Владарг Дельсат
Потерянные

Глава первая

Виктор Кох

– С днем рождения, Витя, – тихо сказал я себе, проснувшись. Сегодня мне исполнилось девятнадцать.

Привычно стало грустно, захлестнула тоска по папе. Единственный близкий в моей жизни человек, понимавший и принимавший меня, умер много лет назад, когда мы только переехали в Германию. Поздние переселенцы, значит. Таких, как я, в тридцатые называли фольксдойче, то есть принадлежащие к немецкому народу. А сейчас – переселенцы. Вроде бы немцы, и даже гражданство дали, но… Довольно много этих «но» в Германии.

Поднявшись с кровати в своей комнате опостылевшего общежития, я привычно занялся зарядкой, как учил когда-то папа. У него был рак, папа знал об этом, но никому ничего не сказал, а потом стало просто поздно. Впрочем, мама быстро утешилась с этим Юргеном.

Захотелось сплюнуть.

Делая маховые движения, я вспоминал, каким был дураком, пытаясь понравиться «новому папе». Я ему был не нужен, что до меня довольно быстро дошло, поэтому от меня и избавились. Мать моя ни слова не сказала против отправки меня на учёбу, даже денег не пожалели, твари.

Ненавижу её за предательство памяти папы!

Так и вышло, что я остался один. Мне, двенадцатилетнему тогда пацану, было трудно – без тепла, без поддержки, без… Да без всего. Но я руки не опустил – это было бы предательством по отношению к папе. Его последние слова я помню до сих пор и буду помнить всю жизнь: «Стань человеком, сынок».

Я стану, папа! Клянусь тебе!

Сегодня мне девятнадцать. Наверное, поздравят учителя, психологи эти доморощенные, но никогда больше не будет папиных рук, его голоса, его мудрости. Что мне эти лицемерные равнодушные поздравления?

Да и нечего мне праздновать. Нечего, не с кем, незачем. Ну стал я на год старше, кого это порадует? К тому же завтра у меня очередной экзамен матуритата – математика. Самый страшный, по слухам, экзамен. Наши все дёргаются уже неделю, что-то повторяют, что-то судорожно учат, даже неприступная Светка. Есть у нас девчонка одна – окружающие считают её фифой, но посмотришь на неё – и возникает ощущение какой-то задавленной боли. Я уже и так пробовал пообщаться, и эдак – без толку всё, выставит колючки, как ёжик, и всё.

Впрочем, пора умываться и выползать наружу, как улитке из раковины. Натянуть на лицо привычную маску вежливой доброжелательности, хотя хочется устроить истерику. Но кому тут устроишь истерику? Книгам? Стенам? Кому может открыть душу никому не нужный пацан? Вот то-то и оно, что никому.

Закончатся экзамены, будет месяц поездок с классом – тут так принято, а потом – универ. Появятся новые безразличные лица. Пусть так. Лишь бы не «домой». Не видеть эту лоснящуюся от жира рожу отчима и то, как перед ним стелется мать. Как же можно себя так не уважать?

Ладно, что-то меня сегодня несёт по кочкам, расслабился я, что ли? Нельзя. Просто нельзя, и всё. Застыть, закрыть глаза, повторять как заклинание, как мантру: я мужчина, я сильный, я смогу.

Думая именно так, я шагнул за дверь своей комнаты, привычно запирая её на ключ. Здесь не воруют, просто так принято. За прошедшие семь лет я так и не сумел ощутить это место домом, как ни старался. Видимо, не положено мне дома… Тяжело вздохнув, продолжил путь, улыбнувшись по дороге веселушке Хельге, опять кому-то перемывавшей косточки вместе со своей верной подружкой Хелен.

Привычные серые коридоры с белым потолком, привычные светильники дневного света, дверь в столовую нашего курса и отдельные столики, разбросанные по залу. Привычно взглянув на окошко раздачи, я задумался о том, что у нас сегодня на завтрак. Но ответ был на витрине – всё как всегда: каши, мюсли, хлеб, колбаски… Фруктовые соки, молоко, кофе, чай… Тьфу. Борщ я вижу только во сне, а иногда так хочется – наваристого, как бабушка варила.

Вздохнув, я поплёлся к витрине – надо начинать новый день, готовиться к завтрашнему, за девчонками присмотреть, они на нервняке могут и сорваться. Пацаны наши об этом не думают, а напрасно. Девчонок нужно беречь. Так папа говорил, значит, это правильно.

Взял апельсинового сока, яичницу, хлеба, конечно, ну и колбасок венских – они на наши сосиски похожи.

Пока жую, рассматриваю зал. Рихард из параллельного класса смотрит на окружающих с паникой во взгляде – он себе так сердце угробит, но у парня, в отличие от меня, есть родители. И они его любят.

Вообще, народ всё больше с книгами, только Светка – легка на помине – сидит с царственным выражением лица и прямой спиной, а в глазах – боль. Но я уже знаю – она к себе не подпустит, что только ни делай. Ладно, будет день – будет пища, надо только понаблюдать. Может, и дождусь подходящего момента.

Спущусь вниз – погуляю, подумаю. В конце концов, мне девятнадцать! Могу я отойти от расписания? Вот, отхожу, значит. Мимо расписания и разглядывая привычную за столько лет местность.

Гимназия у нас обычная – забор, серые коробки корпусов. Напротив – Женевское озеро, а хочется-то совсем другого… Но я уже решил: выучусь и сдрысну в Россию. Я там родился, там, если что, и умирать легче будет. Депрессивное у меня сегодня настроение, а какое оно может быть у никому не нужного и всем мешающего?

Надо пройтись вдоль озера, хоть немного побыть просто самим собой. Ещё можно представить, что папа просто отошёл на минутку и скоро вернётся. Если напрячься, я смогу представить что угодно, лишь бы не сосало под ложечкой от тоски.

Боже, как же я хочу обратно в детство!

Наверное, все это говорят…

Что-то действительно развезло меня сегодня.

Неподалеку вон пятилетняя девочка играет, а на неё с улыбкой смотрит её мама.

Так, пора брать себя в руки, мне ещё целый день учиться.

– Виктор, привет! – мой приятель Вилли с разбегу ударил меня рукой по плечу – здоровается он так. В Европе нет друзей, понятие «друг» воспринимается чаще всего как «половой партнёр», что бесит неимоверно.

– Привет, Вилли!

Держать радостное выражение на лице, даже если на душе кошки скребут. Все мы тут лицемеры, все.

– С днём рождения, дружище!

Надо же, вспомнил. Считай, редкость по нынешним временам.

– Спасибо! – как можно более искренне поблагодарил я. – Сегодня отпразднуем!

Это святое – традиция праздновать дни рождения с теми, кого, будь моя воля, удавил бы. Распрощались, отправились учиться. Ему тоже нужно – экзамены никуда не делись, а вечер съест это глупое празднование, где надо будет постоянно держать на лице улыбку дебила. Нельзя обижать коллег, кто знает, где встретиться придётся. Коллегами в гимназии принято называть соучеников, ибо в будущем вполне можем быть и коллегами.

Все мы тут лицемеры, воспитание такое.

Хорошо, что напомнил о дне рождения, надо пройтись, народ поприглашать. И Светку, конечно, как без неё… Вот и она, кстати, глаза мокрые… Случилось, что ли, чего?

– Привет, приходи сегодня на празднование, – мой голос негромок, знаю, что откажется, но, может быть…

– У тебя? – господи, сколько всего в её голосе… Она, конечно, держит себя в руках, но я же чувствую. Мой дар и моё проклятье – чувствовать такие вещи.

– Да. Приходи, буду тебе рад.

Я действительно буду тебе рад, девочка. Может быть, немного радости развеет и твою непонятную мне пока тоску.

– Хорошо… – немножко подумав, явно выбирая между «остаться наедине с собой» и «прийти», кивнула она. – Как всегда, в шесть?

– Да, спасибо.

Мы всегда собираемся в шесть, никто уже время и не спрашивает – просто традиция.

Не могу сказать, как я к Свете отношусь, просто чувствую себя рядом с ней так, что хочется обнять её и сделать так, чтобы эта девушка никогда не плакала.

Ненавижу женские слезы… Что угодно сделаю, чтобы девушка улыбалась. Иногда мне кажется, что это верно в отношении любой девушки, а не только Светки. Но вот её согласие как-то неожиданно подняло настроение – захотелось улыбаться этому миру. Необычное ощущение – как будто я кому-то могу быть нужным. Что это со мной?

Светлана Фишер

Мне страшно. С этой мыслью я засыпаю и просыпаюсь – мне до чёртиков, до жути страшно. В снах приходит прошлое, звуками, шорохами, болью. Я открываю глаза, глядя на белый потолок привычной уже комнаты и пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Зовут меня Светланой, это имя мне дала бросившая меня мама. Я оказалась ненужной своей маме, она ушла из семьи, оставив меня с этим зверем. Как описать ощущения ребёнка, ставшего ненужным… маме?

Главное – не вспоминать, не думать, прогнать этот липкий страх, преследующий меня ночами, отчего может даже случиться неприятность. Давно уже не случалась, конечно, ведь мне девятнадцать, но всё равно я каждое утро в панике проверяю постель. Не дай бог, приснится… то. Нужно принять душ, чтобы смыть оставленный снами пот, заодно и сердце успокоится, я-то знаю. Я уже много чего знаю – и брезгливость в глазах тех, кто назначен обо мне заботиться, и угрозы, от которых становится не просто страшно – жутко, потому что больше всего на свете я боюсь психиатрической клиники. Я боли не так боюсь, как психиатра.

Надо идти на завтрак. Натянуть на лицо привычное насмешливо-брезгливое выражение, чтобы все видели: фифа упакованная пошла. Да, у меня есть и планшет, и телефон, и ноутбук, закрытый личным паролем, в котором горы книг. Я специально выискиваю их в Интернете – книги о том, как любят детей. Там и сказки, и исторические книги, и романтика – мне все равно, главное, чтобы не бросали детей. Это мой пунктик, я знаю о нём, но никому не позволю залезть мне в душу.

Завтра у нас математика. Говорят, самый страшный экзамен, а мне, наверное, уже всё равно. Надо брать себя в руки и жить, но в такие дни у меня нет сил жить. Просто ничего не хочется, разве что плакать… Но кому тут поплачешь, стенам? Парни желают только одного, я-то уж знаю. Подруги… Все мы тут лицемеры. Лживо улыбаемся, лживо сочувствуем, лживо скорбим. Вокруг – только ложь. И я лгу, иначе тут не выжить.

Завтрак обычен – колбаски, варёные яйца, тосты с маслом. Надо бы беречь фигуру, но для кого её беречь, для чего? Пройдут экзамены, будет надежда поступить в университет. Да хоть на завод, лишь бы не возвращаться туда, где я – лишь помеха. Не-хо-чу! Буду поступать, получится – хорошо, а нет… Тогда подумаю, что делать. Пока что надо сдать матуритат – именно им заканчивается гимназия-интернат.

Не думать о плохом. Нельзя! Потом, вечером, вернусь в комнату, там есть подушка, в неё можно поплакать. Но настроение донельзя грустное, возвращается страх, липкими щупальцами заползая под униформу. Здесь есть школьная форма – престижное учебное заведение, как же иначе? Надо пыль в глаза пустить… Герб этот на лацкане, и мы все тут одинаковые, как оловянные солдатики.

Витька целенаправленно ко мне топает. Хороший он парень, наверное, но я точно не знаю и боюсь ошибиться. До паники боюсь, так что прости меня, Витя… Подошёл, помялся, спросить хочет. Я помню, что у тебя день рождения, парень, но ни за что не покажу своего знания, я же фифа. Я неприступная избалованная девчонка, ведь так же?

– Привет, приходи сегодня на празднование, – негромко предложил мне Витька. И вижу же, что он не надеется на положительный ответ, но из года в год приглашает. Упорный.

– У тебя? – спросила я, просто чтобы что-то спросить. Это шанс не быть весь вечер одной. Пусть не будет весело, зато я не буду одна! Ну, один разочек можно же?

– Да. Приходи, буду тебе рад.

Как он обрадовался, просто невозможно. Неужели кто-то мне может радоваться? Да нет, не может быть.

– Хорошо… – ещё раз всё обдумав, я всё-таки кивнула. Я давно знаю Витьку и уверена, что он под юбку не полезет, а ведь именно этого я боюсь с того самого дня. – Как всегда, в шесть?

– Да, спасибо!

Обрадовался, смотри-ка, даже поблагодарил. Попыталась разозлиться на него и не смогла. Наверное, потому что не за что. Почему-то ощущение такое внутри появилось тёплое. И приглашение тёплое, и сам Витька как будто хочет разделить со мной свою радость. Но разве так бывает?

Об этом можно подумать и потом, а сейчас надо взять конспекты и повторять самые сложные части, ибо экзамен ожидается очень невесёлый, даже Хелен перестала трындеть с подружкой, отправившись учить. Мне очень важно хорошо сдать все экзамены, просто кровь из носу, как важно! А вечером я приду на день рождения к Вите, где все будут фальшиво улыбаться друг другу, но я хотя бы не буду совсем одна, а это уже немало.

