Евгений Кузнецов
Псыгыпский душитель

Глава 1

Лишь только край островерхой шиферной крыши выглядывал из-за кудрявых крон яблонь. Одноэтажный дачный домик укромно расположился в самом сердце фруктового сада. Два оконца со ставенками, невысокое деревянное крылечко с навесом, пристройка для садового инвентаря позади дома. Ничего примечательного дом собой не представлял, и все же всем своим видом он вызывал в душе теплые и трепетные ностальгические чувства.

Дверь домика, скрипнув, отворилась, и на крыльцо вышел пожилой мужчина лет семидесяти пяти, высокий и сухопарый. На его широких плечах сидела белая просторная рубаха с расстегнутым воротом, а на ногах были надеты черные брюки в тонкую серую полоску, закатанные до колен, и резиновые шлепанцы. Загорелую и совершенно гладкую голову старика окаймлял венчик седых волос, а под острым носом белела щеточка усов. Звали этого степенного старца Тихон Степанович Ляпин. Вот уже более двадцати лет председатель садоводческого товарищества «Судомеханик» круглогодично проживал на даче, презрев городскую суматоху.

Ляпин потянулся, зевая во весь рот, и улыбнулся широкой, белозубой улыбкой окружающему его великолепию. В благоухающем летнем воздухе носился радостный щебет неугомонных воробьев, резвящихся в густой зелени яблонь, над разноцветными соцветиями гортензии деловито гудели трудолюбивые пчелы, а в бесконечно глубоком синем небе, попискивая, кружили стрижи, охотясь за мошкарой.

– К ночи снова будет дождь, – вслух отметил Ляпин, козырьком приставив ко лбу ладонь и наблюдая за полетом птиц.

Пребывая в таком благостном расположении духа, он сошел с крыльца и, высоко поднимая колени, пустился легкой трусцой по узкой гравийной дорожке, направляясь к неприметному деревянному строению в дальнем конце сада – туалету типа грунт-клозет.

– Мы рождены, чтоб сказку сделать былью… – напевал Ляпин себе под нос. – А вместо сердца – пламенный мотор. Пу-рум, пум-пум, пу-рум, пум-пум-пум. Куем мы к счастию ключи…

Огибая ствол очередной яблоньки, Ляпин краем глаза уловил нечто странное, выбивающееся из привычного ряда вещей. Что конкретно насторожило его, он не понял, отчего замер на месте и осмотрелся по сторонам.

– Так я и знал… – горько выдохнул Ляпин, увидав над соседским забором крышу автомобиля.

Сбылся его самый страшный кошмар – на сдаваемую внаем дачу предпринимателя Кривцева заселились новые жильцы. Ляпин пробрался сквозь заросли колючей малины и, прильнув к забору и вытянувшись на носочках, заглянул за него, разглядывая это уродливое железное чудовище. Громадная черная иномарка стояла на бетонной площадке позади трехэтажного дома. На ее стеклах, хромированных деталях и отполированных поверхностях блестели капли воды – машину недавно помыли и оставили подсыхать на солнце. Через открытые настежь дверцы из салона тошнотворно разило цветочным освежителем воздуха.

Ляпин поморщился и ворчливо пробормотал:

– А навоняли-то, навоняли…

Аккуратно переступая через кусты малины, Ляпин отошел на несколько шагов влево. Вытягивая шею, он с тревогой заглянул в глубину соседского участка. По прошлому печальному опыту Ляпин знал, что появление здесь очередных «дачников» значило лишь одно – мир, покой, гармония отныне были утрачены в «Судомеханике». Не было ни одного сезона, чтобы новые соседи не доставляли бы беспокойства председателю садоводческого товарищества. Шумные пьянки-гулянки, семейные ссоры и скандалы, с такими же эмоциональными примирениями, и даже пьяная стрельба, а на памяти Ляпина случалось и такое – все это было наименьшим злом по сравнению с соседскими шашлыками, которые, в буквальном смысле слова, отравляли его существование.

Вот и сейчас зоркий взгляд Ляпина выхватил из общей картины закопченный мангал на высоких ножках, от которого вился в небо сизый дым. Рядом с мангалом, сваленные в кучу у стены дома, лежали несколько упаковок покупного древесного угля. Эта неразборчивость городских жителей больше всего раздражала Ляпина. Ну на кой черт, спрашивается, покупать вонючие, пережженные головешки, когда шашлык лучше готовить на натуральных дровах?

И вообще, что это за порочная тяга есть и пить на природе, философски рассуждал Ляпин? Природа и так пьянит. Стоит только полной грудью вдохнуть аромат цветущей яблоньки, как голова идет кругом. А кучерявые барашки-облака, плывущие по синему небосводу, разве они не кружат голову, стоит только обратить взор к небу? А как чарующе ласкают слух трели скворца поутру! Разве лучше них звучат кликушеские завывания так называемых звезд шоу-бизнеса, несущиеся из автомобильных динамиков «дачников»? Насколько же извращены люди, раз подменяют истинные наслаждения фальшивкой? А во что они превратили свои дачи…

Действительно, за последние лет двадцать-двадцать пять многое изменилось в жизни садоводческого товарищества «Судомеханик», что вызывало досаду у его председателя. К великому огорчению Ляпина, прошли те славные времена, когда его соседи – инженеры высочайшего класса, культурные и интеллигентные люди – разгораживали свои садовые участки невысокими заборчиками из штакетника или вовсе обходились без них, высаживая вдоль межи зеленые изгороди крыжовника да смородины. Теперь же между участками высились глухие и неприступные заборы, аккуратные дачные домики превратились в многоэтажные каменные особняки, зелени на участках становилось все меньше, а бетона все больше…

Ветер поменял направление, и дым от мангала понесло прямо на Ляпина. В одну минуту его окутала пелена едкой гари. Надсадно кашляя, зажимая нос рукой и щуря слезящиеся глаза, он буквально вылетел из кустов малины и бросился к калитке, забыв о том, что первоначально направлялся в сортир. Теперь Ляпин намеревался встретиться и побеседовать с новыми соседями. Он прекрасно понимал, что ничего кроме неприятностей общение с ними не сулит… Но вот чего он не мог знать, так это того, какие катастрофические события произойдут после их разговора, и насколько круто изменится вся его жизнь… подумать только, и все из-за каких-то шашлыков!

Глава 2

Спасаясь от дымовой завесы, Ляпин поспешно покинул свой участок и громко постучал кулаком в металлические ворота дачи Кривцева. Он уже достаточно взвинтил себя, чтобы высказать новым соседям все, что он о них думает, однако, будучи культурным человеком, хладнокровно держал себя в руках, не давая воли расшалившимся нервам.

На его стук дверь в воротах открылась. На пороге стоял крупный мужчина лет пятидесяти, холеный и лоснящийся, аккуратно подстриженный, одетый в удобные трикотажные штаны и майку с коротким рукавом. В одной руке у него был шампур с жареным мясом, а в другой пенилась открытая бутылка пива. Он не замедлил приложиться к бутылке.

Выпив, мужчина громко рыгнул и без лишних церемоний спросил:

– Вам чего, уважаемый?

Он пережевывал мясо, отчего вопрос прозвучал невнятно.

– Добрый день, – вежливо поздоровался с ним Ляпин. – Я по делу… – он не успел договорить.

– А-а, ну раз по делу, то заходите. Я-то думал, что гости пожаловали. Вы, надеюсь, уже завтракали? А то я как раз шашлык пожарил, – мужчина непринужденно рассмеялся.

– Разумеется, позавтракал, – сухо ответил Ляпин – он не привык к подобного рода юмору.

Ляпин вошел во двор:

– Разрешите представиться, меня зовут Тихон Степанович Ляпин, я председатель нашего садоводческого товарищества…

Улыбка не сходила с лица мужчины:

– Так вы за членскими взносами? Какое счастье, владельца дачи как раз нет на месте.

– Я знаю владельца, – терпеливо ответил Ляпин. – Позвольте узнать вашу фамилию?

– Моя фамилия слишком известна, чтобы называть ее, – снова пошутил мужчина, смеясь. – Поэтому зовите меня просто Иваном Петровичем.

– Хорошо. Иван Петрович, скажите, пожалуйста, когда прекратится это безобразие… я имею в виду шашлык… точнее то, что вы называете шашлыком?

– Мой шашлык? – Иван Петрович округлил глаза и непроизвольно покосился на дымящийся мангал позади себя. – Он только начался, а что?

– Видите ли, Иван Петрович, то, что приятно вам одному, может доставлять дискомфорт всем окружающим вас людям.

– О! Я как раз знаю отличное средство от дискомфорта, – доверительно поделился Иван Петрович, – детская присыпка отлично помогает от дискомфорта в любых местах. Я и сам пользуюсь, и жена моя…

– Я говорю вам о том, что шашлык крайне вреден для здоровья, – заученно произнес Ляпин назидательным тоном, перекрывая смех. – Канцерогены, образующиеся при попадании жира на угли, провоцируют онкологические заболевания не только у тех, кто ест это, прямо скажем, сомнительно прожаренное мясо. Эти крайне вредные вещества также наносят непоправимый урон здоровью и окружающим людям.

Иван Петрович обернулся и громко выкрикнул:

– Мань, ты что, заставляла кого-то есть наш шашлык?

