Марина Дашкова
Арка Новой Голландии

Глава 1

Все жизненные роли должны быть четко определены – в этом она была уверена всегда, чуть ли не с того раннего подросткового возраста, когда к ней впервые стали приходить ее порой робкие, а порой пугающе распаляющие воображение фантазии о предстоящей будущей взрослой жизни. Ибо только при таком условии ей представлялось возможным сознательное и безошибочное управление всеми происходящими с человеком событиями. Именно к этому, страшась и тщательно избегая любых случайностей, а тем более необдуманных шагов и ошибок, она настойчиво всегда будет стремиться, став более взрослой и самостоятельной. Однако, не смотря на все прилагаемые усилия, желаемой определенности ей слишком часто все же не хватало на жизненном пути. И он, проходимый ею путь, как и у многих женщин ее поколения, оказался извилист, порой сумбурен и, будучи отмечен, зачастую, событиями запоминающимися, однако, слишком часто заводил ее в те непонятные тупики, из которых она с трудом выбиралась.

Позднее, задумываясь о своей жизни, она ловила себя на странной и какой-то вроде бы не главной, отвлеченной мысли, касающейся, прежде всего, города в котором прожила многие годы. Словно, Санкт-Петербург был частицей или фоном, или, быть может, действующим лицом, присутствие которого всегда ощущалось всеми чувствами ее взволнованной души. А, возможно, ей иногда казалось, именно город был главным героем всех перипетий, происшедших с ней некогда и происходящих по сей день. Он во многом определял ее настроения, пристрастия, диктовал поступки. И он, город, в который она была по-настоящему, без сомнения влюблена, всегда оставался с ней, где бы она ни находилась. И, если она покидала его в своей реальной, обыденной жизни, то он не оставлял ее в постоянных воспоминаниях, приходил к ней в долгих, порой мучительных, а, порой, приятных сновидениях, перенося то в прошлое, то простираясь перед ее мысленным взором еще не бывшим с ней никогда прежде видением. Так он настойчиво, снова и снова звал ее своими улицами и площадями, реками и каналами, гранитными набережными и строгими чугунными решетками городских парков.

Часто она вспоминала одно из своих совсем еще детских впечатлений. Раннее, возможно, первое из запечатлевшихся, непонятное, непонятое тогда, но, тем не менее, врезавшееся в память навсегда, настойчиво возвращающееся и влекущее к себе. Тогда, давно, видимо, была осень, далекая осень ушедшего детства. На ее детские неуклюжие ножки были надеты красные маленькие резиновые ботики с круглыми, запомнившимися кнопочками-застежками. Она помнила, отчего-то до сих пор, как устало, но чрезвычайно настойчиво и упрямо, подгребала с больших каменных и выщербленных временем плит мостовой многочисленные желтые листья, сплошным шуршащим ковром забавно раскинувшиеся перед ней. Крошечной ладошкой она тогда привычно и крепко держалась за сильную взрослую руку, всегда оберегающую и указывавшую ей путь к дому и теплу. Но, вдруг, повернувшись, увидела что-то, чего словно здесь не было раньше, чего не замечала, не видела, не понимала, что-то поразившее теперь необычной величиной и силой. Что-то, отчего, она восхищенно тогда остановилась и замерла, широко распахнув свои огромные детские глаза. Видимо, какой-то новый мир в тот день и в той точке земли открылся ее сознанию впервые.

– Что это, мамочка? – спросила она, – дворец такой или ворота сказочные? И что за ними? Кто там живет? Волшебница, да? Да? Скажи мне!

– Это Арка Новой Голландии, детка. Такое архитектурное сооружение. Дома, разные ворота, вот такие арки – это все называется словом архитектура. Ты его сегодня запомнишь, а потом, когда ни будь, поймешь, что оно означает. Красиво, правда, малышка? – добавила мать, и они остановились напротив поразившего ее огромного сооружения.

– Да, да, да. Очень, очень красиво. Арка, арка, арка – она повторяла снова и снова в своем ребячьем волнении, забавно картавя, незнакомое прежде слово, получавшееся у нее «алкой» и оттого казавшееся ей похожим на название уже виденной и познанной недавно птицы – черной галки, а сооружение, сделанное из камня, представилось сидящей у реки огромной сказочной птицей.

Много позднее, учась в девятом классе модной по тем временам специализированной гуманитарной школы, Лера изучила историю того места, навсегда вошедшего некогда в ее детское воображение. И все, что она с годами узнала об этой старой постройке, возведенной два столетия тому назад заезжим французским архитектором Валлен-Деламотом, родившимся во Франции и учившимся своему мастерству в далекой и знойной Италии, лишь укрепило в ее душе ощущение таинственного очарования этого петербургского уголка. Одновременно, кажется, усилилось и ее постоянное влечение к этому тихому, словно всеми забытому и затерянному, месту в центре Ленинграда. Часто, бродя в присущей ей задумчивости по городу, она приходила туда. Здесь, неподалеку от массивных каменных стен, остающихся сумрачными даже в редкую петербургскую жару, находила всегда умиротворение, то ли оттого, что неосознанно связывала его с уверенностью и покоем собственного детства, то ли оттого, что мерещилась здесь какая-то иная связь, пока еще не приоткрывшаяся, но постоянно влекущая. Она полюбила это мрачное место, возвращаясь к нему снова и снова. Трагичное осенью и пугающее зимой, когда оно становилось окончательно заброшенным и неприкаянным, возвышающимся темным пятном над бледным, призрачным миром – оно влекло ее. Еще сильнее очаровывало поздними весенними сумерками, когда представало каким-то обиженным, словно скрывающим свои полузабытые людьми загадки или, напротив, напоминающим о том, что еще многое, очень многое произойдет.

На смену школьным годам, с их не всегда ясными и осознанными мечтами, пришла студенческая пора, в которой воплотились многие ее желания. Жизнь Леры теперь протекала именно так, как ей когда-то хотелось. Правда, порой, мужчина, с которым она встречалась, в которого была влюблена, доставлял ей некоторые огорчения. И иногда, весьма болезненные. Но, тем не менее, они уже много лет были вместе, и без него Лера не мыслила своей дальнейшей жизни, просто не смогла бы себе представить ничего подобного.

Однажды, после очередного успешно сданного экзамена, собственно уже не очередного, а последнего Государственного экзамена, она выбежала с исторического факультета Университета, где проучилась пять лет. Впереди ее ожидала лишь защита дипломной работы, которая была ею вовремя написана и сдана на прочтение назначенному кафедрой рецензенту, скучному и въедливому, хотя еще совсем молодому кандидату исторических наук. Продолжая размышлять о последних днях Византийской Империи, днях, завороживших ее своими непостижимыми контрастами и предощущением неминуемой драмы, которым она и посвятила свое научное исследование, Лера направилась к любимому городскому месту, которое, отчего-то ей приснилось сегодня под утро.