В таком настроении я дошла до своей комнаты, аккуратно, чтобы не помять, повесила на плечики школьную форму, взяла конспект из стенного шкафа и упала на кровать в одном белье, горько расплакавшись. Что со мной сегодня? Почему всё происходит именно так? Может быть, этот голубоглазый блондин что-то расшевелил в моей памяти, во мне самой? Витька красив, мускулист, держит себя в отличной форме. Сколько раз я наблюдала его утреннюю пробежку с голым торсом из окна своей комнаты. Летом и зимой, в любую погоду, только вот сегодня – нет. Наверное, дал себе поблажку в честь дня рождения. Как со старых плакатов об истинных арийцах – просто классический немец, не то что я…

Сказав себе прекратить слёзоразлив, я сделала ещё одну попытку повторить материал перед экзаменом. Нельзя думать о мальчиках – только о будущем. Потому что если я плохо сдам математику, то очень сильно об этом пожалею, мне это твердо обещали… эти… у которых я живу, когда не в школе, и куда никогда и ни за что не хочу возвращаться. Надо учить!

Глава вторая

Виктор Кох

Лёжа в своей кровати глубокой ночью, я вспоминал прошедший вечер. Казалось бы, празднование прошло как обычно – те же неискренние улыбки, потуги радости, танцы опять же… Только отчего-то холодно на душе. Я бы, наверное, всё отдал за то, чтобы папа был в этот день со мной, но это, увы, невозможно. Страшное слово, если подумать.

Собирались приглашённые как всегда – те же дежурные поздравления, в которых я не чувствовал тепла, и вроде бы радостные улыбки, но… Проклятие моё – умение чувствовать. Умение понимать, что собеседник ощущает на самом деле, поэтому я знаю наверняка: им всем было всё равно. И только яркой звёздочкой – Светка, которой просто больно. Её бы обнять, но девушка сторонится, словно боится любого прикосновения, и что это значит – я не понимаю.

Надо спать, но почему перед глазами Светка? Обычная девчонка, спрятавшаяся от себя самой, как и все мы тут. У нас у всех маски, под которыми кто-то прячет равнодушие, кто-то – тоску, кто-то – боль. Интернат очень хорошо этому учит, ведь стоит приоткрыться – и обязательно найдётся кто-то, кто ударит в беззащитное. Так было и сегодня – улыбки, поздравления, торт опять же. Но всё не то, не могу объяснить, но не то. И холодно на душе.

Я попробовал подойти к Светлане, она действительно очень красива – ничуть не похожа на немку, но просто привораживает. Тонкая, кажется, сейчас переломится, но при этом не выглядит, как немки, пересушенной воблой. Почему-то не хочется оценивать её «экстерьер», как это делают парни в нашей группе. Какая разница, какая у неё грудь или там зад? Не понимаю я этого. Круглое лицо, зеленющие ведьмовские глаза, чуть приоткрытые в задумчивости губы, открывающие ряд ровных белых зубов, классический носик и обрамляющие всё это великолепие светло-русые волосы. Светка притягивает взгляд, конечно, но сила воли у меня есть, и не любоваться ею я как-то умудряюсь. Хотя если послушать разговоры о ней… Мерзко отчего-то становится. Разве можно о девушке говорить так потребительски, что ли? Это же девушка!

Мы, конечно, обменялись дежурными фразами, но я видел – она жалеет уже, что пришла. Поэтому и попытался её развеселить, добившись робкой улыбки. Нет, я не влюблён, у меня нет времени на чувства и томления – надо учиться, просто очень надо, но… уж очень красивая она, а я нормальный пацан, хоть и держащий себя под жёстким контролем. Все-таки, почему она так боится прикосновений?

Всю ночь мне снилась Светка. Почему-то во сне она улыбалась – ярко, солнечно, освобождённо. Мы гуляли среди берёз, играли в догонялки, дурачились. Если бы это могло быть правдой! Социальное положение наших семей очень разное, а играть в Золушку парню неуместно. Поэтому такое может только присниться.

Пора вставать. Кажется, только закрыл глаза, а вставать уже пора, ибо будильник. Подъём, зарядка, пробежка, которую я вчера профилонил, душ. Пока бегу, хорошо думается, ну, и время взять себя в руки есть. Сон какой-то необыкновенный был, давно мне такого не снилось, видимо, накрыло вчера сильно в честь инкремента прожитых лет. Все жё мысли остались: девочке больно, и я это чувствую. Что конкретно я могу сделать? Ничего. Или всё же?.. Надо подумать.

Поворот, ещё один, и возвращаюсь. К заинтересованным женским взглядам я давно привык, вот только неискренние они. Кто-то хочет интрижки, кто-то просто секса, а я так не могу. Это у меня от папы – нужно чувствовать, любить, чтобы это было не голой физиологией, а вершиной чувств, взрывом, истинным единением. Поэтому девушкам от меня и не светит – фальшивые они. А может, это мир вокруг насквозь фальшивый? Швейцария эта… Жить здесь, может, и сладко, но вот хочется мне до слёз к родным берёзкам. Ладно, отставить самокопание! Сейчас главное – экзамен, чтоб он сгорел вместе с этой школой!

Сначала, конечно, пож… принять в себя хлеб наш насущный, завтрак то есть, а потом уже и экзамен. Всё-таки, что такое со Светкой происходит? Как ей помочь? Ладно, потом подумаю, сейчас умище надо на математику переключить. Хочешь не хочешь, а надо. Потому ставлю рекорд по скоростному поеданию завтрака. Светки что-то не видать, видимо, поела уже. Хм… А если не успела? Надо позаботиться, я иначе просто не умею.

Большая аудитория, и нас там понатыкано видимо-невидимо – вся параллель сдаёт. Потом ещё будет немецкий, потому что французский мы уже сдали, легко пошло, кстати. Девчонки выглядят спокойными, парни – паникующими, некоторые делают это демонстративно, но церберам-наблюдателям на это глубоко и надолго. Они и не такое уже видели. Потому спокойно сел, достал пенал и сижу. Сейчас цербер подойдёт – проверять будет, чтобы я, значит, ничего запрещённого не приволок. А запрещено многое – от калькулятора до гранаты.

– У вас нет запрещённых вещей?

Они всегда спрашивают и в большинстве случаев верят на слово. Кстати, и чиновники так же, что странно в стране, полной лицемеров.

– Нет, конечно, – моя лёгкая улыбка его в этом убеждает. Отошёл к следующей жертве. А вот Светку проверили… Чем-то она церберам не понравилась, но возмущаться нельзя – только хуже сделаю. Только бы до слез не довели, перед экзаменом это плохо.

Решено, если доведут – напишу жалобу.

Не довели, держится девочка, вот и ладненько.

Сейчас раздадут задания, и мы начнём марафон на пять с лишним часов. Дурное дело нехитрое, как папа говорил, знай себе пиши. Главное – настроиться на то, что я всё знаю, ведь я действительно всё знаю. Интересно, их о Ренате предупредили? Если нет, то будет часа через два пауза на вызов медиков. У девочки сердечная недостаточность, а изверги родители послали Ренату в интернат, вместо того чтобы заботиться о ней дома. Я о своих одногруппницах многое знаю. Кого-то успокаивал, кому-то помогал. Просто, по-дружески, без намеков на постель. Так тоже бывает, особенно у меня. Правда, у меня только так и бывает. Всё, отбросили посторонние мысли, пишем.

Светлана Фишер

В принципе, ничего неожиданного на дне рождения Витьки не произошло. Все они такие, эти празднества, как под копирку. Улыбки, поздравления, объятия, хотя ко мне Витя не полез, будто что-то почувствовал. Странный он, смотрит в глаза, а не на грудь или ещё ниже, как другие. Что-то было в его глазах на этом вечере, что-то такое, как… Не могу выразить. Понимание? Да что он может знать, домашний мальчик! Его хотя бы мама не бросила! А я… А меня…

Вернувшись в свою комнату, приняла душ и улеглась – наутро экзамен. Важный экзамен, без вариантов. И вот тут меня накрыла такая тоска… Сначала стало привычно страшно, показалось, что из тёмного угла тянутся ко мне мужские руки, чтобы… Не думать! Есть вещи, которые невозможно забыть, но совсем нельзя вспоминать, хватит мне и кошмаров наяву, чтобы ещё в воспоминаниях ко мне приходил самый страшный кошмар моего детства.

Надо закрыть глаза и спать, но вот почему-то стоит закрыть глаза – и возникает Витька. Эта его грустная улыбка, понимающий взгляд, остановленное движение. Ведь хотел же обнять, что его остановило? Неужели мой взгляд? Да, я боюсь. Боюсь объятий, прикосновений и вообще мужчин на расстоянии ближе, чем «четыре лаптя». И тайна этого страха скрыта в моем безрадостном детстве. Зачем я вообще родилась? За что?

Вот, довела себя до истерики. Надо теперь вымыть лицо и улечься, наконец, спать. Спать, впереди экзамен, который я обязана сдать отлично, а иначе… эти… у которых я живу, они точно придумают что-то максимально унизительное. На свете есть люди и есть эти – они не люди, а твари. Равнодушные, жестокие, отвратительные по сути своей. Спать, спать, спать…

Всю ночь мне почему-то снился Витька, точнее, я с ним. Гуляли, держась за руки, в каком-то странном, почти прозрачном лесу. Эти деревья я знаю, хотя родилась в Германии, они называются берёзами. Почему-то к ним какая-то особенная тяга у русских. Вот во сне мы с Витькой дурачились в таком вот лесу. Почему-то на душе было так легко и свободно, как никогда в жизни. Он тоже улыбался. Надо же, оказывается, я никогда не видела, как Витька улыбается по-настоящему. Странный сон, необыкновенный. Я никогда не видела такого леса, да и улыбку эту, что преследовала меня, пока я просыпалась, видеть не доводилось. Внезапно очень сильно, просто до слёз захотелось, чтобы это было правдой, но я же знаю, что это невозможно. Зачем домашнему мальчику сирота?

Звонок будильника прервал волшебство сна. Сна, в котором было возможно счастье даже для меня. Сморгнув непрошеные слёзы, взяла себя в руки. Душ, опостылевшая школьная форма и… Не пойду на завтрак. Просто не хочу видеть лица всех этих полных лицемерия людей. Не хочу.

Тяжело вздохнув, двинулась к аудитории. Желудок мне за такое пренебрежение, конечно, отомстит, но я просто не могу видеть их всех после такого сна. Хочу пожить ещё несколько минут в сказке. Да, я знаю, что такого не будет никогда! Знаю! Но всё равно…

Сегодня у меня экзамен. Очень важный экзамен, а чувства – в полном раздрае. Надо собраться, вон и местный надзиратель внимание обратил, притащился ко мне.

– Нет ли у вас чего-то запрещённого?

Они всегда вежливы, всегда интересуются.

– Нет, – покачала я головой. Обычно верят на слово, но, видимо, кому-то нужно было компенсировать мой счастливый сон порцией неприятностей. Я давно заметила, что вслед за чем-то радостным обязательно следует расплата – что-то очень плохое, от чего я оправляюсь ещё очень долго.

– Пожалуйста, пройдите со мной.

Не поверил, а это значит, что будут досматривать. Они имеют право на таких экзаменах. Остаётся только надеяться, что в трусы не залезет.

– Оставь её, – посоветовал мсье Лион, встретившийся нам на выходе из аудитории. – Перенервничала девочка, не видишь, что ли?

Мсье Лион – это куратор нашего класса, понимающий, но равнодушный, как и все они. Сейчас вот спас меня от унижения личного досмотра, отчего-то вздохнул и отправил обратно в аудиторию, где уже скопились все наши да ещё из параллельных классов – экзамен общий, для всех. Сейчас раздадут задания, буду писать. Главное – сосредоточиться и ни о чём постороннем не думать.

Первое задание. Первое впечатление – паника. Паника, которую я давлю уже почти рефлекторно. Я всё знаю, всё понимаю, всё смогу. Самое главное – не поддаваться этой панике, контролировать себя и не думать ни о Витьке, ни об этих.

Вот, пошло решение, я умная, я смогу.

Тригонометрия, интегралы, геометрия, все вразбивку, будто специально сбивающие с мысли задания. Не зря экзамен считается самым сложным. Три пи квадрат…

Желудок подводит, надо было всё-таки поесть. Но я буду терпеть и решать эти интегральные уравнения, будь проклят тот, кто их придумал!

Три часа позади, осталось всего два. Успею ли я? Должна успеть, надо ускориться, но при этом не спешить.

Спустя почти три часа надзиратели показали, что либо их не предупредили, либо они сами о Ренате забыли. Рената – это девушка из нашего класса, у неё что-то с сердцем, что-то совсем плохое, ей бы на домашнее обучение среди любящих людей, но похоже, что она в том же положении, что и я, – нет у неё любящих людей, зато есть интернат. Она сильно побледнела и упала в обморок. Окружающие даже сразу не отреагировали, пока кто-то не крикнул: «Вызовите врачей!»

Эта пауза для нас всех – возможность немного расслабиться, демонстрируя беспокойство о коллеге. Лицемерная демонстрация «правильных» реакций для надзирателей, ведь всё это потом пойдёт в характеристику. Хотя наблюдающим за нами сейчас не до наблюдений – они сообразили, что школьница может умереть, а свидетелей у них много, кто-нибудь да стуканёт. Поэтому, мешая друг другу, надзиратели суетятся вокруг Ренаты, не подающей признаков жизни. Я бы, наверное, тоже хотела так, раз – и освобождение. Но думать об этом нельзя, за такое будет психиатр.

– Покушай, – мне в руку лёг бутерброд. Витькин голос спутать с кем-то невозможно.

Он обо мне позаботился? Понял, что я не ела, и взял для меня бутерброд? Разве так бывает?

– Спасибо, – так же очень тихо ответила я ему, моментально зажёвывая подарок, чтобы никто не увидел.