Из-за угла дома показалась дородная женщина с вытянутым лицом, обвислыми щеками, скошенным подбородком и задранным носом-пятачком. Она одарила Ляпина критическим взглядом и без малейшей заминки ответила:

– Ага, а когда отказались, то заталкивала в рот насильно.

Оба супруга дружно загоготали во все горло:

– «Ха-ха-ха!»

Глядя на своих новых соседей, Ивана Петровича и Марию Сергеевну Вась-Васькиных, приличных с виду людей, Ляпин остро осознал, что эти двое смеются вовсе не над плоской шуткой, а над ним самим. Но как можно насмехаться над тем, кто несет добро? Кто способен на такую низость? Только глубоко невежественный человек.

– А может, наш заботливый председатель имеет в виду ребятню? – продолжал измываться над ним Иван Петрович.

– Де-ети-и! – громко позвала Мария Сергеевна, повернувшись в сторону сада.

Ляпин неприязненно поморщился. Слова сыпались из ртов Вась-Васькиных, как козий горох из задницы животного. На каждую остроту они ржали, как лошади от противоглистной клизмы, хотя юмора в том не было и в помине, лишь злая насмешка слышалась буквально в каждом слове.

Из-за дома, вразвалку, вышли двое ребятишек. У обоих в руках было по шампуру жареного мяса, их щеки были оттянуты, а рты перепачканы, и они безостановочно жевали.

– Максимилиан, Валериана, – обратился к ним Иван Петрович, давясь от смеха, – вы никого не подкармливали шашлыком?

– Да, пап, – охотно согласилась белобрысая Валериана, – но кошка его есть не стала…

– И собачка, – громко чавкая, вставил конопатый Максимилиан.

– …Поэтому мы отдали его дяде с тетей с соседнего участка, – продолжала Валериана.

– Они еще сказали, какие мы хорошие и добрые детки, – поддержал сестру Максимилиан.

– «Ха-ха-ха!» – взрыв смеха, раздавшийся сразу из четырех распахнутых глоток, как одновременный залп артиллерийских орудий, оглушил Ляпина.

Онемевший, он стоял и не знал, куда бы вставить хоть слово, да и не понимал, что именно сказать и нужно ли вообще что-либо говорить в подобном случае. Действительно, Вась-Васькины были необыкновенно бескультурными людьми, что позволяло им не замечать своих недостатков, а отсутствие самокритики делало их абсолютно неуязвимыми перед любыми упреками в их адрес.

Бунт или смирение – это все, что оставалось Ляпину в сложившейся ситуации. Вообще, смирение – вещь хорошая, когда дело касается чего-то неизбежного или малозначительного вроде сезонной простуды и насморка. Однако не со всем в этой жизни можно и нужно мириться. С шашлыками Вась-Васькиных мириться было категорически нельзя. Ляпин во всей полноте ощущал на себе груз ответственности: на нем как на избранном председателе садоводческого товарищества лежала обязанность по поддержанию старых добрых традиций, сложившихся в «Судомеханике» за многие-многие годы. Разве можно было спокойно смотреть на то, как прямо на твоих глазах происходит нечто чудовищное? Ведь с приездом невежд-Вась-Васькиных рушилась сама основа основ совместного проживания – добрососедские отношения. Но как вразумить двух невозмутимых эгоистов, нежелающих даже слышать доводов здравого разума?

Не проронив больше ни слова, осмеянный, униженный и оскорбленный, Ляпин порывисто развернулся и, намеренно сильно давя пятками брошенный на земле поливочный шланг, вышел за ворота.

В спину ему так и несся безудержный смех победителей:

– «Ха-ха-ха!»

Глава 3

Ляпин прохрустел по гравийной дорожке до своего дома и вошел внутрь, громко хлопнув дверью. Внутри него все клокотало от возмущения.

– Дегенераты… – процедил он.

Порывисто скинув с ног резиновые шлепки, Ляпин босиком прошел в дом. В тесной, но уютной комнате царил идеальный порядок, каждая вещь была на своем месте. В воздухе приятно пахло свежеиспеченным пирогом со шпинатом…

Ляпин принюхался и сразу поморщился:

– Боже, они уже провоняли мне весь дом!

Он с остервенением захлопнул открытое окно. Мысли заплясали в его голове, как блохи на бездомной дворняге. И все они крутились вокруг одной-единственной проблемы: как отвадить соседей от жарки шашлыка? Задача казалась Ляпину неразрешимой: доводы о вреде здоровью на них не подействовали, а увещевания к совести – и подавно.

– Но что-то же с ними надо делать… – озабоченно пробормотал он.

Ляпин поймал себя на мысли, что пристально смотрит в одно определенное место. Из всего множества книг, лежащих стопками на прикроватной тумбочке, его взгляд сам собой упал на корешок одной-единственной книги. Он подошел и взял ее в руки. Крупный темно-красный заголовок выделялся на светлом фоне, как кровавая рана на человеческой плоти.

– Туги – душители человеческих пороков, – вслух прочитал Ляпин название книги.

Иллюстрация была подобрана соответствующая: на всю обложку было крупно изображено безобразно перекошенное лицо человека. Его глаза, испещренные кровянистой сеткой капилляров, были вытаращены из орбит. Из неестественно широко распахнутого рта вываливался распухший язык лилового цвета. А под подбородком, на сдавленном горле, алел скрученный в толстый жгут обрез грубой красной материи. Такое лицо могло быть только у жертвы душителя.

Косой луч солнечного света от окна играл на глянцевой обложке, оживляя это ужасное лицо. Ляпин взял с тумбочки старые отцовские очки с круглыми стеклышками и, нацепив их на нос, направился к мягкому креслу у окна, намереваясь вновь обратиться к полезной книжке в непростой жизненной ситуации. Из всех прочитанных за последнее время книг, а чтению Ляпин уделял большую часть свободного времени, эта монография профессора Гарвардского университета Джефферсона Дэвила произвела на него неизгладимое впечатление, настолько сильное, что он перечитал ее дважды и даже, пользуясь простым карандашом, отметил в ней все ключевые места. Если совсем кратко и в общих чертах, то на ее страницах высказывалась пускай и не новая, но достаточно радикальная идея о возможности победы над злом насилием.

Удобно расположившись в своем любимом кресле, Ляпин наконец почувствовал, что нервное напряжение спало. Он открыл книгу на самом заломленном развороте и стал про себя читать отмеченный ранее фрагмент текста: «Традиционное общество колониальной Индии, находящийся под управлением британской короны, быстро переняло "культуру" островитян; алчность, зависть, корысть, похоть, подлость, жестокость поселились в душах людей. Люди перестали различать добро и зло. Общество порока, как с горечью называли сами себя жители тогдашней Калькутты, было с неизбежностью обречено на появление в нем такого жуткого явления, как секта душителей. Только страх быть принесенным в жертву кровавой богине смерти и разрушения Кали за свои грехи мог наставить человека на путь истинный», утверждал Дэвил.

Ляпин на минуту оторвал взгляд от книги и по-стариковски вздохнул:

– Э-хе-хе, ничего-то и не изменилось с тех пор… один только страх и способен заставить подлеца-человека не жарить шашлык под соседскими окнами.

Он перелистал несколько страниц, бегло просматривая их глазами, пока не наткнулся на другой абзац, помеченный фигурной скобкой и знаком восклицания напротив нее: «…Уравновешивая зло спонтанное и хаотичное злом осмысленным, целенаправленным, достигался баланс сил добра и зла. Вследствие исполнения каждого отдельного ритуала не только джива получала очищение, жертва так же становилась искупительной для самого туга, исправляющей его собственную карму».

Слюнявя палец, Ляпин перелистал еще несколько десятков страниц, на которых Дэвил приводил отрывки священных текстов тугов, оставленных их идейным вдохновителем Моммахоном Хинду. Проповеди Хинду были буквально пропитаны его необыкновенной силой духа, уверенностью в своей правоте. Круша темные предрассудки оппонентов, разбивая вдребезги логические построения их доводов, опровергая лицемерную фальшь псевдоморалистов, Хинду всякий раз утверждал одно: неверно противопоставлять злу добро, зло способно искоренить само себя.

Наконец Ляпин нашел нужную страницу и перечитал отмеченный фрагмент текста, будто служащий кульминацией всей книги: «К несчастью, лорд Бентинк не смог постичь глубинного смысла этого важного социального явления, и, с полным истреблением тугов к концу XIX века, традиционное общество Индии вновь вернулось к прежнему состоянию, а в последствии британская корона и вовсе поплатилась кровавым сипайским восстанием».

Кончив читать, Ляпин откинул голову на спинку кресла и закрыл глаза. В его душе зрела решимость древнеиндийского туга исправить этот порочный мир, не прибегая, однако, к столь радикальному средству, как лишение человека жизни. В данном конкретном случае достаточно было простых слов, чтобы дальше человеческое воображение само сделало свое дело.

– Как сказал бы товарищ Хинду, у страха глаза велики, – пробубнил Ляпин и непроизвольно улыбнулся, мысленно представив себе лица недотеп-Вась-Васькиных, узнай они о религиозном фанатике, преследующем всех шашлычников.

