Наказ цыганки
Ольга Сергеева

Андрей Хмелёв Редактор

Мария Латыпова Редактор

Мария Латыпова Корректор

MavisKlair Studio Дизайнер обложки

© Ольга Сергеева, 2023

© MavisKlair Studio, дизайн обложки, 2023

ISBN 978-5-0059-7765-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Часть 1

Глава 1. Переданный дар

Фёдор Аркадьевич Вяземский отложил книгу и прислушался к цыганскому пению за окном. Табор за Сосновкой расположился с неделю назад, цыгане никому не мешали, и их оставили в покое. Фёдор Аркадьевич был барин мирный, добрый и справедливый, в деревне его любили. Сказал барин цыган не трогать – их и не трогали, своих забот полно. Март выдался тёплый, скоро снег стает, работы будет невпроворот.

– Семён! – позвал Фёдор Аркадьевич, – поставь-ка самовар!

В дверь тут же просунулась лохматая рыжая голова:

– Сию минуточку, барин!

– Потом прогуляюсь, кафтан мне приготовь.

– Слушаюсь, – Семён скрылся, а за дверью забегали, во дворе скрипнула задвижка дровяника, забрякали вёдра.

Фёдор Аркадьевич любил этот час. Чаепитию он привык отдавать должное, как было заведено в его семье. Когда были живы мать и отец, чаепитие было ритуалом. Аркадий Тимофеевич Вяземский, отец Фёдора, чай пил крепкий, поговаривая слугам: «В моем стакане чтобы ложки было не видно, вот какой чёрный должен быть чай!» И горе было тому, кто ему чай водой разбавит.

Фёдор улыбнулся, вспоминая отца. Мать умерла рано, и отец для него был всем. Учил охотиться, заниматься хозяйством, относиться к земле с уважением, а к людям – с пониманием. Он оставил Фёдору Сосновку: усадьбу, небольшие угодья и охотничий домик.

– Чаëк, батюшка Фёдор Аркадьевич! – вошедший Семён поставил на стол поднос с чашкой и чайником, сахаром и бубликами на блюде. Семенившая сзади Прасковья несла самовар. Поставив его на стол, она, поклонившись, вышла.

– Как хорошо нынче цыгане поют, Семён, – сказал Фёдор.

– Хорошо поют, батюшка барин, – Семён налил чаю в чашку, долил в чайник воды и водрузил его на самовар.

– А что они днëм делают? Не слышно их совсем.

– А шут их знает, батюшка. Они за рощей стоят, кто ж их видит, что они там делают? – развел руками Семён.

– Надо будет сходить на них посмотреть, – сказал Фёдор, прихлëбывая чай.

Глаза Семёна расширились:

– Не опасно ли это, батюшка Фёдор Аркадьевич?

– А что они мне сделают? Они, никак, на моей земле табором стоят. Кафтан мне приготовил? Пойду на закат полюбуюсь.

***

Джафранка осталась сиротой, когда ей было четырнадцать. Её родителей, расположившихся под деревом в грозу, убило молнией. Табор стал ей семьëй, здесь она родилась, и не было у неё больше ни одного родного существа, кроме цыган.

Она помнила тот день. Табор стоял далеко отсюда, у одной деревни. Мать с отцом ушли к местным гадать и продавать украшения, деревянные ложки и вязаные шали. Джафранка была одна в шатре, когда началась гроза. Дождь ей был не страшен, толстые покрывала не пропускали воду, а молний и грома она не боялась.

Вдруг полыхнуло и громыхнуло где-то совсем рядом. И всё бы ничего, да Джафранку вдруг как подкосило. Ноги сделались слабыми, руки затряслись. Ей пришлось сесть на земляной пол, устланный одеялами, чтобы не упасть. В голове прозвучало: «Убило!» Нет, она не была уверена, что именно прозвучало, не было никакого голоса. Джафранка потом так и не могла объяснить, что же это было. Просто знание того, что случилось.

Родителей принесли час спустя, после грозы. Девочке не разрешили на них смотреть. Её всё ещё трясло. Думали, от испуга и горя, но Джафранка знала: в неё вошло то, чем владела когда-то мама. Так она и почувствовала её смерть, приняв её дар.

Мать Джафранки, Богдана, никогда никому не рассказывала о том, что может видеть события, случившиеся недалеко от неё в пространстве или во времени. Она знала, что должно произойти в таборе завтра или происходит в городе в настоящий момент. Об этом было известно только отцу и Джафранке. Теперь мамы нет, и она, Джафранка, впервые в жизни почувствовала то, что всегда умела чувствовать её мать. Девочка была растеряна и не знала, должна ли она рассказывать другим о даре.

Её сразу же взяла к себе Ида, подруга матери. Ида сама была вдова, детей у неё не было. Джафранка решила подождать и никому ничего не говорить. Она была притихшей, и все с участием позволяли ей пережить горе.

Месяц спустя табор проезжал мимо одной деревни, где было какое-то гулянье. Из церкви вынесли икону местного святого, увешанную гирляндами цветов. Люди кидали в неё монетки, пели, танцевали и угощались яствами со столов, стоящих прямо в церковном дворе.

Джафранка сидела в кибитке с Идой и безучастно смотрела на гулянье. Вдруг она привстала, глядя вдаль:

– Ида, почему портрет Лайоша в чёрной рамке?

– Господь с тобой, девочка, что ты такое говоришь? – не на шутку перепугалась Ида. – Откуда там мог взяться портрет Лайоша? Да никто из наших сроду не рисовал с себя портретов! Привиделось тебе, родная. Это ихнего святого местный поп понëс на шествие.

Лайош был кузнецом и подрабатывал в деревнях, когда табор останавливался поблизости. Недюжинной был силы цыган и весëлого нрава. Ида забыла бы слова Джафранки, если бы к вечеру Лайош не занемог. Табор уже проехал деревню, и им пришлось остановиться недалеко от города, так как у кузнеца начался жар.

Переночевали в лесу, наскоро раскинув шатры и надеясь, что наутро Лайошу станет лучше. Но на следующий день он начал бредить, жар усилился, и двое цыган, положив его на телегу, повезли кузнеца в городскую больницу. Табор решил ждать в лесу выздоровления товарища.

Джафранка была сама не своя. Она понимала, что каким-то образом увидела то, что должно было случиться с Лайошем. Ида утешала бедную девочку:

– Это не твоя вина, милая. Лайош простудился, ты не могла знать этого.

Но у Иды из головы не шли слова Джафранки: портрет в чёрной рамке. Она не знала, надо ли говорить об этом остальным. Вопрос решился сам собой. К вечеру вернулись из города мужчины, дожидавшиеся целый день в больнице новостей о Лайоше. От сильного жара у него отказали почки, и он умер, не приходя в сознание.

Это известие потрясло табор, а больше всех – Джафранку и Иду. Еле успокоив обезумевшую от ужаса девочку и оставив её в своём шатре, Ида пошла к Василю, старшему в таборе, и рассказала ему о словах Джафранки насчёт портрета Лайоша в чёрной рамке.

Старый цыган задумался, потом попросил Иду проводить его в свой шатёр, чтобы поговорить с девочкой. Джафранка уже немного успокоилась и сразу поняла, зачем пришёл Василь. Она сказала:

– Я должна была сразу рассказать всë, тогда бы не случилось беды. Моя мама умела предсказывать события, которые должны были случиться в скором будущем. Далеко она не могла видеть. Умирая, она передала этот дар мне. Я не знаю, что мне с ним делать, я приношу несчастье… – девочка опять принялась плакать.

– Я скажу тебе, что ты должна делать, – спокойно произнес Василь, взяв Джафранку за руку. – Лайошу ты бы не смогла помочь, поэтому не переживай так. Нам всем его жаль, он был хорошим человеком. Но все мы ходим под Богом. Это была его судьба. А ты дар твоей матери береги. Ты должна научиться им пользоваться. Просто в следующий раз, если что-то увидишь или узнаешь, сразу расскажи человеку, которого это касается, или мне, или Иде, поняла?

Девочка кивнула. Василь ушёл, а Ида заварила травяной чай, напоила им Джафранку и уложила её спать. «Бедная девочка, – думала она, – такой груз на детские плечи! Не каждый взрослый бы справился». Ида забралась под своё одеяло и долго ворочалась и вздыхала, прежде чем заснуть.

***

Фёдор вышел за околицу, когда солнце уже садилось. Прохладный мартовский воздух приятно щекотал ноздри, и Фёдор с удовольствием вдыхал его, шагая по тропинке, ведущей в рощу. За рощей было поле, оттуда хорошо было видно закат, и молодой барин часто гулял там вечером.

Снег на тропинке почти стаял, добротные сапоги Фёдора поскрипывали при каждом шаге, уверенно наступая на чуть схваченные вечерним морозцем лужицы. Вот и просвет среди деревьев, уже виднеется кусочек порозовевшего неба.

В конце тропинки Фёдор заметил какую-то фигуру, кажется, девушку, сидящую на стволе поваленного дерева. Издалека он увидел яркие одежды, длинные тëмные волосы, заплетённые в косы и украшенные красными лентами. Цыганка! Он остановился, не зная, идти ли дальше или повернуть назад.

– Что, барин, оторопел? – послышался насмешливый голос. – Иди, не бойся, я тебя не съем.

«Да что я, в самом деле, как юнец, – подумал Фёдор. – И впрямь решит, что я струхнул. Потом будет рассказывать в таборе, на смех меня поднимут».

И он снова зашагал по тропинке, с любопытством разглядывая цыганку. Вблизи она оказалась просто красавицей: чёрные густые косы, огромные тëмно-карие глаза, узкая талия, перехваченная поясом. На вид ей было лет двадцать пять.

– Здравствуй, – вежливо поприветствовал её Фёдор.

– Да и тебе не хворать, барин. Хоть вижу, хворать ты не будешь.

– Только не говори, что хочешь мне погадать.

– Этого должен хотеть ты, а не я. Да я и не гадаю.

– Какая же ты цыганка, если гадать не умеешь?

– Я разве сказала, что не умею? Я сказала, что не гадаю. А ты думал, мы только и знаем, что монеты у дураков выманивать?

Фёдор не знал, что сказать. Ему хотелось поговорить с ней ещё, хотелось разглядеть её получше – как яркую диковинную птичку.

– Я не хотел тебя обидеть, – только и смог вымолвить он.

– Я не обиделась, – цыганка встала и направилась по тропинке туда, откуда слышалось пение в конце луга за рощей. Она шла, не оглядываясь, а Фёдор отчаянно пытался придумать, как бы её задержать, но ему ничего не приходило в голову. Наконец он выкрикнул ей вслед:

– Как тебя зовут?

– Джафранка, – не оборачиваясь, произнесла она.

***

Всё следующее утро у Фёдора не шла из головы Джафранка. Он не предполагал, что простая встреча с цыганкой покажется ему настоящим приключением. Он вëл замкнутую жизнь в своей усадьбе, в город выезжал редко, только по хозяйственным делам. Осенью ходил пострелять зайцев, часто один, иногда брал с собой Семёна. Много гулял. Но места вокруг Сосновки были безлюдные, если и встречал кого, так только крестьян или почтальона.

Когда Фёдор был маленький, родители взяли его в город на ярмарку. Там он видел цыган. Помнил, как одна цыганка подошла к отцу и предложила погадать. Аркадий Тимофеевич шутки ради с улыбкой протянул ей руку. Фёдор помнил, что улыбалась и мать, хоть и не понимал, что говорила цыганка. После отец отсыпал ей монет, та ужасно обрадовалась и ущипнула Фёдора за щёку. Он, шестилетний мальчик, так испугался, что заплакал, и отец взял его на руки, а мать утешала, смеясь.

Конечно, Фёдор давно перестал бояться цыган. С тех пор прошло двадцать пять лет, но цыгане остались для него навсегда чем-то экзотическим, а из-за его замкнутого характера – и вовсе недоступным. После смерти родителей, оставшись один управлять усадьбой и крестьянами, Фёдор совсем лишился всяких развлечений.

И вот встреча с Джафранкой взволновала его, и он сам не понимал, почему. Нет, его не влекло к ней как к женщине, его влекло к ней как к чему-то, что нельзя потрогать, попробовать на вкус. Как яблоко, которое висит высоко на яблоне в чужом саду. Не потому, что нельзя брать чужого, а потому, что не достать. Но Фёдор решил, что во что бы то ни стало должен увидеть цыганку ещё раз.

