. Пусть снова рушу ее жизнь. Плевать. Ее жизнь – моя.

– Подожди, – упирает ладошки мне в грудь. – Этого мало. Мне больше нужно, чем слова.

– Все будет, – целую линию ее скулы, спускаюсь к шее. – Все покажу. Даже то, что обещал никогда тебе не показывать.

– Я знаю, – выдыхает шумно. – Я не прощу тебя, если чего-то не буду знать, если что-то ты опять скроешь, чтобы не травмировать меня. Дай мне нож.

– Угу, – целую, втягиваю ее кожу в рот. – Зачем моей девочке нож?

– Просто дай, – стонет она. – Хочу быть ближе к тебе. Хочу больше, чем слова.

Она не удержит меня от сумасшествия. Потому что сама давно поехала вместе со мной. Улыбаюсь ей, достаю из-под штанины джинсов короткий нож для метания, протягиваю ей лезвием к себе.

– Сегодня утром я думала о том, чтобы принять побольше снотворного и уснуть насовсем, – как завороженная смотрит на лезвие.

– Сегодня утром я думал о том, чтобы взорвать ту больницу, в которой ты рожала, – вторю ей.

– Я бы тоже ее взорвала, если бы могла, – выставляет свою ладонь так, чтобы я видел, и медленно проводит по ней лезвием. Морщится, смотрит, как на коже расцветает тонкая красная линия, как алые капли капают ей на джинсы. – Но я больше не хочу умирать. Я хочу, чтобы сдохли все они.

Хватает меня за забинтованную руку, вжимает свою кровоточащую ладонь в мою такую же.

– Ты же все сделаешь, любимый? – улыбается, проводит по моей щеке другой рукой. – Я знаю, что ты все можешь. Я уже это видела. Видела Дениса.

– Все, что нужно, – целую ее снова, хочу ее, мою сумасшедшую девочку. – Все, что захочу.

– Я тебя люблю, – прикусывает до крови мою нижнюю губу. – Больше, чем просто люблю, Вань.

– Я тебя люблю, – короткий глубокий поцелуй, – больше, чем убивать.

– Хочу тебя, – шепчет она мне в губы, и я чувствую ее дрожь, которая током пробегает и по моему телу.

Откидываю спинку ее кресла, нависаю над ней, рассматриваю ее лицо. Как будто бы спал этот год. А теперь проснулся. Она тянется ко мне, чтобы поцеловать, но я кладу палец на ее губы.

– Тш-ш, – скольжу вокруг ее губ, практически не касаясь, совсем немного облизываю их край. Моя девочка. Моя королева. Об этом я расскажу чуть позже, но обязательно расскажу, не хочу ничего скрывать.

Дышит поверхностно, почти не двигается и только смотрит на меня. И в этом взгляде все. Вся любовь этого мира. Вся одержимость, которая в ней есть. Все возможное желание.

– Веришь мне? – спрашиваю, но уже знаю ответ.

– Верю в тебя, – шепчет она, обволакивает губами кончик моего пальца.

– Я не об этом спросил, – приподнимаю бровь.

– Верю, – кивает, выпустив мой палец изо рта. – Верю.

– Не уйдешь? – не уверен, что готов это именно спрашивать. – Скажи.

– Нет, – в ужасе мотает головой. – Никогда. Всегда буду с тобой.

Хочу показать ей то, чего почти никогда она не видела. Что почти всегда я сдерживал. Но есть ли смысл теперь?

Медленно кладу ладонь на ее горло, чувствую ее бешено отбивающий ритм пульс.

Шумно сглатывает, но не двигается, только смотрит на меня своими широко раскрытыми кукольными глазами.

Сжимаю ее горло чуть сильнее, так, что ей уже немного трудно дышать. Ток особого возбуждения проносится по телу. Болезненный, острый.

Чуть открывает рот, делает натужный вздох, но ничего не делает. Я наблюдаю, как ее зрачки становятся все больше, добавляют глубины взгляду.

– Если закроешь глаза и перестанешь на меня смотреть, я остановлюсь, – шепчу в ее губы.

Закрывает и тут же открывает глаза – дает мне согласие, дрожит в моих руках все сильнее.

Завожу лезвие ножа под ее толстовку, тяну вверх, и ткань с треском разъезжается на две неровные половины. Все еще зажимая нож мизинцем и безымянным пальцем, сдавливаю ее сосок указательным и средним той же руки. Знаю, что холодное лезвие касается ее кожи, слегка поворачиваю лезвие, и оно с тихим скрипом идет по нежной коже не раня, но придавливая достаточно.

Мне нравится смотреть, как она трепещет, нравится, что все еще здесь, со мной. Не сдерживается, и из губ, покрытых сухой корочкой, вылетает сдавленный, тихий стон.

– Тш-ш, – коротко сдавливаю горло чуть сильнее. – Хорошие девочки терпят, помнишь?

Кивает, как может: я, скорее, чувствую этот кивок.

Скольжу острием лезвия по ее коже. Дрожит, заводит меня невозможно вот этой покорностью. Той, которая мне была нужна, и той, которую я боялся выпускать.

– Покажи мне, как ты меня хочешь, – запускаю лезвие под пояс ее джинсов, чуть отпускаю горло, чтобы она могла говорить.

– Ваня, пожалуйста, – слова тонут в судорожном всхлипе, – возьми меня… Я буду твоей очень терпеливой девочкой.