Неожиданно для себя Ляпин даже развеселился, и яркие образы, как в калейдоскопе, заплясали перед его внутренним взором. В следующую минуту он задремал, мысленно перенесшись на сотни лет назад, в колониальную Индию, где люди запросто душили друг друга, чтобы улучшить свою собственную карму.

Тихон Степанович Ляпин, или Тихоня, как его ласково называли мать с отцом, с раннего детства интересовался историей человечества наравне с вопросами морали. И ему всегда было невдомек: почему мир так скверно устроен? Похоть, алчность, зависть, лицемерие, ложь, обман, предательство, злоба, вражда, войны… Неужели человечеству нельзя было хоть чему-то научиться за многие тысячелетия своего «цивилизованного» существования?

Каждый считает себя в какой-то мере философом. Однако тайники мудрости открываются лишь тем, кого судьба рядит в «ослиную шкуру». Ляпин определенно был из числа избранных. По окончании школы круглого отличника, призера краевой олимпиады по всемирной истории Тихона Ляпина ждало первое в его жизни крупное фиаско – документы, которые он подал для поступления в МГУ, затерялись где-то в приемной комиссии, и о нем попросту забыли.

Проворонившему не по своей вине вступительные экзамены, Ляпину не оставалось ничего иного, как поступать в любое другое учебное заведение, продлившее сроки вступительных экзаменов по причине недобора абитуриентов… или идти в армию. В армию он идти не хотел, и его альма-матер стал Госморуниверситет. Что ж, судьба – хозяйка, философски рассудил Ляпин-студент и принялся за изучение основ электротехники и теории автоматики, новым для себя, но, если честно, скучным предметам.

Учился Ляпин на отлично и по окончании университета стал первоклассным специалистом с красным дипломом. Однако его ни на минуту не покидала досадная мысль, что, окончи он МГУ, мог бы стать блестящим ученым-историком… Впрочем, инженеры в то время были востребованы куда больше историков, и новоиспеченный инженер-механик судовых средств автоматики попал по распределению в Акваторский «Курортморфлот», где впоследствии занял руководящую должность заместителя ведущего инженера судоремонтной верфи.

Работа Ляпина тяготила, но работал он честно. Зарплата была высокой, и он даже скопил достаточную сумму для покупки собственного дома… Но грянул дефолт – и Ляпин остался и без денег, и без нового дома, и даже без надежды на него, а также без своей собственной однушки в малосемейном общежитии «Курортморфлота» и молодой супруги, буфетчицы Виолетты Облядышевой, оставившей его ради успешного адвоката. После предательства жены и дележа с ней имущества Ляпину не оставалось ничего другого, как удалиться от мира и всего травмирующего на дачу. Благо бывшая жена со своим новым женихом-адвокатом оставили ему хотя бы ее.

Да, судьба была немилостива к Ляпину, как будто нарочно делая все наперекор его желаниям. Но ведь только так и можно выкристаллизовать в человеческом разуме единственно ценную крупицу мудрости – мысль о смирении. Или вызвать у него невротический психоз, но это зависит уже от каждого конкретного человека. К своему счастью, не считая каких-то незначительных возрастных недомоганий, Ляпин чувствовал себя абсолютно здоровым человеком с крепкой нервной системой. Стоически перенося все удары судьбы, он даже мысли не допускал, что его может коснуться душевный недуг. Насколько он знал, среди его ближайших родственников не было ни одного неврастеника или, хуже того, душевнобольного… Правда, у его отца, крупного партработника, перед самой кончиной случилось буйное помешательство. Но оно произошло на фоне хронического алкоголизма, так что бояться Ляпину было нечего, ведь он был убежденным трезвенником.

Краешек рта Ляпина несколько раз конвульсивно дернулся, на мгновение замер в верхней точке, после чего опустился вниз. Пробудившись ото сна, Тихон Степанович открыл глаза. Чувствуя прилив бодрости после короткого, освежающего отдыха, он потянулся, расправляя плечи. На его коленях так и лежала раскрытая книга. Он отложил ее на залитый солнцем подоконник, снял и положил рядышком отцовские очки, поднялся с кресла и уверенной походкой направился к выходу.

– Мы светлый путь куем народу, мы новый, лучший мир куем, – привычно напевал Ляпин патриотическую песню своей юности. – И всех шашлычников проклятых… Пу-рум, пум-пум… ко всем чертям сметем…

Глава 4

Второй раз за день Ляпин стоял перед глубоко неприятными ему людьми, к тому же на этот раз он был вынужден улыбаться им.

– Прошу простить меня за беспокойство, – произнес он елейным голосом доброго соседа, стоя по ту сторону открытой створки ворот, – но мы не договорили. Я, собственно, зачем заходил… Не хотелось бы вас пугать, однако мой долг как председателя садоводческого товарищества обязывает предупредить вас о некоторой опасности…

– Что, ожидается нашествие колорадских клопов-ниндзя на наши картофельные кущи? – насмешливо отозвался Иван Петрович Вась-Васькин и, переглянувшись с женой, стоявшей поодаль от него, рассмеялся.

– Да нет, тут дело серьезнее, – вкрадчиво ответил Ляпин. – Не доводилось ли вам когда-либо слышать о секте душителей?

– Нам-то? Коне-е-ечно, – охотно согласился Иван Петрович. – Слышал, их главаря поймали на Владимирском проспекте в столице, а что?

Ляпин отрицательно покачал головой.

– Боюсь, о них придется услышать еще раз, и не в столице, а у нас в горах, в Псыгыпе. – Ему было приятно наблюдать, как у обоих Вась-Васькиных непроизвольно открылись рты. – Позвольте вам вкратце напомнить, – продолжал Ляпин ровным, спокойным голосом. – В прошлом году в соседнем поселке Кужгурык произошел весьма резонансный случай помешательства на религиозной почве. Птицевод агрокомплекса «Аграриум-холдинг», начитанный, умный молодой человек, ранее ничем не выдававший своих пагубных наклонностей, вдруг возомнил себя древнеиндийским тугом, или душителем по-нашему. Как это и происходит, в короткое время безумцу удалось сплотить вокруг себя небольшую группу из шести единомышленников, с готовностью принявших новое для себя учение. Преимущественно это были сельхозрабочие, люди образованные и интеллигентные, и, к счастью, дальше кур их ритуальные жертвоприношения не распространились. Но случилось так, что затесался среди них тот, кому показалось мало курей… Секту быстро разогнали, кого запрятав в нашу знаменитую психиатрическую лечебницу, а кого отправив к родственникам, подальше из этих мест – всех шестерых… и лишь седьмой так и не был пойман. На сегодняшний день все уже и позабыли о той истории, даже я сам, несмотря на то, что участвовал в поимке беглецов. Но только в прошлом месяце в окрестностях Псыгыпа произошел странный случай удушения лося, напомнивший нам о кужгурыкской трагедии. Лесник рассказывал: у мощного животного, найденного им на самом дне Кушхэтского ущелья, была буквально пополам переломана шея. В общем, есть опасения, что это дело рук сбежавшего в прошлом году душителя…

– Маньяка! – перебивая, выпалил Иван Петрович.

– Ну почему же сразу «маньяка»? – возмутился Ляпин. – Просто проникся человек философскими идеями…

– Пф! Тоже мне, философ! – пренебрежительно фыркнула молчавшая до сих пор Мария Сергеевна. – Передушил кур, напал на дикое животное, задушил его, неизвестно, что еще с ним сделал – настоящий маньяк.

– Вот именно, – поддержал жену Иван Петрович. – Страшно представить, что бы он сделал с человеком.

Ляпин внимательно следил за бурной реакцией Вась-Васькиных, стараясь не выдавать ликования: похоже, его слова возымели нужное действие.

«Ладно, черт с ними, пусть будет маньяк, раз его они боятся больше религиозного фанатика», – мысленно рассудил он.

– Ну да, маньяк… – нехотя согласился Ляпин. – Так что вот вам мой добрый совет, будьте предельно осторожны и, прошу вас, не привлекайте к нашим дачам излишнего внимания: громкая музыка и дым от мангала могут заинтересовать его…

– Ага, сейчас прям! – возмутился Иван Петрович. – Так и попрятались в норки!

– Пусть только сунется к нам, у нас многозарядный Хатсон! – выкрикнула Мария Сергеевна.

– Да мы его закоптим на мангале! Все небо закоптим, чтобы он задохнулся! Мы ему все перепонки музыкой порвем!

– Вот именно! А то – ишь ты! – маньяк выискался! Да мы сами кого хочешь придушим!

На Ляпина было жалко смотреть, его лицо превратилось в выжатый кислый лимон. Это и понятно, ведь все его ухищрения оказались бесполезны в борьбе с непрошибаемыми Вась-Васькиными. Более того, он достиг обратного результата. Нет, ну кто бы мог подумать, что эти двое окажутся такими агрессивными нигилистами? Им одно говоришь, а они тебе другое. Говоришь, не шумите, а они, перепонки порвем. Говоришь, не привлекайте внимания к дачам, а они, закоптим небо шашлыками. Чертовы индивидуалисты. Действительно, душителя на них не хватает!

С трудом сдерживая нарастающий в душе гнев, Ляпин раскланялся и сухо попрощался с продолжавшими визгливо верещать Вась-Васькиными:

– Всего хорошего… соседи.