– Семён! – крикнул он, – одеваться!

Степан просунул голову в дверь, сказал удивлëнно:

– В этот час, батюшка барин? Так обедать скоро…

– Я мигом вернусь. Скажи Прасковье, чтобы на кухне распорядилась подождать с обедом.

Глава 2. Предсказание

Фёдор шагал по тропинке через рощу, и ему казалось, что прошла вечность со вчерашнего дня. Накануне он шёл, не торопясь, вдыхая полной грудью свежий мартовский воздух, наслаждаясь ветром, закатом, красками просыпающегося леса. Сейчас он не замечал ни луж, по которым ступал, ни расстëгнутой верхней пуговицы пальто. Его принëс ему Семён, сказав, что в кафтане сегодня холодно.

Вот и ствол дерева, на котором сидела вчера Джафранка. Фёдор пошёл медленнее, восстанавливая дыхание. «Негоже барину так бежать. Что я, мальчишка какой-то?» Он вышел на луг и внизу, под пригорком, увидел цыганские кибитки и шатры. Вдруг его и правда пробрал страх – как тогда, на ярмарке в детстве. Что он здесь делает? Что за сила тянет его к людям, таким далёким от всей его привычной жизни?

Однако, думая это, Фёдор сам не заметил, как спустился с пригорка. Табор оказался гораздо ближе, чем он себе представлял. Его уже заметили трое мужчин, сидевших у костра, и назад дороги не было. Фёдор остановился в нескольких шагах от цыган и, собравшись с духом, произнёс:

– Здравствуйте, люди добрые.

– Здорово, барин, – сказал один цыган в красной куртке, – с чем пожаловал?

– Хочу увидеть Джафранку.

Все трое воззрились на него, как по команде.

– А она тебя звала?

– Нет, – Фёдор немного замялся и, чтобы самого себя подбодрить, решил пошутить: – А к ней, что, только по записи приходят?

– К ней только по надобности приходят, – серьёзно сказал другой, одетый в чёрную жилетку, подбитую мехом, и подпоясанный синим кушаком. – А к остальным приходит она, если посчитает нужным. Чтобы о судьбе рассказать.

– А мне она сказала, что не гадает.

– Ишь ты, когда это она успела тебе такое сказать? – тот, что в красной куртке, подбросил веток в огонь. – Хотя это верно: она не гадает. Она судьбу предсказывает. Это не одно и то же. Но предсказывает она только тому, кому сочтëт необходимым.

Фёдор ожидал чего угодно: что его или прогонят, или не захотят разговаривать, или скажут, что нет здесь никакой Джафранки. Но он не ожидал, что та райская птичка, которую он встретил вчера, вся такая яркая и загадочная, окажется в таборе столь важной и уважаемой личностью. Он больше не знал, что сказать, и собрался было уходить, но тут один из шатров распахнулся, и из него вышла Джафранка, кутаясь в фиолетовую вязаную шаль.

Цыганка сразу увидела Фёдора и пошла к нему, улыбаясь.

– Смотрите, кто к нам пожаловал, сам батюшка барин! Что же ты, барин, никак в роще заплутал? До заката ещё далеко.

Джафранка начала ходить вокруг костра, покачивая бёдрами, и, казалось, насмехалась над Фёдором. Мужчины тоже заулыбались, наслаждаясь сценой. Фёдор решил принять игру, чтобы не быть предметом насмешек цыган.

– А я на своей земле – где хочу, там и гуляю. Не хочешь ли прогуляться со мной?

– Отчего ж не прогуляться с таким красавцем? – Джафранка ещё раз обошла костëр и сидевших вокруг него мужчин, пританцовывая, из-за чего насмешки переросли в дружный хохот. Затем стала подниматься по пригорку к роще, оглядываясь на Фёдора и улыбаясь. Фёдор пошёл за ней, не обращая внимания на улюлюканье, доносившееся от костра, прибавляя шаг, чтобы догнать девушку.

Они вошли в рощу и зашагали по тропинке.

– А скажи-ка мне, барин, хороша ли барская жизнь? – заговорила Джафранка своим обычным, слегка насмешливым тоном. – Чем ты занимаешься целыми днями, если не смотришь на закат и не разыскиваешь едва знакомых цыганок по таборам? Не скучно тебе так жить, барин?

– Зови меня Фёдор.

– Фёдор, – повторила Джафранка. – Звучное у тебя имя. Так что ты любишь делать, Фёдор?

– Читать люблю. У меня в усадьбе хорошая библиотека, доставшаяся мне от отца. Осенью охоту люблю. Зайцев, уток стреляю.

Девушка перестала улыбаться.

– Нехорошо зверей убивать. Что они тебе сделали?

– Так зайцев в наших краях много, они всю капусту в деревне у баб на огородах погрызли.

– А что бы ты делал на месте зайца, если бы у тебя не было ни дома, ни денег, а есть хотелось? Тебе что, капусты жалко? – Джафранка развернулась к нему и посмотрела прямо в глаза серьёзным взглядом.

Фёдор не нашёл, что ответить. Эта девушка, такая разная и непредсказуемая, не переставала удивлять его. Меньше чем за сутки их знакомства она уже несколько раз поставила его в неловкое положение.

– Ладно, барин, вот и усадьба твоя, иди-ка ты домой, – цыганка закуталась в шаль по самый нос, только огромные чёрные глаза смотрели на Фёдора в упор, уже без улыбки, задумчиво и изучающе. Потом сделала шаг назад. – А зайцев больше не стреляй.

Она развернулась и зашагала назад в рощу.

– Давай встретимся завтра на этом же месте, – прокричал ей вслед Фёдор, но девушка не ответила и не обернулась. Он постоял немного, глядя на удаляющуюся фигурку, и вернулся домой, к великому облегчению Семёна, который уже три раза выходил на крыльцо с накинутым на плечи тулупом.

***

Фёдору снилось, будто он, ещё маленький мальчик, в новом шерстяном сюртучке, в лакированных туфлях, надетых на белые гольфы, стоит с матерью и отцом в церкви. У него первое причастие, и он очень волнуется. Федя совсем забыл, чему его учила мать, что он должен говорить и делать. И боится, что священник рассердится на него за рассеянность.

И точно, священник открывает рот и громоподобно что-то спрашивает у маленького Фёдора, но тот слышит только раскатистый звук его голоса и не разбирает слов. Священник продолжает греметь всё сильней и сильней. В двери церкви начинает кто-то стучать, как будто требует, чтобы Фёдор вышел и не задерживал службу, если не знает, что надо делать. Священник гремит, в дверь стучат, а Фёдор начинает задыхаться от волнения и страха.

Проснувшись и подскочив на кровати, тяжело дыша, он понял, что все звуки из его сна оказались реальностью. За окном надвигалась буря, самая ранняя в это время года на его памяти. Ветер бросал в окно мелкие веточки клëнов, растущих рядом с домом, молнии сверкали почти непрерывно, а раскаты грома заглушали стук в дверь и звон колокольчика. Не понимая ещё толком, что происходит, Фёдор выскочил в коридор в нижней рубашке и кальсонах.

По дому уже забегали проснувшиеся слуги, Семён, тоже во всем исподнем, кричал у запертой входной двери:

– Кого нечистый носит по ночам?

– Барина позови, – ответил снаружи женский голос, заглушëнный ветром и раскатами грома.

Семён приоткрыл немного дверь, глаза его расширились от удивления:

– Да ты что, ошалела совсем? Ступай прочь, пока я собак не спустил! Барин спит!

– Позови, тебе говорю! Иначе беда случится!

Фёдор уже спускался по лестнице, накинув на плечи первое попавшееся, что нашёл в темноте.

– Кто там, Семён?

– Да цыганка какая-то, Фёдор Аркадьевич! Ведь это ж надо столько наглости набраться – к барину ночью в дом заявиться!

– Цыганка? Ну-ка отойди.

Фёдор отстранил Семёна и открыл дверь. Джафранка, кутаясь в шаль с головой, стояла, дрожа от ночной свежести, и порывы ветра трепали полы её лёгкого пальтишка.

– Джафранка! Что случилось?

– Фёдор, дом у околицы, – она тяжело дышала, видимо, от быстрого бега, от долгого стука в дверь, от волнения. – Выведи людей… Скорей… Надо торопиться…

– Погоди, погоди. Ничего не понимаю. – Фёдор открыл шире дверь и хотел пригласить её войти. – О чём ты говоришь, какой дом? Ты входи, дрожишь вся. Да что случилось-то?

– Дом у околицы, Фёдор! Пойдём скорей, надо вывести людей! – продолжала твердить девушка.

Фёдор вспомнил разговор с цыганами у костра. «Джафранка сама приходит к нуждающимся, и только тогда, когда посчитает необходимым». Дом у околицы. Это дом Степана, садовника. Он живёт там с женой Серафимой и двумя маленькими детишками. Фёдор отступил на шаг:

– Входи. Дай мне минуту, я оденусь.

Уже взбегая вверх по лестнице, прокричал Семёну:

– Семён, одевайся. Никодима-кузнеца разбуди. Ждите меня во дворе.

Десять минут спустя непрерывные вспышки молний освещали четыре фигуры, бегущие по ночной Сосновке к дому садовника Степана, который часто помогал Семёну ухаживать за парком вокруг барской усадьбы. Иногда они пробирались огородами, чтобы сократить путь. Впереди бежали двое мужчин, сзади – Фёдор и едва поспевавшая за ними Джафранка. Добежав до дома, Никодим принялся стучать. Вспыхнул свет, открылась дверь, люди с испуганными заспанными лицами слушали сбивчивые объяснения странной компании, заявившейся ночью к деревенской семье.

Потом дверь распахнулась, все ввалились внутрь, Джафранка стала помогать Серафиме одевать спящих детей, заворачивать их в одеяла, выносить наружу, подальше от дома. Степан оделся и с остальными мужчинами, похватав какую попало утварь, выскочил вслед за женщинами.

Бежали прямо через огород, в поле. Запыхавшись окончательно, остановились и оглянулись. Молния, озарив ярким светом всю деревню, ударила прямо в дом Степана, расколов его надвое. От грохота все присели, схватились за уши. Крика Серафимы и плача детей не было слышно из-за воя ветра и треска огня, пожирающего деревянную избушку садовника. Расширенными от ужаса глазами четверо смотрели на пожар, слишком потрясённые, чтобы двигаться, слишком подавленные горем, чтобы разговаривать.

***

Фёдор и Джафранка сидели у камина, который разжëг вздыхающий и сокрушëнно качающий головой Семён, как только они вернулись в усадьбу. Джафранка, закутанная в плед, прихлëбывала горячий чай, держа чашку обеими руками. Фёдор пил коньяк, который Семён налил в стакан и силой вложил ему в дрожащие руки.

Семью садовника пристроили пока к одинокой Прасковье. Та уложила детей спать и еле отпоила травами воющую от горя Серафиму. Понурившему голову Степану Фёдор сказал: «Отстрою я вам дом, Степан! Вот увидишь, к Троице уже будешь в новых хоромах жить. Лучших плотников выпишу из губернии!»

– Джафранка, – наконец произнес Фёдор, видя, что девушка немного отогрелась, – я думаю, глупо было бы спрашивать, как ты узнала о пожаре, после того, что я о тебе слышал. Значит, это всё правда, что о тебе в таборе говорили?

– Глупо не разговаривать, барин, – тихо сказала цыганка. – Бог дал людям язык, чтобы разговаривать. Поэтому спрашивай всё, что хочешь.

– Пожалуйста, зови меня Фёдор. Как случилось, что ты узнала про пожар?

– По-разному случается. В этот раз мне приснилось. Во сне я всё чётко вижу. Иногда я чувствую, иногда просто приходит знание. Этого я не могу объяснить, знание возникает в голове, вот и всё. Это у меня от мамы, она так могла.

– Ты спасла жизнь моим крестьянам, я тебе очень благодарен. Скажи, что я могу сделать для тебя?

Джафранка рассмеялась.

– Так ты уже сделал. Поверил мне, впустил в дом, вышел со мной людей спасать. В таких случаях большего сделать невозможно.