– Видимо, Арка мне, все же, снится только ко всему хорошему, – думала она, – вот и последний экзамен сдан на пять. Правда, Андрей.… С ним все опять не просто…

Миновав длинное, скрытое рано распустившейся в том году зеленью и высокой строгой решеткой ограды здание Двенадцати Коллегий, построенное еще при Петре 1, она повернула направо и пошла вдоль широкой и плавной ленты Невы, блестящей в послеполуденных лучах солнца, оставляя позади один за другим невысокие и ставшие за эти годы родными университетские корпуса. Вот остались позади старинное здание Меньшиковского дворца, величественная Академия Художеств, где в разные времена обучались своему высокому мастерству лучшие русские художники, и одним из строителей которой был все тот же заезжий француз, придумавший ее любимую Арку. Перейдя с Васильевского острова по мосту, названному именем Лейтенанта Шмидта через широкую Неву, прошла по пыльной, всегда шумной и словно дребезжащей трамваями площади Труда, постепенно добралась до узкой петляющей речки – Мойки. Здесь, повернув с моста, направилась к Арке Новой Голландии.

Задумавшись, она долго стояла на набережной, напротив архитектурного сооружения, размышляя обо всех своих личных перипетиях и неприятностях, буквально свалившихся на нее в последние два месяца. Думала о том, что Андрей вновь ей изменил с какой-то девицей, о чем она узнала случайно, но совершенно точно. Он почти каждый вечер теперь стал где-то пропадать, говоря, что остается в институте. Но она как-то зашла туда и от его же приятеля узнала, что он уходит сразу после шести часов. И запомнила взгляд его сокурсника, как ей показалось сочувствующий и чуть насмешливый. Потом, через месяц, устав ждать звонка, однажды, позвонила сама и, неожиданно, застала его дома. Они долго говорили, он рассказывал ей о тех делах, которые на него буквально навалились, но, вдруг, оговорившись, отчего-то, назвал ее Ксаной. И наступила пауза. И Лера, словно, испугавшись, бросила телефонную трубку, на которую потом долго смотрела, куря, ожидала, что он непременно ей перезвонит. Но телефон молчал, вот уже около месяца. Взяв себя в руки, она продолжала упорно заниматься, писать диплом, стараясь его «молчание» не расценивать как конец отношений, а всего лишь как временную размолвку. Но с каждым днем ей это давалось все труднее и труднее. Потерянность и безнадежность постепенно заползали в ее душу. И иногда… Иногда в ее уставшей от постоянных и горьких мыслей голове что-то начинало тяжело, неотступно болеть, мучительно заполняя этой болью, то ли физической, то ли духовной все ее юное существо. И что-то все время напрягалось внутри нее, подчиняясь напряжению неотвязных и отчаянных мыслей, которые, словно, на части разрывали ее измученную душу. Все привычное и дорогое перепуталось и распалось в те дни. Теперь, просыпаясь ранним утром, Лера знала, что ей предстоит набраться каким-то образом сил и терпения, чтобы преодолеть и прожить наступающий день. Иногда, впрочем, ей казалось, что все кончено, что раз никогда до этого Андрей не исчезал на столь долгий срок, то, видимо, он уже и не вернется. Видимо, действительно, все распалось, как ей казалось, окончательно. И она, вдруг, полностью осознав постигший ее крах, тут же гнала от себя подобные мысли. И ни о чем не могла думать кроме него.

– Андрей, Андрей, – прошептала Лера, – вернись, я больше не могу…

Она вспоминала те дни, когда начался их роман, стремительно обрушившийся на нее, а теперь внезапно рухнувший. Вслед за романтичным и бурным началом вскоре, однако, последовала череда беспричинных ссор и болезненных обрывов, взаимных уходов без объяснений и столь же внезапных неожиданных примирений; так на смену прощаниям приходили прощения и страстные возвращения, впрочем, на срок, весьма, недолгий. Затем неминуемо следовали новые расставания, которые, однако, со временем серьезно уже перестали восприниматься, а были лишь приятно волнующим фоном их, все же, серьезных, глубоких и постоянных отношений, в которых все казалось благодаря какому-то необъяснимому и чуть ли не сверхъестественному чуду удивительно прочным.

Лера, не видевшая Андрея больше двух месяцев, все еще ощущала прикосновения его мужественных рук, любимый запах его сильного мужского тела, вспоминала, как он целовал ее… Впрочем, моментами теперь она хотела уже все забыть, стереть из собственной памяти.

Но никак не могла забыть, как, однажды, давно, кажется, через месяц после их знакомства, на другой день после того, как он впервые сказал, что любит ее, и когда она была несказанно счастлива после ночи, проведенной с ним, зашла днем, с подругой, посидеть в небольшом ресторанчике на Васильевском острове. И, вдруг, увидела красивую женщину, вошедшую в ресторан, и его, входящего следом за ней, входящего с ней. Растерявшись, она молча смотрела на них. И понимала, что эти двое здесь не случайно, что уверенная быстрая походка его спутницы, смело направившейся к отдаленному столику, который, видимо, она хорошо знала, говорит о том, что они здесь частые гости, и что-то неуловимое подсказывало, что они давно и очень близки. Не заметив ее, не обратив на нее внимания, увлеченные друг другом, они прошли в соседний зал, не думая, где присесть, направились к этому столику, явно выбранному ими давно и облюбованному. Она показалась тогда себе никому ненужной девчонкой. Она попросила у подруги сигарету и в первый раз в жизни закурила. Дрожащей рукой потушила в пепельнице оставшийся окурок, извинилась перед подругой, встала, и медленно, не сознавая точно, зачем это делает, прошла вслед за ними в соседний зал. Однако, воспоминание о той первой обиде и первом унижении вселяло в нее все же уверенность. Тогда он сразу же вернулся к ней.

Так Лера грустно думала о том, что теперь происходило в ее жизни, и внимательно смотрела на массивные столетние камни, кое-где проросшие чахлой растительностью, любовалась монументальными формами простого и строгого дорического ордера, отражающегося в мутной водной глади неширокой Мойки. Смотрела, словно, надеялась, что их молчание подскажет ответ на ее постоянные, становящиеся уже мучительными сомнения. Но тяжелые камни безмолвствовали тем же выразительным безмолвием, что, видимо, и в прошлые столетия.

Наступившая вечерняя тишина и приятное легкое тепло приближающей белой ночи постепенно, почти чувственно обволокли тело, принеся хотя бы видимость умиротворения. Тишину позднего вечера нарушали лишь звуки редких трамваев и легковых машин, проезжающих не вдалеке, по мосту, имеющему интригующее название «Поцелуев». Такое затишье в центре Петербурга, неподалеку от никогда несмолкаемого парадного шума Невского проспекта всегда завораживало, казалось необходимым, а часто просто спасительным. Ей показалось, что она здесь совершенно одна. Одна в огромном, вдруг, опустевшем каменном городе. И никого, никого нет кругом, нет в целом мире. Казалось, все неприятности и проблемы, привносимые людьми, начали отдаляться. Лера никогда не пугалась одиночества, быть может, потому, что и не была никогда по-настоящему одинока. Напротив, ей казалось, что, только оставаясь с самой собой, она немного отдыхает, черпает то ли в себе, то ли в тишине, которая была для нее уже равнозначна покою, необходимые силы. Так она рано открыла для себя пути наиболее легкого обретения равновесия, научилась укрываться в тишине от пришедших, всегда кажущихся в юности неумолимыми, конфликтов жизни.