Нервной, дерганой походкой Ляпин вышел за калитку садоводческого товарищества и направился в сторону спасительного леса, чтобы зарядиться от Матушки-природы ее чистой, доброй энергией.

Глава 5

Едва различимая лесная тропинка вывела Ляпина к деревянному забору заброшенной детской турбазы «Красная зарница». Он всегда замедлял здесь шаг, придаваясь ностальгическим мыслям о минувшей эпохе. Действительно, некогда благоустроенная и ухоженная турбаза, как и те немногие сохранившиеся с прежних времен объекты инфраструктуры, ныне находилась в плачевном состоянии. Забор прогнил, и местами целые секции повалились на землю, вся территория густо заросла сорняком и кустарником, а деревянные домики с облупившейся краской потускнели и покрылись грибком от сырости. Лишь административный корпус из белого кирпича еще сохранял былой вид, но и его шиферная кровля отчаянно нуждалась в ремонте.

Выйдя из изумрудного полумрака леса к открытой солнцу спортивной площадке турбазы, Ляпин краем глаза уловил какое-то слабое движение в траве по ту сторону зеленой изгороди. Стараясь не производить шума, пригибаясь, он прокрался как можно ближе, где и замер, всматриваясь сквозь кусты. Так и есть, зрение не обмануло его, там кто-то был: Ляпин различил вынырнувшую из высокой травы, как Афродита из пены морской, рыжую женскую головку с распущенными вьющимися волосами. Он отчетливо разглядел и миловидное личико юной особы, густо покрытое веснушками, и ее обнаженные покатые плечи, и чрезмерно массивные груди, и живот, и даже полоску огненно-рыжей растительности внизу живота…

Ляпин непроизвольно сглотнул комок в горле и зло процедил:

– У-у, распутные девки, совсем стыд потеряли…

Волна возмущения вновь накрыла Ляпина с головой – теперь уже в полном объеме вернулся его ежегодный кошмар. Турбаза действительно не функционировала последние двадцать лет, но, как и прежде, она охранялась сторожем, местным пьяницей Колькой Шмыревым. Это и стало ее проклятием. Чтобы совсем не одичать без человеческого общества, Шмырев близко сошелся с «детьми природы». Так именовали себя приверженцы натурального образа жизни, или, как их называл Ляпин, нудисты.

Шмырев, или дядя Коля, как по-доброму обращались к сторожу «дети природы», позволял молодым людям проживать все лето на турбазе. Молодежь обоих полов охотно приезжала из соседнего Акваторска и других окрестных городов в это укромное местечко в горах, чтобы хоть на короткое лето позабыть о цивилизации, а также обо всем негативном и вредном, что, по их мнению, она навязывает горожанам, в частности, об одежде.

Закон здесь был один, но он был незыблем: переступив через порог турбазы, каждый вновь прибывший «дитя» принародно раздевался донага и давал торжественную клятву больше не одевать на себя даже фигового листка, находясь на ее территории. Весть о «голой» турбазе быстро разлетелась по всему побережью. Помимо истинных адептов натурального образа жизни, сюда потянулись и искатели новых эротических впечатлений. Кто-то приезжал со своим спутником, а те, кто пары не имел, надеялись встретить ее на турбазе. По виду же никто из них ничем не отличались от всех остальных.

Вечно пьяный Шмырев с усмешкой поглядывал на современных адамов с евами, всей одежде предпочитающих венки из одуванчиков, а по вечерам в чем мать родила гарцующих вокруг костра и извивающихся под монотонное тумканье африканских барабанов, но все же относился с уважением к причудам современной молодежи. В их оправдание можно сказать, что они не напивались, особо не шумели, вели себя культурно, были предельно любезны и приветливы друг с другом – в общем, на турбазе царила полная идиллия, какой здесь не было даже во времена ее официальной работы.

Жителей близлежащего поселка Псыгып нисколько не смущало соседство с бородатым мужиком в морском бушлате и заношенных джинсах, окружившим себя раздетыми догола молоденькими амазонками. Никого это не смущало и в садоводческом товариществе «Судомеханик»… точнее никого, кроме его вездесущего председателя. Ляпин негодовал от творящегося на территории хоть и бывшей, но все же детской турбазы «разврата» и с наступлением летнего сезона забрасывал участкового гневными жалобами. Участковый законопослушно отчитывался о некой проделанной им работе в отношении правонарушителей. Какую именно работу он проводил со злостными нарушителями общественного порядка, Ляпину было невдомек, поскольку нужного результата она явно не оказывала, и все так и продолжалось из года в год…

Оголенная девушка тем временем выпрямилась, стоя на земле на коленях, и принялась покрывать себя кремом для загара, выдавливая его из тюбика на пухлую ладошку и густо размазывая по раскрасневшейся от жаркого южного солнца молочно-белой коже. От ритмичных движений ее увесистые груди пришли в движение. Она обратила внимание на свои восхитительные груди, улыбнулась и принялась за них. Закончив с бюстом, она набрала в ладошку изрядную порцию крема и перешла к объемному животу. Совершая круговые движения, опускаясь все ниже и ниже, в какой-то момент ее ладонь скользнула прямо между ног и принялась скользить туда-сюда…

– Ах ты бесстыжая развратница… – вновь прошипел Ляпин, пристально глядя на блестящее от крема обнаженное женское тело, судорожно орудующее рукой в неприличном месте.

В какой-то момент перед глазами Ляпина все поплыло и потемнело, а голова пошла кругом. Его дыхание сперло, в груди учащенно заколотилось сердце, отзываясь молоточками в ушах, чего с ним не случалось уже давно, точнее с начала прошлого лета, когда одна из нудисток чуть было не довела его до сердечного приступа…

От возникшей слабости ноги Ляпина подкосились, и он упал на четвереньки, опираясь о землю локтями и головой. Из его открытого рта вырывались нечленораздельные звуки, ни то хрип, ни то рык, ни то стон.

«Главное, не поддаться слабости, удержаться от похотливого искушения и не смотреть, – мысленно наставлял сам себя Ляпин. – Главное, проявить силу духа».

– Дух сильнее плоти… Дух сильнее плоти… Дух сильнее… – вполголоса, как заклинание, стал безостановочно повторять он одну и ту же фразу.

Спустя минуту-другую Ляпин потряс головой, приходя в себя. Под рукой в траве он ощутил какой-то объемный предмет и поднял его. Это была увесистая, размокшая от прошедшего накануне ночью дождя, небольшая, но толстая коряга, размером с кирпич. Ляпин поднял глаза: сквозь кусты так и продолжало мелькать нагое женское тело, извивающееся в сладострастном танце. Вдобавок оттуда стали доноситься девичьи ахи и вздохи. Ляпин непроизвольно зажмурился, судорожно стиснув корягу в руке, а затем размахнулся и с силой швырнул ее наугад через кусты, куда-то в сторону ничего не подозревающей девушки.

В следующее мгновение из-за кустов послышался глухой звук, как будто от удара по боксерской груше, после чего все звуки стихли. Ляпин открыл глаза. Представшая перед его взором жуткая картина потрясла его: девушка в оцепенении так и продолжала стоять на коленях, а из ее разбитого носа струей хлестала кровь, заливая рот и подбородок. Ничего не понимая, она смотрела, как ярко-алые крупные капли падали с ее подбородка на груди. Растекаясь по ним тонкими струйками, кровь текла по животу, бедрам… Зрелище было поистине ужасающим, отчего Ляпин был не в состоянии оторвать от него глаз.

Девушка подняла руки к лицу и ощупала то место, где только что был ее смешной вздернутый носик, а ныне, распухая прямо на глазах, синела какая-то бесформенная слива. Поняв, что нос из дыхательного органа каким-то странным образом превратился в очаг острой боли, девушка не выдержала, и лесную тишину прорезал ее истошный вопль:

– А-а-а… Мой нос… Боже, что с ним…

– Господи, что же я наделал? – едва слышно прошелестел побелевшими от страха, трясущимися губами Ляпин. – Ведь я же хотел просто вспугнуть ее…

К девушке отовсюду поспешили другие «дети природы», среди которых было несколько крепких парней с внушительной мускулатурой. Все наперебой принялись то расспрашивать ее о том, что здесь стряслось и что с ее носом, то просто выражать свои эмоции.

– «Огняша, ты вся в крови…» – «Огняш, ты можешь дышать?» – «На, возьми подорожник, он останавливает кровотечение…» – «Огняшечка, поверни-ка голову… Ой, мамочки, я сейчас шлепнусь в обморок…» – «Боже, кто способен на такое чудовищное зверство?» – «Да, не повезло Няше. И одного дня не прошло как приехала, и вдруг такое…» – «Слышь, Грачик, а это не заразно?» – слышались голоса со всех сторон.

– Кто-то в меня… чем-то бросил… – сбивчиво стала объяснять Огняша плаксивым голосом, поглатывая отдельные слова, гундося и захлебываясь от душивших ее слез. – Вон оттуда… из тех кустов… Боже, что теперь… с моим носом… Кто теперь меня такую… полюбит… А-а-а-а… – голос девушки сорвался на визг, а затем вновь послышались ее горестные рыдания.