Фёдор совсем недавно узнал эту девушку, но другого ответа почему-то не ожидал. Он долго молча смотрел на неё. От чая и тепла камина Джафранка раскраснелась, глаза её блестели в свете догорающих угольков. Она откинула плед, согревшись, и Фёдор отчётливо видел её упругую грудь под ярким платьем. Она поставила пустую чашку на стол.

– Пора мне, барин. В таборе привыкли, что я иногда ухожу, но всё же беспокоятся.

Она встала и пошла к двери. Когда она проходила мимо кресла, в котором сидел Фёдор, он поймал её руку. Она была удивительно мягкая и тёплая. Джафранка посмотрела на него долгим взглядом, прежде чем отнять руку. Молча пошла к двери. Открыв её, оглянулась.

– Приходи сегодня на закате на то место… Фёдор.

И скрылась за дверью.

Глава 3. Охотничий домик

Фёдор уже ходил взад и вперёд у ствола дерева, когда пришла Джафранка. От бури не осталось и следа, закат обещал быть сказочным. Было 1 апреля, и солнце за день прогрело воздух так, что девушка распахнула пальто, открыв взору Фёдора весь свой великолепный цыганский наряд.

Но, казалось, не только от бури не осталось следа, но и Джафранка была снова прежней, насмешливой и манящей, будто и не случилось вчера ничего. Даже наоборот, она была ещё свежей, чем прежде: слишком яркая для серых будней Фёдора.

– Ну, здравствуй, барин, – со своей обычной улыбкой сказала цыганка, – пойдём, покажешь мне твоих зайцев.

Девушка взяла Фёдора за руку, и они, выйдя из рощи, пошли через луг, обогнув табор, видневшийся вдалеке. Зайцы, действительно, были. Целая семейка паслась на лугу, Фёдор и Джафранка смотрели на них издалека, не приближаясь. Двое взрослых передвигались степенно, опираясь на передние лапы и высоко закидывая заднюю часть тела при каждом прыжке. Несколько малышей резвились под присмотром родителей, наскакивая друг на друга и кувыркаясь.

Джафранка смеялась так весело и заразительно, глядя на заячью семейку, что передала это веселье и Фёдору, который не переставал удивляться постоянным переменам в этой девушке. Они попытались приблизиться к зайцам, но те удирали каждый раз на безопасное расстояние, а затем продолжали заниматься своими заячьими делами.

Фёдор и Джафранка не заметили, как вошли в лес и пошли по знакомой Фёдору тропинке, которая привела их к охотничьему домику.

– Отец оставил мне эту землю, – рассказывал Фёдор, пока они шли, – в этом доме останавливались его друзья, которые приезжали к нему из города поохотиться. Я редко здесь бываю.

Они вошли в дом, и Джафранка сразу принялась ходить по комнатам и с интересом рассматривать коллекцию охотничьих ружей и ножей, рога лося на стене. Фёдор разжег огонь в камине, в маленьком домике быстро стало тепло. Джафранка погладила чучело куницы.

– Её убил твой отец?

– Нет, один из его друзей. Оставил ему на память.

– Ты не убивай их, барин, – опять повторила Джафранка, – нельзя зверей убивать.

– Так что же мне делать? – спросил Фёдор. – Развлечений здесь немного.

Джафранка медленно подошла к нему и обвила руками шею, прижалась всем телом и прошептала горячо в ухо:

– Люби меня… Фёдор.

***

Джафранка вернулась в табор уже затемно и сразу пошла к Василю. Самому старому и мудрому цыгану было 92 года, он почти не выходил из своего шатра. Когда табор переезжал на другое место, Василя клали в кибитку, и с ним всю дорогу находилась одна из цыганок, которая помогала ему в пути.

Джафранка нашла его сидящим в подушках, ноги Василя были укрыты пледом.

– Здравствуй, дочка, – Василь сразу заулыбался, увидев Джафранку, – мне уже рассказали о вчерашнем. Да будут благословенны все люди, которым ты спасла жизнь. Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо, Василь, спасибо. Я хотела спросить тебя, когда мы тронемся в путь?

– То же самое меня уже спрашивали другие цыгане. Наши мужчины хорошо поработали в соседних деревнях, больше здесь работы нет до тех пор, пока не стает снег. Крестьяне готовятся к посевной, а мы тем временем поедем дальше. Скоро во всех деревнях будет много работы, как для мужчин, так и для женщин.

– Спасибо, Василь. Тогда пойду собираться. Когда мы выезжаем?

– Завтра скажу Рамиру, чтобы оповестил людей, и дам им день на сборы. Послезавтра с утра тронемся.

Джафранка обняла старика и вышла из его шатра. Она не направилась к себе, где её ждала начинающая стареть Ида, которая заменила ей мать. Девушка пошла искать Рамира. Он был одним из троих мужчин, сидевших у костра в тот день, когда в табор приходил Фёдор. Рамир должен будет остаться за старшего в таборе, когда не станет Василя.

Джафранка нашла Рамира, сидевшего у своего шатра рядом с затухающим костром.

– Рамир, у меня будет к тебе просьба: если завтра придёт барин, скажи ему, что меня нет.

– Как скажешь, дочка, – Рамир обеспокоенно взглянул на неё. – Не обидел ли он тебя? Если что, мы ведь не посмотрим, что барин.

– Нет, нет, не волнуйся, просто скажи, что меня нет. Спокойной ночи, Рамир.

– Можешь не сомневаться, он ни до чего не дознается. Спокойной ночи.

Джафранка забралась в свой шатер, где Ида уже лежала, закутанная одеялами.

– Где ты была, дочка? Я поесть тебе оставила.

– Я не хочу, Ида. Ты спи, спи.

Девушка улеглась на своё место и укрылась с головой. Для всего табора она была «дочка» – как общее и любимое дитя. После гибели родителей не было ни одного человека в их маленькой общине, кто бы не заботился о ней. А после того, как Джафранка научилась пользоваться своим даром и помогать людям, весь табор стал ещё и гордиться ею, как собственной дочерью.

Молодая цыганка долго лежала с открытыми глазами, прислушиваясь к посапыванию Иды и вспоминая вечер, проведённый с Фёдором. Девушка не могла разобраться в своих чувствах. Она ощущала, что он хотел еë, и она дала ему то, что он хотел. Лишëнная волей судьбы родительской ласки, Джафранка искала в Фёдоре тепла и любви, и получила это. Но она кочующая цыганка, никогда не жившая на одном месте больше нескольких месяцев. Она знала, что никогда больше не увидит Фёдора.

***

– Фёдор Аркадьевич, здоровы ли вы, батюшка? Уж полдень скоро, а вы всё ещё почивать изволите, – Семён, постучав, нерешительно просунул голову в барскую спальню.

– А? Что? – с трудом проснувшись, Фёдор силился открыть глаза. – Семён? Чего тебе?

– Полдень, говорю, батюшка барин. Беспокоюсь, здоровы ли.

– Да, да, всё хорошо, Семён, сейчас встаю. Одеваться готовь. Да Прасковье скажи, пусть самовар ставит к завтраку.

– Сию минуточку! – Фёдор услышал, как Семён шептал кому-то в коридоре: «Слава тебе, Господи, здоров барин!»

Он уснул только под утро. Вихрь мыслей и чувств бушевал у него в голове и груди всю ночь. Они расстались недалеко от табора. Джафранка выскользнула из его объятий, отбежала, затем вернулась, сама крепко обняла Фёдора. Он слышал, как сердце стучит у неё в груди. Потом, ни слова не говоря, она скрылась в темноте.

Род Фёдора был не очень знатен, но и совсем безызвестными его предков тоже нельзя было назвать. Они не были богаты, но у всех родственников его отца всегда были земли и крестьяне. И теперь Фёдору предстояло разобраться, почему его, родовитого барина, так взволновала эта простая девушка. Да что там говорить, простая, – цыганка! Таборная цыганка, кочующая в кибитке, не имеющая своего угла на этой земле.

Фёдор вспомнил вчерашний вечер. Цыганка… Стройная девушка в ярком платье с накинутым сверху лёгким пальто, улыбающаяся ему. Длинные серёжки звенят при каждом движении головы. Ожидал ли он того, что случилось в охотничьем домике? Сначала ему казалось, что он жаждал этого как ничего и никогда в своей жизни. Но всё равно случившееся стало для него неожиданностью, которая сломала все его принципы, нарушила все законы его устоявшейся жизни.

Весь день Фёдор не находил себе места. Что ему делать? Идти к ней в табор? Как она даст ему знать, когда они встретятся? Он не помнил, что ел за обедом, отказался от чаю, наконец, когда солнце стало клониться к закату, приказал Семёну подать кафтан, вышел из дому и направился к роще.

Вечер был прохладный, но Фёдор не чувствовал ни ветра, который распахивал его незастегнутый кафтан, ни луж под ногами, вода из которых разлеталась в разные стороны при каждом его шаге. Он прошёл то место, где встретился впервые с Джафранкой, даже не остановившись, и направился прямо к табору.

У костра сидели всё те же три цыгана. «Караул у них тут не меняется», – подумал Фёдор. Подошёл к костру, поздоровался.

– Здорово, барин, – сказал Рамир, одетый, как и в прошлый раз, в красную куртку. – С чем на этот раз пожаловал?

– Могу я увидеть Джафранку?

– А её нет.

– А где она?

Все трое, как и в первый раз, воззрились на Фёдора удивлëнно.

– Барин, – терпеливо стал объяснять Рамир, – я же тебе в прошлый раз сказал: если Джафранка желает кого-то видеть, она или сама к нему приходит, или приглашает. Я понимаю, что это твоя земля, но мы люди мирные, никого не трогаем. Это наш табор, это наши кибитки, и если мы не хотим, чтобы кто-то сюда входил, мы не позволим ему войти. Это понятно?

Тот, другой, подпоясанный кушаком, сказал ласково:

– Иди подобру-поздорову, барин. Сказали же тебе: нет Джафранки.

– Передайте ей, что я приходил, – только и смог произнести Фёдор, потом повернулся и, не замечая луж под ногами, побрëл к роще.

На следующее утро одинокая мужская фигура в расстëгнутом кафтане и мокрых сапогах долго стояла на лугу под пригорком, где ещё вчера был раскинут табор. На земле осталось много следов от колёс кибиток и телег, сырая прошлогодняя трава была сильно примята, место недавно потушенного костра было заботливо присыпано землëй. Постояв так ещё немного, мужчина медленно пошёл прочь, но не к роще, а в сторону леса, к охотничьему домику.

***

Барина искали всей деревней, с фонарями и собаками, прочëсывая каждый уголок парка, рощи и леса. Нашли его в охотничьем домике, на постели, в грязном расстëгнутом кафтане, в горячечном бреду. На полу у кровати валялась пустая бутылка из-под бренди.

Фёдора погрузили на телегу и привезли в усадьбу. Сразу же послали за лекарем, который прописал давать барину микстуру каждые два часа и делать примочки из уксуса. У постели всю ночь дежурила Серафима, оставив малышей Прасковье. Семён бегал взад и вперёд, меняя уксусную воду для примочек, таская одеяла, подушки, дрова для камина. Под утро Фёдор очнулся.

– Семён, – прохрипел он, – пить.

Семён подбежал с кружкой воды, Серафима подняла барину голову и поднесла к его пересохшим от жара губам кружку. Фёдор стал пить маленькими глотками, едва переводя дух от слабости. Наконец, напившись, откинулся на подушки. Семён принялся причитать:

– Да виданное ли это дело, батюшка Фёдор Аркадьевич, ночью по лесу шастать полураздетому, а потом в охотничьем домике бренди пить! Поглядите-ка, простыли-то как! Да был бы жив батюшка Аркадий Тимофеевич, царствие ему небесное, он бы мне голову снëс начисто!

Фёдор снова закрыл глаза. Он очень устал, а от причитаний Семёна у него разболелась голова. Он не помнил, как оказался в охотничьем домике, не помнил, как пил. Вспомнил лишь, как утром после бессонной ночи пришёл на то место, где стоял табор, и не нашёл там никого. А ещё он помнил Джафранку. Теперь он понял: она околдовала его.