Практически срезаю с нее джинсы: разрезаю их по шву спереди и сзади, ноги все еще остаются в штанинах. Приподнимаюсь и завороженно смотрю, как лезвие скользит прямо по ее складочкам, прижимаю ее клитор гладью металла.

Громкий стон, почти всхлип, и дрожание ее тела уже напоминает конвульсии. Выгибается, прижимается к лезвию, чуть заметно ерзает голой попкой по сиденью.

Разворачиваю нож лезвием от нее и коротко, но хлестко шлепаю по текущей промежности.

Вскрикивает, но тут же закусывает нижнюю губу, смотрит на меня почти испуганно.

– А еще хорошие девочки… – кончиком языка касаюсь ее живота. – Могут кричать всего одно слово. Угадаешь?

– Твое имя? – выдыхает грудным, срывающимся голосом.

– Неверно, – шлепаю еще раз ладошкой, потому что хочу почувствовать ее влагу.

– Еще? – с тихим стоном. – Угадала?

– Неверно, – шлепаю сильнее и следом за шлепком сразу вставляю два пальца в ее сладкую дырочку.

– Не знаю, – насаживается на мои пальцы, чуть откидывается назад.

– У тебя еще будет время подумать.

Чувствую, что уже самому тяжело сдерживаться. Расстегиваю джинсы, спускаю боксеры, трусь головкой о ее складочки, выдыхая сквозь зубы.

– Что случается с хорошими девочками? – спрашивает, выгибаясь и ерзая подо мной.

– Они становятся королевами, – собираю головкой ее смазку и утыкаюсь чувствительной плотью в ее попку. – Кричи, моя королева.

Толкаюсь в нее туго и не жалея. Сам стону уже громко, концентрируясь на мурашках, бегущих по телу от ее близости.

Вскрикивает громко, хрипло, выгибается и скребет ногтями мою шею. Пытается принять меня глубже.

Дергаю ее за одну руку, завожу ей за спину так, чтобы Ника на нее легла, делаю так же со второй и зажимаю оба запястья под ней, заставляя ее выгнуть спину.

– Сильнее, – выкрикивает, сверлит меня взглядом, кусает в кровь собственные губы. – Разорви меня на кусочки… Сделай своей.

Вновь чуть сдавливаю ее горло, чувствую всю ее жизнь в своих руках, выхожу почти полностью и толкаюсь снова, по самые яйца. И отключаюсь. Ни хера больше нет. Только ее крики и мои толчки. И возбуждение, которое все растет и растет, вытесняя все из головы.

Она подмахивает мне бедрами, дрожит и пульсирует вокруг моего члена, плотно сжимает его мышцами. Ее красивое лицо искажается судорогой, глаза подкатываются.

Хочу, чтобы она кончала еще, хочу, чтобы билась в своих ощущениях, отключалась. Отпускаю горло, вставляю пальцы в ее дырочку, нащупываю на передней стенке едва ощутимый бугорок, давлю на него быстро, подстраиваю под эти движения свои толчки. Большим пальцем давлю на клитор в пульсовом темпе.

Ее тело становится туго натянутой струной, и я считываю каждое ее бешеное вздрагивание, каждый мышечный спазм. Она кричит так громко, что стекла вновь запотевают.

Сам почти уже на финише, выхожу из нее быстро и со всей силы вталкиваюсь в другую дырочку.

– Люблю тебя, Ника, – закрываю глаза. – Просто пиздец как. Не вывожу всю хуйню без тебя.

– Люблю, – выкрикивает. Зажимает мои бока коленями. – Мы все вместе вывезем, любимый.

Почти на краю выскальзываю снова, подгребаю ее практически под себя и вталкиваюсь в ее рот, следующим движением – прямо в горло, начинаю пульсировать там, чувствую свой член в ее горле своей рукой и вожу вверх-вниз ладонью. Сжимаюсь и дрожу, затапливаю ее спермой, стону так, как будто бы не трахался вечность.

Выскальзываю, когда начинаю хоть как-то себя ощущать. Снова, как куклу, дергаю ее вверх и впиваюсь поцелуем в ее губы, все еще пропитанные моим вкусом.

Тяжело дышит, почти задыхается, но обхватывает дрожащими пальцами мою шею, шире открывает рот, позволяя вылизать себя, постанывает, виснет на мне.

– Прости, что грубо, – целую ее щеки.

– Мне так нравится, – выдыхает со счастливой улыбкой на губах. – Мы никогда об этом не говорили. Но я так часто вспоминаю то, что было в том офисе.

– Когда я, чтобы тебя трахнуть, сказал, что по мальчикам? – смеюсь я.

– Ага, – смеется вместе со мной. – Правда, эту часть я предпочитаю перематывать. Обидно было просто до слез.

– Ты была слишком шикарна, чтобы тебя не трахнуть, и слишком печальна, чтобы ты далась мне без боя. Пришлось брать хитростью. А про обиду… Как бы это ни звучало, но я рад, что ушел тогда. Все должно быть вовремя. Тогда мне не нужно было ничего, не получилось бы у нас семьи, и любви б не получилось, – поглаживаю ее щеки. – Прости, что обидел, но тогда я до тебя еще не дорос.

– Знаешь, боя бы не было, я потекла от одного твоего взгляда, – прижимается ко мне. – И ты, наверное, прав, да. Но я жила тобой все это время, а потом, когда увидела в клубе, да еще не одного, подумала, что сошла с ума. Может, все же сошла. Не пойму.