Трое крепко сбитых молодчиков ринулись к указанным кустам.

– Здесь никого нет, – выкрикнул один из них.

Да, Ляпина уже и след простыл. Он без оглядки несся по лесу в обратном направлении. Страх быть пойманным и сиюминутно подвергнутым физическому наказанию за нанесение хоть и не предумышленных, но все же тяжких телесных повреждений придавал ему немыслимое ускорение.

Несмотря на достаточно хорошую физическую форму и выносливость, Ляпин был уже совсем не молод. Полностью выбившись из сил, он остановился у кромки леса неподалеку от садоводческого товарищества «Судомеханик» и привалился к смолянистому стволы сосны. Тяжело и часто дыша, он всмотрелся в темнеющие позади него дебри леса. Погони за ним не было.

Боль и саднящее ощущение заставили Ляпина оторвать напряженный взгляд от безлюдной лесной тропинки и посмотреть на свои ноги. Резиновых шлепок на ногах как не бывало, он был бос. Голени до колен были иссечены мелкими кровоточащими царапинами. Колени сбиты в кровь. Он падал? Но где? Когда? В голове было пусто, лишь перед внутренним взором так и стояла жуткая картина: лицо перепуганной девушки, из расплющенного носа которой, как из пожарного брандспойта, хлещет кровь… Ярко-алая кровь… Фонтанирующая кровь… Все вокруг заливающая кровь… Одна лишь кровь… Кровь… Кровь…

– Боже… – выдохнул Ляпин. – Какой кошмар…

Он отделился от ствола сосны и, держась за сердце и бормоча что-то неразборчивое себе под нос, медленно побрел домой на непослушных, трясущихся мелкой дрожью ногах.

Глава 6

Вокруг несчастной Огняши уже скопилась внушительная толпа зевак, заполонив всю спортивную площадку. Кучкуясь небольшими группками, «дети природы» негромко о чем-то переговаривались между собой. Сквозь звучащий общим фоном гул голосов слышались отдельные фразы фельдшера приехавшей по вызову скорой помощи да восклицания особо бойкой девицы, хлопотавших вокруг девушки. Огняшу уже успели отмыть, остановили у нее кровотечение, напичкали какими-то таблетками, и она перестала рыдать, меланхолично глядя перед собой застывшими от перенесенного шока глазами.

Несколько парней, прочесав ближайшие окрестности, но не углубляясь далеко в лес, вернулись на турбазу с хмурыми лицами. Один из них, предусмотрительно загоревший в солярии перед началом летнего сезона до шоколадного оттенка, отделился от приятелей и приблизился к группе из трех девушек.

– Ну что, Кэт, как там она? – спросил загорелый.

К нему повернулась пигалица с мальчишеской фигурой. У нее на голове была повязана вылинявшая светло-голубая бандана, а изо рта торчала дымящаяся сигарета.

– Хреново дело, – ответила Кэт хрипловатым голосом, дымя сигаретой, – нос в лепешку, говорят, перелом. А вы поймали его?

Загорелый стыдливо потупил глаза и покачал головой:

– Нет. Сбежал сука.

– И что, никаких следов не оставил?

– Не-а. Правда, мы нашли шлепку…

Кэт протянула руку:

– Покажи.

Загорелый вытаращил на нее глаза:

– А на хрена она нужна? Она явно кого-то из спарперов-дачников, они вечно засерают лес свои мусором.

– Помнишь, где ее видели?

– У ручья, в деревянных мостках торчала, прямо между досок. А что?

– Описать ее можешь?

– Ну… – задумавшись, начал вспоминать он, – черная такая… резиновая… вся стоптанная и старая… а еще хлястик у нее порван у самой подошвы, будто ею зацепились за расщепу на доске, да так она там и осталась.

– Окей, расскажу королеве, это может быть важным. Что-нибудь еще?

Загорелый покачал головой:

– Не-а.

– Как думаешь, кто бы это мог быть?

– Подонок! – в сердцах бросил загорелый, сжав кулаки.

Его накачанные бицепсы забугрились, и он непроизвольно засмотрелся на них.

В разговор вмешалась высокорослая и сутулая девушка с экзотической прической – ее темно-русые волосы, словно пакля, были спутаны в длинные жгуты и собраны на затылке в толстый пучок.

– А Стрюша рассказывала, что она сегодня утром подслушала, пока обносила черешню на дачах, как кто-то из дачников говорил кому-то, что здесь объявился маньяк, – путано сообщила она.

– Все-таки надо было идти в лес… надо было, – невпопад вставил загорелый, продолжая смотреть, как играет и перекатывается его рельефная мускулатура.

– Я сразу подумала, что это маньяк, – поддержала высокорослую подругу слегка заторможенная, полная девушка с круглыми васильковыми глазами и таким же круглым простоватым лицом, обрамленным каштановыми завитушками волос.

Услышав о маньяке, к ним повернулся грузный брюнет с густой черной бородой и бросил через плечо:

– Хм! Вы где в последний раз видели маньяка, в кино?

Когда бородач развернулся к ним полностью, взгляд девушек непроизвольно привлекло что-то внизу его объемного и густо поросшего черными волосами живота.

– А что тут такого особенного? – парировала дылда с дредами. – По статистике, каждый пятый имеет скрытую склонность к насилию, а каждый десятый способен проявить ее при подходящем случае.

– Ага, а каждый первый даже не подозревает, что способен ходить без трусов на людях, и что с того? – бородач рассмеялся.

К оживающей беседе присоединилась эффектная блондинка из группы бородача, явно копирующая внешность и манеры знаменитой актрисы Мэрилин Монро.

– А лично я думаю, что это сделал ее ухажер, – манерным голосом озвучила она свое личное мнение, – собственник, импотент и лузер. Просто отомстил ей за то, что она уехала без его согласия.

– Все с ума сходят, кто это может быть, а ты что-то знала и молчала? – тут же получила она упрек от вспыльчивой Кэт.

– Да нет… – Блондинка сделала рукой неопределенный жест. – Я о мужчинах вообще.

– Жаль, лес не прочесали… – продолжал сокрушаться загорелый, начав ненавязчиво ощупывать напряженный трицепс.

– Так что же не прочесали, Нарциссик? – наконец осадила его Кэт.

Загорелый парень по прозвищу Нарцисс, оторвав наконец взгляд от своей накачанной мускулатуры, поднял на нее виноватые глаза:

– Кэт, ну там же в траве полно шишек, ноги больно колют…

– А тропинки на что?

– …Арнольд вообще себе пятку проколол…

– Ай-ай-ай, бо-бо себе сделал маленький мальчик, да?

– …Потом хромал всю обратную дорогу… – так и продолжал канючить Нарцисс, не замечая издевки в словах Кэт.

Не обращая внимания на начавшуюся перепалку, две подруги – Пампуша, или сокращенно Памп, как называли упитанную Веронику, и Аня-швабра, или просто Шва – продолжали нагнетать страсти.

– А что если это в самом деле маньяк? Ведь люди просто так болтать не станут, – Шва перешла на заговорщический полушепот, нервно почесывая голову ногтями через жгуты волос. На ее костлявые плечи сыпался белый «снежок», но она не обращала на это внимания, продолжая безостановочно чухаться. – Ведь только маньяки нападают на молодых девушек.

– Вот и я говорю, – поддакнула Памп, – у них фобия сильных мужчин.

Блондинка явно заскучала от скудной фантазии простоватых девчонок: ну маньяк, и что дальше? Где развитие сюжета? Где ужас, леденящий кровь и заставляющий волоски на теле вставать дыбом и шевелиться от одной только мысли о маньяке? Она быстро что-то смекнула, ткнула локтем в бок бородача и лукаво подмигнула ему, мол, сейчас повеселимся.

– Как, а разве вы не слышали, – обратилась она к подругам, копируя их манеру говорить доверительным полушепотом, – что в том году здесь одна девочка пропала? Пошла в поселок, – блондинка опасливо покосилась на Кэт, – и не вернулась.

– Так и не нашли ее до сих пор? – заинтересовалась Памп.

– В том-то и дело, что нашли… но лучше бы не находили. У всех, кто ее знал, челюсти поотвисали, когда они увидели ее фотографии. Боже, до какой неузнаваемости она изменилась. Ведь целый год она провалялась…

– В канаве? – воскликнула от нетерпения Шва.

– В канаве? – удивленно переспросила блондинка. – Нет, не в канаве. В тот день она встретила на тропинке олигарха, который отдыхал в Псыгыпе, и он влюбился в нее. Теперь она только и знает, что валяется на пляжах Лазурного берега и всем на зависть выставляет свои фотки в паблике…

Бородач заржал во все горло.

В это время одна из хлопотавших над Огняшей девушек, убедившись, что от нее больше ничего не требуется, отделилась от группы и направилась в сторону здания турбазы. Это была эффектная шатенка, выглядящая взрослее всех остальных «детей природы». Дойдя до центра площадки, она остановилась и воздела руки к небу, привлекая всеобщее внимание, а затем сильным, громким голосом произнесла:

– Дети мои!

Все разом замолчали и, повернувшись в ее сторону, в один голос ответили:

– «Да, королева!»