Да, страсть была, да такая, какой в жизни своей Фёдор не испытывал. Но она исчезла, как только исчезла Джафранка. И теперь Фёдор лежал больной и разбитый, с жестокой простудой, которую он подхватил, расхаживая по лесу в расстëгнутом кафтане. Нет, он не держал на неё зла. Фёдор знал, что никогда её не забудет, но эти воспоминания не будут жечь ему сердце.

Глава 4. Утренняя находка

Табор стоял километрах в ста пятидесяти от Сосновки. Цыгане объехали несколько деревень, и в каждой из них для кого-нибудь да находилась работа – от пахоты до сенокоса. Был июль, и табор остановился недалеко от деревни Слободки, раскинув шатры над извилистой рекой, рядом с еловым лесом.

Вечером решили устроить праздник по случаю сенокоса. Костëр разожгли огромный, в человеческий рост. В музыкантах в таборе недостатка не было, пение скрипки и звон бубнов разносились над речкой и были слышны в деревне. Танцевали все вместе: мелькали пестрые юбки цыганок, взмахивали яркими крыльями шали, звенели бусы и отбивали чечëтку каблуки цыган.

Джафранка кружилась, улыбаясь, и мягкие изгибы её тела извивались в такт музыке. Перед её глазами мелькали весëлые лица, разноцветные шатры, искры от костра. Всё быстрей и быстрей, это мельтешение слилось в один яркий хоровод, и она уже не понимала, в каком направлении кружится. Вдруг этот хоровод разорвался, ëлки взметнули свои верхушки к звëздам, которые тотчас погасли, и Джафранка провалилась в темноту.

Очнулась она в своём шатре. Открыв глаза, увидела склонëнное над ней обеспокоенное лицо Иды.

– Что с тобой, милая? Как ты меня напугала!

– Всё хорошо, Ида, не волнуйся.

– Да как же хорошо? Ты никогда раньше в обморок не падала! Надо показать тебя доктору, дочка. Завтра скажу Янушу, чтобы отвëз тебя в больницу.

– Нет, Ида, не надо, у меня уже всё прошло, – Джафранка попыталась встать, но Ида удержала еë.

– Нет, нет, не вставай, ты совсем больна!

– Я не больна, Ида.

– Ну как – не больна? Вон, бледная какая!

– Я не больна, Ида! Я беременна…

Ида замерла, изумлëнно глядя на Джафранку. Открыла было рот, но тут же закрыла его рукой. Наконец, произнесла шëпотом:

– Беременна… Да как же… Да когда же…

– Ида, помнишь, я в одной деревне, в Сосновке, помогла людей спасти в грозу? Дом у них сгорел, помнишь?

– Ну, помню. Барин ещё тот приходил к нам…

– Тот барин ко мне приходил, – Джафранка помолчала, потом продолжила: – Ходил он за мной, искал повсюду. Я подумала: ну, пофлиртую я с барином, всё развлечение. А оно вот как вышло. Я с тех пор его больше не видела.

– Так он не знает?

Джафранка покачала головой.

– Ну, ничего, милая, – Ида быстро вернулась в свое обычное невозмутимое состояние. – Ребёночка мы вырастим, в таборе всем места хватит! Рамир тебе отдельную кибитку даст, будешь как барыня разъезжать.

И она сама засмеялась над своей же шуткой:

– Вот уж точно, барыня!

Джафранка улыбнулась, но ничего не сказала. Она задумчиво слушала болтовню Иды и думала о маме. Как ей не хватало её все эти годы. Сколько важных решений ей пришлось принять самой, не спрашивая ни у кого совета. Сколько раз она сомневалась, правильно ли поступает, но всегда шла туда, куда её звало сердце. Вот только сейчас сердце молчало. Она носила под ним дочку, Джафранка это знала. Она знала даже день, когда девочка должна была родиться – 2 января. Молодая цыганка лишь надеялась, что после этого сердце ей подскажет, что надо делать. Сердце или мама.

***

Фёдор, как и обещал, выстроил новый дом для семьи Степана. Оправившись от продолжительной простуды, он нанял лучших плотников, и к Троице Серафима с ребятишками перебралась в новую избу. Во время болезни Фёдора она не отходила от его постели и слышала, как в первую ночь в бреду он повторял: «Джафранка… Джафранка». Проницательное женское сердце быстро смекнуло, в чëм заключалась причина ночного шастанья барина по лесу.

«Эх, горемычный, – думала добрая женщина, – обвела тебя вокруг пальца шальная девка! Ну, да ничего, мы тебя, неприкаянного, поставим на ноги!»

С тех пор жизнь в Сосновке потекла своим чередом. Прошло лето и наступила осень. Фёдор не охотился и не наведывался больше в охотничий домик. Он и сам не знал, почему. То ли воспоминания ещё были слишком свежи, а может, потому, что Джафранка запретила стрелять зайцев. Сила этой девушки всё ещё была рядом с ним. Любви не было, страсть пропала, а сила осталась. Как будто его дом и вся его жизнь были чем-то отмечены, а чем – Фёдор и сам не понимал.

Прошли осень и зима. В одно ранее утро в конце апреля, когда солнце ещё только поднималось над горизонтом, усадьбу разбудил истошный крик вышедшей на крыльцо Прасковьи, заставив замолчать испуганных петухов:

– Да что же это делается-то, батюшка барин Фёдор Аркадьевиииииич! – причитала Прасковья. – Ой, помогите, святые угодникиииии!

На крик выскочил Семён в одном исподнем.

– Ты что орешь как оглашëнная?! Барин ещё почивать изволят!

Прасковья, белая как полотно, с вращающимися глазами, указала на ступеньки крыльца. Семён взглянул вниз и стал креститься.

***

Табор ехал по заснеженной дороге, лошади с трудом тащили тяжëлые кибитки, в которых цыганки кутали своих малышей, а цыгане курили трубки, чтобы согреться. В своей кибитке на толстых одеялах лежала Джафранка, укутав большой живот старым тулупом мужа Иды. Был вечер первого дня января, цыгане отметили Новый год на ярмарке в одной из деревень и продолжали свой путь.

– Ида, – попросила Джафранка, – не могла бы ты сказать Рамиру, чтобы он зашёл к нам?

– Сейчас, милая, – тут же подхватилась Ида, – мигом его приведу.

В таборе привыкли: если Джафранка что-то чувствует, надо относиться к этому серьёзно. И даже Рамир, оставшийся за старшего после смерти Василя прошлой осенью, приходил на зов Джафранки без вопросов. Это была последняя воля Василя, который разговаривал с ней в день гибели её родителей. Перед смертью он сказал Рамиру: «Эту девочку береги. Да научи цыган всегда слушать, что она говорит».

Рамир выпрыгнул из своей кибитки и бегом по снегу догнал ту, где ехала Джафранка. Сзади за ним семенила Ида, путаясь в длинных юбках.

– Что, дочка? Ты хотела меня видеть, – сказал вожак, как только опустился на колени перед беременной девушкой.

– Рамир, могли бы мы остановиться завтра на денёк?

Рамир просиял лицом:

– Никак приспело тебе?

– Приспело, Рамир, – улыбнулась Джафранка. – Но ты не волнуйся, завтра к утру, время ещё есть. Скажи цыганам, чтобы костры развели и воду согрели.

– Ох, голубушка ты моя, – закудахтала Ида, – пойду Саре-повитухе скажу.

На следующее утро Джафранка проснулась от боли в животе. Боль была не сильная и быстро стихла, а потом вернулась через довольно продолжительное время. Тогда девушка разбудила Иду:

– Ида, пора.

Заполыхали костры, загремели чаны. Воду запасли заранее в больших бидонах, её возили на телегах из колодца за семь километров от стоянки табора. Деловая Сара расхаживала среди кибиток, покрикивая:

– Так, ромалэ, идите-ка вы все в лес, нечего вам тут делать. Хворосту наберите и разожгите шесть костров вокруг кибитки Джафранки. Останутся только женщины – греть воду и стирать полотенца. Роза, ты собери всех ребятишек, отведи их в мою кибитку да пригляди за ними.

Из-под Джафранки убрали все одеяла, оставили только одно, самое старое. Ида заботливо укрыла её тулупом своего мужа.

– Вот и малыш не замëрзнет, а я его сразу в покрывальце заверну.

– Малышка, – поправила Джафранка, немного задыхаясь.

– Да неужто ещё одну девчушку подаришь бабке на старости лет? Вот радость-то!

Наконец Сара выгнала и Иду из кибитки, от той всё равно было мало толку. Она слонялась вокруг, заламывая руки и слушала стоны Джафранки да крики Сары:

– Воды! Полотенец! Нож прокалите на костре!

Громкий натужный крик Джафранки сменился плачем новорождëнной девочки. Послали в лес за замëрзшими цыганами, которые, разведя костры, снова ушли, чтобы не мешать женщинам. Дружной гурьбой расселись у огня, отогреваясь и с нетерпением ожидая, когда выйдет из кибитки Сара и расскажет новости. Та, закончив последние процедуры с мамой и малышкой, вышла, послав вконец измученную неизвестностью Иду побыть с роженицей.

– Всё, ромалэ, у нас новая цыганочка!

Дружный хор огласил лес. Побежали за скрипками и гитарами, женщины, воспользовавшись большим количеством огня, принялись готовить еду. Все хотели есть, устав за день, и все хотели праздника.

Ида крепко обняла Джафранку, держащую девочку на руках.

– Милая ты моя! Как ты? Устала, настрадалась! Дай дочурку-то посмотреть. Красавица! Настоящая цыганка!

– Возьми ее, Ида, отнеси Саре, я отдохну немного.

– Конечно, конечно, родная, – женщина взяла малышку. – А как мы её назовем?

– Не время пока, Ида.

Той показалось, что она ослышалась.

– Как – не время? Как же девочка без имени… Да и твоя правда, подумаем об этом завтра, отдыхай.

На следующий день табор тронулся в путь. Джафранка не захотела отдельную кибитку и осталась с Идой. Вот только девочку она всё время отдавала Саре, та приносила малышку только покормить. Обеспокоенная Ида предложила Джафранке сотню имён для новорождëнной цыганочки, но та лишь твердила: «Не время».

В таборе хоть и обсуждали эту историю, но вполголоса. Рамир велел всем молчать и ждать решения Джафранки, да и остальные привыкли, что таборной ведунье надо доверять. Так прошло почти четыре месяца.

Однажды Джафранка попросила двоих цыган отвезти её на телеге в одно место. Это было привычно, потому что её часто возили по близлежащим деревням, когда у неё случались видения. Но в этот раз Джафранка взяла девочку, завëрнутую в тëплое одеяло. Мужчины удивлëнно переглянулись, но ничего не сказали. Значит, так надо. Она сказала им, куда ехать.

***

Ранним утром, ещё затемно, молодая женщина в ярких одеждах с большим свëртком в руках тихо пробиралась к барской усадьбе в Сосновке. Она вошла в ворота, подошла по дорожке к крыльцу и села на ступеньки. Откинула одеяльце и поцеловала маленький лобик. Девочка спала. Женщина прошептала малышке:

– Будешь ты, моя дорогая, оберегать всех женщин твоего рода вплоть до пятого колена, на этом свете и на том. Будешь ты отгонять от них беды, как только они поставят под угрозу их жизни. Да хранит тебя Господь и весь род твой!

Женщина положила девочку на ступеньки и ушла. Через час крик Прасковьи поднял на ноги всю деревню.

***

Свëрток развернули в столовой прямо на столе. Маленькая новорождëнная девочка с едва пробивающимися чёрными кудряшками на голове была одета в крошечное розовое платьице, её ножки были обвëрнуты простым холщовым покрывальцем. На вид ей было месяца четыре. Проснувшись, девочка тихонько захныкала.

Вокруг стола молча стояли и смотрели на малышку Фёдор, Семён, Прасковья и Серафима, пришедшая, как всегда, рано утром, чтобы помочь на кухне. Первой нарушила молчание мудрая не по годам Серафима:

– Фёдор Аркадьевич, девочку-то надо бы одеть да покормить. Если позволите, я мигом сбегаю домой. Хоть у меня и мальчишки, но в этом возрасте им ещё всё равно, а у меня от моих ребятишек осталась кой-какая одежонка. Прасковья, согрей-ка молока.