И она вновь, с грустной улыбкой, мимолетно скользнувшей по ее чуть припухшим, все еще немного детским губам, вспомнила, как тогда, лет семнадцать тому назад, ребенком проходила здесь вместе с матерью. И, видимо, впервые, по крайней мере, так отпечаталось в ее пробуждающейся в ту пору памяти, увидела величественную арку. Вспомнила, как она ее тогда поразила, с каким детским восторгом она на нее смотрела, зачарованно разглядывала, не хотела никак уходить, словно попала, наконец, в долгожданную сказку. И сквозь напластования прошедших лет, за которые она выросла и превратилась в красивую двадцатидвухлетнюю девушку, ей, вдруг, вспомнилось, как к ним тогда подбежали веселые и совсем взрослые, по ее тогдашним представлениям, дети со школьными ранцами-портфелями. Они также восторженно смотрели на арку, показавшуюся ей тогда волшебной. Потом те большие девочки в школьной форме обратились к ее матери и стали говорить о том, что у нее очень, ну просто очень красивая малышка. И все то, что они, галдя и перебивая, друг друга тогда произносили, также осталось навсегда в ее памяти. Так же, как и то, что стоящий рядом с ними мальчик-подросток, наверное, их одноклассник, негромко и застенчиво сказал:

– А какие у нее необыкновенные огромные глаза! Как у красивой фарфоровой куклы!

– Нет, мальчик. Она не кукла. Эта моя маленькая и самая любимая девочка на свете, которую зовут Лера.

И она подумала, что, видимо, с той фразы, сказанной совсем незнакомым мальчиком, ей стало казаться впоследствии, что она и в самом деле необыкновенно красива. То есть теперь ей пришлось признать, что думать о собственной внешности она начала очень рано. Девушка улыбнулась своим далеким впечатлениям, пытаясь найти в них, что-то, успокаивающие, приятное, способное развеселить и поддержать. Ей вновь остро захотелось чего-то неизменного, навсегда остающегося с ней, несмотря на очевидную изменчивость взрослого мира. Мира, который не всегда принимал ее одинаково восторженно.

Глава 2

– Вам здесь очень нравится? – раздался, вдруг, тихий, спокойный мужской голос, непонятно откуда прозвучавший на этой совершенно пустой вечерней набережной. – Вы так давно уже здесь стоите.

Она удивленно отвлеклась от своих нерадостных размышлений, обернулась, резко встряхнув густой, длинной, темной челкой, и посмотрела в ту сторону, где, казалось, еще секунду тому назад никого не было. Рядом с ней теперь стоял молодой, но уже слегка начинающий лысеть мужчина. Стоял и внимательно смотрел на нее, совершенно и не заметившую как он к ней подошел. Все это ее крайне неприятно поразило. Лера недоуменно, искренне не понимая, зачем он здесь, что делает, и какое имеет право ее разглядывать и с ней пытаться говорить, пожала плечами. Минуту спустя она весьма раздраженно все же ответила ему, надеясь дать понять, что хочет остаться одна:

– Почему Вас это, собственно говоря, интересует?

– Я очень люблю это место, как ни странно, больше других в городе, люблю его с самого своего раннего детства, вообще, сколько себя помню, – тихо продолжал он тем временем, словно, не обратив никакого внимания на прозвучавшие в ее голосе интонации явного неудовольствия, вызванного его внезапным для нее появлением.

Они стояли молча еще какое-то время, вероятно, достаточно продолжительное. По крайней мере, ей, может быть в силу охватившего ее легкого смущения, так показалось. Несмотря на внезапное и ненужное появление постороннего человека, она отчего-то не отходила. Продолжа упрямо стоять рядом с ним, словно назло ему, а, быть может, себе. И все происходящее, отчего то, напомнило ей, неожиданно, детскую игру в «гляделки», когда два участника садились напротив и смотрели в упор друг на друга. Проигрывал тот, кто первый не выдерживал и моргал. Она всегда побеждала. Вспомнив давнюю, полузабытую теперь игру, Лера чуть улыбнулась.

– Как ни странно, я тоже с детства, – произнесла, вдруг, неожиданно, для самой себя совершенно спокойно и миролюбиво. – Иногда бываю здесь, правда, в последние года три очень редко, видимо становится некогда, – добавила, словно немного подумав о чем-то своем.

Потом они снова надолго замолчали. Стояли, облокотившись на невысокие чугунные перила, задумчиво и неотрывно глядя на огромную лаконичную арку, возвышающуюся напротив и отражающуюся темным силуэтом в мутной воде протекающей неширокой реки. В мощном ее пролете виднелся, какой-то иной, сокрытый мир, где узкая протока, извиваясь между пустынными, казалось, островами, терялась в их извилистых берегах. И виднелся тот кусочек Петербурга, куда нет никому, никогда, никакого доступа. И это усиливало царившую здесь всегда атмосферу некоей таинственности, словно напоминая, что еще очень многое им не известно и, может быть, это ускользающее знание и делает город не понятым до конца. И вместе с тем неожиданно возникало чувство, какой-то непонятной избранности и причастности тому, о чем другие и не догадываются вовсе. А вслед за ним появилось и, показавшееся уже окончательно странным, ощущение сопричастности друг другу, какой-то очень близкой, почти связующей родственности.

Не знакомясь друг с другом и не о чем не сговариваясь, не обсуждая возможных планов на наступивший вечер, они неожиданно отправились бродить по окрестным улицам, примыкающим к этой части набережной, которые стали тихими и почти пустынными в столь поздний час. Шли не торопливо, внезапно, доверившись, друг другу. Не торопясь, пересекли великолепный простор Театральной площади, который уже покинули последние театралы и случайные прохожие. Миновали торжественное великолепие Мариинского театра и строгость, расположенной напротив консерватории, прошли к небольшому зеленому скверу и сквозь него к пышному, барочному, пяти-купольному Никольскому собору. Постояв возле нарядной голубой церкви, выстроенной в блистательную эпоху расцвета русского барокко, обогнули ее, подошли к стройной изящной звоннице, возвышающейся неподалеку. Обойдя ее, неторопливо направились вдоль Крюкова канала, вдоль, нависшего над его водами, заднего фасада Мариинского театра, отчего-то обратно, снова к месту их первой, совершенно случайной встречи.

Она, историк, на протяжении пяти университетских лет уверовавшая в отсутствие в мире случайностей, усмехнулась про себя, и подумала, что на самом деле весь этот мир – сплошная нелепая случайность. И из открытого полуциркульного окна невысокого старинного дома, что напротив театра, в это время донеслись негромкие, стремительные и воздушные звуки концерта № 2 соль минор «Лето», написанного некогда итальянским композитором Антонио Вивальди. И ее душа, услышавшая эти бесконечно любимые звуки, устремилась снова ввысь, вслед за трепетной, виртуозной скрипкой музыканта.