Главное – не оборачиваться, а то пропадёт экзамен. Очень боюсь обернуться и увидеть эту его ухмылку, которую он натягивает на лицо, как маску. Впрочем, почему «как»?

Тяжело вздохнув, возвращаюсь к уравнениям и задачам, а за окном уже слышится дробный металлический лязг двигателя садящегося вертолёта. Видимо, сильно испугались, или же Рената уже… Уже свободна от этих всех лицемерных людей. Правда, чем я от них отличаюсь? Ничем…

Глава третья

Виктор Кох

Рената… Была у нас такая девочка, добрая, хорошая. Жила среди лицемерия и умерла так же. Несмотря ни на что, не смогли её спасти. Теперь у церберов будут неприятности, особенно если жалобу кто-то напишет. А я напишу. Ренату это не вернёт, но, может быть, спасёт жизнь кому-то другому. Улетели спасатели, забрав тело… Слово-то какое – тело, противное, прямо наждаком по стеклу. Все сидят хмурые, но никто не плачет. А что им плакать, не близкий же человек умер…

Взяв себя в руки, решил вернуться к экзамену. Тяжело это – на моих глазах умер человек, а я даже не дёрнулся помочь… Хотя чем я могу помочь? Вот так все и подумали, а Рената ушла. Взглянув на Светку, когда уносили мёртвую девочку, я почувствовал будто удар под дых – та смотрела на тело с завистью. Явная зависть читалась во взгляде Светланы, и от этого стало просто страшно. Что же с ней такое произошло, если смерть вызывает… зависть?

Дописать, однако, нам не удалось. Разом взвыли сирены воздушной тревоги. Пару раз в год в Швейцарии проводят учебные тревоги гражданской обороны. По такой тревоге надо бросать всё и бежать в убежище, которое есть в каждом доме, магазине, школе. В последнее время что-то они участились – в этом месяце третья уже. Все вскочили и посмотрели на церберов, а те были явно в раздрае – с одной стороны, экзамен покидать нельзя, а с другой – вдруг тревога не учебная? А на них один труп уже висит.

– Оставить всё как есть на столах! – прокаркал старший из надсмотрщиков. – Вещи не трогать! Быстро в убежище!

– Но как же… – попробовал возразить кто-то, но на него так зыркнули, что парень заткнулся, устремившись со всеми к выходу.

– Осторожно, – я подстраховал Хелен, чуть не упавшую в дверях, потом увидел Светку, шедшую медленно, будто нехотя. – Света, тревога всё равно учебная, а потом характеристика, понимаешь?

– Да, спасибо, – будто встряхнулась она, начав двигаться быстрее. Я пропустил девушку вперёд, чтобы не затолкали.

Единой массой мы скатились по лестницам, потому что во время пожара и тревоги лифты отключают. Учебная эта тревога или нет – не так важно. Она отвлекла нас от произошедшей на наших глазах смерти. То есть, в общем-то, тревога прозвучала очень своевременно, потому что нет ничего хорошего в том, что мы увидели. Совсем нет. Вот и последний пролёт, широко открытые толстенные двери убежища. Не дав Свете пройти вглубь помещения, я придержал её за локоть.

– У двери сядем, здесь закуток удобный, – объяснил я вздрогнувшей от прикосновения девушке. Противогазы у нас универсальные, поэтому нужно будет – наденем. Все наши действия потом анализируются, интерпретируются и попадают в характеристику. А характеристика здесь – штука страшная, универ могут зарубить только на основании этого клочка бумаги.

– Хорошо, – покладисто кивнула Светка. Какая-то она подавленная, что было бы объяснимо, если бы не зависть во взгляде, провожающем тело Ренаты, очень уж хорошо я такие вещи распознаю.

Мы удобно расположились в закутке.

– Можно отдохнуть… – сказал я, потому что тревоги тут часа на два, не меньше. Народ уже активизировался в отношении обмена мнениями по поводу заданий, а я задумался.

Тревог в последнее время становится всё больше, к тому же говорят, что мир демократии опять чего-то не поделил с «восточными варварами», к которым относят и мою родину, поэтому могут быть эксцессы. Американцы, говорят, опять что-то над Аляской сбили, пытались выдать за внеземной космический объект. Ну, это понятно почему – отвлечь народ, отчаянно не желающий воевать. Середина ХХІ века, а все делят что-то, хотя, казалось, уже всё давным-давно поделено.

Мысли перескочили на Светку, которая расположилась рядом, вытянув ноги, опершись спиной о стенку и закрыв глаза. Сидела она так, чтобы ни в коем случае меня не коснуться, даже случайно. Тоже не слишком нормально на самом деле, но подумать об этом можно и потом.

Так и представляется – прилетят инопланетяне и стерилизуют эту планету. Я бы стерилизовал на их месте. Светка, судя по выражению лица – тоже.

Эх, девочка, как же помочь-то тебе? Был бы жив папа, он подсказал бы, но его никогда больше не будет.

Как-то необычно быстро дали отбой – не больше часа в этот раз нас продержали в этом месте. Двери убежища уже открыты, надо бежать обратно, чтобы успеть дописать, потому что кто этих церберов знает, могут и не продлить время экзамена. Ну и что, что тревога, их это вполне может не интересовать.

Вот закончится экзамен, я дня три выжду, а потом на вас, гады, такую жалобу накатаю, вовек не отмоетесь!

Нужно бежать и подстраховать девчонок, не мы одни такие умные – все спешат обратно.

Вроде бы всем по восемнадцать-девятнадцать, а несутся не разбирая дороги, как стадо баранов. Ни под ноги не смотрят, ни на окружающих. Хотя чего я ожидал? Какая страна, такие и интересы. Не дал упасть Сабине, поддержал Светку, поймал Хайке. Нормально, теперь можно садиться и писать дальше, не так уж много и осталось.

Взбодрила эта тревога, действительно взбодрила, даже мысли в голове появились, кроме тех, как посадить церберов на сучковатый кол. Говорят, на родине одно время популярно было. Так то ли с воровством боролись, то ли с коррупцией. Видимо, безуспешно, если верить нашим новостям.

Ну, вот и всё, теперь можно сдать и забыть. Всё, что мог, я написал. А чего не мог, того и не напишу никогда. Теперь нужно выйти из аудитории, ни на кого не глядя, потому что, как мой взгляд эти надсмотрщики интерпретируют – вообще никому не ведомо. Несмотря на то что все вокруг лицемеры, никого подставлять не будем. Нужно выйти на улицу, но как-то не хочется. Ничего не хочется после этого экзамена, последнего для Ренаты. Интересно, вспомнит ли её хоть кто-нибудь завтра?

Светлана Фишер

Спасатели прилетели поздно. Если бы надзиратели их вызвали сразу, может быть, Рената бы выжила, а так – ей повезло. Она теперь свободна от этого лицемерия и лжи. От всего свободна.

Как же я ей завидую! Просто слов нет, чтобы выразить свои чувства!

Впрочем, я, к сожалению, ещё жива, поэтому надо возвращаться к экзамену, не думать о возможном фиаско и о том, что со мной за это сделают эти. Надо писать, но и это мне сделать не удаётся. С улицы доносится яростный вой сирены гражданской обороны. В Швейцарии гражданская оборона действительно работает и учения проводит, вот только не предупреждали вроде об учениях. Может, действительно летит к нам «привет» с Востока, чтобы всё разом закончить?

– Оставить всё как есть на столах! – прокаркал старший из надзирателей. – Вещи не трогать! Быстро в убежище!

Это нарушение на самом деле, потому что в сумках у нас могут быть нужные лекарства, вода, что-то ещё. Им что, мёртвых мало? Но возмущаться я не посмела, не приведи господь, напишут что-то в характеристике – мало не покажется, хотя пошла нарочито медленно, чтобы оказаться в хвосте. Надежда на то, что это не учебная тревога, оставалась, конечно.

– Света, тревога всё равно учебная, а потом – характеристика, понимаешь? – нарисовался всевидящий Витя.

Всё он правильно говорит, надзиратели не зря так внимательно наблюдают, надо идти. Мне показалось, или Витя меня страхует? Что ему до меня? Может, хочет… Да нет, не похоже совсем. Страшно хочется верить в нормальное человеческое отношение, да откуда ему здесь взяться среди лицемерных животных? И я такая же, и он, и все…

Как-то многовато в последнее время стало тревог. Учебных, конечно. Наверное, нарабатывают рефлекс. И ночью бывает, и днём тоже, в любой момент может заорать эта сирена. Приходится сломя голову бежать в убежище. Вовсе не потому, что я хочу выжить, а потому, что характеристика. Напишут там «халатно относится к правилам» – и не будет никакого универа, как ни рыдай.

Лестницы, лестницы, кажущиеся огромными толстые двери школьного убежища. Сюда мы можем поместиться все, вне зависимости от количества – двойное резервирование места в расчёте на гостей. И всё работает – и генераторы, и насосы, потому что за этим следит руководство города. Так в Швейцарии повелось – больше ста лет уже убежища в каждом доме. Правда, я это принимаю как данность.

Хотела двинуться вглубь, сесть там где-нибудь в дальнем уголке, посидеть в тишине, но Витька, оказывается, не отстал. Поймал зачем-то… Ему-то, наверное, кажется, что он доброе дело задумал, не понимает, что добро у каждого своё.

– У двери сядем, здесь закуток удобный, – произнёс парень. Взглянув туда, куда Витька показал, я вздрогнула – идеальное место, чтобы спрятаться. Неужели он меня понял?

– Хорошо, – кивнула я, чтобы что-то сказать, а в голове забегали мысли.

– Можно отдохнуть…

Заботливый какой! Что же, если можно отдохнуть, я отдохну. Тут лежанка, на которую можно было бы лечь, будь я одна, но тут Витька, поэтому сяду, опираясь спиной на холодную шершавую стену, и прикрою глаза, чтобы не видеть медленно закрывающихся дверей убежища, не слышать лязга запоров, хоть на мгновение ощутить себя в полном одиночестве.

Всё же, почему Витька обо мне заботится? Ведь не может же это быть просто так? Или может? Да нет, откуда… Мы не встречаемся, никаких обещаний я не давала, вообще никак не пересекаемся обычно. Почему же тогда он так себя повёл? Не могу понять, и спросить некого. Я одна, сирота, брошенная мамой и пострадавшая от… отца. Приёмная семья смотрит с брезгливостью, отправив с глаз долой, но хоть денег не жалеют. С другой стороны, я их очень сильно боюсь, что в голове у этих, мне совершенно непонятно, поэтому и не хочу возвращаться.

Сегодня умерла Рената. Кто знает, вспомнят ли о ней? А если завтра умру я, кто вспомнит обо мне? Надо ли мне, чтобы меня вспоминали? Эх, Витька, разбередил ты меня своей непрошеной заботой, заставил задуматься. Зачем ты это сделал, ну вот зачем?

Как-то сегодня отбой дали слишком быстро – это не к добру. Нужно подняться, оправить юбку. Тоже повод для страха, по правилам интерната девушки должны ходить в юбках, а это для меня жутко – я себя незащищённой чувствую. Приходится надевать шортики на колготки, чтобы не было так страшно, но это не сильно удобно, даже со спортивными. Но чего только не сделаешь, чтобы не дрожать.

Оправив юбку, я в сопровождении Витьки двинулась в сторону аудитории. Витька, получается, действительно заботится. Но зачем? Что он от меня хочет?

Мысль о том, что парень всё это делает не просто так, преследует меня. Появился страх. Тот самый, что приходит ко мне по ночам, напоминая о прошлом. С трудом взяв себя в руки, я сосредоточилась на работе. Нужно писать, времени не так много. Даже, можно сказать, совсем мало. А надзиратель, вон тот, с каким-то скользким взглядом, откровенно пугает.

Пожалуй, этот страх и заставил меня собраться. Быстро дописав и перепроверив работу, я сдала её другому надзирателю и двинулась к дверям. Стараясь не дрожать от ощущения идущего за мной именно того, страшного надзирателя, я быстро подошла к дверям, резко дернув ручку, но стараясь не бежать. Нельзя в гимназии бегать, это наказывается.

Я уже почти почувствовала на себе руку надзирателя, когда увидела Витьку. В этот момент мне было совершенно наплевать на то, почему парень остался у аудитории, – он был моим спасителем. Не знаю, чем придётся за это заплатить, но сейчас я просто спряталась за его спиной. Я будто и не контролирую сейчас себя, будучи внутренне уверенной, что Витька не сделает мне ничего плохого и не принудит… Откуда я это знаю? Почему я в это верю?

Глава четвёртая

Виктор Кох

Вылетевшая из дверей аудитории Светка была в панике. Её ужас буквально хлестнул по нервам, когда я шагнул вперёд. Девушка спряталась за мной, как за стеной. Надо же, я кому-то кажусь спасением… Встретив недоуменный взгляд цербера, явно провожавшего Свету к двери, потому что так положено, я просто твёрдо посмотрел ему в глаза, на что тот пожал плечами и развернулся в другую сторону, закрывая дверь.

А вот у меня возникла проблема: Светка дрожала, я ощущал это спиной. Её надо обнять, но не сделаю ли я хуже? Ведь эта конкретная девушка боится прикосновений. Но, с другой стороны, ей очень нужно почувствовать хоть что-нибудь успокаивающее. Решившись, я очень осторожно повернулся и обнял Свету за плечи, готовый отпустить по первому её знаку.

Светлана просто прижалась ко мне плечом, продолжая мелко дрожать, при этом обречённо взглянула мне в глаза. Этот жалобный взгляд брошенного котёнка ударил меня сильнее пощёчины. Что же тебя так напугало, девочка? Понятно, что я не воспользуюсь твоим состоянием, но всё же, что случилось?