– Дети мои, – повторила та, – в нашей дружной семье произошло ужасное происшествие, о котором я обязана сообщить в полицию. Поэтому до прибытия наряда никто никуда не расходится. Да поможет нам природа.

Она повернулась к жгучему брюнету с ястребиным профилем, что следовал за ней по пятам, и положила руку ему на плечо:

– Жуаник, а ты пока проследи за ними, хорошо?

Брюнет молча кивнул и оставил свою королеву. Она проследила глазами, как он ловко взобрался на сохранившуюся возле бывшей баскетбольной площадки судейскую вышку и, как ястреб, оглядел округу, после чего быстрым шагом направилась к административному зданию и скрылась в темном дверном проеме.

Глава 7

Участковый уполномоченный по Предгорному району старший лейтенант Всеволод Вячеславович Залихвацкий был не в духе. Сегодня его раздражало буквально все: и головная боль от похмелья после вчерашней пьянки у самогонщицы Вертихвостовой, и невыносимая духота, царившая в его кабинете даже несмотря на шумно работающий вентилятор с погнутыми металлическими лопастями, и его кабинет, занимающий тесное помещение в здании железнодорожной станции, да и сама работа, незаметно превратившаяся из «золотой жилы» в тяжкое добывание средств к существованию… и даже муха, влетевшая в распахнутое настежь окно и устроившая пикировку над его головой, раздражала Залихвацкого до чертиков. Однако больше всего его раздражал телефон, звонящий вот уже трижды с короткими интервалами.

– Ну нет меня на месте! – не выдержав, воскликнул Залихвацкий, глядя на телефон. – Какого черта, спрашивается, без конца трезвонить?

Он поморщился от усилившейся головной боли и помассировал висок. Телефон так и продолжал меланхолично названивать: «Дз-з-з-з-знь. Дз-з-з-з-знь. Дз-з-з-з-знь…»

Залихвацкий нервно снял трубку и бросил в нее:

– Минуту.

Отложив трубку на стол, он достал из верхнего ящика початый блистер анальгина и выдавил из него на ладонь две таблетки. Закинув их в рот и пережевав, он поморщился от горького вкуса, после чего вновь взял трубку. Даже на расстоянии Залихвацкий все это время отчетливо слышал в ней взволнованный женский голос.

– Старший лейтенант Залихвацкий. Слушаю вас, – прервал он нескончаемую тираду.

– Я уже все сказала… – недоуменно ответила женщина.

– Кто – я?

– Мое имя Ева, но я предпочитаю, чтобы ко мне обращались королева. Надеюсь, теперь ты меня вспомнил?

– Разумеется, – коротко ответил Залихвацкий.

Телефонный разговор начинал его заинтересовывать. Залихвацкий потянулся к письменному прибору за карандашом и бумагой:

– Что там у вас стряслось? Опять Ляпин активизировался, что ли?

– Нет, Сев, на этот раз у нас настоящее чэпэ. Кто-то неизвестный совершил зверское нападение на одну из девочек. Представь, он изуродовал ей лицо. Боже, нам только маньяка не хватало…

Дальше из трубки полился целый поток восклицаний, и Залихвацкий непроизвольно отстранил ее от уха и положил на стол. Он извлек из письменного прибора ярко-желтый квадратный листок бумаги с клеящимся краем и неразборчиво нацарапал на нем сточенным карандашом короткую записку: «Уехал на вызов».

Динамик в трубке так и продолжал звенеть от возбужденного голоса королевы, когда Залихвацкий снова поднес трубку к уху и коротко сказал:

– Буду через пятнадцать минут.

Он бережно опустил трубку на рычажки телефона, размышляя: «Неужели и впрямь на турбазе объявился маньяк? Да нет, наверняка впечатлительная королева сгущает краски. Просто очередная "хулиганка". Ничего, разберемся», – с этими мыслями Залихвацкий поднялся из-за стола, надел на голову форменную фуражку и вышел за дверь, не забыв наклеить на нее записку.

В просторном зале ожидания железнодорожной станции было малолюдно: родители с ребенком, по виду курортники, собравшиеся в Акваторск, к морю, молодая парочка у кофейного автомата, старушка у стойки «Союзпечати». Залихвацкий чисто машинально отметил окружающую обстановку и подошел к кассовому окошку, за которым сидела круглолицая молодая особа и строила ему глазки.

– Слушай, Раис, ты ничего не слышала, нудисты ночью не шумели? – спросил он.

– Так я же сегодня в ночную смену, – ответила та и обидчиво надула губы: – А ты меня бросил…

– Ах да… – рассеянно ответил он. – Прости. Ты понимаешь, у кореша днюха была, всю ночь пробухали. Теперь еще этот вызов так ни к стати.

– А что там такое?

– Да черт его знает. Походу, кому-то вздумалось пошалить по-крупному. Ну ладно, я на турбазу. Если будут искать, переводи туда, окей?

– С тебя магарыч.

– Разумеется, киска, разумеется…

Залихвацкий, послав кассирше воздушный поцелуй, пресек прохладный и гулкий зал ожидания и вышел за дверь в уличный летний зной.

Глава 8

Как и было приказано королевой, на спортплощадке турбазы никто никуда не расходился, а насмешливая блондинка так и продолжала потешаться над двумя подружками-простушками. Она в очередной раз искоса глянула на бородача, оценивая его реакцию на свое представление. Тот покатывался от смеха. Естественно, ей захотелось усилить эффект, чтобы ее новый бой-френд наконец понял, какая она необыкновенно смышленая, веселая и, разумеется, сногсшибательно красивая девушка и перестал бы заигрывать со всеми подряд.

– Ладно, девочки, это все шутки, а если серьезно, то мне совсем не нравится история с Огняшей, – резюмировала блондинка. – Чувствую, что-то недоброе происходит в этих местах, как будто само зло пробудилось. Древнее зло, проклятие этих мест.

Она подняла лицо к небу, приставив ко лбу ладонь козырьком:

– Видите, как низко летают стрижи и кричат все время… кричат, кричат, кричат… будто накликивают беду на наши головы?

– Тьфу-тьфу-тьфу! – трижды поплевала через плечо впечатлительная Памп. – Скажешь тоже. Это они от голода орут. Им жрать нечего, обезумели совсем, а нам кажется, что они песенки поют.

Блондинка пренебрежительно сморщила носик:

– Девочки, а вы вообще откуда?

– Из Агрополиса, – не без достоинства, ответила Памп.

– Пф! Сами из деревни, а народных примет не знаете. Стрижи – это уникальные птицы, они чувствуют зло и предупреждают людей о грозящей опасности. Книжки нужно читать, а не трень-брень по репетициям.

– Агрополис не деревня, а краевая столица, – обидчиво буркнула Памп.

Заметив, каким пренебрежительным взглядом эффектная блондинка одарила ее подружку, Шва поспешила согласиться с ней, чтобы не выглядеть в ее глазах такой же темной деревенщиной:

– Верно, Мэрилин, есть такая примета. И вообще, глупо не верить в народные приметы, народ ведь просто так придумывать не станет. А еще я снам верю. Вот, к примеру, этой ночью мне такая жуть приснилась: как будто мы с тобой, Памп, идем, значит, по лесу, вроде как нашему, а вроде бы нет, не поймешь. Кругом сумрачно, но не вечер, в воздухе ни ветерка, а листва на деревьях трепещет, только беззвучно, и тихо так, будто все живое вымерло… Бр-р, жуть! И вот мы идем, значит, по едва заметной тропинке, держимся за руки, как обычно, и ты мне говоришь: «Шваброчка, я совсем потеряла голову от тебя. А ты?» Я поворачиваюсь к тебе, гляжу, а у тебя и правда вместо головы тыква с горящими глазами и страшным оскалом, а твоя отрубленная голова катится за нами следом. И ты мне этой самой отрубленной головой жалобно так говоришь: «Шваброчка, отрежь себе голову, и покатились вместе со мной…»

– Сон в руку! – вставила Мэрилин, едва сдерживаясь, чтобы не прыснуть от смеха.

– Ну хватит! Перестаньте говорить обо мне такие ужасные вещи! – воскликнула Памп и снова трижды поплевала через левое плечо: – Тьфу-тьфу-тьфу!

Уловив краем уха что-то неладное, Кэт отвернулась от загорелого недотепы Леши Татохина, которого здесь прозвали Нарциссом за излишнее самолюбование, и буквально зашипела на Мэрилин:

– Слышь, ты, мымра крашеная, а ну хорош панику наводить. Что ты им наговорила?

– Да ничего такого… – неопределенно ответила Мэрилин и на всякий случай отступила на шаг назад от задиристой «пионервожатой» Кэт.

Кэт гневно посверлила Мэрилин глазами и, не меняя выражения лица, повернулась к Пампуше и Швабре:

– А вы разве не видите, что она просто издевается над вами? Ей только одного и надо, чтобы распугать всех соперниц…

Из глубины площадки раздался мужской возглас:

– Рустам, заводи!

Все невольно замолчали и повернулись в ту сторону, откуда послышался голос. В полном безмолвии фельдшер и две девушки повели под руки безвольную Огняшу к машине скорой помощи. Микроавтобус стоял неподалеку от спортивной площадки, за кустами, откуда в Огняшу бросили корягой. За зеленой изгородью чихнул двигатель, и послышалось урчание заведенного двигателя. Огняшу усадили в салон. Боковая дверца хлестко захлопнулась, взвыла сирена, и микроавтобус плавно тронулся с места. Развернувшись, он покатил по высокой и густой траве к подъездной дороге.