– Я здесь неподалеку жила раньше. В детстве, когда была совсем маленькой, – задумчиво, словно, обращаясь лишь к самой себе, произнесла Лера. – Потом мы переехали в другой район, где я ничего, никогда не смогла полюбить, – добавила доверчиво, помолчав минуту, на протяжении которой он сохранял внимательное молчание.

– А я живу здесь неподалеку, до сих пор, – ответил незнакомец, ставший, отчего-то, в ту ночь ее спутником. – И все здесь, конечно, очень люблю. По-моему, нельзя не любить эту часть города. А сегодня, кстати, как Вы здесь оказались? – Добавил он, взглянув на идущую рядом с ним хрупкую девушку.

– Бродила по городу после экзамена и как-то оказалась здесь, захотелось просто постоять, отдохнуть в тишине от суеты, шума, машин, от всего.

– Где же Вы учитесь?

– В этом году заканчиваю Университет. Исторический факультет. Буду никому ненужным, редким специалистом по последним дням Византийской Империи, – усмехнулась Лера.

Так, продолжая молча идти по набережной узкого Крюкова канала, они снова вышли к Мойке, к Новой Голландии – первому месту их встречи. Здесь она уже решила проститься с ним, но, опередив ее, явно уставшую за долгий, напряженный и нервный день, он, глядя, как-то робко, почти просительно и от того неприятно и совершенно неприемлемо для нее, смелой, решительной, свободолюбивой и отчасти жесткой по характеру, вдруг, снова своим тихим голосом сказал:

– Пойдемте ко мне. Я живу рядом, в соседнем доме. Пойдемте, пожалуйста, выпьем чаю. С зефиром в шоколаде. Вы любите зефир в шоколаде?

Она, казалось, задумалась на какое-то время, впрочем, вовсе непродолжительное. И в этот короткий миг вспомнила громкий, всегда веселый голос мужчины, которого безудержно любила на протяжении прошедших пяти лет. И вспомнила его властные интонации, которым привыкла подчиняться и за которые постоянно сражалась, не желая, чтобы они были обращены к другой женщине. И подумала, что даже не знает, где Андрей находится последние месяцы, где и с кем. Впрочем, вероятно, знала, что зовут ее, на сей раз, Ксаной. Она задумалась о том, что же это за имя – Оксана или все-таки Ксения? Эти, ставшие привычными размышления, показались ей теперь не столько болезненными, сколько пошлыми и надоевшими. И она задумчиво произнесла, не глядя на своего спутника:

– Я иногда люблю чай. – Вновь раздраженно помолчала несколько минут, закусив свою красивую нижнюю губу, словно что-то пытаясь решить. Неожиданно для себя, медленно растягивая слова, то ли, вслушиваясь в них, то ли, пытаясь, что-то доказать самой себе, добавила: – и сегодня я его, кажется, люблю.

– Какие у Вас все же удивительно красивые глаза! Как у необыкновенно красивой фарфоровой куклы! – Улыбнувшись, задумчиво и неторопливо, словно разглядывая и изучая ее лицо, проговорил он.

– Как странно… – думая о чем-то своем, грустно сказала Лера.

– Что странно? – он продолжал пристально, не отводя глаз, ее рассматривать. Рассматривать так, будто искал ее пол жизни, и знал всегда, что найдет.

– Нет, так, ничего.… Что-то такое, словно, однажды, все это уже было, – она мимолетно взглянула на него. – Ерунда, впрочем.

– Да? – он вновь улыбнулся, как-то очень сдержанно, будто в замедленной киносъемке.

– Если только возможно улыбаться медленно, – подумала она, глядя на его постороннее и совершенно чужое для нее лицо.

Так непонятно отчего, неожиданно, для самой себя, капризной и весьма эгоистичной, одновременно жесткой и решительной, Лера согласилась пойти к нему, невзирая ни на мимолетность знакомства, ни на поздний час. Старинный лифт, заточенный в изысканное ажурное металлическое обрамление, в ту ночь не работал, чему она обрадовалась в глубине души. Так как не слишком доверяла подобным древним конструкциям, да и не спешила лишить себя необходимой ей спасительной возможности изменить то, что она собиралась совершить. Лера все еще пыталась оставить за собой право на уход. Несколько часов спустя, так же, как и все последующее десятилетие, будет с содроганием думать, что не работающий лифт, очевидно, был тайным знаком, непонятым ею вовремя, предзнаменованием, указующим на то, что подниматься, идти с незнакомцем дальше она была не должна. Но тогда услышать скрытый голос предметного мира не смогла. Проведенную с незнакомцем ночь она впоследствии долго будет стремиться старательно и навсегда вычеркнуть из собственной памяти, как что-то грешное, необыкновенно унизительное. Но все случившееся будет настойчиво и безжалостно периодически возвращаться в ее сознание, пробуждая каждый раз отвратительное чувство жгучего стыда. Правда, значительно позднее ей будет казаться, что тот сломанный лифт был лишь знаком того, что очень многое им суждено будет пройти и преодолеть вместе. И все происшедшее той ночью она будет впоследствии постоянно помнить, боясь лишь одного – что-то забыть. Но если бы кто-то в ту белую ночь сказал ей о подобном развитии этого начинающегося сюжета ее жизни, она бы ни за что не поверила этому человеку.

Медленно они поднимались по старой полутемной лестнице, минуя ее крутые длинные пролеты, поднимались устало, часто останавливаясь, то ли слушая тишину, то ли боясь споткнуться в полумраке, то ли пытаясь почувствовать и предугадать то, что их ожидает. Так останавливаясь, они, тем не менее, подходили все ближе и ближе, к его квартире, что была на самом верху. Открыв ключом тяжелую деревянную дверь XIX столетия, он провел ее в огромный темный коридор, наполненный какими-то устоявшимися, будто въевшимися в стены запахами, словно впитавшими в себя само время. Из темноты трагически выглядывали несколько закрытых белоснежных дверей, за которыми ее ждала неизвестность. Словно о чем-то подумав, он выбрал самую отдаленную дверь из всех.

И снова щелкнул замок, казалось, предостерегающе простонала или проскрипела тяжелая створка двери, и он пропустил ее в комнату с двумя огромными окнами и высоким потолком со старинной орнаментальной лепниной, чудом уцелевшей здесь. Не прибранное пространство с приметами хронического беспорядка показалось девушке заброшенным, печальным, абсолютно неуютным и неприкаянным. Лера, молча и безучастно, разглядывала помещение, и решила, что этот человек долгие годы живет один. Мужчина, было исчезнувший, тем временем вернулся, видимо, из кухни принес обещанный чай, явно плохо и неумело заваренный, и зефир в шоколаде, тоже, совершенно, определенно не сегодня и даже не вчера купленный. Еще какое-то время они молча сидели за его неприбранным столом, накрытым видавшей виды клеенкой, изготовленной приблизительно в позапрошлом десятилетии. И он продолжал внимательно смотреть на гостью, тихо и задумчиво, словно стремясь угадать какое-то ее неназванное желание, не подозревая, кажется, что никаких желаний в этой уставшей девушке просто нет. Она же пренебрежительно изучала его жилье, не имеющее ничего общего с важным для нее словом «интерьер», но удивительно согласующееся, на ее взгляд, со словом «случайность». И молча глотала отвратительного вкуса чай, налитый незнакомым мужчиной. Пила этот отвратительный чай, который и чаем то не могла назвать, чтобы только не общаться с ним. Периодически, независимо от сознательной воли и желания, на ее лице проявлялась слабая гримаса отвращения, смешанного со ставшим в эту ночь постоянным ее спутником – раздражением.