– Света, всё хорошо, ты в безопасности, – заговорил я, но она будто бы и не слышала меня. Значит, нужно время.

Продолжая удерживать девушку за плечи, я осторожно повёл её куда-нибудь, где никого нет и уж точно не будет. Сейчас важно её успокоить, разбираться можно и потом. Вот с успокоением наметились проблемы, даже возникло ощущение, что Света не может говорить от пережитого ужаса. Такое бывает, я читал. Шоколадку бы ей сейчас или леденец, чтобы просто отвлечь.

– Экзамен закончился, скоро будет последний, и… домой, – сам не ожидая от себя, я запнулся. Ну, у неё-то наверняка дом есть, а у меня никакого дома не предвидится. Ибо дом – это там, где ждут, а меня никто нигде не ждёт.

Почему она вздрогнула от этого «домой»? Откуда эта обречённость? Иногда девчонок совершенно невозможно понять, но, наверное, за это их и любят. Надо усадить её, попытаться подыскать слова, при мне она точно плакать не будет, даже если хочется. Наши девчонки крайне редко позволяют увидеть себя настоящих, как и мы, в общем-то. Лицемерие вокруг, сплошное лицемерие.

Завёл её в пустую аудиторию, усадил на стул, выпустив из рук, хотя этого делать ужасно не хотелось. Но надо. Светлане неприятны прикосновения, хотя можно попробовать погладить. Иногда это успокаивает – провести ладонью по волосам, сверху вниз, мягко и очень нежно, как гладил меня папа когда-то в детстве. Ого! Девушка будто даже против своей воли потянулась за рукой. У малышей такая реакция возможна, но она же взрослая…

Реагирует так, как будто тепла и ласки в её жизни не было никогда. Разве так может быть? Мой дар чувствовать людей меня никогда не обманывает, но, кроме её тоски и страха, я ничего не вижу. Может быть, она боится меня? Трудно все-таки с девушками.

Был бы я психологом, наверное, понял бы, что с ней происходит, а пока могу только гладить и рассказывать негромким голосом о том, что никогда её не обижу. Ещё вроде бы надо сказать, что она очень хорошая девочка.

Вроде бы работает, начала успокаиваться.

Главное – вовремя гладить перестать. Как только она сообразит, что происходит, скорей всего, мне мало не покажется. Это Светочка у нас в панике ещё, потому и не прячет себя настоящую, а как успокоится, так снова вылезет наружу ёжик и колючки растопырит. Ну, и мне прилетит, наверное. Хотя сейчас главное, чтобы она успокоилась, ни с того ни с сего люди так не паникуют.

Странные у меня желания. Хочется обнять, погладить, как маленькую, как меня в детстве обнимал папа. И никогда – мама. Странно, почему я об этом раньше не задумывался? Всегда в моей жизни был папа. И в детском саду, и в школе, и когда я болел… А мамы как будто и не было.

Успокаивается уже моя подопечная, почти перестала дрожать. Чуть поморщилась, я сразу же убрал руку. Сейчас полностью успокоится и выскажется. У девчонок после того, как кто-то видит их слабость, злость появляется. Уве рассказывал, что его девчонка после своей истерики даже побила. Так что всё может быть, но вот методы, которые обычно используют парни для успокоения своих подружек, мне претят. Я-то не смогу девчонку пощёчиной… успокоить, да и целоваться лезть тоже. Это нечестно и некрасиво. Особенно по отношению к Светке.

– Спасибо, – прошептала она.

Не разозлилась, уже хорошо. Не знаю, что бы делал, если бы получил ворох обвинений и злости в ответ на свой порыв помочь девчонке. Хотя и ждал именно такой реакции.

– Не за что, – улыбнулся я ей.

Не дежурной улыбкой, а по-настоящему. Почему-то показалось, что она оценит, поймёт. Странное со мной что-то творится, я же никому не доверял, так теперь-то чего? А Света встала и двинулась в сторону жилого девчачьего корпуса. Ну, и я за ней, хоть провожу, мало ли что, у неё же из еды за весь день – только маленький бутерброд. Хочется о ней заботиться почему-то. И вот что это такое на меня нашло – непонятно, и спросить некого.

Идём, держась друг от друга на пионерском расстоянии. Можно бы и ближе, но… не надо. Я так чувствую.

Свете сейчас нужно осознать, что с ней случилось, а мне – ни словом, ни жестом не показать, что я могу чего-то ожидать в ответ на своё участие. Конечно же, я понимаю, о чём она думает. Ещё бы я не понимал. Возраст у нас сейчас такой, когда на половые эксперименты тянет. При этом никто не думает, кто будет кормить и растить результаты. Точно со мной что-то не то – о семье задумался. Откуда у такого, как я, может быть семья?

– Спасибо ещё раз, – уже более твёрдым голосом поблагодарила меня Света, хотя смотрела всё ещё со скрытым страхом.

Всё я понимаю на самом деле. Боится она, что напрошусь с ней, что, в принципе, уже позволяется. Последние дни школы, мы совершеннолетние, поэтому уже многое разрешено. Только я так не хочу. Девушка для меня – это не только организм, в который можно тыкать частью своего. Она совершенно особенное существо, а не кукла для удовольствий. Большинство уже почти бывших соучеников меня не поймут, но я с ними откровенничать не собираюсь.

– Хорошего отдыха! – пожелал я, помахав рукой на прощанье, развернулся и ушёл, хотя кто бы знал, как мне не хотелось этого делать!

Светлана Фишер

Кажется, я совершенно утратила над собой контроль, выпустив на свет маленькую испуганную девочку. И от этого стало страшнее во сто раз. Витька мог со мной сделать что угодно, я бы и сопротивляться не смогла, наверное, но он не стал. Любой другой на его месте уже полез бы целоваться, облапил бы всю, а он…

Тревога эта как нельзя вовремя прозвучала. Переключила мысли на совсем другое, но вот откуда появился страх? Эти, которые надсмотрщики, они всегда провожают сдавшего работу ученика до дверей, чтобы никому ничего не передал. Я к этому привыкла за столько лет, почему сейчас испугалась? На этот вопрос у меня ответа нет. Но ужасом накрыло таким, что я вообще ничего не соображала.

Витька повёл себя совершенно неожиданно. Его объятия были, скорее, лёгким касанием, они даже не вызвали у меня отторжения, хотя я не люблю, когда ко мне прикасаются чужие, а чужие сейчас для меня все. Я себя, честно говоря, не понимаю. Не понимаю, что происходит, не понимаю, почему так испугалась, и особенно не понимаю, почему Витька так поступил. Даже немного обидно оттого, что не стал приставать.

Вот моя реакция на то, как он гладил… Меня никто никогда не гладил. По крайней мере, я такого не помню. А тут вдруг показалось, что кто-то очень добрый стоит рядом. Как он это сделал? Я не понимаю. Как будто и не я была в том пустом классе вовсе, как будто Витька гладил кого-то другого, а я только наблюдала.

Я думала, что всё знаю о наших парнях. Их интересуют игры и к девчонке под юбку залезть. Пиво ещё, наверное. Я-то точно им не интересна, потому что не подпускаю никого к себе. И вдруг… Витька оказался совсем не таким. Он очень странный. Смотрел на меня так, как будто понимал… Но как домашний мальчик может понять такое? Разве может он вообще представить, что «дома» во много раз страшнее, чем вне его?

Надо, наверное, принять душ и поспать, вот только не хочется. Хочется расплакаться. Впервые за много-много дней из меня вылезла та совсем ещё маленькая девочка, искренне не понимавшая – за что?

Да, пожалуй, я испугалась в первую очередь именно себя. Своей реакции, невозможности контролировать происходящее, да и неожиданного доверия. Ведь в тот момент я доверилась Витьке. Любой из наших парней сразу же воспользовался бы этим, любой, кроме него. Почему так? Почему всё вокруг такое сложное?

Всё, всё, я спокойна. Сейчас умоюсь и совсем успокоюсь. Самый страшный экзамен позади, скоро всё закончится, будет традиционная поездка вместе с классом, а хочется-то совсем другого. Правда, чего мне хочется, я пока сама не очень хорошо понимаю. То есть с классом не хочется, устала я от них. Потом документы – в университет и как-то прожить месяц вместе с этими. Не сойти с ума от страха, от того, чем эти угрожают и что делают. Убежать бы…

Мысли возвращаются к Витьке. Может быть, это игра такая? Хочет втереться в доверие, а потом сделать то, что страшно? Трудно отвечать на такие вопросы, как и трудно об этом думать. Наверное, я просто потихоньку устаю прятаться в себе, как и быть сильной. Но и слабой мне быть нельзя – раздавят и выкинут.

Закрыть глаза, привычно посчитать до десяти, успокаиваясь, и поспать. Не думать о том, что у Ренаты были родители, которым она оказалась не нужна. Что Рената чувствовала, понимая, что не нужна близким людям, выкинувшим её в интернат? Я-то знала, что не нужна, а она? Ведь с детства её обнимали, наверное, а потом, стоило заболеть – и всё. Почему люди такие жестокие? Кажется, я уснула именно с этой мыслью.

А во сне опять был лес из берёзок, но почему-то ночью. Там тоже была ночь, звёздное небо, казалось, висело прямо над головой. Я смотрела на мириады звёзд, а негромкий Витькин голос рассказывал мне о них. О яркой Полярной, о созвёздиях, о том, что там тоже могут жить люди. Из курса астрономии я, разумеется, всё это знала, но было в этом сне какое-то волшебство – опрокинутое чёрное небо над головой, полное сияющих звёзд. Жаль, что вот так посидеть в обнимку мы можем только во сне, потому что наяву я боюсь.

Странно, но в этот раз ночью ко мне не приходил тот страх, что родился в детстве. Не трогал меня липкими пальцами там, где нельзя, не делал очень больно, заставляя кричать, срывая горло. Как будто Витька прогнал этот самый страх одним своим присутствием. Но разве так может быть?

Проснулась я в каком-то очень радостном настроении, чего со мной обычно не бывало, но вот уже второй раз приходило поутру ощущение ожидания праздника. Привычно напомнив себе, что у такой, как я, никакого праздника просто не может быть, вздохнула. Наверное, вылезшая из меня вчера маленькая девочка всё не хотела залезать обратно, но загнать её внутрь надо. Надо, потому что её могут ударить лицемеры вокруг и, наверное, просто убить эти. Те самые, к которым придётся рано или поздно вернуться, хотя мне уже девятнадцать, но… Пока сама не зарабатываю, я обречена возвращаться к этим. Даже если очень не хочу.

Новый день, новые заботы. Надо готовиться к самому последнему экзамену, чтобы затем отправиться в традиционное путешествие матуритата. Целый месяц выделяется выпускникам гимназий, чтобы почувствовать себя свободными. Мне этот месяц нужен, чтобы подготовиться к тому аду, что меня ждёт. О нём никто и никогда не узнает, но именно для меня разница небольшая, узнает ли кто-нибудь или нет.

Поэтому, выкинув Витьку из головы, я отправилась на завтрак. Так или иначе, парень себя раскроет, тогда и буду думать, а сделанного не воротишь, поэтому нечего и думать об этом.

Яичница, колбаски, о! Хочу пирожное! Вот хочу – и всё! И съем.

Все-таки что-то странное со мной происходит. Что-то совсем необычное для меня, по крайней мере. О влюблённости даже думать не хочется. Видела я наших влюблённых дурочек, не хочу быть такой, совершенно не хочу! Жалко, спросить некого, а к нашему психологу я не пойду. Нельзя давать в руки тем, кто составляет характеристики, такое оружие. Лучше прикидываться неприступной пай-девочкой, которая интересуется только учёбой.

Ничего, совсем недолго осталось потерпеть. Держать на лице дежурную улыбку, даже когда хочется плакать. Изображать заинтересованность, когда страшно. Вежливо кивать, когда хочется разбить кому-нибудь лицо. Скоро последний экзамен, совсем скоро.

Думая так, я двинулась в сторону библиотеки. Тоже дань нашему лицемерию: все учат в комнатах, но в библиотеке своё присутствие надо продемонстрировать. Делать умное лицо, изображая старательную зубрёжку. И всё это ради строчки в характеристике.

Глава пятая

Виктор Кох

Сны… С того самого дня моего рождения мне начала сниться Светка. Не очень нормально для меня, обычно-то я без снов сплю. Но в ночь после экзамена снилось мне, что сидим мы рядом, причём я её обнимаю, а она совсем не возражает. Казалось бы, обычные влажные сны подростков, но вот во сне я ей рассказывал о звёздах. Не занимался любовью, не целовался, а просто рассказывал, наслаждаясь чувством какого-то необычного покоя и единения.

Почему-то в каждом сне мы с ней были точно не в Швейцарии или Германии. Местность вокруг ощущалась родной, как в детстве. Впрочем, не в местности было дело, а в душевном единении. После сна о звёздах были прогулки по лесам, где я рассказывал сказки, а Светка улыбалась. Не дежурной своей улыбкой, не вымученной, а какой-то очень красивой, яркой, будто подсвечивавшей её глаза, да и всё лицо. Оказывается, я никогда не видел её улыбавшейся по-настоящему – только во сне.

После того памятного экзамена мы почти что и не виделись. Я не хотел надоедать, а она… Возникло такое чувство, как будто Светка меня избегает. В общем-то, немудрено. Девушка пришла в себя, оценила произошедшее и подумала, что я могу захотеть «углубить» знакомство, пользуясь её слабостью. Откуда же ей знать, что я считаю подобное подлостью?