Воспоминание про “не одного” неприятно режет. Это я тоже никогда ей не говорил:

– Эта девочка… Она была моей жертвой, – говорю вслух. Отвратительные вещи. Тошнотворные. – Мне жаль, что… Что она попалась в то время.

– У нее был ты, – не смотрит на меня.

– Не было, малыш, – поворачиваю к себе ее лицо. – Ничего у нее не было. Ни меня, ни себя.

– Ты все обо мне знаешь, – грустно улыбается. – Все знаешь. Я не святая точно. И я не собираюсь сейчас упрекать тебя в чем-то. Она была… Они были… Пускай, зато теперь есть мы.

– А еще я посадил твоего бывшего жениха, – невпопад говорю я. – Подложил ему герыч.

– Ты, что? – переспрашивает, шаря взглядом по моему лицу. – Я же никогда не рассказывала.

– Ну и что? – смеюсь, вспоминая ту историю и его лицо. – Ты бы это видела. Года полтора назад. Он долго не понимал, как так вышло.

– Зачем ты так сделал? – спрашивает с любопытством.

– Он меня раздражал, – пожимаю плечами. – Случайно встретил как-то в кофейне и понял, что не хочу, чтобы он жил в этом городе. В одном городе с тобой.

– Боже… – выдает она и замолкает. – Я люблю тебя. Очень сильно люблю.

– Несмотря на то, что я злой и страшный… Палач?

– Угу, – обнимает ладошками мое лицо. – Скажи мне честно, какая я? Добрая? Великодушная? Справедливая, может?

– Моя, – отвечаю честно. – Это главное.

– Можно я тоже тебе кое-что расскажу? – спрашивает, а голос начинает чуть слышно дрожать.

– Конечно, – опасливо говорю я. Вот и сдулся Палач. Боится собственную жену.

– Денис мне все рассказал, – вновь не смотрит на меня. – Хотел, чтобы я боялась, чтобы никуда от него не делась. Я все знаю про ту сессию. До меня. С той девчонкой. Имени он не помнил.

Молчу. Я догадывался. Знал, что ему обязательно нужно будет чем-то ее кормить. Историями обо мне. Чувство беспомощности вспоминается легко – я живу в нем последний год. Ладонь начинает подрагивать, с каждым мгновением все сильнее.

– Крис, – выдавливаю я. – Ее звали Крис.

– Ты не виноват, – придавливает мою кисть рукой. – Это он больной ублюдок.

– Я ее туда привел. Она мне верила. Так что, кроме меня, никто не виноват, – отстраняюсь, но не потому, что хочу оказаться от нее дальше, а потому что хочу показать больше. – Малыш, на заднем сиденье мои шмотки. Надень их. Пойдем рыться в прошлом.

– Я зря рассказала? – смотрит на меня с ужасом.

– Нет, я бы рассказал тебе пятнадцатью минутами позднее, – пожимаю плечами, но настроение стремительно катится в бездну. Ничего, сейчас все пройдет.

– Я не хотела этого вспоминать, – быстро напяливает на себя мои шмотки, помогая себе зубами, перевязывает руку куском толстовки. – Просто я подумала, что это все может быть как-то связано с похищением нашего малыша.

– Все верно ты подумала, – тяну к себе ее руку, целую пальцы, успокаивая. – Пойдем. И ты обещала не уйти, помнишь? – в каждой шутке только доля шутки.

– Не уйду, – улыбается через силу. – Вань, я пришла к нему сама. И полгода спустя он чуть не забил меня ремнем до смерти, как Крис. Если бы там не было Эммы… Так что, ты не виноват. Пойдем.

– Угу, – соглашаюсь, чтобы она успокоилась и перестала говорить то, с чем я категорически не согласен. – Пойдем.

Глава 6. Ника

Давно, кажется, в другой жизни, мне хотелось знать о нем все: прорасти в него, притворившись частью его прошлого, сделать вид, что я была там всегда. Но сейчас я понимаю, что все эти пыльные скелеты могут разрушить нашу близость, которая на кончиках пальцев.

И все же я иду за ним по полутемному, пугающему своими тенями кладбищу, крепче сжимаю подрагивающую руку мужа.

– Страшно? – спрашивает он, усмехаясь. – Сейчас как выскочат, как выпрыгнут все призраки моего прошлого… Полетят клочки по закоулочкам.

– Нет, – улыбаюсь через силу. – Меня твоим прошлым не напугаешь, – вру я ему. Скорее всего, зря. – Все что угодно, лишь бы найти его.

– Или себя… – задумчиво протягивает Ваня. – Знаешь, у меня странные чувства к тебе, малыш.

– Какие? – смотрю на него, запрещаю себе дрожать.

– С одной стороны, я не хочу, чтобы ты меня боялась, – останавливается на мгновение, вертит головой. – Нет, все верно, сапоги дорогу знают. Так вот. А с другой стороны… – так быстро, словно он и не человек вовсе, берет меня в захват. Его локоть на моей шее, под подбородком. – Меня безумно заводит запах твоего страха. Что делать будем?

Я делаю судорожный вдох, рефлекторно вцепляюсь пальцами в его руку. Мое тело сопротивляется ему, хотя я этого совершенно не хочу. В кровь словно выливается ведро адреналина, и до меня вдруг доходит, что меня так достала эта его нормальность, что я выть готова. Лучше так… Пусть хоть придушит, но не гасит ту часть себя, которую я люблю. На которую я запала в том чертовом офисе.