– И зачем я здесь? – удивленно думала Лера, понимая, что должна немедленно встать и уйти. Но то ли от усталости, то ли еще от чего-то, продолжала оставаться на предложенном ей месте.

И та белая ночь все же стала их первой ночью, внезапной и отчаянной, проклятой ею впоследствии не единожды и все же не забытой и лелеемой в памяти и сердце. Она стала ночью, когда она печально пыталась, безжалостно используя по сути постороннего человека, обрести трагически необходимое ей в те недели забытье, чтобы оторваться от мучительной неразберихи собственной жизни, забыть все происходящее хотя бы на короткое время. Только бы перестать все время думать об изменах Андрея, и поступить, наконец, так же, как он.

Так же, как он. Мужчина, которого она так сильно и, кажется, безнадежно любит, и без которого, все же, не мыслит своей жизни. Не мыслит.

– Пусть будет так. Пусть он делает с этой Ксаной все, что хочет. Я сделала то же самое, – шептала под утро сквозь слезы Лера.

Ранним утром, пока человек, встреченный ею случайно накануне, спокойно отвернувшись к стене, спал, она, не сомкнувшая ни на миг глаз, быстро натянула джинсы и белоснежную блузку с многочисленными пуговичками, которые наспех пыталась застегнуть на ходу, стремительно направившись к двери. Старый замок никак не поддавался, она безуспешно его дергала, злилась, пытаясь открыть, распахнуть дверь, если будет надо, сломать запертые створки. В отчаяние стукнула кулаком по дверной створке, белой и безразличной, чужой, как все в этой комнате.

– Куда ты? – раздался в тот же момент его негромкий, ровный и, как и накануне вечером, невозмутимый голос. Совершенно, абсолютно посторонний голос и от того еще более неприятный.

Она испуганно вздрогнула, на миг замерла. Потом резко повернулась к нему, словно готовясь отразить возможное нападение, и зло, взглянув своими прекрасными, сверкающими, темными глазами, почти прокричала:

– Откройте мне немедленно! Что вы на меня смотрите? Откройте, я кому сказала! – повторяла и повторяла Лера, стремительно теряя самоконтроль.

– Ну, что же ты кричишь на всю тихо спящую мою коммунальную квартиру? Пожалуйста, сейчас открою, только не волнуйся так.

Он встал, неторопливо и размеренно подошел к двери, легко открыв ее, нажатием какого-то маленького и неприметного рычажка. Она тут же, не произнеся больше не слова и не оглядываясь, устремилась в пустоту темного коридора, где сумела, к превеликому своему счастью, справиться с входной дверью самостоятельно и навсегда ее громко захлопнуть за собой. Стремглав она неслась вниз по отвратительной лестнице, такой же затхлой, как и его проклятое чердачное жилище, затем бежала по любимой с детства набережной реки Мойки, которую, кажется, возненавидела в то раннее утро. Возненавидела всей своей душой, возненавидела навсегда. А высокие дома, спящие, великолепные особняки, замершие по двум сторонам реки, как всегда надменно отражались в спокойных и безучастных, дремлющих водах. Они величественно, безразлично и безмолвно взирали на нее, сумасшедшую, взбалмошную и безнравственную девчонку, взирали так, как теперь, видимо, на нее будет смотреть весь мир. И ей стало казаться, что молчанием своим они ее укоряют, и, быть может, навсегда отвергают, выбрасывают из охраняемого ими пространства.

Познавшая впервые отвращение к самой себе, она неожиданно, словно споткнувшись, и пытаясь сохранить покидающее ее равновесие, молниеносно остановилась возле Юсуповского дворца, замерла и, вдруг… рассмеялась. Громко, во весь голос, нарушая тишину безлюдного и чистого утра:

– Ох, я же даже не знаю, как его звали. Нет, нет, нет! Не было этого! Приснилось, придумалось, пригрезилось… Все, что угодно! Только пусть этого не было со мной! Не было, не было, не было… – не переставая, повторяла она вслух, как магическое заклинание, в которое сама начинала верить в то раннее утро, которое встретила на пустынном берегу Мойки.

Глава 3

Тихо закрыв за ней дверь своей комнаты, сразу ставшей вновь пустой и окончательно заброшенной, он неторопливо подошел к большому окну, и отдернул, висевшую на нем, старую, пыльную штору. Спустя долгую, показавшуюся напряженной, минуту она стремглав выбежала из парадного подъезда и быстро, быстро, не оборачиваясь, пошла вдоль Мойки в сторону Исаакиевской площади. Она удалялась столь стремительно, будто совершенно ничего не оставила позади себя – ни упоения, ни сожаления, ни воспоминания. Сергей задумчиво и безотрывно смотрел ей вслед, смотрел до тех самых пор, пока девушка не исчезла за плавным поворотом набережной, где река, изгибаясь, проплывала под Поцелуевым мостом. Но ему все продолжало казаться, вопреки реальной невозможности, что он слышит звонкий, разгневанный стук ее высоких каблучков о видавший виды, равнодушный серый асфальт мостовой. Так он простоял задумчиво у окна, какое-то время, долгое ли, короткое, и сам не понял. Затем тихо, но ясно вслух произнес:

– Дай, Господи, мне тебя еще, когда ни будь встретить… – сказанные слова, казалось, полностью заполнили пространство его небольшой комнаты и перетекли в пространство его будущей жизни, которую предстояло прожить. В одиночестве?

– Только не навсегда, только вернись, ну хоть не сегодня, не завтра, но все же вернись, – повторял мужчина вслух снова и снова, глядя сквозь мутное, давно не мытое стекло окна на совершенно безлюдную в столь ранний час набережную.

Постояв еще какое-то время у окна, продолжая думать о ней, Сергей начал неторопливо, словно по инерции готовить традиционный свой нехитрый и непритязательный завтрак. Вчерашний чай, который они пили вместе, еще так недавно, что он, казалось, сохранял тепло минувшей ночи, два подогретых на чугунной бабушкиной сковороде бутерброда с почти засохшим сыром, купленным несколько дней тому назад, до встречи с ней, теперь казалось в другой жизни, навсегда миновавшей. Он, молча и задумчиво, покачал головой, словно продолжая вести с самим собою какой-то неслышный никому диалог, продолжая что-то обдумывать, ведомое лишь ему одному. Равнодушно позавтракав, долго, тщательно и неторопливо одевался в любимую и привычную серую рубашку в мелкий рубчик, затем старательно повязывал перед старым, видавшим виды, зеркалом темно-синий галстук и надевал строгий темный костюм, явно ставший давно окончательно немодным. Словно и не стояло нестерпимо жаркого лета на улице, словно и не было в его жизни этой страстной, незабываемой, прекрасной и сумасшедшей ночи, внезапно налетевшей и перевернувшей его жизнь. Его зеркальное отражение было точно таким же, как и вчерашним утром, таким же, как и во все прошлые дни. Внешне все оставалось, казалось, как всегда и абсолютно ничего не изменилось.