– Серафима, я… Ведь это, – Фёдор был в таком шоке, что не мог говорить. Всё в этой малышке напоминало ему Джафранку. Те же огромные глаза, милый овал личика, чёрные кудрявые волосы. Ошибся бы только слепой. Он вспомнил их встречу в охотничьем домике, прикинул по времени. Сомнений не было: это его дочь. Его и Джафранки.

– Ну, что вы, Фёдор Аркадьевич, – вздохнула Серафима, – дело-то житейское. Цыганочка ваша, думаю, не вернётся. Не в их это правилах, такой уж они народ. Но не пропадать же девчушке. Что ж делать, раз так случилось.

– Так ведь я ни разу в жизни ребёнка на руках не держал. Что ж я с ней делать буду? – промямлил Фёдор.

– А вы не волнуйтесь, Фёдор Аркадьевич! – оживилась Серафима. – Я двоих вынянчила, вынянчу и третью. Я вам помогу! Вы только скажите, как мы поступим: взять мне её себе на воспитание? Только мне кажется, что должна она в барском доме воспитываться. Как-никак, маленькая барышня.

Фёдор подошёл к девочке и осторожно потрогал её ручку. Она схватила его за палец. Он вздрогнул, засмущался, хотел отдëрнуть руку, но малышка не отпускала. Все весело засмеялись, улыбнулся и Фёдор.

– Да, ты права, Серафима, оставим её в доме. Но ты будешь приходить?

– Ну, конечно, буду, Фёдор Аркадьевич!

– Ей надо бы кой-чего купить, да я ничего не понимаю в детях. Не могла бы ты, Серафима, поехать со мной в город? Ты ведь знаешь, что нужно детям.

– О чём разговор, Фёдор Аркадьевич! Непременно съездим!

Серафима сбегала домой, принесла девочке одежду, Прасковья приготовила молоко. Фёдор смотрел, как Серафима умело кормит малышку, переминаясь с ноги на ногу.

– А какое у неё имя, Серафима?

– Вот этого я не могу знать, Фёдор Аркадьевич.

– Семён! Прасковья! Не было ничего рядом с девочкой на крыльце? Записка, может?

– Не было, батюшка Фёдор Аркадьевич! Вот те крест, выходим мы с Прасковьей на крыльцо – кулëк лежит! И ни души кругом!

– Надо бы ей имя дать, Серафима.

– Непременно надо, Фёдор Аркадьевич. Окрестить надо девочку. Батюшка в церкви и даст ей имя.

– Это надо в Кошкино ехать, – сразу стал деловым Фёдор, – завтра же поедем, Семён, приготовь упряжку. Серафима, ты согласна стать крëстной матерью девочке?

– Ой, батюшка Фёдор Аркадьевич, – расчувствовалась Серафима, – честь-то какая! Я её как родную любить буду! Хорошенькая какая девочка-то!

– А ты, Семён, крëстным будешь? Мне, право, некого больше просить…

– Непременно буду, Фёдор Аркадьевич, – принялся кланяться Семён, – непременно буду!

Глава 5. Неожиданное знакомство

Джафранка вернулась в табор к обеду следующего дня. Накануне вечером Сара хватилась девочки, но ей сказали, что малышку забрала мать. Сара удивилась: Джафранка никогда не брала девочку, повитуха всегда сама носила её кормить. Она пошла к Иде.

– Ида, где Джафранка?

– Она попросила Януша и Фрола отвезти её куда-то.

– А девочка где?

Ида испуганно взглянула на неё.

– А разве она не с тобой?

Сара покачала головой. Женщины молча смотрели друг на друга расширенными глазами.

Ида не спала всю ночь, всё утро не находила себе места. Наконец после полудня увидела Фрола и Януша с каменными лицами, возвращавшихся на телеге в табор. Ида бросилась к ним.

– Где Джафранка и девочка?

Мужчины переглянулись.

– Она сошла недалеко отсюда, сказала, что хочет прогуляться, – сказал Януш.

– Куда она пошла?

Фрол указал в сторону реки. Ида побежала по тропинке и вскоре увидела Джафранку, которая сидела на берегу, обхватив колени руками и глядя на воду. Она подбежала к ней.

– Дочка, что случилось? – Ида тяжело дышала от бега. – Где девочка?

– Я отвезла её отцу.

Ида присела на корточки перед Джафранкой и заглянула ей в глаза.

– Как отвезла? Насовсем?

– Насовсем.

Лицо Иды болезненно исказилось. Она полюбила девочку, часто ходила к Саре, чтобы поиграть с ней. Теперь она всё поняла. Джафранка с самого начала знала, что отдаст дочку. Вот почему она не выбрала ей имя, вот почему отказывалась проводить с ней много времени – чтобы не привыкнуть. Но она знала: материнское сердце всё равно болело.

– Там ей будет лучше, Ида. Станет барышней, получит образование.

Ида обняла Джафранку, уткнулась ей в плечо, заплакала.

– Горемычная ты моя, – она снова заглянула ей в глаза, прошептав: – Но почему?

– Так мне повелела мама.

***

Девочку окрестили в кошкинской часовне и назвали Анастасией. Накануне Фёдор с Серафимой съездили в город, купили крестильное платьице, кучу другой одёжки и обуви, колыбельку, посуду, одеяльца, покрывальца – новоиспечëнный папаша скупил бы всё, но Серафима его остановила.

– Дети быстро растут, Фёдор Аркадьевич. Малышка и половины этого не успеет переносить.

Фёдор сам не ожидал, что дни его наполнятся таким смыслом. Он считал нормальной свою устоявшуюся жизнь, никогда не чувствовал, что ему чего-то не хватает. Появление в доме ребёнка перевернуло всё с ног на голову. Фёдор приказал оставить девочку в усадьбе и нанял в помощь Серафиме кормилицу и няню.

Серафима чувствовала себя важной персоной в барском доме. Фёдор устроил её детей в школу в Кошкино, они приезжали домой только на выходные, и Серафима посвящала всю себя крестнице. Когда наступило лето, в парке на лужайке расстилали одеяло, и Серафима с няней выносили маленькую Нюсю, как звал её отец, поиграть на солнышке. Фёдор сам веселился как ребёнок, глядя на дочку.

Когда Нюся немного подросла, ей наняли гувернантку, которая учила её чтению и письму, а также ботанике и истории царского рода – словом, всему, что знала сама эта выписанная из города за не очень высокое вознаграждение дама. Хозяйство Фёдора не приносило большого дохода, но он из кожи вон лез, чтобы дать дочке хоть какое-то образование. Его библиотека была в полном распоряжении гувернантки, а дочери он купил прекрасное издание о династии Романовых. Крëстные помогали ему, как могли, заботиться о маленькой Нюсе.

– Не знаю как и благодарить тебя, Серафима, – говорил он, – ума не приложу, что бы я без тебя делал.

– Благодарить надо не меня, Фёдор Аркадьевич, – Серафима указала на малышку, – а её мать. Если бы не она, ни меня, ни всей бы моей семьи в живых не было. Вы уж простите меня за прямоту: хоть и непутëвая она, а только радость всем нам принесла.

– Да, – тихо произнес Фёдор.

***

Никто не знал, в какой день родилась Анастасия. Ей праздновали именины в день крещения, 28 апреля. В год, когда ей исполнилось четырнадцать, в этот день выдалась и Пасха. В пятницу Семён поехал в город, где Нюся училась в гимназии, и привез её в Сосновку на пасхальные каникулы.

Нюся любила Сосновку, где она выросла, где жил её отец и крëстные. От отца она унаследовала любовь к долгим прогулкам на природе. Когда была маленькая, гуляла с няней, потом – с отцом или с Серафимой, которая любила ходить по грибы и передала эту любовь Нюсе. Она захлëбывалась от восторга, если ей удавалось найти красивый гриб, долго не хотела класть его в корзинку, держала в руках и любовалась. Придя домой, с гордостью показывала Фёдору, какие именно грибы нашла она.

В этот год Анастасия впервые вышла гулять одна. Она выпросилась у отца, пообещав, что погуляет только в роще. В субботнее утро перед Пасхой у всех было много дел, и Фёдор позволил, видя, что сопровождать её некому. С легкой пелериной на плечах, в светло-сером платье с широкой юбкой, Анастасия весело шагала по роще, которую очень хорошо знала. Дойдя до конца рощи, она захотела пройтись по лугу, чтобы посмотреть, достает ли уже трава до её юбки.

Хоть девушка и помнила наказ отца не выходить за пределы рощи, но эти маленькие развлечения из детства влекли еë, и она подумала, что не случится ничего плохого, если она побегает немного по лугу. Сойдя по тропинке с пригорка, Анастасия остановилась. Ей показалось, что кто-то зовёт еë. Это был не звук. Она почувствовала непреодолимое желание войти в лес. Ноги сами понесли её по лесной дороге, всё дальше и дальше, пока сзади лес не сомкнулся за ней, и не стало видно просвета.

Нюся шла и шла по дороге и наконец вышла на широкую поляну. Её взору открылось зрелище, которого она не видела никогда в жизни. Заставившее её ахнуть от изумления. Посреди поляны стояли яркие шатры, телеги, покрытые цветастыми покрывалами, невдалеке паслись кони, а посреди поляны на поблëкшем ковре сидела старая женщина в разноцветных одеждах, с крупными серëжками в ушах и увешанная бусами. Она сразу увидела Анастасию.

– Здравствуйте, бабушка, – вежливо произнесла девушка.

– Здравствуй, барышня, – ответила старуха, – каким ветром тебя занесло сюда, милая?

– Я просто гуляла. Что это за место? Вы здесь одна?

– Одна. Это цыганский табор, красавица. Все цыгане уехали в город на ярмарку. Женщины – погадать, мужчины – сладостей закупить ребятишкам на Пасху. Я стара уже стала для таких поездок.

Анастасия слушала её с расширенными глазами. Цыганка! Она слышала истории от деревенских женщин, что цыгане воруют детей, и немного испугалась. Но эта старуха не выглядела злой.

– Подойди, не бойся, – пригласила её цыганка, – хочешь, погадаю, если уж пришла?

– У меня нет с собой денег, – нерешительно сказала Анастасия.

Цыганка засмеялась.

– Иди, иди сюда, посиди рядом со старухой. Я тебе пару карт раскину.

Анастасия подошла и, не найдя, куда сесть, расправив юбки, уселась прямо на старый ковëр цыганки. Та вытащила из-под множества оборок, нашитых на платье, колоду карт. Взяла одну и внимательно посмотрела на девушку.

– Кто твоя мать, красавица?

– У меня нет матери. Меня воспитывали отец и крëстные. Крëстная Серафима сказала, что меня подкинули.

– У каждого есть мать. И у тебя есть.

– А кто она, бабушка?

– Возьми-ка сама карту.

Анастасия повиновалась. Посмотрев на карту, старуха сказала задумчиво:

– Ты её не помнишь. И никогда не увидишь. Что бы ты ни узнала, не ищи её, тебе это не надо. Но кое-что я могу тебе сказать.

Старуха взяла ещё одну карту и воззрилась на Анастасию так, как будто увидела привидение.

***

Анастасия так испугалась взгляда старухи, что побледнела и пролепетала:

– Что вы увидели в картах, бабушка?

– Ты цыганка! – воскликнула та. – Да не простая цыганка!

– Как – цыганка? – едва шевелила побелевшими губами девушка. – Что значит – «не простая»?

– А это ты у своего отца спроси. А теперь ступай. Больше я тебе сегодня ничего не могу сказать.

Анастасия поднялась со старого ковра и на негнущихся от страха ногах направилась к лесной дороге. Как только поляна скрылась из виду, девушка помчалась домой со всех ног. Она испугалась не старухи и не известия, что у неё есть мать, а самого взгляда старой женщины и того, что она ей сказала. Она цыганка? Как такое возможно? И почему это так напугало саму старуху? Девушка не помнила, как она добралась до дома.

В усадьбе её уже хватились. Время близилось к обеду, а Нюся всё ещё не вернулась. Обыскали всю рощу, кричали и звали в парке. Семён собрался было седлать коня барину, чтобы объехать вокруг деревни, но тут увидели бегущую к дому девушку. Волосы её растрепались, пелерина съехала набок. Увидев, в каком состоянии вернулась дочь, Фёдор почувствовал неладное.

– Что, Нюсенька, что? – он схватил её в охапку, принялся ощупывать, взял её лицо в ладони, заглянул в глаза. – Ты цела, доченька? Кто тебя обидел?