Замираю в его руках, разжимаю пальцы, закрываю глаза, чувствуя, как из их уголков выскальзывают слезы.

– Ну так не интересно, – отпускает меня, обгоняет, идет вперед не оборачиваясь. – Хоть бы пяткой в коленку пнуть попыталась. Ну честно, Ник. А вот, сюда, почти пришли.

– Так ты хочешь меня послушной или сопротивляющейся? – спрашиваю, потирая рукой шею, и иду за ним.

– Хочу, чтоб рыдала только по делу, – легко отвечает он. – Тронуть тебя боюсь, сразу слезы. Чуть что скажешь – слезы. И даже если тебе так не заходит и поэтому ты вечно рыдаешь, то я уже тоже не могу… притворяться нормальным. У меня кладбище собственное, Ник, где я и где норма?

– Может, и я рыдаю от этой твоей навязанной нормы? – вдруг выдаю я и сама удивляюсь. – Мне казалось, ты хочешь меня нормальной, а я уже не могу ею быть после всего. И потому ты все отдаляешься.

– Я отдаляюсь, потому что что бы я ни сделал, – плачешь. У тебя куча поводов поплакать, реально, – останавливается, протягивает мне руку. – Но давай будем честны, я не один из них.

– Теперь нет, – улыбаюсь, вспомнив, что между нами было в машине.

– Всегда нет, меланхоличка, – хмыкает он. – Пошли в начало.

– Я буду такой, какой тебе нравится, но только не нормальной, – хватаю его за руку. – И я не хочу, чтобы ты строил из себя примерного семьянина.

– Да, ты хочешь, чтоб я им был, – смеется он. – Знаю я тебя. Ну вот и начало.

Достает из внутреннего кармана куртки фонарик. Врубает яркий свет.

– На самом деле, не так уж и сложно похоронить чужого человека там, где тебе нужно, если есть деньги, – он светит на могилы по обе стороны длинной аллеи. – Смотри, малыш, тут почти все личные враги. Не работа, конечно. Ну и двое жертв.

Я смотрю на ряды могил и чувствую… хм, гордость. Именно так. Я чувствую гордость за своего мужа, который может постоять за себя, за нас… вернуть мне моего мальчика.

– И у каждого есть кто-то, кто мог захотеть отомстить Палачу, да? – два и два сложить тут несложно.

– Не Палачу. Волкову Ивану Алексеевичу. Палачу не мстят, – глухо говорит он.

– Я все понимаю, кроме одного, – сдавливаю пальцами горящие виски. – Зачем я здесь? Чем могу помочь?

– Хочу тебя напугать, – подходит ко мне сзади, стоит слишком близко. – Хочу разозлить. Хочу, чтобы ты посмотрела каждому из них в лицо. Хочу… чтобы сказала, что ты видишь, что чувствуешь.

– Что я чувствую? – проговариваю медленно, чувствуя, как это растет во мне, больше ничем не сдерживаемое. – Я чувствую ярость. Ваня, я плохой человек. Я не помню, чтобы когда-то чувствовала к кому-то жалость. И даже к тем жертвам ее не чувствую. Все, что есть, – это ярость. Я готовая руками разорвать тех, кто его забрал. Убить тех, кто посмеет сделать больно Артёму или тебе. Вот, что я чувствую. Ничего нормального, доброго, присущего обычному человеку.

– Хорошо, – выдыхает он. – А теперь посмотри на каждого. Скажи, кто злит больше всех.

– Я ее ненавидела, – останавливаюсь у памятника Дели. – Твой Бриллиант. Ты бы знал, как…

– Не за что, – пожимает плечами Ваня. – Ненависть… слишком сильное чувство, чтобы тратить его на кого-то… незначительного.

– Незначительного, верно, – завожу руки за спину, обнимаю его бока ладонями. – Я сказала, что ненавидела ее. Было дело, признаюсь честно. А потом с нами случилось все это, и прошлое стало таким неважным. Померк Денис, и этот Алексей, все с кем ты был, и к кому я ревновала… Не знаю, как объяснить. Если бы я могла отмотать все назад, в тот день, когда ты пришел в мое кафе, я бы не задала и десятой части тех тупых вопросов. Но я просто боялась, что ты испаришься…

– Ника, – он мягко сжимает мои предплечья. – Мне нужно другое. Не для этих разговоров ты здесь. Ты – мать. Скажи мне, кто из них забрал твоего ребенка?

– Я не знаю, Вань, – качаю головой. – Но я уверена, что это была женщина.

Глава 7. Ника

– Женщина… – тянет он. – Да. Да. В тот момент на замену вышла медсестра вроде бы как из другой больницы. Личное дело (я уверен, липовое) есть, фотки нет. Описывают смутно, как будто бы была загримирована, что ли. Парик, думаю, точно был. После ночи ее в больнице никто не видел, на замену ее никто не посылал, по указанному адресу живут другие люди.

– Всего одна женщина? – спрашиваю, чувствуя, как меня начинает колотить. – Реально, чтобы такое провернула одна женщина? И я никогда не спрашивала… – сухо сглатываю. – Ты же видел его в морге?

– Я… Ника, я видел младенца. Но я знаю, что это не мой младенец. Понимаешь?

– Ты же не сомневаешься, что это твой ребенок? – спрашиваю, сдерживая эти блядские слезы. – Не его.