– Неужели такое существует? Может быть, это и есть то, что писатели и многие люди называют любовью? Во всяком случае, со мной такого раньше не случалось никогда, – подумал он, удивившись собственным мыслям, допускавшим неизведанное им никогда ранее романтическое чувство в свою жизнь, чувство, в существование которого он собственно никогда и не верил.

Выйдя из дома, Сергей, не спеша, направился к Театральной площади, правда, не тем путем, что обычно, а отчего-то, изменив сложившейся многолетней привычке, пошел по той улочке, что шел сегодняшней ночью, с ней. Он проходил мимо старинных домов с эркерами, скульптурными бюстами и мраморными вазами, спрятавшимися в неглубоких стенных нишах, проходил мимо тех домов, которые она внимательно рассматривала так недавно. Вновь шел там, где всего несколько часов тому назад гулял с ней, еще не ведая, что их ждет впереди эта чудная, неповторимая ночь, перевернувшая его устоявшуюся, спокойную и неторопливую жизнь. Но, как ни странно, ему совсем не было жаль происшедшей утраты былых своих представлений и привычек. Охватывало его лишь беспокойство по поводу некоторого непонимания того, когда они вновь встретятся, когда, наконец, вновь будут вместе. А то, что будут, непременно будут, сомнения не возникало, ибо без нее он не мог представить себе дальнейшей жизни. Оставалось лишь терпеливо ждать того, что, обязательно, произойдет, поскольку ничего другого просто быть не может. Ни что другое теперь уже невозможно.

– Почему она так ушла? Отчего? Ведь все было так хорошо. Может быть, я ее чем-то обидел и сам того не понял? Не спросила даже, как меня зовут, не попрощалась. Зачем-то раскричалась на всю квартиру, – так размышлял он, направляясь к трамвайной остановке. И явно, не смотря на прилагаемые старания, был не в силах понять сути ее необъяснимого, резкого ухода.

В тот день прошло несколько томительных для него рабочих часов, за которые он, молодой, и как все считали, перспективный ученый, занимающийся не простыми проблемами, по выработавшейся привычке достаточно много всего успел сделать. Потом прошло несколько дней, на протяжении которых он с нетерпением ожидал ее прихода, а затем и долгих недель, мучительно перетекших в месяцы. И постепенно напряжение того первого времени, когда он продолжал непоколебимо и настойчиво верить, что она вернется, ну, хоть, если не к нему, то уж к Арке Новой Голландии придет, ведь бывает же там, сама говорила, пронеслось мимо него, миновало и исчезло. Постепенно притупилась испытываемая им острая боль, вызванная ее исчезновением, но не покинула его глухая тоска, ставшая привычной, как и теплящаяся вера в ожидание неминуемой встречи.

Безмерно измучившись, Сергей, однажды, все же запретил себе ее постоянно ждать, попытался о ней больше не думать, и, совершив усилие над своей уставшей душой, начал безудержно встречаться по вечерам и ночам с разными, в сущности, всегда совершенно случайными для него, женщинами. Но, выходя по утрам из дома, и, особенно, возвращаясь вечерами к себе, один ли, с кем-то, он, словно вор или в чем-то провинившийся подросток, опасающийся быть пойманным и уличенным, наказанным, каждый раз исподволь озирался, оглядываясь на околдовавшее его навсегда место. И ему, отчего-то, беспрестанно виделось там, в неясном свете рассвета или в полумраке наступающих сумерек, прямо напротив гигантского пролета каменной Арки, ее высокая стройная фигурка, обтянутая узкими джинсами, с длинными темными развевающимися волосами поверх одетой строгой и белоснежной английской блузки с небрежно и безмятежно закатанными до локтя рукавами. Так, эта гибкая фигура будет видеться ему весной и летом, осенью и в морозную зимнюю пургу, будет видеться ему постоянно. И он настойчиво, с охватившей его мучительной страстью мазохиста, будет вспоминать ее замечательное, хотя и злое тогда лицо, лицо с удивленными глазами то ли большой фарфоровой куклы, то ли загадочной мифической Сирены, приворожившей его, видимо, навсегда. Он будет в не уходящих думах своих тянуться рукой к этому лицу, и, о, Боже, сколь часто будет ему казаться, что его пальцы вновь обретают возможность взволнованно и трепетно скользить по волшебному овалу, касаться нежной, шелковистой и совсем еще юной кожи.

И как-то раз, лет девять спустя, бесконечно устав от этих, не покидающих его, бесконечно преследующих не первый год мыслей, Сергей остановится одним холодным осенним днем на том самом месте у Арки Новой Голландии, где с ней встретился, однажды. Последние листья стремительно облетали с почти оголившихся деревьев, непослушным вьюном ложились на остывающую землю, опадали на темную воду реки, крутились назойливо у его ног, никак не желающих отсюда уходить. Он понимал, что вскоре наступит очередная длительная и тоскливая зима, то единственное время года, когда он чаще всего окончательно терял надежду на встречу с ней в этом месте. Полностью выдохнувшись, словно после длительного бега, он тяжело закроет глаза, чтобы ничего не видеть кругом, в этой страшной пустоте, обступившей его, и ему почудится, что она, так давно его покинувшая, вновь рядом, и смотрит на него из осеннего желтого листопада своими огромными незабываемыми глазами. И тут он увидит, неожиданно, внутренним своим зрением совсем другую картину, верно, абсолютно верно бывшую с ним. Когда-то. Когда?

Сергей увидит маленькую девочку на том месте, где сейчас стоит, малышку с молодой матерью, девочку, неотрывно и восторженно смотрящую на Арку, и упрямо перебирающую маленькими ножками упавшие осенние листья. Листья, стелящиеся под ногами в своем безостановочном танце, точно так же, как они кружатся и сегодня. И рядом, отчего-то, он. Стоит и смотрит восторженно на нее.

– Что же это было? И было ли? – лихорадочно думал он, погружаясь в воспоминания картин своей детской жизни.

И перед глазами его возникла сцена минувших дней, когда он стоял напротив Арки Новой Голландии со своими, совершенно полузабытыми теперь, девчонками-одноклассницами. Он – подросток, проходивший мимо и, вдруг, зачем-то остановившийся, на том самом месте, где позднее встретил ее, где стоит сейчас в своем не проходящем и, видимо, нескончаемом одиночестве.

– Какая у Вас красивая малышка, – перебивая друг друга, громко и восторженно заговорили тогда, шедшие вместе с ним из школы девчонки.

– А какие у нее необыкновенные огромные глаза! Как у красивой фарфоровой куклы! – добавил тогда Сережа, завороженный, разглядывающий встреченную крошку, словно, вообще, впервые увидел ребенка.

И ребенок посмотрел на него… И смотрел, не отводя своих прекрасных больших глаз. Потом, вдруг, загадочно улыбнулся, будто понял что-то, чего никто понять не мог.