Иногда мне кажется теперь – была бы возможность, ушёл бы в сон навсегда. Так хорошо, спокойно, радостно, как было в этих снах, я себя никогда и ни с кем не чувствовал. Жаль, что это всё игра мозга. Не верю я в сказки, мне девятнадцать, а не пять.

Сегодня услышал новости краем уха. Что-то мне эта риторика не нравится, такое ощущение, что к чему-то готовят громкими пафосными речами. Немного даже стало не по себе, потому что это всё неспроста. «Не признающие истинной демократии варварские народы» – только меня беспокоит эта фраза? Впрочем, нас всё равно не спросят, мы для сильных мира сего – всего лишь стадо.

Ненавижу, когда за меня решают, но понимаю, что ничего с этим сделать нельзя. За нас всегда решает кто-то другой: родители, начальство, правительство. От меня не зависит ничего. Миром правят деньги. На карточку капнула довольно значительная сумма, а на почту – письмо с пожеланием меня этим летом не видеть вообще. Мама с отчимом отметились. Буду вежливым сыном – не буду мозолить глаза. И мне хорошо, и им неплохо, судя по всему.

Последний экзамен пройдёт, и надо решать, что делать буду – поеду со своими или же совершу то самое безумство, над которым думаю уже не первый день. Очень хочется хотя бы попробовать. Не выйдет – так не выйдет, какая разница? Как папа говорил: не попробуешь, не узнаешь. Но сначала сдаём немецкий, кажется.

В Швейцарии четыре государственных языка, владеть надо только двумя. Ну, и иностранные, конечно, куда без них. Можно было бы пройти по лёгкому пути и сдавать русский, но в текущих условиях это очень неумное решение. Особенно учитывая телевизионную риторику. Нечего дразнить гусей.

Надо будет вечером попробовать поговорить со Светкой. Главное – правильно обговорить и обосновать моё предложение, тогда, может, и согласится. Ей наш «коллектив» тоже поперек горла, и это заметно. Особенно мне. А вот и она, кстати.

– Привет, – улыбнулся я ей по-настоящему. Возможно, это сны меня так изменили, но не хочу лицемерить с ней. Даже зная, что, скорей всего, она меня оттолкнёт, не хочу – и всё. – Как твои дела?

– Привет, всё хорошо, – опустила она голову, отвечая. Неужели смутилась? Или просто я ей неприятен? Если второе, то плакали мои планы, конечно.

– Как ты смотришь на то, чтобы пообщаться вечером?

Или я сильно ошибаюсь, или в Светкиных глазах промелькнул страх. Вмиг почувствовал себя подлецом, но задавил это ощущение. Это не мои чувства, а, скорее, реакция на интерпретацию моих слов. Непонятно? Ну вот Светка меня услышала, что-то себе придумала, я почувствовал и отреагировал. Надеюсь, вечером она будет реагировать по-другому. Тем более что согласилась, пусть даже только жестом.

Мысль эта мне в голову пришла ещё дня три назад, когда на счёт упали деньги. Можно взять машину напрокат и поездить просто вдвоём. Ночевать в гостиницах, даже в разных номерах, если хочет. Зато народу меньше, а я надоедать точно не буду. Были бы мы хоть немного близки, можно было бы автодом взять… Хотя и сейчас можно, есть такие, где спальни разные, но, боюсь, это её испугает, а вот пугать Светку – очень плохая мысль. А так – может, и выгорит. Не то чтобы я хотел покататься именно с этой девушкой, но она единственная, с кем вообще стоит у нас общаться.

Ещё подумать надо будет, как ей объяснить так, чтобы не получить от неё, не отходя от кассы. То есть, как нас учили на уроках, надо правильно сформулировать мысль. А пока – топать на экзамен. Пока я размышляю, кстати, мы как раз и топаем на наш последний экзамен.

С одной стороны, моё предложение слишком смелое. Так обычно не делается. С другой, ничто не мешает ей меня послать эротическим путём. Если она вдруг хочет поскорее оказаться дома, например. Я же не знаю её ситуацию, поэтому моё дело – предложить. Главное, чтобы она не подумала, что мне что-то должна. Вот как сформулировать так, чтобы Светка себе не надумала именно этот случай?

Экзамен заключается в том, что мы общаемся именно на этом языке, который – вариация немецкого, швице дюч называется. Тем, у кого сертификат чего-нибудь общепризнанного, – им легче, а тому, у кого на это не было денег, придётся сейчас поражать экзаменатора свободой общения. Придётся – значит, буду, мне на этом языке ещё учиться предстоит, если ничего в жизни не изменится. А с чего бы меняться чему-либо в моей жизни?

Светлана Фишер

Этот день начинался кошмарно. Просто ужасно, на мой взгляд, отчего было ещё обиднее. Я поднялась в солнечном, радостном настроении. Ночью мне опять приснился Витька, он вёл меня за руку среди каких-то каменных нагромождений, рассказывая о горах. Каждую ночь он мне что-то обязательно рассказывал и даже не пытался приставать. Разве мягкие, какие-то очень ласковые объятия одной рукой могут считаться приставанием?

Наверное, я просто схожу с ума от одиночества и страха. Эти перевели мне довольно много денег на счёт, указав приличные гостиницы в Цюрихе, ведь я хотела поступать именно там. Видимо, этот шаг был разрешением не возвращаться, что добавило мне хорошего настроения. Но вот, идя на завтрак, я услышала голос Уве – парня из нашего уже бывшего класса.

– Фишер будет моей, – произнёс знакомый голос, заставив меня остановиться.

– И как это ты раскрутишь нашу фифу? – поинтересовался другой голос, в котором легко было узнать Маттиаса. Парень учился в параллельном классе и считался ловеласом.

– Да куда она на пароходе денется? – насмешливо спросил Уве. – Да она, наверное, сама хочет, надо просто быть более настойчивым.

– Смотри, как бы её папаша тебя потом не достал, – хмыкнул его собеседник. – Говорят, у него денег много.

– Она в приёмной семье живёт… – голос одноклассника звучал насмешливо, отдаляясь.

Я почувствовала слабость в похолодевших ногах. Пришлось прижаться к стене, чтобы просто не упасть. Уве узнал самую большую мою тайну, но как будто этого было мало – он собирался меня во время поездки… Сделать то, что страшно. Я знаю, что не смогу сопротивляться, – просто от ужаса, а на корабле действительно могут и не услышать.

Единственным вариантом было отказаться от поездки, забиться куда-нибудь в гостиницу и сидеть тихо-тихо. Но вот именно этого делать было нельзя, потому что характеристика составляется в том числе и по результатам этой поездки. Решив подумать над вариантами попозже, я отправилась на завтрак.

Сегодня мне совсем не хотелось пирожных, поэтому я выбрала привычные колбаски, хлеб и апельсиновый сок. Ну и кофе, конечно. Много молока в кофе, и не думать об услышанном. У меня есть ещё пара дней. Интересно, что потребует от меня Виктор? Почему-то не верится, что у него в голове крутится что-то страшное или стыдное, хотя он же парень, а всем парням нужно то же, что и Уве. Хотя, если выбирать…

Зачем я себя обманываю? Я не смогла бы выбрать – лучше шагнуть из окна. Потому что страшно очень, но в наших корпусах предусмотрены такие попытки. Ещё в самом начале нам показали на манекене, что будет с тем, кто выпадет из окна: автоматические сетки-уловители, провал с водой, появляющийся на месте газона, ну и некоторые хитрости на самих окнах. Поэтому я знаю, что гарантированно выживу, а вот потом – потом будет психиатр, к которому я попаду дрожащей тенью себя самой. Потому что до психиатра будет процедурная. И не пожалуешься никому, потому что просто не поверят.

Надо отбросить мысли и отправиться на экзамен, от которого мне нужен хороший сертификат. В Цюрихе основной язык – немецкий, поэтому именно по немецкому экзамену нужна оценка где-то в районе единицы, если на немецкую систему переводить. В Швейцарии с этими оценками всё сложнее. Впрочем, не об оценках речь.

Виктор привычно сопровождает меня на экзамен, стараясь быть рядом и не нависать. Не знаю, как у него это получается, но мне вполне комфортно. Может быть, его разговор и не касается всего того, что я себе уже придумала?

Экзамен устный, поэтому надо просто переключиться на местный немецкий, думать на нём, а не на привычном французском. Вот ведь странность какая: я – гражданка Германии, как и Витька, кстати. У нас обоих немецкий записан родным, а сдавать его нужно так, как будто он иностранный. При этом даже в Цюрихе будут интересоваться результатами экзамена.

Быстро отстрелялись, видимо, экзаменатор заглядывал в наши документы или же его впечатлил мой баварский акцент. Витька-то говорит на чистом, правильном немецком, а я, как волноваться начинаю, перехожу на диалект, швейцарцам, кстати, вполне понятный.

– Когда тебе будет удобно? – поинтересовался Витька, заставив меня вздрогнуть.

– Давай в четыре? – предложила ему я, возвращаясь к своим невесёлым размышлениям.

– Хорошо.

Опять он улыбается, как во сне, от чего в плохое совсем не верится. Нервничает отчего-то, кстати. Ему-то что нервничать? А я, глядя ему вслед, задумываюсь.

На самом деле есть один вариант, который никак не сыграет на характеристику. Если путешествие с бойфрендом. В Швейцарии очень положительно смотрят на попытки организовать семью – с семьи налоги больше. Есть понятие «брак», а есть «легальное партнёрство», когда живут вроде бы семьёй, но вроде и нет – нет совместного хозяйства, потому и разбежаться проще. Так вот о чём я задумалась: если объявить нас подобной парой или готовящимися стать таковой, то все претензии будут сняты. Это меня действительно спасёт.

Вопрос в том, согласится ли Витька, и что он за это потребует.

Попробую провентилировать вопрос сегодня во время разговора. Если парень согласится, и цена не будет слишком высокой для меня – то я спасена, а вот если нет – то буду искать выход. Выход должен быть, в самом крайнем случае обращусь в полицию. Не знаю, какие это вызовет последствия, такие учебные заведения, как наше, не любят выносить сор из избы, но если другого варианта не будет, то придётся. Страшно на самом деле.

Надо зайти в магазин милитари, Витька говорил, что для путешествий нет костюма лучше, и, самое главное, по слухам, штаны так просто не сдёрнешь.

Я уже направилась было в сторону остановки, когда опять взревели сирены, чтоб им пусто было! Пришлось быстро бежать к корпусу, чтобы успеть в убежище. Кого волнует, что я на улице была? Если опоздаю в убежище – крестик поставят. А мне эти крестики в ведомостях не нужны. Все документы должны быть идеальными. Что это? А, лекция. Интересно, с чего вдруг лекция по гражданской обороне именно сейчас?

– Согласно новому распоряжению, всем следует иметь с собой вот такой вот рюкзак, – выступает аж целый проректор, заместитель директора в швейцарской школе так называется. – Он содержит аварийный запас на случай непредвиденных обстоятельств. Конечно же, все убежища будут обеспечены, но и вы обязаны купить…

Всё, дальше можно не слушать. Очередной способ отъёма денег у населения. Но купить придётся, ибо они по какой-то загадочной причине именные. Видимо, чтобы иметь возможность отомстить всем тем, кто не купит. Ну, а какие ещё могут быть причины? Вот и я не знаю.

Придётся купить, потому что легко могут обвинить в какой-нибудь неприятной вещи, и последствия мне точно не понравятся. Это только на словах у нас демократия и свобода, рычагов давления у чиновников предостаточно. Вот и становится наша свобода отличной наживкой для тех, кто ищет лёгкой жизни.

Надеюсь, до четырёх отбой дадут, есть уже хочется…

Глава шестая

Виктор Кох

Нервничаю я. Просто не знаю, как начать разговор со Светкой. Вдруг она решит, что я хочу её в постель затащить? Девчонка-то красивая. Наверняка же отбою от парней нет, только блюдёт она себя – даже слухов о ней нет никаких. А если нет слухов, значит, повода не давала, ни одного. Просто так трепать языком у нас не будут – за это очень больно может быть.

Индивидуальные рюкзаки типа «попробуй не купи». Довольно быстро разобрался, почему индивидуальные: во-первых, у девушек и юношей наполнение различается, во-вторых, там дозиметры. А наполнение различается логично – девушкам прокладки многоразовые, впервые такое увидел, кстати, а у юношей – презервативы. Спасибо, хоть они одноразовые. Называется все это «аварийный комплект». Голову бы открутить тому, кто этот комплект составлял, но, говорят, полиция проверять будет – значит, всё серьёзно.

Как-то немного не по себе от того, как всё закручивается. Неужели дело действительно к войне идёт, или пугают просто, чтобы от проблем отвлечь? Впрочем, какая разница, меня-то точно никто не спросит.

Всё-таки, как подойти к Светке? Не просто же так она прикосновений боится, значит, что-то в её прошлом есть. Не задеть бы случайно. Может, книгу по психологии взять? Хотя эта психология после зачёта по ней до сих пор, кажется, в кошмарах снится, хорошо, хоть неприятные сны прекратились. Теперь мне снится Светка. Кажется, сны меня меняют, начинаю на что-то надеяться.

Странно, вроде бы и нет влюблённости никакой, а иногда так хочется, чтобы сон был правдой. Посидеть с хорошей и, что скрывать, красивой девушкой, просто глядя в небо. Рассказать ей о звёздах, ощущая доверчиво прильнувшее тело. Мечты… Мечты… Страшный ты зверь, одиночество.