Когда скорая скрылась за стволами сосен, а звуки ее сирены растворились в глуши леса, Кэт снова повернулась к двум девушкам.

– Так, вы – мои подшефные, и я приказываю вам прекратить панику. А ты, – она посмотрела на Мэрилин, – давай двигай отсюда, живо!

– Я не поняла, давать или двигать? – Мэрилин и переглянулась с бородачом. – Сама не знает, что говорит…

– Ты че мне дерзишь? – грубо оборвала ее Кэт.

– Я что-то не то сказала? – хлопая ресницами, ответила Мэрилин. – Просто я не поняла, куда двигать? Лес кругом. Или, может, в поселок, чтобы давать там?

– Че-его-о? – прошипела Кэт.

Она угрожающе двинулась на Мэрилин, сжав кулаки и выпятив вперед свою плоскую грудь с едва выделяющимися на ней двумя бугорками:

– Это ты на кого намекаешь?

Мэрилин невольно спряталась за плечо бородача:

– Ну, значит, в лес…

– А правда, давайте обуемся и все вместе прочешем лес, а? – примирительным тоном предложил Нарцисс.

Кэт гневно сверкнула на него глазами и собралась было что-то сказать, но ее опередил бородач.

– Не надо, королева же вызвала ментов. Пусть они сами разбираются, а наше дело загорать без труселей, – он рассмеялся и привлек к себе за талии двух соперниц. – Верно я говорю, девчонки?

Кэт резко высвободилась из его объятий:

– У тебя только одно на уме.

– Ага, – подтвердил бородач и плотоядно уставился на грудь Мэрилин.

– И без лифонов, – игриво добавила Мэрилин и подвигала плечами, так, чтобы ее груди заколыхались. – Пу-пум, пидум, пу-у-у!

Бородач сально разулыбался.

– Пойдем отсюда, Грачик, – бросила Мэрилин, пренебрежительно покосившись в сторону девушек.

Они обнялись за талии и действительно собрались было уйти, но были остановлены громким мужским окриком с судейской вышки:

– Эй, вы, двое! Никому там не расходиться. Менты едут.

Глава 9

Белый уазик с включенной мигалкой съехал с ухабистой, раскатанной на две глубокие борозды лесной дороги и покатил по более ровной подъездной аллее, направляясь прямиком к воротам турбазы. На сетчатой арке над воротами можно было различить четыре слова: «ДЕТСКАЯ ТУРБАЗА КРАСНАЯ ЗА…НИЦА». В последнем слове не доставало буквы «р», но на ее месте в сетку была вплетена ярко-оранжевая лента в виде буквы «д», в чем отчетливо угадывалась рука «детей природы».

У самых ворот уазик резко затормозил, круто взяв влево. Оставляя на влажной земле широкие и темные борозды от шин, он по инерции прокатился юзом еще несколько метров и замер буквально в нескольких сантиметрах от забора.

Залихвацкий заглушил двигатель и вышел из раскаленного, душного салона автомобиля в прохладу леса. Головная боль прошла, но вместо нее появилось чувство отупелости. Он снял фуражку с взмокшей головы и протер платком потный околыш, машинально оценивая окружающую обстановку. Кругом было тихо и спокойно. Все было в целости и сохранности. Ничего подозрительного не бросилось Залихвацкому в глаза. Однако он чувствовал нутром: что-то было не так.

Машинально поправив на поясе кобуру с табельным макаровым, Залихвацкий прошел через открытую калитку в запертых на цепь воротах и направился к двухэтажному зданию бывшей администрации турбазы. Под его каблуком хрустнула сухая ветка, и он настороженно замер на месте. Он вдруг понял, в чем было дело: на турбазе царила непривычная тишина. Ни звонкого женского смеха, ни мужского гогота, ни плеска воды в надувном бассейне за столовой, даже глухих тумканий африканских барабанов не было слышно в этот раз. Лишь перестукивания неутомимых дятлов эхом путались где-то в мохнатых кронах сосен.

– Что затеяли эти торчки? – пробурчал Залихвацкий себе под нос.

Вопреки возникшему минутному страху, Залихвацкий не поддался панике. В конце концов, в учебке он не раз сходился в рукопашном бою с лютым капитаном Ломовым. Что ему после этого кучка обкуренных молокососов?

Залихвацкий уверенно двинулся дальше. Он разглядел на спортивной площадке какое-то шевеление и громко выкрикнул:

– Эй, ну где вы там все?

На его голос обернулось несколько девиц. Они неслышно пошептались о чем-то и передали что-то другим, те – дальше. От группы отделилась одна из девушек и пошла навстречу Залихвацкому. Выглядела она старше остальных и вела себя более уверенно. Они встретились у края спортплощадки.

– Сева, привет, – сказала она. – Спасибо, что так быстро приехал.

– Мое почтение, королева. Рассказывай, что у вас тут стряслось?

– Ой, бедная девочка… Даже вспоминать страшно…

Нервное напряжение спало, и Залихвацкий оглядел всех присутствующих. Большинство он видел впервые, но некоторые сиськи казались ему знакомыми. Из розовой массы тел его бегающий взгляд выхватывал то одни груди, то другие: то маленькие, то большие, то округлые, то плоские, то острые, то с родинкой под соском… Что-то знакомое было в этих сиськах с родинкой.

Залихвацкий поднял глаза и узнал их обладательницу. Это была фигуристая рыжеволосая фемина. Его прошлогоднее романтическое знакомство с этой пылкой особой было бы невозможно, если бы не очередная жалоба Ляпина на нудистов. Вообще говоря, Залихвацкий был несказанно благодарен желчному старикану за его бесконечные жалобы, и поэтому всегда отписывался от его заявлений не грубо и коротко, как делал это обычно, а в деликатно-вежливой форме.

Залихвацкий непроизвольно улыбнулся и подмигнул девушке с родинкой. Та игриво улыбнулась ему в ответ и помахала одними лишь пальчиками. Чувствуя так некстати возникшее шевеление в штанах, Залихвацкий переступил с ноги на ногу. Это не помогло. Стараясь больше не смотреть на обнаженные тела нудистов, он перевел взгляд на их королеву.

– Несмотря на все меры предосторожности, – продолжала безостановочно тараторить та. При этом ее налитые груди гипнотически колыхались, пока она оживленно жестикулировала руками. – Она сейчас, наверное, уже в больнице. Врач скорой сказал, что потребуется хирургическое вмешательство. Это просто кошмар какой-то…

Залихвацкий остро почувствовал, что с ним вот-вот случится конфуз.

– Где Шмырь? – перебил он королеву и, не дожидаясь ответа, сухо бросил: – Следуй за мной.

Он развернулся на каблуках и двинулся к увитой диким виноградом беседке, укромно приютившейся в тени кленов.

Королева быстро догнала его:

– Он у себя. Не выдержал нервного напряжения. Выпил… немного, и лег отдыхать. Можно понять человека, такой стресс испытал. Ведь он здесь сторож, и все такое прочее…

– Ясно, – буркнул Залихвацкий и замолчал.

Пора было приниматься за работу. Дело о причинении тяжких телесных повреждений, если не увечий, что предстояло выяснить и классифицировать преступление, в тихом и спокойном горном поселке могло стать резонансным, что было на руку Залихвацкому, давно мечтающему заткнуть за пояс начальника Псыгыпского УВД майора Мурмуляна. С другой стороны, это дело запросто могло повлечь самые плачевные для него последствия, не будь оно раскрыто по горячим следам. Однако в своих силах и способностях Залихвацкий ничуть не сомневался, поскольку еще ни одному самогонщику не удалось обвести его вокруг пальца.

Но – черт побери! – кто, как и, главное, зачем напал на девушку и изуродовал ей лицо? Начиная следственные действия, Залихвацкий рассудил, что сами «дети» были ни при чем, зная, что находятся под бдительным оком Шмыря, протокол на которого лежал в сейфе у Залихвацкого. Следовательно, преступник был со стороны. Но что это было: пьяная выходка раздолбая-грузчика с товарной станции или преступление, несущее в себе какой-то скрытый мотив? Второй вариант был бы предпочтительнее для следствия, поскольку вычислить и поймать бесхитростного забулдыгу или изощренного злоумышленника, это большая разница. И хорошо бы, чтобы им оказался какой-нибудь извращенец… а еще лучше маньяк.

Глава 10

Задумавшись, Залихвацкий миновал одноэтажное деревянное строение столовой, подошел к летней беседке и уселся на деревянную скамью перед столом, кустарно сколоченным из грубо обработанных досок. Королева остановилась напротив него, открыв его взору все свои прелести.

«Разложить бы тебя сейчас на этом самом столе, да как отодрать бы хорошенько…» – пронеслось в его голове.

– Черт, – чертыхнулся вполголоса Залихвацкий, не сдержав раздражения, и отвернулся в другую сторону.

Через листву дикого винограда он увидел, что молодые люди приближались к беседке, следуя за своей королевой. Взгляд Залихвацкого снова непроизвольно заплясал по интимным частям обнаженных женских тел. Ну какая, к черту, может быть работа в такой обстановке?!