– Он прежде всего твой. А значит, и мой тоже, – вкладывает в мою ладонь фонарик. – Запомни лицо каждого. Это важно. И скажи. Скажи мне, Ника, что говорит твой материнский инстинкт. Потому что моя чуйка орет, но я ничего не нахожу. Ничего. Мне надо хотя бы знать, что я не схожу с ума. Что моим инстинктам еще можно верить.

– Ты не понял, – я высвечиваю фонариком черты лиц мертвецов, вгрызаюсь в них взглядом. – Я видела его минут пять от силы. И я точно знаю, что это твой сын, твоя кровь. И это важно, Вань. Он такой же твой, как и мой, и потому твой инстинкт так же верен, как и мой. Деля и Крис, они были сиротами? Никого у них не было, чтобы похоронить?

– Здесь только двое сирот. Остальных я, по сути, выкупил у их родственников, чтобы они лежали именно здесь. Ну и похороны оплатил, конечно, – так, словно о погоде, рассказывает Ваня.

– А Эмму проверял? – вдруг спрашиваю я, чувствую себя сломанным компасом, стрелка которого вертится вокруг своей оси.

– Да, конечно, – кивает. – Одну из первых. Мотив был, возможность тоже.

– Она бы не стала, – тру лицо ладонями. – Но я уже ни в чем не уверена, мало ли…

– Не она. Проявилась бы уже, – Ваня задумчиво смотрит на ряды. – Кто-то, кого я не вижу. Кто-то, кого не учел. Мне кажется, прямо под носом у меня, и не замечаю, как на границе зрения.

– Под носом, – повторяю я, и меня словно пронзает током, резко разворачиваюсь. – А бывшую свою ты проверял?

– Мотива нет, возможности тоже, – разочарованно качает головой. – Денег у нее ровно столько, сколько даю я. Этого не хватит, чтобы провернуть все, даже если бы она хотела. К тому же, ребенка надо где-то держать все это время. Или у себя, или кого-то нанимать, или…

– Боже, – почти выкрикиваю, – прекрати… Не могу думать о том, что с ним там плохо обращаются. Я смотрю на Артёма и представляю его. Он же такой крошка…

– Кстати, об Артёме, – Ваня оборачивается ко мне. – Он заслуживает больше тебя. Хочешь наказать за глупый поступок, накажи меня. Я его принес. Я его нашел. Я думал… что так будет лучше. А он просто любит тебя.

– Я знаю, – выдыхаю я, сжимаю пальцы в кулаки. – Я очень перед ним виновата. Очень, Вань… Но лучше бы ты мне сразу сказал все, как есть, чтобы мне не пришлось делать вид, что он тот… И я так боялась к нему привязываться. Потому что я думала, что со дня на день объявятся его настоящие родители, и я просто не переживу, если у меня заберут еще одного ребенка.

– Ну так спросила бы у меня, – говорит и все рассматривает лица, как будто бы пытается разрушить камень и влезть в их давно мертвые головы. – Ты же тоже молчала.

– Я молчала, потому что боялась разрушить нашу семью, – хватаю его за рукав.

– Я молчал поэтому же, – повышает голос он. – Поэтому не надо мне говорить про то, как мне стоило бы лучше поступить.

Сверкает глазами даже в темноте. Палач. Мой муж.

– Я надеялась, что у меня получится убедить себя в том, что Артём и есть наш сын, – мой голос все более глухой на каждом слове. – Не вышло. Но я люблю его.

– Не вышло, и не вышло, – отмахивается он. – Лишние разговоры. Ничего не решают, ни к чему не ведут. Тема закрыта.

– Закрыта, – отзываюсь я, не желая еще больше его злить. – Я не знаю, кто мог его забрать.

Ваня, кажется, меня уже не слышит. Погрузился в какой-то свой собственный транс.

– Я часто бываю здесь. Он здесь. Я чувствую, – непонятно говорит он, садится прямо на землю.

– Он здесь, – проговариваю едва слышно.

А что если и Глеб здесь? Тоже личный мотив. И женщина. Одержимая им так же, как и я сейчас своим мужем.

– А мою мать ты проверил? – выдыхаю вопрос.

– А ты не знаешь? – вскидывает голову.

– Чего я не знаю? – сажусь рядом с ним. – Не понимаю…

– Она в дурке уже полтора года, – прямо и спокойно говорит Ваня. – Не выходила оттуда. Возможности нет.

– Возможно, меня ждет такая же судьба, – усмехаюсь горько.

– Если сойдешь с ума, я высажу тебе мозги, – серьезно говорит он. – Даже смерть лучше сумасшествия.

– Ты не заметил? – смотрю на него внимательно.

– Того, что ты уже? – усмехается. – Это еще не оно, девочка моя.

– А мне кажется оно. Я такая же, как моя мамаша, а так не хотела быть на нее похожей. С генетикой не поспоришь. В машине есть сигареты? А еще лучше с собой.

– Не, не оно, – качает головой. – Ты не куришь.

– Я не плачу, – хмыкаю я. – Не могу больше терпеть этот напряг. Может, хоть это поможет. Да и грудью я уже не кормлю.

– Ты не куришь, Ника, – как ребенку объясняет он. – Хотела меня настоящего? Получите, распишитесь, – достает сигареты и закуривает.

– Ну я хотя бы трахаюсь, – усмехаюсь, вдыхаю его дым. – Что я должна сделать за пару затяжек из твоих рук?

– С шантажистами переговоры не ведутся, – хмыкает он.