Отбой дали, надо двигаться. Взять себя в руки надо, я, в конце концов, мужчина, чего я так разнервничался-то? Откажет и откажет – один поеду. Хотя одному нельзя, это я забыл – характеристика. Может, сказать, что к экзаменам готовлюсь? А как воспримут? Бич наш – эти бумаги. О человеке судят по бумаге, совершенно не думая составить своё мнение. Говорят, во всей Европе так, но я не знаю. В Германии даже хуже – на любой чих нужна бумажка.

Скоро четыре… Лучше всего, наверное, будет поговорить в парке – и народу меньше, и вряд ли кто-то подслушает. Говорят, кстати, что в гимназии коридоры и комнаты прослушиваются. Я уже, наверное, во всё поверю, даже в микрокамеру в душевой. При правильном обосновании всё можно. А правильно обосновывать большие дяди и тёти умеют.

Если всё получится, точно в Бога поверю. Вот, кажется, ничего такого предложить не хочу, просто изобразить пару, ведь я её не коснусь даже, а страшно так, как будто на экзамен иду. Или в любви собрался признаваться. Почему так? Я не понимаю ни себя, ни своих реакций.

Все-таки интернат не способствует личному развитию, мы здесь все одинаковые, как солдатики. Одинаковая серая одежда с гербами гимназии на груди, одинаковое воспитание, отучающее проявлять чувства на людях, заменяя их «правильными» манерами. Лицемерить нас учат с самого начала, и, честно говоря, лучше бы били. Потому что после этого морального садизма больно долгие годы. Мне есть с чем сравнивать, отчим как-то постарался. До сих пор боится, что я стукану, поэтому, наверное, и не выкинул на помойку.

– Привет, – улыбнулся я Светлане.

Чувствую, что она тоже нервничает. Странно, ей-то с чего? Если приглядеться, можно заметить дрожание рук. Она боится? Меня?

– Привет, – очень тихо ответила она.

– Пойдем в парк? – довольно невинное предложение, на которое получил кивок и удивлённо-испуганный взгляд.

Пока идём, можно попытаться спланировать разговор, ну и вместе подумать, если получится. Голова чистая, работает как компьютер, оценивая Светкины реакции, а вот свои собственные… Хочется защитить. Внутреннее такое ощущение – закрыть собой и защитить от всего на свете. Изменили меня сны, похоже.

Дошли до скамейки, не сговариваясь сели. В это время здесь могут быть только школьники. Пожилые в эту часть парка не заходят, а остальные работают. Это вам не Россия, это Швейцария, тут кто не работает, в лучшем случае депортируется, а в худшем вообще исчезает. Но говорить об этом, конечно, не принято. Пока ты платишь налоги и работаешь – кажется, что вокруг рай. Но не дай тебе бог потерять работу, заболеть или ещё что-то в этом роде. Даже проверять не хочется, что будет в этом случае. Вот в Германии всё известно – от голода не умрёшь, но это дорога в один конец.

– Света… – не знаю, как начать, чтобы сразу не отпугнуть. – Я хотел тебя спросить, у тебя же права есть?

– Есть, – посмотрела она на меня, как на идиота.

Правильно, кстати, посмотрела. У нас у всех есть права – это один из этапов обучения, несмотря даже на то, что автомобили имеют автопилоты, но права – это традиция, а Швейцария следует своим традициям. Даже тем, которые совсем уже глупые, по моему мнению. Но моё мнение нужно держать где-то очень глубоко.

– Ты очень хочешь ехать со всем классом? – поинтересовался я, не зная, как перейти к моему предложению.

Мне показалось или я увидел в Светкиных глазах надежду? Впрочем, она сразу же опустила голову, не давая мне увидеть выражение её лица. Внутри меня всё напряжено, я даже не могу оценить её восприятие моих слов. Как будто первый экзамен сдаю – просто страшно сказать что-то не то.

– Не сильно, – тихо призналась она, но больше ничего не сказала. И тогда я решился.

– Давай возьмём машину внаём, – быстро, чтобы Светка не успела прервать, заговорил я. – Покатаемся… вдвоем. Ночевать можно в гостинице, даже в разных номерах, я не буду на тебя покушаться, ты не думай!

Во время своей речи я даже глаза закрыл. И теперь сижу, жду её приговора так, как будто от этого зависит моя жизнь. Что это со мной?

Светлана Фишер

Кажется, я готова поверить в Бога.

От Витьки я даже не знаю, чего ждала. Может быть, предложения встречаться, хотя вроде бы повода не давала. Или что просто предложит, как у нас говорят, приключение на одну ночь. Но вот такого – абсолютно точно не ожидала.

Во-первых, он сильно волнуется, даже побледнел. Неужели ему так важен мой ответ? Разве он это не всем девчонкам предлагает? Тут я задумалась. Витька сказал, что не будет покушаться на меня, можно ли ему верить? Почему-то очень хочется верить. Но ошибка мне может дорого обойтись. Или…

В позавчерашнем сне я спросила Витьку, как понять, какое решение правильное. Почему-то именно во сне я ему доверяю, как дурочка. Но, может быть, это потому, что во сне? Сказки там… Витька-из-сна предложил не оценивать последствия каждого из вариантов, а просто решить, что мне ближе. Интересно, что это такое – наши сны? Во сне я бывала в таких местах, которых даже на картинках не видела! Может быть, это не просто сны?

Я задумываюсь.

Если предположить, что Витька говорит правду… Тогда получается идеальный вариант. Регистрируемся как пара, ради такого можно и за руки подержаться, я потерплю. Зато тогда будет месяц покоя. Ни угроз, ни необходимости строгого соблюдения правил, ни лицемерия. Вот в чём-чём, а в том, что Витька не стуканёт, я уверена.

Если же он лжёт, тогда как могут развиваться события? Начнёт приставать, может, даже побьёт, хотя в это совсем не верится. В отличие от Уве и Маттиаса, Витька об этом точно никому не расскажет и не будет это делать… постоянно. То есть у меня выбор между просто страшным или страшным и ещё жутко унизительным. Не хочу выбирать! Не хочу! Но нужно…

Уве не слишком сильный, значит, позовёт ещё кого-то, чтобы меня держать. Все-таки он – не здоровенный мужик против тринадцатилетней девчонки. А значит, будут не только свидетели, но и участники. Хотя может просто шокером вырубить, у него есть. После такого для меня не будет ничего. Просто совсем ничего. Как у Ренаты, с той только разницей, что я буду живой.

Почему мне не верится в то, что Витька будет делать страшное? Ведь он такой же пацан, как Уве, Рихард, Маттиас! Так же, как они, думает только о постели, девчонки шептались, я слышала. Правда, о Витьке слухов нет. Ну, кроме того, что он любит только себя, в том числе и в отношении постели. А у нас есть девчонки, которые совсем не против, значит, не стал? Или побрезговал?

Молчание затягивается, а я всё никак не могу принять решение. Хотя что тут думать? В поездке с классом моя жизнь закончится абсолютно точно. Я просто не смогу после такого жить. А с Витькой – ещё неизвестно. Вот только вопрос в том, не проще ли пойти по пути Ренаты заранее. Нет, могут откачать, и тогда я мёртвым буду страшно завидовать, я знаю. Значит…

– Я согласна… – мой голос дрожит так, как будто я на приёме у гинеколога, которому надо рассказать… всё. – А как мы это обоснуем?

– Я выяснял, – ответил Витька.

Господи, неужели в его глазах счастье? Я вглядываюсь в эти глаза цвета неба из моих снов и не вижу в них ничего животного. Они сияют как-то освобождённо, как во сне.

– Мы с тобой идём к проректору и регистрируемся как партнерский союз, – объяснил он мне. – Мы совершеннолетние, поэтому можно. Тогда любые проверки отпадут, понимаешь?

О да, я понимала! Я ещё как понимала, особенно тот факт, что официальный статус даст ему огромную власть надо мной. Как, впрочем, и мне над ним. Но вот от Уве я буду абсолютно точно защищена, потому что тогда любая его попытка – уголовное преступление. Витька узнал о планах Уве и захотел меня защитить? Или же решил сделать так, чтобы никто его ни в чём не обвинил после того, как он сделает страшное? Какой ответ правильный?

– Понимаю, – кивнула я, касаясь его дрожащей рукой. – Пошли?

Витька осторожно и как-то очень мягко взял мою ладонь в свою руку, а я замерла, оценивая ощущения. По крайней мере, противно мне это точно не было, скорее комфортно. Странное ощущение, честно говоря, необычное.

– Не бойся меня, – попросил он тихо.

Неужели мой страх так легко читается? Это плохо. Надо проверить перед зеркалом, не дай бог, кто-то увидит мои настоящие чувства. Нельзя расслабляться, ни на минуту нельзя!

– Я никогда не сделаю тебе ничего плохого!

Сколько пафоса в этой двусмысленной фразе! То, что он будет делать, по его мнению, будет для меня хорошо. А моё мнение кого-то разве интересует? Эх, Витька… С другой стороны, я чувствую его волнение, и внутри меня зреет надежда на то, что он не врёт. Взбрыкивать и показывать характер я не буду, потому что страх, что Витька просто уйдёт, сильнее желания устроить истерику. Да и не настолько я ему доверяю, чтобы показывать истинные чувства.

Сейчас нас впишут в специальный журнал, известят власти, чиновников, сделают отметку в документах. Гостиницы будут знать, что нам позволен семейный номер. Тоже интересные ограничения, о которых туристы совсем не в курсе. Середина ХХI века, а многое осталось таким, как двести лет назад! В любом случае, можно будет договориться о прокате машины, хотя я могу её просто купить, эти денег мне отвалили порядочно, чтобы просто не видеть.

Я опустила голову, изображая смущение, а на деле, чтобы не видеть эти ухмылки – где-то сальные, где-то злые, где-то обещающие. Хочется просто спрятаться за Витькой, назвать его, как во сне, но нельзя. Обратного пути не будет. Краем глаза уловила удивлённый взгляд Маттиаса, окучивавшего очередную жертву. Он, конечно же, всё понял, так что вечером надо быть осторожной – могут напасть.

Почему-то в гимназии поощряются эти избиения, но так, чтобы не оставалось следов. Пока следов на теле нет – жаловаться бессмысленно. А скольких уже так избили… Поговаривали, что учителя сами направляют команды, чтобы кого-то вразумить. Не знаю, правда ли это. Зато точно известно, что за такое никому ничего не было.

У самой двери накатил страх такой, что просто ноги ослабели. Витя как почувствовал что-то – обнял, удерживая на ногах. Так мы и предстали перед секретаршей проректорского блока – мадам Дитмар, внешне похожей на эсэсовку из американских фильмов. Лично я с ней не сталкивалась ещё никогда, вот и пришлось в первый раз.

– Мы бы хотели оформить официальное партнерство, это возможно? – вежливо поинтересовался Виктор.

Глава седьмая

Виктор Кох

Я точно поверю в Бога.

Светка отреагировала совсем не так, как я ожидал, – с ходу согласилась. Почему-то она очень боится поездки с классом, это заметно. Видимо, опасается не удержать себя в руках и раскрыться. Все мы этого боимся на самом деле, потому и натягиваем лицемерные улыбки.

Но вот то, как Светка обречённо реагирует, мне не нравится. Надо будет попробовать её разговорить, хотя она вряд ли мне доверится. Готов ли я ей так довериться? Пока у меня ответа на этот вопрос нет. Но сейчас и не нужно отвечать, а вот то, что надо… надо оформить бумажки. Чтобы каждый, коснувшийся удостоверения личности сенсором, знал, что мы находимся рядом по доброй воле, являясь совершеннолетними партнёрами. Это защитит Светку, да и меня, честно говоря.

Мадам Дитмар внимательно посмотрела на нас, будто оценивая нашу решимость. Почему-то от этого взгляда хочется передёрнуться, а то и помыться. Мне, парню, и то противно, а Светке каково? Вон как впечатлилась, даже из объятий не вырывается.

– Безусловно, возможно, – наконец, кивает мадам, закончив разглядывать нас двоих, как мартышек в зоопарке. – Вам нужно поставить свою подпись.

Нужно расписаться на десятке бумаг. Я это знаю, теперь узнает и Светка. Унизительно это на самом деле, просто унизительно. Делаю шаг вперёд, к столу, где в папке они и лежат. Мадам Дитмар будет свидетелем, пока мы подписываем. Такое ощущение, что это и есть самая важная часть происходящего. Нужно собраться с духом.

Бланк о том, что всё добровольно. Легко ставлю свою подпись, передаю ручку Светке. Внимательно прочитала, кивнула, расписалась. Эх, девочка, это было самым простым, если верить тому, что я прочитал.

Следующий бланк – о типе отношений. Самый, пожалуй, унизительный, с моей точки зрения. В нём указывается всё то, что можно и что нельзя. Тип отношений, общее или нет хозяйство, хождение на сторону и самая противная для меня часть – та, которая связана с половой жизнью. Решительно вычеркнул всё, что приносит боль. Ну и обмен, групповые – всё вычеркнул, остальное…

С остальным нужно осторожно – может повлиять на характеристику. Дописал под зачёркнутыми пунктами: «традиция семьи». Это абсолютный аргумент – Швейцария чтит традиции. Поэтому отрицательно на характеристику не повлияет. А вот всё остальное…

Светка, читая, аж задрожала, но это я чувствую по её руке, на лице девушки – всё та же вежливая улыбка. Хорошо, если расписаться сможет. Надо подумать, была же нейтральная формулировка, исключающая насилие. Пока думаю, ставлю свою уверенную подпись, а в графе примечания дописываю: «Половая жизнь – в соответствии с традициями обеих семей, только по обоюдному письменному согласию».