Словно очнувшись, Сергей с силой тряхнул головой. Удивившись тому, что сопоставляет два этих несвязанных события, что пытается даже в случайно увиденном некогда и, казалось, совершенно забытом маленьком человечке, вдруг, всплывшем в его взрослой памяти, рассмотреть черты поразившей его юной женщины, он сказал себе твердо и на сей раз абсолютно бескомпромиссно:

– Все. Достаточно. Я, кажется, медленно, тихо, но верно схожу с ума. Никогда больше ни одной мысли о ней. Достаточно. Господи! Этого больше никогда уже не повторится. Никогда. Ведь прошло уже столько лет. Но как бы я хотел, чтобы у нас с ней была дочь, маленькая, темноволосая девочка с большими глазами, девочка во всем похожая на нее.

И вновь он, против своей усталой воли, почувствовал ее незримое и такое явное присутствие. Будто она где-то тут, совсем рядом с ним. Он почувствовал ее волнующий запах, смешанный из незабываемого аромата свежего юного тела и едва ощутимых горьких, каких-то взрослых, мучительных духов. Он ясно ощутил вновь этот тревожащий запах, не покидающий его воспоминаний все эти долгие, томительные годы. И снова, будто прикоснулся своей изголодавшейся рукой к ее смуглой коже, которую постоянно жаждал гладить, нежно, долго и настойчиво, словно пробуя на ощупь и вкус, стремясь запомнить своими губами навсегда. Все стало на миг так, как в ту далекую ночь. Ее чуть припухлый рот, случайно ли, по ошибке ли, обратившийся тогда к нему, словно в поисках мимолетного забвения или защиты, будто, снова коснулся его рта. Длинные, спутавшиеся той ночью волосы, казалось, вновь лениво и нехотя опустились на его лицо, плечи, торс, накрывая и обволакивая их. И ее незабытое им тело, какое-то измученное и испуганное тогда, но не перестающее от этого быть прекрасным, гибким, и бесконечно желанным, словно, пришло к нему в его воображении, пришло почти явственно. И Сергей ощутил, что она, где-то уже здесь, рядом, словно замерла на невидимой человеческому глазу грани фантазий и действительности, на грани воспоминаний и реальности. И он почувствовал ее незримое присутствие так остро и болезненно, будто и впрямь с ним все это происходит, на самом деле, происходит в его, одинокой, печальной действительности.

– Я, кажется, действительно, сошел с ума. Никогда больше ни одной мысли о ней. Все. Достаточно. Господи! Нельзя же всю жизнь помнить одну ночь, бывшую с ней, с тобой, милая, когда-то. Нельзя вспоминать то, что не имело никакого продолжения. Ведь этого больше никогда уже не повторится. Ведь ты же ушла от меня и… Не вернулась, – говорил Сергей, словно обращаясь к исчезнувшей девушке.

Вскоре он встретил женщину чем-то его увлекшую, вызвавшую желание видеться с ней чаще, чем с другими, бывшими у него до того подругами. И он стал встречаться с ней постоянно, стараясь по возможности избегать прошлых легких и не обязывающих ни к чему связей. Их отношения постепенно, отнюдь не стремительно, переросли в некое подобие романа, не слишком яркого, но, несомненно, чувственного и, что более важно, приносящего ему не только физические наслаждения, но долгожданное подобие человеческой привязанности, в которой он начал болезненно нуждаться в последнее время. Новая спутница, встреченная им как-то вечером в небольшом кафе, была, очевидно, влюблена в него. Пережившая в прошлом печальную любовь и измену мужчины, она жаждала любви и преданности, и, испытывая эти чувства по отношению к Сергею, страстно их ему дарила. Ее искренность и теплота, все ее сильные чувства, очевидно нерастраченные до сего дня, а теперь ею без всяких сомнений испытываемые, стремительно обрушились на него и отогрели его измученное сердце.

Испытав с ней давно утраченный покой и массу незнакомых ранее удовольствий, он, однажды, обнаружил, что почти спокоен и почти счастлив. И начал постепенно подумывать о том, что, видимо, ему пора забыть ту женщину, случайно встреченную возле Новой Голландии, женщину, скорее всего, им придуманную. И, может быть, стоит как-то иначе устроить свою жизнь, которая не первый год проходит мимо него. Устроить вот, хотя бы, со своей новой подругой. К тому же молодая женщина, явно ждала той минуты, когда он решится на этот закономерный и естественный в ее представлении шаг, который навсегда свяжет их судьбы, исключая какие бы то ни было случайности.

Глава 4

Вскоре после той ночи, самой отвратительной из всего бывшего с ней дотоле в жизни, ночи проведенной со случайным мужчиной, Лера сумела, однако, справиться с пришедшим к ней мучительным раскаянием и все забыть. Спустя непродолжительное время был забыт тот отравленный разрушительной ревностью к Андрею вечер, когда вся она преисполнилась ощущения безысходности, подавившей ее и вызвавшей ни с чем несравнимое, неиспытанное ранее нестерпимое отчаяние. Естественно, теперь ею была совершенно выброшена из своего сознания и та случайная, очевидно ошибочная и ненужная ночь, и наступившее вслед за ней жуткое утро, обрушившееся на нее волной жгучего стыда. Утро болезненного пробуждения после белой бессонной ночи, проведенной неподалеку от Арки Новой Голландии, ночи нескончаемо длинной, потрясшей все ее существо и чуть не сломавшей будущую жизнь. Но, после всего случившегося Лера сумела проанализировать и понять мотивы, которые двигали ее поведением, ее странным, казалось, совершенно необъяснимым поступком. Поняв их, она осознала и в конечном итоге оправдала собственное поведение, и после длительного самобичевания сумела простить себя и Андрея.

Наконец, когда окончательно успокоилась, то рассмотрела в происшедшем и ряд положительных моментов. Так с удивлением обнаружила, что благодаря тому отвратительному эпизоду прочие неприятности не стали казаться столь непреодолимыми и безнадежными. Все отныне как бы уравновесилось: душа ее более не терзалась лишь переживаниями, виновником которых был Андрей, да и сама она, наконец, перестала концентрироваться на одном состоянии, подавлявшем все прочие чувства и застилавшем порой весь мир, все прочие ощущения.

Скопившаяся горечь последних недель, словно рассредоточившись по разным направлениям, стала незаметно стихать, испаряться, даруя новые силы и спокойствие, возвращая веру в собственную жизнь, которую она отныне стала ценить вопреки всему гораздо больше и стараться беречь. Лера осознала, что все, что находится за рамками ее, пусть непростого, но сложившегося мира, который она хочет сохранить для себя, очевидно, может приносить большие неприятности, дополнительные осложнения, которых и так, в сущности, хватает. И пережитые столкновения с чужим, не ее миром чреваты неминуемым отвращением к самой себе, испытывать которое снова, казалось, было ей не по силам. Она поняла, что границы своего устоявшегося мира, возможно, камерного и не большого, полагается охранять тщательно от посторонних посягательств и случайных в него вторжений. Так после той ночи, проведенной возле Арки Новой Голландии, Лера словно повзрослела на несколько лет и стала гораздо серьезнее, спокойнее, вероятно, сильнее и мудрее.