– Цыганка… Цыганка… – только и повторяла дрожащая девочка.

От услышанного страх Фёдора мигом передался остальным. Анастасию увели в дом, уложили в постель, Серафима заварила ей ромашковый чай. Дрожать девочка перестала только после того, как её укрыли двумя одеялами. Когда она немного успокоилась, Фёдор присел на край её кровати и взял Анастасию за руку.

– Нюсенька, милая, как ты нас всех напугала! Расскажи, дорогая, кто тебя обидел?

– Никто, батюшка. Я просто испугалась.

– Кого ты испугалась, милая?

– Батюшка, ты только не ругай меня. Я сама не знаю, как зашла в лес. Но там была цыганка…

– Цыганка, – страх снова сковал Фёдора.

Все эти годы он боялся, что вернëтся Джафранка и заберёт у него Нюсю. Он никому не говорил о своих страхах, да и сам гнал эти мысли, понимая, что вряд ли матери снова понадобится дочь, если она бросила еë. Но рассказ Анастасии заставил его насторожиться.

– Какая цыганка, Нюсенька? Что она тебе сказала?

– Она была очень старая, батюшка. Она мне погадала. Сказала, что я тоже цыганка, но только особенная, и что я должна спросить об этом у тебя.

Фёдор знал, что настанет и этот день, когда он должен будет рассказать Анастасии историю её матери. В том, что девочка до сих пор не спрашивала о своём происхождении, ему очень помогала Серафима, придумывая всякие прибаутки и рассказывая их Нюсе. Он отпустил руку дочери.

– Нюсенька, – начал Фёдор, тщательно подбирая слова, – я и твоя мама… мы познакомились случайно. Ты уже взрослая девочка, но я не рассказывал тебе ничего, потому что… ну, в общем, это правда. Твоя мама была цыганка.

Анастасия привстала, ловя каждое слово отца.

– То есть, не была, а есть… Дело в том, что я не знаю, где она. Я её больше не видел. Серафима сказала, что тебя подкинули. И это правда. Это мама тебя принесла к нам и оставила на крыльце, когда ты была ещё совсем маленькая.

– Она бросила меня?!

– Милая, она жила в таборе, с кочующими цыганами. У них никогда не бывает своего дома. Они живут, где придется: в поле, в лесу, понимаешь? Как та цыганка, которую ты встретила утром. Ну, что это за жизнь? Твоя мама правильно сделала, что принесла тебя к нам.

Анастасия задумалась, перебирая пальцами край одеяла.

– А что значит, что я особенная цыганка?

– Видишь ли, у твоей мамы был дар предвидения. Она даже спасла всю семью Серафимы от смерти, заставив меня ночью вывести их из дома, в который вскоре ударила молния. Она рассказывала, что этот дар ей передала её мать в момент своей смерти. Возможно, та старая цыганка в лесу что-то увидела в тебе. Может, и тебе со временем передастся этот дар.

– Она передаст мне его, когда умрёт?

– Этого я не знаю, дорогая.

Глава 6. Гадалка

На Анастасию сначала очень подействовала эта история, но потом она успокоилась. Страх сменился лёгким волнением, которое переросло в любопытство. Свою мать девушка не знала и не помнила, а то, что она была цыганкой, будоражило её юный девичий ум. Анастасия чувствовала, что та старая цыганка может ещё многое ей рассказать.

На следующий день Фёдор, Семён и Серафима съездили в церковь, оставив Нюсю дома, не позволив ей встать с постели рано. С ней оставили Прасковью. Вернувшись, устроили праздник по случаю Пасхи и именин Анастасии. Гуляла вся деревня, и о вчерашней истории девушке старались не напоминать.

Через несколько дней, набравшись храбрости, девушка вышла из усадьбы, на этот раз ничего никому не сказав. Обойдя дом с другой стороны, чтобы её никто не увидел, она прошла через заднюю часть парка и побежала к роще, а оттуда через луг в лес. Пробежав большую часть лесной дороги, Анастасия издалека услышала громкие голоса цыган и увидела мелькание разноцветных юбок. Она совсем забыла, что старуха уже может быть не одна, и в замешательстве медленно шла по дороге, испугавшись такого количества цыган. У края поляны девушка остановилась, не зная, что ей делать дальше.

– Смотрите-ка, кто к нам пожаловал! – один молодой цыган, парень лет восемнадцати, заметил Анастасию, которая стояла на дороге, нервно теребя уголок пелерины. – Вот так барышня! Гляди-ка, какая красотка!

Все тут же оставили свои дела и принялись разглядывать девушку. У неё от страха ноги приросли к земле, и кровь отхлынула от лица. Она упала бы без чувств, если бы её не увидела старая цыганка, всё ещё сидевшая на своём выцветшем ковре. Видимо, старуха уже не могла ходить, потому что она лишь прикрикнула на молодëжь, не вставая с места:

– А ну-ка, ромалэ, оставьте барышню! Ишь, разошлись! Никак, молоденьких девушек отродясь не видали?

Когда цыгане расступились немного, не переставая перешептываться и насмешливо поглядывать на Анастасию, старуха поманила её к себе:

– Поди-ка сюда, девонька.

Анастасия с опаской сошла с дороги на поляну и нерешительно пошла к старухе, то и дело оглядываясь на молодых цыган. Она подошла к старой женщине, снова вежливо поздоровавшись:

– Здравствуйте, бабушка.

– Садись, барышня. Что ты сегодня мне скажешь?

– Бабушка, моя мама была цыганской ведуньей, а ей этот дар достался от её матери.

– Вот оно как, – задумчиво сказала старуха.

Потом вытащила свою потрëпанную колоду карт и велела Анастасии взять две. Всё это время вокруг них поодаль крутился тот парень, который первым заметил девушку. Анастасия украдкой взглянула на него и покраснела. Потом взяла две карты и отдала их цыганке.

– Вот что я тебе скажу, девонька, – сказала старуха, взяв карты и заметив взгляд Анастасии в сторону парня, – судьбу свою ты не здесь ищи. В городе ты будешь жить, там и замуж выйдешь. Только вот счастье твое недолго продлится.

– Почему же, бабушка?

– Девочка моя, открою тебе один секрет. Карты ведь – это просто бумага, они ничего не говорят. Но каждая карта имеет свое значение, и оттого, как карты выпадут, надо толковать это значение. Однако гадалка многое должна уметь увидеть в человеке, который сидит перед ней. А если она с ним поговорит, то может узнать больше, чем сам человек о себе знает. Я вижу по твоему характеру, что ты много чужого горя на себя способна принять.

Цыганка, видя, что Анастасия заинтересовалась её рассказом, начала объяснять ей значение карт. Девушка так быстро всё запомнила, что старуха сама удивилась.

– Положи передо мной три карты, – велела она ей.

Анастасия повиновалась.

– Вот она, твоя судьба! Дар твоей матери ты получишь, когда гадать научишься. Через карты ты будущее видеть будешь. Приходи-ка ты ко мне ещё, я тебя научу не только карты, но и людей понимать. По тому, что каждый говорит и делает, можно все его мысли прочитать, все его дела предсказать и его будущее узнать. Приходи, я тебя научу.

Анастасия все каникулы ходила в табор к старой цыганке, и та учила её гадать. Однажды девушка сказала, прощаясь:

– Завтра я не приду, бабушка, уезжаю в гимназию.

– Поезжай с Богом, деточка, больше мы с тобой не увидимся. Вот, возьми-ка. – Старая женщина вытащила свою колоду карт. – Мне они больше не понадобятся.

– Спасибо, бабушка.

Анастасия взяла карты, крепко обняла старуху, повернулась и зашагала по лесной дороге к дому.

***

На выпускной вечер в женскую гимназию, где училась Анастасия, пригласили и выпускников из мужской гимназии. Шёл 1889 год, Анастасии исполнилось 17 лет. Утром того дня, когда она вышла прогуляться, на улице к ней подскочил какой-то молодой человек, сунул ей в руки листок бумаги и быстро скрылся за углом. Опешившая Анастасия машинально опустила глаза и прочитала: «Прокламация… Пропаганда… Революция… Власть народу…». Она ничего не поняла и бросила листок в урну.

К своему удивлению, вечером она увидела этого молодого человека на выпускном в гимназии. Он тоже заметил девушку, узнал её и подошёл к ней.

– Добрый вечер, сударыня. Разрешите представиться – Пётр Нечаев.

– Анастасия Вяземская.

Молодой человек слегка щëлкнул каблуком и наклонил голову. Он показался ей очень приятным и обходительным.

– Вы танцуете? – спросил Пётр девушку.

– Да, – ответила та.

– Разрешите вас пригласить?

– С удовольствием.

Анастасия любила танцевать. В гимназии преподавали уроки танцев, и это были её самые любимые часы, не считая вечернего времени, которое она всегда проводила за чтением. Они закружились среди других пар, и Пётр только сейчас заметил, какая была красавица эта девушка, которую он встретил утром. Чёрные кудрявые волосы, заплетённые сзади в косу, были такие густые и тяжëлые, что казалось, она с трудом удерживает голову, всё время откидывая её назад. В огромных глазах мягко отражался свет первых электрических лампочек, которые установили в тот год в гимназии по случаю выпускного бала. Девушка спросила его с любопытством:

– Мы ведь встречались сегодня, правда? Вы дали мне…

– Какой чудесный бал, не правда ли, Анастасия? – громким голосом перебил её Пётр.

– Да, – ответила она, удивлëнно взглянув на нового знакомого.

Танец закончился, после было угощение, затем они снова танцевали и, казалось, сдружившись, забыли начатый разговор. Но Анастасия по природе своей была очень любопытной. Она чувствовала, что молодого человека окружает какая-то тайна. После бала девушка должна была вернуться в свою комнату, которую она делила с двумя другими гимназистками.

Через несколько дней молодые выпускницы женской гимназии начинали самостоятельную жизнь. Одним не терпелось выйти замуж, другие планировали найти работу или вернуться в родной дом. Анастасии хотелось остаться в городе и давать уроки шитья. Она решила съездить в Сосновку и навестить отца и крëстных, а потом вернуться, чтобы снять жильё и начать работать.

Она простилась с Петром в холле гимназии. Вокруг сновали молодые пары, возбуждённые танцами, новыми знакомствами и перспективой бурных романов, которые им сулила самостоятельная взрослая жизнь.

– Мне было очень приятно познакомиться с вами, Пётр, – с улыбкой проговорила Анастасия. – Я ничего не поняла, что было написано на том листке, что вы дали мне…

– Я тоже хотел бы встретиться с вами ещё раз, – снова неожиданно громко произнес Пётр, оглядываясь. – Согласились бы вы пойти завтра со мной на пруды, покататься на лодке?

– С удовольствием, – в замешательстве произнесла Анастасия, теряясь в догадках, не совершает ли она ошибку, продолжая знакомство с этим странным молодым человеком. Но любопытство взяло верх, и они назначили встречу в городском парке с прудами, который был излюбленным местом для прогулок как молодëжи, так и стариков.

Глава 7. Петя

Расставшись с Петром, Анастасия вернулась в свою комнату. Её соседок ещё не было: возбуждённые балом и вниманием кавалеров, они наверняка все были на свиданиях. Девушка вытащила старую колоду карт, которую ей подарила цыганка в Сосновке, и положила её перед собой на стол. Сама села на стул и задумалась.

Она часто вспоминала ту добрую женщину. «Если поговорить с человеком, можно узнать его будущее», – учила её цыганка.

Анастасия редко гадала, считая, что только в исключительных случаях следует заглядывать в будущее человека. И она никому не рассказывала о своём происхождении и даре. Как и никому не показывала карты. Сегодня был исключительный случай. Пётр Нечаев. Если и была у этого молодого человека какая-то тайна, то, возможно, это не её дело. Но девушка чувствовала, что каким-то образом Пётр войдёт в её жизнь. Поэтому его тайна должна коснуться и еë. Анастасия приняла решение и разложила карты.

Первые же три заставили её надолго задуматься о том, идти ли завтра на свидание с Петром. Белая дорога, красная постель, чёрное платье.