Выглядит, как подстраховка, мадам криво ухмыляется. Эта бумага – огромная ловушка на самом деле, но я обо всём заранее прочитал, в том числе, что на форумах пишут. Поэтому и дописал этот комментарий, заставивший мадам Дитмар скривиться, а Светку – робко улыбнуться.

Развязались, последняя бумага – о сохранении тайн друг друга. Вот именно она ничего и не значит, потому что за недонос о «социально опасном поведении» полагается депортация. И никакая бумага этот пункт не отменит, поэтому спокойно подписал, кивнув Светке. Надеюсь, она не жалеет о том, что согласилась, ибо процедура действительно довольно унизительная.

– Ну, что же, поздравляю вас, – скривив лицо в том, что она считала улыбкой, сообщила нам мадам Дитмар. – С сегодняшнего дня вам разрешено ночевать в комнатах друг друга.

А вот это уже не совсем обычно и звучит намёком. Я насторожился, потому что эта сельдь точно что-то знает. Неужели готовится какая-то пакость по отношению к Светке? Насколько мне известно, из всего класса только она до сих пор ни с кем не была. Аж потом прошибло.

– Благодарю вас, мадам, мы обязательно воспользуемся разрешением, – ответил я спокойно, тщательно контролируя интонации голоса.

Не вижу Светкины глаза, а чувствую только руку, но она, похоже, поняла. В каком же зверинце мы живём! Осторожно вывожу её из проректорского блока, руку девушка почему-то вырвать не пытается, поэтому мы очень спокойно начинаем спускаться по лестнице, когда вновь начинает орать сирена гражданской обороны. Как они мне надоели, слов просто нет! Уже бы разбомбили эту Швейцарию и оставили нас в покое!

Впрочем, в убежище тоже можно поговорить. Закуток у дверей – он для важных персон, если война, и никем не занят, если просто учебная тревога. Но самое важное, что я узнал, – этот закуток не прослушивается. Поэтому важно успеть его занять.

Потянув Светку за руку, помчался в направлении убежища. В этот час в гимназии народу немного, большинство уехали в супермаркет – закупаться для поездки в новое и красивое, по их мнению. Раздолье для куратора на самом деле. Можно просто смотреть и записывать в тетрадку. Поэтому в этот час в убежище почти никого и не было.

– Ну, как ты? – задал я самый, по-моему, идиотский вопрос, когда массивные двери с лязгом захлопнулись.

С каждым разом тревога проходит всё серьёзнее и серьёзнее, уже и угадать трудно, учебная она или нет. Впрочем, раздумывать на тему тревоги не хочется. Вряд ли кто-то рискнёт нажать кнопку, все же знают, чем это закончится. Поэтому нужно просто усадить свою испуганную подругу и дать ей успокоиться.

– Я нормально… – ответила Светка. – Спасибо тебе.

Тоже голос контролирует. Знаю я твоё «нормально», такое же, как и моё. Нужно поговорить, нам обоим нужно, но она ещё не расслабилась. Что же за демоны такие у этой вроде бы хорошо устроенной девочки? И в это её «спасибо» гораздо больше вложено, чем просто благодарность за беспокойство. Просто ощущение такое.

– Мадам не зря сказала о ночёвке, – сказал я ей самое, по моему мнению, главное. – Я на полу могу переночевать, а тебе возвращаться может быть опасно.

В полутьме закутка в школьном убежище, в неверном свете автономных ламп я смотрю прямо на Светку, не в силах вдохнуть от вида захлестнувших её эмоций. На меня смотрят блестящие Светкины глаза, при этом освещении кажущиеся чёрными, а в них – жуткая смесь страха и… благодарности?

Светлана Фишер

Самое странное в том, что Витькина рука не вызывает у меня мгновенного омерзения. Я совершенно себя не понимаю. Когда он держит меня за руку, мне не хочется её немедленно вырвать, чтобы сразу же помыть. Когда обнял, не давая упасть, – тоже не было ощущения чего-то мерзкого. Это для меня очень странно.

Партнёрство, предложенное Витькой, защищает нас обоих – от слухов, дополнительного контроля, осмотров. После того как мы поставим подписи, физическое здоровье станет нашей внутренней проблемой, безо всякого контроля извне. И в гимназии, и в университете. Так что да, это защита. Конечно, при этом я лишаюсь защиты закона, в случае если меня…

Но, положа руку на сердце, её, этой защиты, и так не было, потому что таких скандалов в нашей гимназии сроду не было, а вот сами случаи были. Я здесь иностранка, а тот же Уве – швейцарец, так что его будут защищать в первую очередь, и я совсем не хочу знать, как именно.

При взгляде на формуляр, в котором скрупулёзно перечислялись все виды полового взаимодействия, я почувствовала поднявшийся, казалось, из самого подсознания ужас. Тратя все свои силы на то, чтобы не выдать обуревающие меня эмоции, я замерла. Со стороны казалось, наверное, что я доверилась Витьке, хотя это было не так. Мне просто стало страшно, ведь эта бумага позволяет ему сделать со мной всё что угодно.

«Половая жизнь в соответствии с традициями обеих семей, только по обоюдному письменному согласию». Одна единственная фраза, записанная Витькой в примечания, совершенно переменила для меня взгляд на парня. Возникло ощущение, что он чувствует моё состояние, а может, и мысли читает. Разве так бывает? Как и в далёком детстве, возникло такое чувство, как будто всё сейчас происходит не со мной. Я – просто сторонний наблюдатель, и всё.

Мир вокруг воспринимается, как кадры какого-то фильма: вот мы подписываем бумаги, вот нас поздравляют, причём я даже не понимаю, что мне говорят, а вот мы уже на лестнице. И тут, как избавление – тревога гражданской обороны. Не надо ни о чём думать, только бежать, бежать куда-то вниз. Витька тянет меня за руку, но и придерживает, как будто заботится.

Обо мне кто-то заботится? Да нет, не может быть, мне, наверное, просто показалось. Хотя мы сейчас уже партнёры и должны демонстрировать это на публику. Это объяснение мне кажется самым логичным.

Вот и убежище, уже знакомый закуток, жест Виктора, показывающий, что тут нас никто не слышит. Стальные толстенные двери с лязгом захлопываются, позволяя нам побыть в тишине, покое и безопасности. Хотя здесь мы нигде и никогда не будем в безопасности. Каждый шаг регламентирует какая-нибудь бумажка, какая уж тут… Тяжело вздохнув, я вслушалась в то, что говорит Витька. Что? Что он сказал?!

– Повтори, пожалуйста, – попросила я парня с надеждой на то, что ослышалась.

– Мадам не зря сказала о ночёвке, – спокойно и без всякого раздражения в голосе повторил Витька. – Я на полу могу переночевать, а тебе возвращаться может быть опасно.

Вот почему мне показался таким странным взгляд Маттиаса! Неужели они решили не ждать до поездки? Господи, страшно-то как! Меня почти захлестнуло этим самым ужасом, когда я поняла, что мне сказал Витька. Он готов уступить мне свою кровать, только чтобы… Чтобы что?

– Почему? – прямо спросила я его, ожидая честного ответа.

В конце концов, я так устала от притворства, могу же я попросить хоть немного искренности? Ну, пожалуйста!

– Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось, – ответил мне парень, глядя прямо в глаза, будто пронизывая своим взглядом насквозь.

Я вглядывалась в него изо всех сил, но так и не увидела фальши. И что-то внутри ещё подсказало, что это – правда. Но разве так бывает?

– Как скажешь, – согласилась я с ним.

Он прав, нас действительно предупредили, хотя делать это мадам Дитмар была не обязана. Пренебрегать таким предупреждением – мысль очень плохая, и не только потому, что от него сквозит могильным холодом. Просто нельзя, поэтому Витька прав. Но вот почему он не говорит о ночёвке на одной кровати? Мне будет, конечно, очень страшно, но ведь Витька этого не знает. Тогда почему?

Пусть он не соврал сейчас, но и на вопрос не ответил на самом-то деле. А если Витька хочет близости и пользуется моментом? Я попыталась представить, как он накидывается на меня ночью, вызывая в памяти то… то, что нельзя вспоминать. Почему-то с Витькой такая сцена мне не представлялась. С Уве, Маттиасом, да с кем угодно – легко, а вот с Витькой – никак. Что это значит? Ведь значит же что-то?

– Не бойся, – вздохнул будто читающий мои мысли парень. – Не надо меня бояться.

Это просьба. Не приказ, а просто обычная просьба, как карандаш передать. Почему же мне тогда становится тепло внутри от этой вполне обычной просьбы? Кажется, я близка к истерике просто от непонимания себя, своих реакций, своих мыслей. Но здесь нельзя. В убежище людей совсем немного, но они есть, и показывать какие-либо эмоции – очень плохо.

Прижавшись спиной к холодной стене, я закрыла глаза, пытаясь собраться с мыслями. Я прожила шесть последних лет в состоянии постоянного страха. Эти очень хорошо умеют пугать, поэтому я просто делала всё, что они говорили, и ни словом, ни жестом не смела возражать.

Сегодня я уже решила довериться Витьке. Возможно, это ошибка. Но если это решение окажется ошибкой, пусть она будет последней. Я устала. Теперь я поняла, что со мной происходит: я устала от страха, ежеминутного ожидания чего-то плохого, от своих воспоминаний, угроз… У меня просто нет сил больше бояться. И если Витька сделает страшное, то пусть. Напоследок сделаю ему хорошо, в благодарность за эти волшебные сны.

– Я не буду тебя бояться, – пообещала я, открыв глаза, хотя это было проще сказать, чем сделать.

– Я тебя не обману, – говорит он, как будто клянётся, но без всякого пафоса.

Может, действительно не обманет? Бывают же чудеса на свете?

Вот чего я о себе не знала… Мне девятнадцать, в детстве меня бросила мама, в тринадцать… Не хочу даже думать об этом. Потом больница, служба опеки, респектабельное семейство, взявшее меня только ради серьёзной скидки на налоги. Страх, преследовавший меня всё это время. Витька, строящий из себя рыцаря, ведь не может же он всерьёз думать так, как говорит?

Как после всего, случившегося со мной, я могла сохранить веру в сказку?

Глава восьмая

Виктор Кох

На этот раз в убежище нас продержали до позднего вечера. Даже ужин раздали из запасов убежища. У меня даже возникла мысль о том, что мы дождались войны, поэтому я задрал голову, чтобы взглянуть на цветовой индикатор счётчика Гейгера – Мюллера. Все в порядке, зелёный, значит, не война, а очередные танцы гражданской обороны. А может, и не только её.

Светлана, кажется, уснула, хотя поела с аппетитом. С хорошо видным всем заинтересованным лицам аппетитом, хоть это и непросто. Так себе качество еды, на самом деле. Но мы здесь все лицемеры, все. Как бы её устроить поудобнее?

Стоило мне задуматься, как прозвучал внутренний сигнал отмены тревоги. Стальные двери начали медленно раскрываться, а лязг и скрежет, сопутствующий этому, мог разбудить и мёртвого. Интересно, это так совпало, или кто-то подгадал выпустить нас за полчаса до отбоя?

Чем дальше, тем больше у меня создаётся ощущение того, что все эти тревоги нужны не для выработки рефлекса у нас, а для чего-то другого. Если подумать, очень удобно, к примеру, обыскать комнаты, пока все сидят в убежище. Не только в поисках чего-нибудь запрещённого, но и чтобы что-то подкинуть, например.

– Пойдём? – поинтересовался я у Светки.

Похоже, она действительно спала, глаза непонимающие. Настолько мне, что ли, доверяет? Да нет, не бывает такого, скорей всего, просто день утомил. Но до официального комендантского часа всего полчаса, и времени на размышления нет. Взяв девушку за руку, потянул к своему корпусу. Мужской корпус отделен от женского, чтобы максимально затруднить неформальное общение, но сейчас это нам, пожалуй, на руку.

Прикоснувшись к сенсору на входе своим удостоверением личности, я зафиксировал проход партнёрской группы в мужскую часть жилого корпуса. Все это уже прописано и зафиксировано, но таков порядок. Отступать от инструкции в последние дни – очень плохо. Да и неумно, честно говоря. Светка идёт как робот. Она будто и не понимает, что именно с ней происходит, и вот это мне не нравится.

– Вот кровать, – показал я ей на своё аккуратно застеленное место для отдыха. – Я сейчас надувнушку достану…

– Не надо, – остановила она меня. – Я решила… Пусть. Давай вместе ляжем?

– Ты уверена? – я заглянул ей в глаза, а там страх.

Кем же ты меня считаешь, девочка? Почему-то сейчас при взгляде на Светку хочется её обнять, утешить, что ли? Но ведь она не плачет внешне, только где-то глубоко внутри. Я просто это чувствую. Попробовал мягко обнять, как тогда, в кабинете, – почувствовал напряжение и отпустил. Как говорил папа, «такой хоккей нам не нужен». Надо её уложить в постель, а там разберёмся…

– Ты в душ пойдёшь? – поинтересовался я без задней мысли, только потом сообразив, как это прозвучало. Переодеваться-то ей во что?

И тут я получил подтверждение того, что в наше отсутствие в комнатах много чего может произойти. Во-первых, презервативов у меня отродясь не было, а тут целая упаковка обнаружилась на столе. Во-вторых, из полуоткрытого платяного шкафа высовывалась пижама. Судя по цвету, она была женской, то есть точно не моей, да и не люблю я пижам, не настолько у нас в Женеве холодно.