Примирившись со всеми своими невзгодами, казавшимися еще недавно непреодолимыми, она, поняла, что должна без промедления начать бороться с собственной ревностью, так часто ее охватывавшей, и не безуспешно стала искоренять эту досадную черту характера. Содрогаясь от воспоминаний о не единожды испытанной и так и не забытой боли, Лера по-прежнему ощущала это жуткое чувство, которое каждый раз налетало стихийно, подобно урагану, порой без видимых причин, но всегда возникало по отношению к Андрею, в которого она была давно, с самых своих семнадцати лет, страстно влюблена. И мало того, что испытываемая ревность ее унижала, она всякий раз приводила к неминуемым конфликтам и ссорам. Лера поняла, что должна излечиться от этого опасного для их настоящей и будущей жизни чувства, которое однажды столь далеко ее завело. Она постоянно, с какой-то холодной методичностью, пыталась приучать себя к мысли, что не все женщины, непременно, становятся любовницами Андрея, и, если даже, что-то такое иногда и случается, то к этому пора научиться относится спокойно, по-взрослому. Постепенно, ночь, которую она провела с тем мужчиной, сам факт измены представились неожиданно чем-то менее значительным, нежели казалось вначале. Она, поняв, что все случившееся тогда отнюдь не стало для нее ни новой любовью, ни рождением очередной привязанности, начала склоняться к неожиданной мысли о том, что периодические, да и, по сути, говоря эпизодические измены Андрея, возможно, тоже не столь серьезны и волнуют, в основном, лишь ее.

– Не страдать самой, никогда не изводить подозрениями его, по возможности, делать вид, что ничего не происходит, по крайней мере, ничего такого, что как-то способно изменить наши отношения, – повторяла Лера, как заклинание, оставаясь наедине с собой.

– Ведь, в конце концов, за все эти годы он ее не покинул, да и она, так или иначе, все ему всегда прощала в конечном итоге, и после разрывов, бурных ссор, очередного выяснения отношений, потока проливаемых ею слез, они снова всегда мирились. Их отношения, при всей очевидной сложности, были проверены временем. – Так Лера продолжала призывать себя к спокойствию и жизненной мудрости, понимая, что последней ей еще очень не хватает и именно она ей очень пригодится в их совместном будущем. А иного будущего, будущего без любимого мужчины, она себе представить так и не смогла.

Через непродолжительное время Андрей, окончив Театральный институт в тот же год, что и она Университет, наконец, сделал долгожданное предложение. Лера помнила многие годы спустя, как он позвонил вскоре после той ночи, когда она ему изменила, позвонил после своего длительного молчания и отсутствия. Не ожидая его звонка, она взволнованно замерла с телефонной трубкой в руке и стала слушать его спокойный голос:

– Малыш, завтра у меня в половине восьмого начинается дипломный спектакль. Так что обязательно подходи к институту, я тебя встречу. Поняла? Только за полчаса до начала.

– Да, – тихо проговорила Лера, – конечно, я приду. Спасибо, Андрей… что позвонил.

– Я не мог не позвонить, ты же знаешь. Ну, все. До завтра. И не опаздывай.

И в трубке раздались длинные гудки, гудки, вновь разъединившие их. Лера невольно начала думать о том, почему он так быстро прекратил телефонный разговор, может быть, ему помешала вошедшая в комнату подруга, от которой он звонил. Но тут же запретила себе думать об этом. Подошла к платяному шкафу и решила заняться выбором платья для завтрашнего вечера, решив, что это гораздо важнее размышлений о том, откуда звонил Андрей.

И впоследствии Лера часто вспоминала, как после спектакля они с друзьями вышли на Моховую улицу, долго о чем-то увлеченно и радостно разговаривали, а потом Андрей пошел ее проводить домой. И они бесконечно бродили по городу. И, вдруг, он остановился и попросил ее выйти за него замуж. И Лера, восторженная и счастливая, ни на минуту, не задумываясь над своим решением, тотчас же согласилась отдать ему руку и сердце, которое и так всегда принадлежало лишь ему. И вскоре она стала его женой. Так, к концу того самого лета, спустя полтора месяца после ночи возле Новой Голландии, когда с поразительной и незнакомой дотоле легкостью, и каким-то несвойственным ей бездумьем, она предала впервые своего возлюбленного, сбылись все самые заветные и страстные желания, к исполнению которых стремилась целых шесть, непростых лет.

Их свадьба, состоявшаяся в один из теплых августовских дней, была прекрасным завершением столь длительного романа. Элегантная, в тонком белом платье на узких бретельках и прозрачной фате до плеч, чуть прикрывающей редкой вуалью лицо, невеста держала в руках огромное количество белых цветов на высоких стеблях, чистейших и ничем не замутненных растений. Стоящий рядом с девушкой Андрей, в красивом костюме цвета мокрого асфальта, в небрежно расстегнутой светлой рубашке, властно сжимал ее руку с надетым в тот день на безымянный палец тонким обручальным кольцом, о котором она давно мечтала. Поздравить их пришло много его друзей, однокурсников и однокурсниц, пришли родители и родственники. Весь вечер громко взрывалось искрящееся и пенистое шампанское, безудержно и игриво переливавшееся через края звенящих хрустальных бокалов. До позднего вечера не стихала бесконечная музыка, и было еще много, много цветов, танцев и поздравлений.

Когда разошлись последние гости, и они остались, наконец, вдвоем, Андрей, как никогда ранее, нежно поцеловал свою молодую жену. А потом долго, внимательно и задумчиво смотрел на нее, то ли, пытаясь навсегда запомнить этот миг, соединивший их жизни, то ли, открыв в ней что-то необычное, то ли, стремясь до конца осознать свое новое, пока плохо уловимое, но очевидно изменившееся отношение к этой молодой женщине, ставшей сегодня его женой.

Через месяц после состоявшегося бракосочетания, они уехали жить из родного Санкт-Петербурга в другой, далекий и совершенно незнакомый им город, где Андрея ожидала работа по контракту в одном из местных театров, небольшом и неизвестном. Они не представляли, что их ждет в этом почти провинциальном городке, но, направляясь вдвоем в эту неизвестность, были совершенно спокойны, счастливы и ожидали от открывшегося им совместного будущего всего самого лучшего. С какой-то юношеской радостью они обнаружили, что впереди огромная жизнь, непредсказуемая и, вероятно, прекрасная, и которую, главное, им суждено провести вместе.

Приехав на Урал, они, коренные петербуржцы, с детства влюбленные в свой город, в котором теперь остались их родные и друзья, неожиданно, основательно прижились на новом месте, стремительно стали приобретать друзей и добрых знакомых. Эти незнакомые края будто подарили им новые ощущения, новое восприятие и понимание друг друга. Начавшаяся семейная жизнь тоже стала складываться вполне удачно, принеся чувство надежности, которое ранее никогда не было ими испытано ни вместе, ни порознь, но которое, как выяснилось ими с удивлением, оказалось совершенно необходимо для того, чтобы жить долго и счастливо. Так совместная жизнь, оказавшаяся благосклонной, не переставала дарить им приятные, незабываемые часы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.