***

В воскресенье в городском парке было людно, как всегда бывает в тёплый майский день. Анастасия прогуливалась вдоль берега пруда, любуясь на катающиеся на лодках парочки, белые зонтики барышень, взмахи вёсел и яркие искры водных брызг. Прудов было три. Центральный был усыпан кувшинками, и там было больше всего катающихся. Один из крайних огибал небольшой мыс, с которого свисали плакучие ивы. Пётр подошёл к девушке, когда она любовалась кувшинками.

– Добрый день, Анастасия.

– Здравствуйте, Пётр, – обернулась к нему с улыбкой та.

Молодой человек был одет в простую холщовую куртку со стоячим воротником, перехваченную в талии ремнём. Он показался Анастасии ещё моложе, чем вчера на балу, когда был в выпускной парадной форме. Глядя на него сегодня при солнечном свете, Анастасия почти забыла вчерашнюю тревогу, вызванную гаданием.

– Я думаю, мы с вами подружимся, – сказал Пётр, – хотите покататься на лодке?

– С удовольствием!

– Давайте спустимся к тому причалу, – указал рукой молодой человек в сторону крайнего пруда, где плавали вдалеке лишь две одинокие лодки.

– Но там нет кувшинок, – разочарованно сказала девушка.

– Позже я нарву вам кувшинок, – не перестающий удивлять её Пётр взял Анастасию под руку и повёл к крайнему причалу.

Они сели в лодку, которая ровно заскользила по водной глади. Анастасия видела внизу проплывающие водоросли и лягушек. Пётр грëб лёгкими, но уверенными взмахами, неожиданно сильными для его худощавого на вид телосложения.

– Чем вы думаете заниматься после гимназии, Настя? Ведь я могу называть вас Настя? – спросил Пётр и снова удивил девушку своей простотой и непринуждëнностью.

– Можете, – улыбнулась она. – Я хотела бы остаться в городе и давать уроки шитья.

– Это хорошо, что вы хотите работать, – сказал Пётр серьёзно. – А откуда вы родом?

– Я родилась в Сосновке Тверской губернии. У моего отца там небольшое поместье. Деревня да немного земли. Собираюсь поехать к нему через несколько дней, а потом вернуться сюда, чтобы устроиться. А вы, Петя, чем будете заниматься?

– Значит, ваш отец – помещик? И много у него наëмной силы? – её вопрос он, похоже, проигнорировал.

Анастасия немного растерялась. Ей казалось, что она разговаривает с двумя разными людьми. Милый и обходительный молодой человек вдруг превращался в насторожëнного и подозрительного, а потом снова становился самим собой. Она не знала, как следует отвечать на вопросы, которые ей никто никогда не задавал.

– Многие крестьяне из деревни часто приходили помогать по дому, особенно когда я была маленькая.

– И большой у него дом? Вы одни в нём жили?

Наконец, Анастасия поняла и облегчëнно рассмеялась.

– Да какое там, одни! Это был не дом, а проходной двор! – она принялась рассказывать, немного расслабившись: – Отец один меня воспитывал. То есть, я хочу сказать, без мамы. А так меня воспитывала вся деревня. Мои крëстные – отцовский слуга Семён да кухарка Серафима, которая потом была и за экономку. Дом у нас достаточно большой, так что некоторые, например, Серафима, часто и ночевали у нас, когда болела я или отец.

– Настя, – снова серьёзно сказал Пётр и вдруг направил лодку за мыс, где росли ивы, – теперь я хотел бы ответить на ваш вопрос о том, чему я хочу посвятить свою жизнь.

– Чему же, Петя? – заинтересованно спросила Анастасия.

– Я хочу участвовать в борьбе пролетариата против капиталистической эксплуатации.

Анастасия открыла рот и так испуганно посмотрела на Петра, что тот перестал грести. Она вспомнила свою гувернантку, которая учила её истории Российской империи и царского рода. Ей тоже казалось, что иногда та говорила странные вещи, но, будучи маленькой девочкой, Нюся не придавала им значения. Выражения вроде «несправедливое угнетение» или «партии свободомыслящих» казались ей не обязательными для заучивания.

– Петя, – пролепетала она, – я, право… не знаю, что вам сказать…

– Не нужно ничего говорить сейчас, Настя, – Пётр неожиданно снова стал прежним. – Поедем за кувшинками.

***

Анастасия побывала в Сосновке, где всё осталось по-прежнему, как в детстве. Ей всегда казалось, что некто всемогущий позаботился сохранить каждый дорогой ей уголок в своём первозданном виде специально для неё. Степан всё так же воевал с сорной травой в парке, и чем больше он её полол и выкорчëвывал, тем больше она росла. Прасковья носила всё тот же коричневый фартук, а Семён постоянно чистил и без того сверкающий до боли в глазах самовар.

Отец… Немного постарел, похудел, но держался молодцом и всё так же много гулял. Когда приезжала Анастасия, они долго бродили вместе по роще и лугу, разговаривали, смеялись, вспоминали. Она сказала ему, что хочет найти работу.

– Я знал, что ты не останешься здесь, Нюсенька. Поступай, как считаешь нужным, а за меня не беспокойся.

– Но я ведь буду приезжать, батюшка, – рассмеялась Анастасия, – не на краю же света я буду жить!

Вернувшись, она нашла небольшую квартирку в центре города и дала объявление об уроках шитья, надеясь, что, может, иногда удастся подработать и заказами.

Однажды, гуляя по городу, она увидела на другой стороне улицы знакомую фигуру.

– Петя!

Пётр оглянулся и, казалось, был очень рад увидеть Анастасию.

– Настя! Как я жалел, что мы не договорились встретиться! Я много думал о вас, – он взял её руки в свои. – Как вы? Где вы устроились?

– Недалеко отсюда. А вы?

– В двух кварталах. Да мы соседи!

Они проговорили до вечера, бродя по улицам. Анастасии казалось, что она знала его всю жизнь. Пётр был сиротой. В гимназию его устроил дядя, брат его отца, у которого была небольшая типография. Закончив гимназию, молодой человек стал работать с дядей. Детей у того не было, и дядя собирался оставить типографию племяннику.

Анастасия и Пётр встречались всё лето и всю осень. В начале декабря Пётр сделал ей предложение, и девушка приняла его. Она написала отцу, прося благословения, а Пётр познакомил её с дядей и его женой. Весной они обвенчались и уехали в Петербург открывать новое заведение печатного дела.

***

1890 год ознаменовал для Анастасии переломный момент всей её жизни. Когда она познакомилась с Петром, она думала, что все его пролетарские идеи – лишь юношеские фантазии, и скоро это пройдёт. Приехав в Санкт-Петербург, она обнаружила, что в своей типографии муж подпольно проводит политические собрания рабочих.

Анастасия пришла в ужас и попыталась убедить Петра, что это опасно.

– Ты не понимаешь, Настенька! Это огромный механизм, который уже запущен и остановить его нельзя! – говорил тот с огнём в глазах.

В типографии стали печатать листовки, которые потом Пётр тайно приносил домой. К нему постоянно приходили какие-то подозрительные люди, которым он раздавал пачки этих листовок, и они уносили их. Анастасия любила мужа, но жила в постоянном страхе за их жизни.

В конце декабря у Анастасии и Петра родилась дочь, которую назвали Елизавета. Пётр был вне себя от счастья, а для Анастасии это была ещё одна жизнь, за чьё будущее она должна была опасаться. Слабая надежда, что муж наконец одумается и посвятит себя семье, а не пролетариату, угасла, как только Пётр стал задерживаться каждый вечер в типографии на собраниях, а домой возвращаться с кем-нибудь из рабочих, и они говорили до полуночи у него в кабинете.

Однажды вечером Пётр задержался дольше обычного. Анастасия покормила Лизу и уложила её спать. Она всегда дожидалась Петю, не ложась без него. Несмотря на свою безумную и опасную деятельность, Пётр оказался заботливым отцом и нежным мужем. Он любил Анастасию и Лизу, называя их «мои милые девочки». Однако в тот вечер она села в кресло с книгой в руке и задремала.

Ей снилось, что она задыхается. Анастасия лежала на рыхлой земле лицом вниз и не могла пошевелиться. Жуткая боль сдавила ей грудь, земля забила нос и рот, не позволяя воздуху проникать в лёгкие. Она попыталась приподняться на руках, но не смогла оторваться от земли и на сантиметр. Попыталась закричать, чтобы позвать на помощь, но лишь ещё больше земли налипло ей на язык и губы. От этого Анастасия проснулась и рывком оторвала голову от спинки кресла, судорожно вцепившись в подлокотники.

Сон улетучился, но лёгкие не наполнялись воздухом. Её грудь сжимала страшная тревога, не позволяя ей дышать. Лиза! Неимоверным усилием Анастасия поднялась с кресла и, шатаясь, бросилась в детскую. Малышка лежала на животе в своей кроватке, уткнувшись в подушку и содрогалась в конвульсиях. Анастасия, сама почти теряя сознание от недостатка кислорода и страха, перевернула девочку. Сразу же волна воздуха устремилась в лёгкие, новой болью полоснув её по груди.

Но тельце Лизы начало приобретать синюшный оттенок. Девочка открывала ротик и пыталась хватать воздух, но, видимо, кровь слишком застоялась и не позволяла лёгким раскрыться в полной мере. Анастасия сорвала с дочки рубашку и принялась массировать ей грудь. Затем подняла малышку, прижала к себе, похлопывая её по спинке.

– Дыши, Лизонька! Милая, дыши!

Лиза сделала наконец судорожный вдох и громко заплакала.

– Всё хорошо, солнышко! Молодец, девочка моя!

Она тепло укутала дочку и долго качала её на руках, боясь положить в кроватку. Вернувшийся Пётр снова заперся у себя в кабинете с очередным «товарищем», как он называл всех рабочих, которые к нему приходили. Когда тот ушёл, Анастасия сказала, что ляжет в комнате Лизы, так как малышке вечером нездоровилось. Она ничего не рассказав мужу о случившемся.

Ночью их разбудил стук в дверь. Плохо соображая спросонья, она услышала, как муж пошёл открывать. Пока она вставала и набрасывала на плечи шаль, слышала, как дверь распахнулась настежь, в коридоре затопали сапоги, несколько мужских голосов что-то грубо спрашивали, а Пётр отвечал. Наконец она вышла из детской и выглянула в коридор. Двое жандармов держали сзади руки её мужа, а третий махал у него перед носом листком бумаги.

Увидев Анастасию, он повернулся к ней.

– Госпожа Нечаева?

– Да, – пролепетала Анастасия.

– Ваш муж арестован по подозрению в причастности к политической деятельности. Вам, сударыня, запрещается выходить из дома до дальнейших распоряжений, – жандарм повернулся к двоим, державшим Петра: – Этого увести.

Затем он выглянул в коридор:

– А вы приступайте!

В квартиру вошли ещё двое, а Петра выволокли за дверь. Он повернулся и крикнул:

– Настенька, ничего не бойся! Я люблю тебя. Лизоньку береги!

За ним закрылась дверь, а оставшиеся жандармы принялись методично переворачивать вверх дном их квартиру.

Глава 8. Белая дорога

В кабинете Петра жандармы нашли листовки и готовые формы для печати с набранным шрифтом. Ушли они под утро, велев Анастасии явиться на допрос в жандармерию к девяти часам. Опустошëнная и обессиленная, девушка сидела в разгромленной квартире, слишком шокированная случившимся, чтобы что-либо делать. Через некоторое время она поднялась и стала подбирать разбросанные вещи.

Жандармерия находилась в четырëх кварталах от дома Нечаевых. Анастасия покормила и одела Лизу, потому что не с кем было её оставить, и явилась к жандармскому корпусу в назначенное время. Она показала пропуск, который оставили ей жандармы, пришедшие ночью с обыском, и её провели в тесную приëмную, где она прождала полтора часа, прежде чем её приняли.

Анастасия прошла в кабинет, куда её пригласили, и уселась напротив грузного мужчины в форме, сидящего за столом. Он сразу же принялся задавать ей вопросы, сверяясь с бумагами, лежащими перед ним.

– Госпожа Анастасия Фёдоровна Нечаева?

– Да.

– Нечаев Пётр Константинович является вашим супругом?

– Да.

– Правда ли это, что он печатал в своей типографии и распространял среди рабочих запрещённые листовки и прочую литературу большевистского характера с воззваниями и пропагандой?

Анастасия ничего не поняла из его слов.