– Это соглашение, – пожимаю плечами. – Обмен, как у индейцев: я тебе бусы, ты мне сигарету.

– Все твои бусы давно мои, – демонстративно придвигается ко мне, делает тягу, выпускает дым мимо меня.

– Мольбы тоже не сработают? – спрашиваю, просто потому что мне нравится с ним играть. – Или… не знаю… минет?

– Не-а, – тянет он. – Я это получу и просто так. А мольбы… Моя королева забыла, с кем связалась?

Я касаюсь губами его шеи, вдыхаю запах кожи вместе с дымом.

– Угрозы, – проговариваю полушепотом. – Знаю, что мне после этого конец, но… Если ты не дашь мне затянуться, я тебе что-нибудь приготовлю.

– Хах! – он чуть ли не давится дымом. – Вот это реально угрозы.

Его телефон жужжит неожиданно, слишком иномирно в кладбищенской тишине.

Он раздраженно выуживает его из кармана джинсов. Что-то нажимает пару раз, подглядываю за ним через плечо и вижу какое-то видео. Внутри меня странно дергает. Не знаю еще, что это, но…

– Скажи “папа”, – голос изменен программой, это понимаю даже я. – Па-па.

– Па, – лепечет ребенок.

Глава 8. Ника

“Это мой малыш”, – сразу прорезает мозг, и меня окатывает горячим потом. Вцепляются в его руку, прилипаю взглядом к кусочку экрана, который вижу. Светлые детские волосы, невесомые. И я знаю их запах.

– Блядь! – Ваня вскакивает.

Я вскакиваю вместе с ним. Мне нужно видеть моего малыша.

– Вот молодец, – продолжает голос. – Какой ты молодец. Давай помашем папе ручкой. Помаши ручкой, чтобы папа лучше тебя искал. Помаши, Иван Иванович.

Буквально на момент вижу его лицо. И желудок скручивает рвотным спазмом, становится почти невозможно дышать. Боже, как он похож на Ваню. Мой малыш жив, и я не могу дотронуться до него, обнять, вдохнуть его запах. Это физически больно видеть его и быть так далеко.

– Ника, телефон свой, быстро! – протягивает трясущуюся ладонь Ваня.

– Это мой ребенок? – выдыхаю я дрожащим голосом. Мне нужно, чтобы он подтвердил, что я не сошла с ума и это не галлюцинация.

– Ника, быстро телефон, я сказал! – кричит на меня зло.

– Покажи папе, как ты умеешь, – голос звучит колоколом у меня в голове. – Смотри папа, чему мы научились без тебя. Какой молодец Ванечка. Гораздо умнее папы.

– Ответь мне, блядь, – меня сносит, – это мой сын? – вцепляюсь в его руку и трясу.

– Идиотка! – рявкает он, лезет в мой карман, выдергивает телефон, разрывая по шву ткань. Набирает быстро чей-то номер.

– Папа нас не любит. Где же хваленая хватка Палача? – насмешливо говорит голос. – Стареешь, Ваня. Как и все мы.

– Малой, мне нужна помощь! – выпаливает в трубку. – Прямо сейчас Палачу пришло письмо, в нем ссылка. Отследи, буду должен.

– Папа-папа, – разочарованно протягивает голос. – Я надеялся, игра будет интереснее. А в тебе больше пафоса и понтов. Ну пока. Помаши еще раз, Ванечка. Вот молодец.

Видео останавливается, Ваня дышит, будто пробежал марафон.

– Это мой ребенок, – бормочу я. – Мой ребенок. Кто его забрал? Скажи, что знаешь, кто это… Я сейчас с ума сойду.

– Р-р-ра-а-а! – телефон летит в надгробие, разлетается на куски.

Секунда, и ствол в его руках. Выстрел раздается так громко, что я зажимаю уши. За ним второй, третий, много, пока не заканчивается обойма, которую он тут же меняет, стреляет снова. Пока на лбу каждой выбитой фотографии на этой аллее не остается след от пули.

– Убью их всех! – орет бешено на все кладбище. – Всю семью до седьмого колена вырежу! Задушу своими руками!

– Кого? – выкрикиваю я. – Это был мой ребенок. И ты опять молчишь! Либо пристрели меня, либо говори. Они же Палачу мстят.

– Ника, ты дура? – оборачивается ко мне, грудь часто вздымается. – Что ты, блядь, хочешь от меня услышать? Что?!

– Кто его забрал? – ору я, не отстаю от него.

– Я НЕ ЗНАЮ!!!

– Как ты можешь не знать? – не унимаюсь я. – Этого быть не может. Ты знаешь все. Кто может вообще быть сильнее тебя и такое провернуть. Ваня, они забрали нашего ребенка и скрывали его год. Таких людей по пальцам пересчитать можно.

Звонит мой телефон, Ваня не сразу попадает пальцем по сенсору, отвечает резко:

– Да! – слушает что-то. – Скинь адрес. Я сам, нет. Спасибо.

Нажимает отбой.

– Поехали, быстро, – дергает меня за руку. – Малой нашел адрес.

– Я с тобой, – упрямо выдаю, чтобы он даже не думал о том, чтобы оставить меня в безопасном месте.

– Я тебе разве сказал, что нет? – рявкает он. – Не беси меня, а.

Мы бежим через все кладбище, как сумасшедшие. Прыгаем в машину, и только тут я могу отдышаться. Ваня заводит мотор и пулей срывается с места.