– Я бы пошла, но… – Светка осеклась, видимо, заметила то же, что и я.

Сейчас будет истерика. Как её убедить в том, что это – не моя инициатива? Опустила голову, подошла к шкафу. В каждом жесте, в позе, в эмоциях – обречённость. Как будто идёт на эшафот. С трудом сдерживаю желание обнять и успокоить. Нельзя, только хуже сделаю. Потянув к себе пижаму, прижав её к груди, Светка делает шаг к двери в санузел.

Маленькие у нас комнаты – два стенных шкафа, стол для занятий, кровать, и всё. Никаких тумбочек, украшательств – аскетизм во всём.

Полез под кровать, чтобы достать надувной матрац. Ожидаемо его там не обнаружил – тоже, получается, намекают. Теперь у меня очень серьёзная проблема – как провести ночь, учитывая, что комнаты прослушиваются? Понятно, что прыгать я на Светку не буду. Значит, нужен спектакль, для которого надо подготовить реплики так, чтобы в них поверили. Хорошо, что половую жизнь саму по себе никто не регламентирует, а то совсем было бы плохо.

Сел за стол, подумал. Реплики должны быть мало того что адекватными, но и с отсылкой к традициям семьи. Традиций моей семьи здесь, слава богу, никто не знает, так как мы – поздние переселенцы. Значит, будем упирать именно на них. Спокойно пишу реплики для себя и для Светки, прислушиваясь к шуму воды в душе. Не придумала бы она себе ничего…

Дверь открылась, показалась девушка в пижаме. Напряжена так, что, кажется, ещё немного – и будут судороги или ещё чего похуже. Хочу взять её за руки, но нельзя – напугаю ещё сильнее. Я же вижу… Встал, подошёл с листом бумаги в руке. Не могу сдержаться – просто обниму так, как во сне.

Что происходит? Светка уткнулась носом мне в рубашку, стараясь не прижиматься, но как будто желая спрятаться. От её эмоций просто физически больно. Был бы меч, уложил бы между нами, как в исторических романах, только чтобы не боялась так. Осторожно отвёл к кровати, уложил и завернул в одеяло, как когда-то давно делал самый близкий мой человек на этом свете. Отложил лист, на котором фразы записал, просто сел рядом.

– Не бойся, – прошу её, показывая жестом, что нас слушают. Медленно кивает. – Мы пока не привыкли друг к другу, поэтому предлагаю поиграть. Ты будешь маленькой девочкой, а я тебя уложу спать. Можно?

– Да… – тихо произносит Светка, а глаза её опять полны страха.

Но я говорю ровно то, что хотел сказать. Гашу свет голосовой командой и очень осторожно глажу её по голове, нехорошей реакции при этом не замечаю. Затем начинаю рассказывать сказку. Обычную сказку, которую малышам рассказывают, чтобы они лучше спали. Постепенно рассказ оказывает своё действие, как и очень лёгкие, почти невесомые поглаживания по Светкиным волосам. Её глаза закрылись.

Отчего-то ощущаю внутри тепло. Это тепло необъяснимо, оно будто само зародилось где-то в груди и теперь тлеет там мягким шариком. Нет внутреннего требования физической близости, а только непонятное мне желание заботиться, сделать так, чтобы Светка улыбалась, чтобы не плакала. Почему всё происходит именно так? Почему я так чувствую? Нет ответа.

Какое-то странное желание назвать её ласково – солнышком, котёнком, цветочком. Хотя, если приглядеться, она и есть маленький перепуганный котёнок. Которого очень хочется защитить. Пусть сладко спит.

Светлана Фишер

Я думала, что сильнее, чем сегодня, испугаться вряд ли смогу. Но моя пижама в Витькином шкафу… Что я при этом испытала, описать невозможно. Мы весь день были… вместе, значит, это не он. Это моя запасная пижама, ещё утром она была в моём шкафу. Значит…

Логику нам тоже преподавали. Если пижама была утром в моём шкафу, а теперь она тут, значит, в наших вещах роются, и от них ничего не спрячешь. Эти, кому меня отдали, хоть какое-то личное пространство оставляли, а в гимназии, получается, его совсем нет. Хорошо, что я об этом узнала только к концу обучения, иначе точно сошла бы с ума.

Но вот сам факт наличия пижамы, да ещё и презервативы, явно удивившие Витьку, мне многое сказали, ведь я не дура. Дура бы в этой гимназии не выжила. Поэтому остаётся только покориться. Даже стало жалко парня, ведь он, наверное, думает, как мне это всё объяснить. Ну, если не врёт, конечно. Если врёт, то только порадуется.

Я иду в душ, нужно помыться, ведь за этим тщательно следят, к чему я уже привыкла. Необходимость раздеваться в чужом месте мучительна. Мне просто становится страшно оттого, что Витька может ворваться сюда. Стараюсь вообще не обнажаться перед чужими людьми, но вариантов особо нет. Надеюсь, хотя бы камер сюда не наставили.

Вода сегодня совсем не успокаивает. Наверное, я всё-таки слишком боюсь. Боюсь страшного, того, что может со мной сделать Витька просто потому, что он парень. И довериться боюсь, потому что будет больно. Я просто знаю, что люди обожают делать больно тем, кто им доверился. Хорошо, что в душе всё заглушает вода – можно поплакать. Выреветься нельзя – могут услышать, а просто поплакать – можно. Побыть маленькой девочкой, пока тёплые струи ласково омывают лицо водой.

Опять возвращаюсь мыслями к Витьке – обманет или нет? По-прежнему не могу представить, что он меня берёт силой, но ведь это ничего не значит! Мало ли что я не могу представить!

Натянув на себя пижаму, я выхожу из душа. Без белья почему-то ощущаю себя совершенно незащищённой. Я и так-то себя особо защищённой не чувствую, но вот в одной пижаме… Выхода у меня всё равно нет, что случится за дверями этой комнаты, я знаю, хотя и хочется просто убежать. Но я же не дура, я всё отлично понимаю.

Витька что-то явно писал, пока я была в душевой. Встаёт, подходит ко мне с листом обычной бумаги для переноса изображений. Я едва справляюсь со своим желанием убежать, а он очень мягко обнимает – так, как было во снах. Неужели это случится прямо сейчас? Я просто упираюсь в него лбом, стараясь не пустить. Не допустить прикосновения едва прикрытого рубашкой тела к своему. Впору кричать и убегать, но нельзя.

Витька куда-то ведёт меня, затем укладывает, как ребёнка, и так же, как ребёнка, укутывает в одеяло. Что-то необычное есть в его взгляде. Непонятное мне, как будто он что-то хочет сказать, но остерегается. Гладит по голове, и я замираю. Нет в этом жесте ничего животного, только что-то ласковое.

– Не бойся, – просит он. Я просто слышу, что в его голосе именно просьба, поэтому киваю. – Мы пока не привыкли друг к другу, поэтому предлагаю поиграть. Ты будешь маленькой девочкой, а я тебя уложу спать. Можно?

– Можно… – я ошарашена. Нет, я просто не поняла, что произошло. Это какие-то сексуальные практики новые, что ли? Или ему нравится… Да нет, не может такого быть!

Витька просто гладит меня по голове. За его рукой хочется тянуться, будто прося, чтобы это продолжалось вечно. А затем он спокойным тихим голосом, таким же, как в моих снах, начинает рассказывать. Что-то о волшебстве, принцессах, драконах… Да это же сказка! Витька рассказывает мне сказку? Мне?! Я ничего не понимаю…

Сон меня сморил совершенно неожиданно. А в нём всё продолжалось: я лежала, рядом сидел Витька, рассказывая мне сказки, а над нами было бездонное небо, полное сверкающих звёзд. Было очень тепло – и внутри, и снаружи.

– Сейчас ты спишь, котёнок, – произнёс Витька.

По-моему, впервые в моём сне он именно обратился ко мне, а не просто рассказывал что-то. И назвал он меня так ласково – котёнок. Сейчас я очень хочу, чтобы так же было и в реальности, но вряд ли это возможно. А парень тем временем продолжил свою речь.

– Ты спишь и видишь сон. Он должен быть очень хорошим, потому что ты этого заслуживаешь, – голос Вити был мягким и каким-то текучим. – Я никогда не сделаю тебе больно, не обижу, не заставлю плакать от унижения.

– Почему ты во сне такой? – я спросила то, что давно уже хотела спросить.

Он точно ответил мне, но, проснувшись, я никак не могла вспомнить, что именно. А это важно для меня, очень важно, тогда почему я не помню? Открыв глаза, я вижу Витьку. Он спит, сидя у меня в ногах, облокотившись спиной о стену. Значит, парень даже не лёг рядом, но почему? Я же готова уже ко всему! Почему он так поступает, кто мне объяснит?

– Проснулась уже? – я так погружена в свои мысли, не замечаю даже, что Витька уже не спит. – Сейчас я немного руками помашу, потом переоденемся и пойдём на завтрак, а затем – в город, согласна?

– Согласна, – киваю ему.

Вопросы можно задать потом, там, где нас не подслушивают, а сейчас нужно встать и хотя бы переодеться. Зачем он хочет ехать в город? Я замерла, раздумывая над этим, но почти сразу же поняла – мы же машину внаём решили брать! Может быть, взять автодом, тогда не будем зависеть от гостиниц… Не знаю, надо подумать и спросить Витю. Парень сегодня доказал, что ему можно чуть-чуть довериться. Возможно, совсем немного, но можно.

Витька как-то очень привычно скидывает рубашку, потягивается, разминая спину, затёкшую во время сна в неудобной позе, и начинает делать свою зарядку, которую никто из девчонок не видел, но слухи ходят, конечно. Мне самое время покраснеть, а я смотрю на его руки, как мышцы перекатываются под кожей. Нельзя сказать, что вот прямо любуюсь, но посмотреть есть на что.

Странно, наверное, разглядывать тело парня, которого боишься?

Глава девятая

Виктор Кох

Вижу, что Светку буквально распирает от вопросов, поэтому решаю всё переиграть. В принципе, отправиться в путешествие мы готовы хоть сейчас, но это надо будет уточнить. Не забыть взять с собой рюкзаки с аварийным набором, чтобы не оштрафовали в городе. Кстати, Светкин обнаружился рядом с моим, что уже даже не удивляет.

Сегодня точно обойдусь без бега, хватит и небольшой разминки. Выйдя из душа, вижу, что моя подруга уже готова. Вроде сегодня она меньше меня пугается, или мне это только кажется?

– Давай сделаем лучше, – вношу я предложение. – Сходим к мадам, выясним, когда можем отправляться.

– Ты хочешь сегодня? – полные удивления глаза Светки заставляют меня улыбнуться.

– Раньше выедем – больше времени у нас будет, – я ей подмигиваю, но девушка, похоже, и сама всё понимает, потому кивает в ответ:

– Давай!

Лицемеры мы все, вот и голос у Светки радостный, а что творится на душе, никому не видно. Только я чувствую, но это я. Другим это знать не нужно. Беру её за руку, при этом не чувствую сопротивления. Да и Света всё понимает – мы должны выглядеть парой, иначе всё зря, потому что выполнение условий партнёрства могут и проверить. Под каким-нибудь благовидным предлогом, но могут.

Двинулись. Выходя из комнаты, увидел ошарашенного Маттиаса, он мне сильно не нравится, но, видимо, всё понял. Кивнул и сделал вид, что его тут нет. Почему-то появилось беспокойство, связанное с ощущением опасности, только не могу понять, чьё оно – моё или Светкино. В любом случае, долго здесь оставаться нельзя. Своим предчувствиям я всегда доверял и всегда буду.

Сегодня впервые за всё время в школе надеваю медальон отца. Он подарил мне небольшую подвеску на цепочке, когда мне было пять. Как сейчас помню слова папы: «Когда придёт срок, он поможет тебе». Видимо, срок ещё не пришёл. Я снимаю медальон, приезжая в школу, и надеваю его, уезжая, чтобы не сорвали и не украли.

Лестницы, лестницы, лестницы… Света идёт за мной, я слежу за ней краем глаза. Вроде бы всё хорошо. Выражение лица – «рекомендованное», на нём дежурная улыбка, только в глубине глаз что-то читается. Что это, страх? Предвкушение? Ожидание? Не могу понять. Вот и дверь.

– Вы хотите узнать, когда можете отправляться? – не дав нам даже поздороваться, спрашивает чем-то очень занятая мадам Дитмар. – Хоть сейчас.

– Да, мадам, – ошарашенно произнёс я. – А возвращаться?

– Тридцатого июля вы должны прибыть за результатами, – коротко отвечает мне эта странная женщина, только что показавшая, что комнаты действительно прослушиваются. – Документы!

– Что, мадам? – не понял я, но она уже показывает мне считыватель.

Кивнув, достал своё удостоверение, молчаливая Светка – своё. Прикосновение к аппарату, и мы свободны. Немного шокирующая манера, но, с другой стороны, это значит – можем собирать вещи. Значит, в столовую не пойдём. Такое быстрое оформление тоже может быть намёком, пренебрегать которым не стоит. Значит, нужно зайти к Светке, взять её чемодан, затем – ко мне за тем же, а потом вызвать такси из города. Несмотря на то, что гимназия находится в том же городе, но уж такая терминология здесь устоялась. Ведь мы здесь – как в тюрьме…

Светка не спрашивает, что мы делаем, когда направляемся в сторону женского корпуса. Что интересно, никто ничего не спрашивает. Равнодушные лица, равнодушные взгляды, равнодушные люди.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.