– Я не знаю.

Жандарм посмотрел на неё.

– Это его ребёнок?

– Это наша дочь Лиза.

– Анастасия Фёдоровна, в ваших интересах рассказать нам всë. Подумайте о ребёнке. Ваш муж печатал в своей типографии листовки?

Девушка чуть не плакала от страха.

– Но я правда не знаю. Он вëл все дела, я никогда не интересовалась его типографией.

Допрос длился два часа. Лиза проголодалась и расплакалась. Ничего не добившись от Анастасии, жандарм сказал:

– Госпожа Нечаева, до суда ваш муж будет заключëн в тюрьму. Вам запрещается выезжать из города и принимать дома кого бы то ни было из друзей и родственников. Это понятно?

– Да, – прошептала Анастасия.

– Вы можете идти.

После обеда к Анастасии зашёл ещё один жандарм и вручил ей уведомление о том, что типография Нечаева Петра Константиновича конфискована без права восстановления собственности. Она спросила, можно ли навестить мужа в тюрьме.

– Не могу знать, сударыня.

На следующий день она снова решила сходить в жандармерию, чтобы узнать хоть что-то о Пете. Выглянув из окна, девушка увидела стоящего на углу улицы жандарма и смотревшего, как ей показалось, прямо на неё. Анастасия в ужасе отпрянула от окна и задëрнула штору. Лишь ещё один день спустя она набралась храбрости и, одев Лизу, вышла с ней на улицу.

Анастасия направилась к жандармерии, её наблюдатель последовал за ней. «Они думают, что я что-то знаю. Меня расспрашивали о типографии, значит там они ничего не нашли. Видимо, Петя приносил всё домой или сразу отдавал кому-нибудь».

Женщина крепко прижимала к себе дочку, думая о том, от скольких же ещё опасностей ей придётся защищать малышку.

Свидания с мужем Анастасии удалось добиться только спустя месяц. Пётр похудел и осунулся, но не выглядел удручëнным или сломленным. Они сидели в узкой тëмной комнате, разделённые решёткой, жандарм стоял позади Пети и безразлично глядел перед собой.

– Настенька, как я счастлив видеть тебя наконец, – улыбаясь, говорил муж. – Как ты? Лизонька где?

– С ней нельзя было, я её в ясли отдала, для рабочих, там бесплатно.

Пётр сразу сделался серьёзным.

– Ничего, Настенька, ничего. Ты держись, милая. Лизоньку от меня поцелуй.

Через неделю состоялся суд, и Петра приговорили к пятнадцати годам ссылки в Сибирь, в Иркутск. Его отпустили на одну ночь домой, чтобы собраться. Лиза уже спала, и Пётр долго стоял у кроватки и смотрел на неё. Они проговорили всю ночь, занимались любовью, снова говорили, говорили.

– Я приеду к тебе, Петя. Как доберëшься, сразу же вышли адрес.

– Нет, Настенька, Лизонька ещё слишком мала для такой дороги.

– Я приеду к тебе, Петя.

На следующее утро за Петром пришли, Анастасия сунула ему собранный накануне узелок, и его увели. «Белая дорога», – вспомнила она.

***

В Сосновке так ничего и не изменилось, только снегу стало больше. Стареющий Семён большую часть заботы о парке переложил на Степана, а сам заведовал только усадьбой вместе с Серафимой. Фёдору исполнился пятьдесят один год, копна его густых каштановых волос поседела и поредела.

Анастасия приехала в конце февраля. На этот раз Степан за ней ездил на станцию. Фёдор вышел встречать их на крыльцо:

– Нюсенька!

Он обнял дочь, осторожно откинул уголок одеяльца с личика Лизы, спящей на руках Анастасии.

– Невероятно! – прошептал Фёдор. – Ты в точности такая была, когда мы тебя нашли. Как две капли… Внучка. Лизонька.

– Пойдём, папа, простудишься.

Они вошли в дом, Серафима всплакнула, увидев Лизу, сразу же унесла её в комнату Анастасии.

Как будто бы и не было двадцати лет! Тот же переполох в доме, та же беготня, как будто только что появилась маленькая Нюся. Отец и дочь прошли в кабинет Фёдора, где жарко горел камин. Замëрзшая Анастасия протянула руки к огню.

«Как она похожа на мать!» – подумал Фёдор, а вслух сказал:

– Я получил твоё письмо. Мне очень жаль. Твой муж… Я даже не был знаком с ним.

– Мы собирались приехать весной вместе. Сначала Лиза была слишком мала, потом меня не выпускали из-за ареста Пети.

– Что ты будешь теперь делать, Нюсенька? Оставайся у нас! Ты не можешь жить в Петербурге одна с ребёнком!

– Да, папа, я останусь.

Не зажигая света, стараясь не разбудить спящую Лизу, Анастасия устало опустилась на постель в своей комнате, даже не раздевшись. Ей не верилось, что прошёл всего год с тех пор, как она окончила гимназию. Она вспомнила старую цыганку в лесу, учившую её гадать. «Твоя судьба ждёт тебя в городе, только недолго ты будешь счастлива». Анастасия не заметила, как уснула.

Когда проходят годы, а жизнь, остановившись в один момент, не двигается дальше, кажется, что всё случившееся произошло с кем-то другим. Шли годы, росла Лиза. Анастасия писала Пете, а он отвечал, но письма шли очень долго. В год ей удавалось получить три-четыре известия от него. Письма были короткие, всё об одном и том же: «Я здоров, как ты? Люблю тебя. Поцелуй от меня Лизоньку». Цензура работала хорошо, и Пётр это знал.

Анастасия лишь один раз съездила навестить мужа, оставив Лизу на попечение Серафимы. Ей понадобилось две недели, чтобы добраться до Иркутска. Политические жили в бараках за городом и работали на солеваренном заводе. Добившись свидания, она смогла переночевать лишь одну ночь с мужем в маленькой, специально отведëнной для жëн ссыльных избушке с крохотной печкой и узкой кроватью.

В 1904 году царь Николай II по случаю рождения наследника престола цесаревича Алексея объявил амнистию для всех политических заключённых, отбывших срок более десяти лет. Петя вернулся и приехал в Сосновку к жене и дочери. Больше ему ехать пока было некуда. Раньше типография давала хоть какой-то доход, и им удавалось снимать квартиру. Без типографии у них не осталось ничего.

Перед Анастасией стоял почти незнакомый человек, небритый и нестриженый, постаревший и поседевший. Петру было всего 33 года, когда он вернулся из ссылки. Он хотел было обнять свою четырнадцатилетнюю дочь, но Лиза испуганно спряталась за спину матери.

– Здравствуй, Настенька, – сказал Пётр.

– Петя! – она искренне и крепко обняла мужа.

Она не винила его. Годами она думала над этим, боясь, что в один прекрасный день возненавидит Петра, обвинит его во всех своих горестях, невыплаканных слезах, но ненависти не было. Он мог бы изменить свою жизнь, мог бы оставить свои политические идеи и обеспечить своей семье нормальное существование, но не сделал этого. Бог ему судья. Анастасия приняла ту жизнь, которая была предписана ей судьбой.

– Папа, это Петя! – представила она их.

Фёдор крепко пожал руку Петра:

– Вы у себя дома, Пётр! Добро пожаловать.

Пётр ответил на рукопожатие, молча разглядывая помещика, являющегося отцом женщины, которую он любил, против которого боролся, за что провëл в ссылке тринадцать лет. Тем временем Анастасия обняла дочь за плечи:

– Лизонька, папа вернулся. Подойди, не бойся.

Лиза вырвалась и убежала.

– Дай ей время, – сказала Анастасия мужу.

– Понимаю, – ответил он.

– Пойдём, я покормлю тебя.

***

Серафима утешала плачущую Лизу.

– Ну, что же делать, барышня! Он ваш отец, а отцов не выбирают. Да вы не убивайтесь так, дом у нас большой, тут можно жить и друг друга неделями не видеть!

Затем она пошла к Анастасии.

– Позвольте, Анастасия Фёдоровна, маленькой барышне пока у меня побыть. Привыкнуть ей надо к отцу-то. Уж больно она расстроилась, сами понимаете, дело такое деликатное…

– Да, да, конечно, Серафима, спасибо тебе, как всегда, за заботу. Все мы у тебя под крылышком выросли, – она крепко обняла крëстную, заменившую ей настоящую мать. – Конечно, пусть Лиза побудет у тебя.

– Да и супругу вашему не будет так неловко. И постепенно всё утрясется. А вам терпения, Анастасия Фёдоровна!

И Серафима ушла в свою комнату, сокрушëнно качая головой.

Пётр, казалось, прижился в усадьбе, вёл долгие беседы с Семёном или Степаном, пытаясь помочь им по дому или с работой в парке. Он попробовал было подкатить к Прасковье, но та только таращилась на него испуганными глазами.

– Чего изволите, барин?

– Ты не должна называть меня «барин». Зови меня Пётр.

– Слушаюсь, барин. Чего изволите?

Махнув на неё рукой, Пётр пошёл к Семёну.

– Давно ты живёшь в этом доме, Семён?

– Да ещё при Аркадии Тимофеевиче, царствие ему небесное. Фёдор Аркадьевич у меня на глазах выросли. Анастасию Фёдоровну, барышню, голубушку нашу, имел честь крестить. Елизавету Петровну, дочурку вашу, первый раз на руки взял крохотную.

– А хотел бы ты, Семён, свой дом иметь?

Семён удивленно уставился на Петра.

– А этот чем мне не дом?

– Так он не твой.

– Он барина нашего, Фёдора Аркадьевича. А до этого принадлежал его покойному батюшке, Аркадию Тимофеевичу. А на какой мне шут свой дом, если я здесь живу?

– Так ты же человек подневольный.

– Пётр Константинович, мне 84 года. Всю свою жизнь я служил этой семье верой и правдой. А воля у меня была одна – заботиться о здоровье и благополучии барина моего, Аркадия Тимофеевича, супруги его, добрейшей Дарьи Никифоровны, сына их, Фёдора Аркадьевича, его доченьки, раскрасавицы-барышни Анастасии Фёдоровны. А они все, как один, платили мне за заботу только добром. Подневолен я, Пётр Константинович, доброте ихней, очень подневолен!

Та же история и со Степаном.

– Дом не мой, Пётр Константинович, это верно. Дом этот построил для моей семьи барин Фёдор Аркадьевич взамен сгоревшего. Из того дома сгоревшего вытащила нас матушка барышни Анастасии Фёдоровны, да хранит её Господь до конца дней! А дом тот, сгоревший, построил моему отцу барин Аркадий Тимофеевич, царствие ему небесное. А Фёдор Аркадьевич сыновей моих выучил, жену мою, Серафиму, к себе экономкой взял. Говорит, как ребятишки мои женятся, и им по дому отстроит. Простите моё невежество, Пётр Константинович, я не очень понимаю, у вас ко мне какой конкретный вопрос?

Несколько дней спустя Пётр и Анастасия сидели в парке под старым дубом, разбрасывавшим вокруг себя октябрьскую листву. Прошёл месяц с возвращения Петра из ссылки.

– Мы уедем в Петербург, Настенька.

Анастасия воззрилась на мужа, как на умалишëнного.

– Но почему, Петя? У нас ничего нет в Петербурге! Как мы будем жить там?

– Я пойду работать на завод. Ты можешь продолжать подрабатывать шитьëм. Снимем квартиру, отдадим Лизу в гимназию. Ей учиться надо. Мы продержимся до лучших времён.

– До каких лучших времён, Петя?

– Придут лучшие времена, Настенька! Вот увидишь, скоро придут!

Анастасия не верила своим ушам. Но она знала своего мужа и понимала, что он не успокоится. Она сама выбрала свою судьбу. Через неделю они уехали в Петербург.

Глава 9. Красная постель

Пётр, как и обещал, устроился на Путиловский завод. У Анастасии снова стали появляться клиенты, так как шила она хорошо. Устроили Лизу в гимназию, где ей, к удивлению матери, нравилось. Анастасия начала было радоваться, что всё налаживается, что они снова станут семьёй, но вскоре всё повторилось. Той же осенью Пётр снова стал задерживаться с работы. На вопрос Анастасии, где он пропадает, муж ответил, что на заводе проводятся собрания рабочих.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.