– Далеко? – спрашивая, чувствуя, как мое сердце почти останавливается, захлебываясь кровью.

– Не очень, – ладонь стучит по рулю. – Да сука ж ты…

– Он жив, – на меня вдруг сваливается осознание того, что теперь я точно знаю, что он жив. – Ваня, он жив, – улыбаюсь я, положив руку ему на бедро.

– Жив, – хмуро кивает он, продолжая гнать по ночным улицам на запредельной скорости.

– Это главное, – я приказываю себе успокоиться. – Главное, что он жив. А ты его найдешь. Я знаю. Господи, он уже говорит.

Ваня только сильнее сжимает челюсти.

– Под твоим сиденьем ствол. Достань, – командует он.

– Хорошо, – запускаю туда руку и достаю тяжелый пистолет. – Что дальше?

– Мне давай, – выкручивает руль на повороте. – И магазины в бардачке. Выгребай все, что есть.

Я отдаю ему ствол, жалея, что за эти годы не научилась стрелять, выгребаю из бардачка пахнущие чем-то тяжелым, пороховым магазины.

– Что еще сделать? – спрашиваю, закипая от своей беспомощности.

– Ничего, малыш, – выдыхает Ваня. – Не путайся под ногами только. Пристрелить могу ненароком. Да и мало ли что там.

Мы тормозим возле двухэтажного старого дома. Внутри темно, а снаружи убого.

– Ты запомнила? – смотрит на меня серьезно. – Главное, не делай так, чтобы я о тебе переживал. Договорились? Будь сзади.

– Да, – киваю я. – Буду за тобой.

Я вся внутренне замираю – сейчас я увижу своего малыша, обниму его.

Ваня выбивает хлипкую дверь одним ударом ноги, вламывается внутрь. Это точно заброшка – полы скрипят, кое-где проломлены, на стенах штукатурка осыпалась до дранки. Палач идет быстро, исследуя комнату за комнатой, и с каждой пустой комнатой мне становится все больнее. Его здесь нет.

Мы поднимаемся на второй этаж и следуем тем же маршрутом. В последней комнате Ваня опускает ствол, хватается за голову.

– Блядь! Блядь! Блядь!

– Зачем они привели нас сюда, если его тут нет? – спрашиваю и зажимаю себе рот руками, чтобы не завопить от отчаяния.

– Чтобы показать мне, что я ничего не могу сделать, – хрипло говорит мой муж.

Глава 9. Ваня

Крик, которого не было уже очень давно, раздается за переносицей. Как раньше. Как в старые добрые времена. Усмехаюсь, сначала тихо, потом начинаю хохотать так, что мой жутковатый смех разносится по всему дому.

– Ты чего? – спрашивает и отшатывается от меня.

– Умный, – улыбаюсь я, шарю глазами по стенам. – Умный. Следит-следит.

Расслабляюсь и отдаюсь тому, чего ей не показываю, чего стараюсь избежать в работе уже давно. Расслабляюсь и пускаю за штурвал другого меня.

– Кто следит? – хватает меня за рукав. – Кто его забрал?

– Мститель забрал, Ник, – обхватываю ее лицо руками. – И следит, как я мечусь в закрытой банке. Бах, и стекло, бах, и стекло, кажется, что вылетишь, а там опять стекло, – хохочу я и почти отталкиваю ее.

Смотрю на углы – ничего. Перехожу в другую комнату – тоже ничего. Где-то есть. Точно есть.

– Тогда найди его и грохни, и верни нашего мальчика домой, – ее голос за спиной. Требует. – У тебя свое личное кладбище. В чем проблема?

– Хочешь туда? – бросаю через плечо. Она даже не злит меня. Просто хочется ей сделать больно так же, как и она мне. – На кладбище-то? Где-то есть. Где-то есть…

Комната, на которую выходит лестница, меня останавливает. Еще не знаю почему. Не понял. Но знаю, что тут искать надо.

Оглядываюсь по сторонам. Не вижу ничего такого, что… Хотя…

– И как ты это сделаешь? – подходит ко мне вплотную. Глаза горят маниакальностью. Прям как мои. – Просто интересно.

– Что сделаю? – даже немного удивился, что она здесь. Уже успел забыть. Кручусь вокруг своей оси и разглядываю все, шарю хаотично взглядом.

– Злишься на меня, да? – спрашивает вдруг. – Это я во всем этом виновата. Он же был со мной.

Не слушаю ее. Ничего полезного она мне не скажет. Мне надо искать. Надо искать… Вдруг взгляд цепляется за едва заметную красную точку. Смотри-ка, хорошо спрятал.

Оборачиваюсь, смотрю на стену, которая попадает в поле зрения камеры.

– Что мы ищем? – выкручивает себе пальцы. – Я хочу помочь.

– Ты – ничего, – отвечаю честно. – Он же со мной играет.

Кирпич слишком новый для этого дома. Не отсюда. Края не сбитые. Хотя попытался его состарить.

– Умный, – хмыкаю я.

– Он играет с тобой, используя для этого моего ребенка, – тихо проговаривает.

– Играет, да, – подхожу ближе, достаю нож, совсем немного поддеваю шов между кирпичами, и он легко осыпается песком. – Плохой раствор.

– Он же его не убьет? – очередной вопрос. – Ведь год не трогал… Скажи мне!

Поиграем и мы, верно? Ход за ход.

Оборачиваюсь к ней, дергаю на себя и впечатываю в стену. Ну хоть немного же она должна что-то понимать? Говорю громко ей, но так, чтобы он все слышал.

– А если и убьет, сделаем нового, да? – подмигиваю, прижимаюсь сильнее.

– Верно, сделаем нового, прямо сейчас, – так же нарочито громко. – Все равно я дочку хотела.

Прижимаюсь к ее шее, подтягиваю вверх ее ногу. Шепчу едва слышно:

– Не убьет, играет, – целую ее дрожащую. – Следит. Камера напротив. Кирпич под твоей головой. Запомнила?

– Ага, – выдыхает едва слышно.

– Надо уйти, надо смешать карты. Если что-то важное, придет сам забирать. Если просто нас потрепать… придешь забирать ты, поняла? – задираю мою толстовку, в которую она одета. Пересчитываю ее ребра пальцами, сжимаю грудь.

– Да, любимый, – опять специально громко, для него. – Да, да, так хочу тебя. Прям здесь.

Больная моя девочка. Такая же, как я. Разворачиваю ее резко и сдергиваю штаны с ее попки. Что бы ни происходило, хочу ее. И хочу, чтобы он видел, что играю по своим правилам.

Расстегиваю джинсы и вталкиваюсь в нее одним тугим толчком. Прижимаю сильно ее щекой прямо к этому старому кирпичу.

– Здесь, – шиплю едва слышно. – Здесь, – на очередном толчке.

– Да, да, так, – выкрикивает со стоном, скребет ногтями этот кирпич. – Сильнее…

Долблю ее так, что у самого искры из глаз сыплются. Жестко, сильно вколачивая ее в грязную стену.

Ее стоны давно уже перешли в крики. Она шире расставляет ноги, ищет точку опоры получше в том мусоре, на котором стоит.

– Еще, – задыхается от стонов и всхлипов. – Так только ты можешь, любимый! Только ты…

Разношу ее раз за разом и сам уже на краю.

– Ника моя, – шепчу только для нее, дышу сбито.

– Твоя, – почти рычит, мокро насаживаясь на меня по самые яйца. – Всех грохнем, – тихо-тихо, почти перед самым пиком.

Сжимаю ее и пульсирую горячо, ярко, адреналин добавляет ощущений, сшибает голову.

Кончает с хриплым вскриком и добавляет мне свою пульсацию. Хватает затхлый воздух открытым ртом. Тянется к моей руке и сплетает наши пальцы.

Выскальзываю из нее и сразу натягиваю штаны на ее попку. Застегиваюсь сам, оборачиваюсь, присматриваюсь. Красной точки нет! Он отключил камеру.

– Ника, телефон мне быстрей, – оборачиваюсь, протягиваю руку.

– Держи, – протягивает мне аппарат, который с трудом выудила дрожащими пальцами из кармана.

Я сразу же вкладываю в ее ладонь нож.

– Кирпич этот, вытаскивай его, – быстро набираю номер, смотрю, как слабо она ковыряет стену и передаю ей телефон. – Его Малой зовут, скажи, что ты моя жена. Скажи адрес этот. И дай сюда нож.

– Жена Палача? – хватает телефон, вкладывает в мою руку нож.

– Ну а кого, малыш? – хмыкаю я и вставляю лезвие между кирпичами.

– Привет, – говорит она после недолгих гудков. – Малой? Отлично. Меня зовут Ника, я жена Палача. Нужна твоя помощь, – диктует адрес. – Так быстро? Спасибо тебе.

– Что сказал? – мне удается пальцами подцепить блядский кирпич, тяну его медленно, то с одной, то с другой стороны.

– Что будет здесь через пятнадцать минут. – сует телефон обратно в карман. – А он кто?

– Друг, – коротко отвечаю. Не буду же я рассказывать ей, где именно мы познакомились и при каких обстоятельствах.

Глава 10. Ваня

– Хорошо, – встает рядом со мной. – Что умеет твой друг?

– То, чего не умею я, – мои мысли слишком заняты отключением камеры. Боюсь, что что-то упускаю. Что? Что? – Почему он отключил камеру? Психанул? Не думаю, что он из стеснительных. Почему не стал смотреть дальше?

– Предпочитает порнушку с мальчиками? – предполагает она.

– Нет, нет… Все не так просто. Ушел я от сценария, и ему стало неинтересно. Почему? Почему… Почему…

Кирпич, наконец, выпадает. За ним полость. Лезу туда рукой и что-то нащупываю. Пакет. Сердце начинает тарахтеть сильнее, а кисть трясется, как сумасшедшая.

– Там что-то есть? – спрашивает срывающимся голосом.

– Да… – вытаскиваю пакет на зиплоке. Подсвечиваю себе фонариком и замираю.

Волосы. Локон светлых детских волос, которые срезают на год. И восковая церковная свеча, тоже с вплавленными в нее волосками.

– Дай мне, – тянет руку к находке. – Дай, пожалуйста.

Протягиваю ей пакет. Отхожу в сторону. Замираю, и только глаза бегают. Вспоминай, вспоминай…

– Боже, – ее прорывает в момент, когда моя жена вытаскивает из пакета локон, целует его, едва касаясь губами. – Этот запах. Я помню его запах. Господи, я не спятила. Он был. Он наш. Ванечка…

Молчу. Даю ей успокоиться. Потому что я уже понял кое-что, что он хотел мне сказать.

– Мой ребенок меня не знает, – проговаривает, пряча локон в пакет со свечкой и прижимая находку к груди. – Ванечка меня не знает.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.