– Ребят, подождите пока там! – выкрикнул он, останавливая их энергичным жестом руки. – Только далеко не расходитесь, кое с кем из вас мне потребуется побеседовать.

Молодые люди послушно остановились и рассредоточились по многочисленным скамейкам вдоль аллеи.

Залихвацкий снова повернулся к округлым бедрам королевы.

– Да садись ты уже! – нервно сказал он ей, показав рукой на скамью по другую сторону стола.

Королева села, и Залихвацкий почувствовал некоторое облегчение. Он снял с головы пропитавшуюся потом фуражку и отложил ее в сторону. Промокнул лоб и шею носовым платком. Затем достал из нагрудного кармана рубашки блокнот с карандашом, открыл его на чистой странице, положил перед собой на стол и поднял глаза на первую свидетельницу.

Пожалуй, впервые за третий год знакомства с королевой он разглядел ее лицо. Оказывается, у нее были выразительные карие глаза, необыкновенно красивые, с длинными черными ресницами, тонкие линии бровей, ровный нос и крупные губы. Ее вьющиеся каштановые волосы ниспадали на плечи и спину. Лицо королевы, лишенное всякого макияжа, показалось Залихвацкому настолько привлекательным, что в голову снова полезли эротические мысли.

– Так, давай с самого начала и все по порядку, – строго сказал Залихвацкий и приготовился записывать показания. – Твои фамилия, имя, отчество?

Королева недоуменно посмотрела на него, но все же ответила…

Опрос свидетелей длился уже второй час, и Залихвацкий чувствовал все основные признаки нервного переутомления: головную боль, сухость во рту… а так же нескончаемое шевеление в штанах. Это был его самый мучительный в жизни опрос. Конечно, в прошлые разы при «воспитательной» беседе с «детьми природы» было так же, но только тогда все кончалось разрядкой, получаемой им от кого-то из девушек в обмен на ляпинское заявление, о чем сейчас не могло быть и речи.

Свидетелями проходили с дюжину обитателей турбазы. Не считая парней, среди них были и флегматичная дылда с паклей на голове, безостановочно вычесывающая из нее перхоть, и эффектная платиновая блондинка с внешностью Мэрилин Монро, и грубая малявка в бандане, курящая сигареты одну за другой, и тучная простушка с грустными васильковыми глазами, молчаливая, как карп на рыбном прилавке, и еще несколько представительниц прекрасного пола. И хоть все они и были полностью обнажены, но вели себя непосредственно, можно сказать, скромно, не выставляя напоказ свою наготу. Сейчас же пред Залихвацким сидела та самая рыжеволосая фемина, предмет его прошлогодних грез, и ее груди с родинкой будто нарочно были выставлены на показ.

Залихвацкий почувствовал, что снова теряет душевное равновесие, не в силах оторвать взгляда от этой чертовой родинки, будоражащей его воспоминания.

– Слушай, ты не могла бы хоть что-нибудь накинуть на себя? – невпопад бросил он.

Улыбаясь белозубой улыбкой, девушка покачала головой:

– Не-а.

Она подалась вперед, сложила руки домиком и уперлась подбородком в открытые ладони.

– Нам это запрещено, – надув губы, произнесла она капризным голосом. – Между нами и природой не должно быть никаких препятствий.

– Ну по вечерам же прохладно становится. Что, тоже голяком мерзнете?

Девушка мечтательно закатила глаза к небу и закусила нижнюю губу:

– А мы по вечерам садимся вокруг костра и прижимаемся друг к дружке, и нам становится тепло, хорошо…

– Ладно, хрен с тобой… Давай вспоминай, может, ошивался здесь кто-то подозрительный?

– Сюда многие приходят поглазеть на нас, голеньких.

– Кто именно? Знаешь кого-нибудь?

– Не-а.

– Внутри домогательства сексуального характера были?

– Тебе ли не знать, у нас это запрещено.

– Может, угрозы со стороны?

– У нас крыша.

– Какая еще крыша, рубероидная?

– Шиферная. У королевы спрашивай.

– Скольких вуайеров насчитала с начала сезона?

– Точно не помню… Кажется…

Последовало продолжительное молчание, и Залихвацкий поднял глаза. Девушка напротив плавно раскачивалась из стороны в сторону, заворожено наблюдая, как ее нежно-розовые груди трутся о грубую, шероховатую поверхность древесины. Залихвацкий стиснул зубы, и его лицо побагровело, а ноздри раздулись. Похоже, девка просто издевалась над ним.

Потеряв терпение, он грохнул кулаком о стол:

– Блин, ну тебе обязательно все это делать?

Девушка вздрогнула от неожиданности:

– У нас так принято, нельзя ни на минуту терять контакта с природой. Не веришь, спроси у королевы.

– Чертовы извращенцы…

Залихвацкий обратился к своим записям в блокноте. Собранных сведений было немного. Впрочем, продолжать опрос дальше не имело смысла: никто ничего не знал, никого подозрительного не видел, короче, полный голяк. Пробежавшись глазами по неряшливо исписанным страничкам, Залихвацкий оторвал взгляд от блокнота. Девушка так и продолжала кривляться перед ним, но только теперь ее руки находились под столом, черт знает что там вытворяя.

– Что расселась? Свободна! – грубо бросил Залихвацкий, пряча блокнот в нагрудный карман.

Дождавшись, когда фигуристая девушка неспешно покинет беседку, демонстративно виляя подвижными ягодицами, Залихвацкий поднялся со скамьи, мельком глянув на ширинку, и сунул подмышку завернутый в газету вещдок – фрагмент корневой системы неустановленного дерева, послуживший орудием нанесения тяжкой телесной травмы. Ни с кем не прощаясь и ни на кого больше не глядя, он быстрым шагом пошел вдоль центральной аллеи турбазы к выходу, желая лишь одного – поскорее прекратить невыносимую эротопытку. Да, видно, прав был старик-Ляпин, пора прикрывать этот рассадник разврата.

Глава 11

Вернувшись в дом после несчастного случая на турбазе, Ляпин без сил рухнул на застеленную кровать и будто провалился в черную бездну забытья. Так он и пролежал в беспамятстве и без движения до самого позднего вечера.

Что конкретно его разбудило, Ляпин понять не мог, то ли полная луна, заглянувшая в окно, то ли скрипичный концерт, который устроили цикады где-то в саду. Ляпин пошевелился и тяжело простонал:

– О-о-о-ох… И за что мне это наказание…

Ощущения были таким, будто черти на нем воду возили: голова гудела, перед глазами все плыло, тело крутило от боли. По мере того как он приходил в себя, к неприятным ощущениям добавлялись душевные муки. Перед мысленным взором вновь всплыла та ужасная картина: несчастная девушка, истекающая кровью.

– Ну как же так вышло? – страдальчески произнес Ляпин. – Ведь я же хотел всего лишь вспугнуть ее…

Невольно в его голове ожили все утренние события, окончившиеся этой страшной трагедией. Одно за другим Ляпин мысленно пережил их вновь: и приезд новых соседей, оказавшихся редкостными моральными уродами, и их насмехательства над ним, и заселение на турбазу нудистов, от года к году становящихся все развратнее и развратнее, и теперь откровенно мастурбирующих прямо на глазах у прохожих!

Ляпин порывисто поднялся с кровати. Нужно было отвлечься на что-то другое. Он по привычке подошел к окну, открыл его и сделал глубокий вдох. Однако вместо свежего ночного воздуха его легкие наполнились кислым запахом горелых углей – смрад от мангала Вась-Васькиных уже поселился в его саду.

– Чтоб вы сгинули ко всем чертям! – зло выкрикнул Ляпин в окно и со звоном захлопнул его.

Глядя на сад через запыленное стекло, он негодовал: злополучные соседи лишали его даже тех малых малостей, что дарила Матушка-природа. Листва на деревьях едва трепетала от начавшегося дождя, и Ляпин стал понемногу успокаиваться. Природа всегда умиротворяюще действовала на него… но только когда она представала перед ним в своем естестве. Ляпин искренне полагал, что природа не терпит грубого вмешательства со стороны человека. Не нужно подрезать верхушки деревьев, чтобы увидеть восход, ведь солнце и так поднимется на небосвод и покажет себя во всей красе. Или зачем, спрашивается, выкорчевывать плодоносящий фруктовый сад, заливать все кругом бетоном и строить громадный кирпичный домище, когда человеку довольно и скромного домика, если не шалаша?

Ляпин с раздражением поймал себя на мысли, что пристально смотрит в сторону дачи Кривцева. Залитая ослепительно-ярким светом светодиодных прожекторов, она являла собой все самое мерзкое, на что только был способен человек в деле осквернения природы. Глаза Ляпина недобро искрились в сумерках, а на его угловатых, костистых скулах бугрились и перекатывались желваки.

– Ничего не скажешь, отвлекся… – выдавил он.

Ляпин порывисто задернул на окне занавеску, чего не делал, пожалуй, вообще никогда в жизни, и машинально направился к гардеробу. Он включил в прихожей верхнее освещение и отыскал свои старые диэлектрические сапоги и непромокаемую куртку-штормовку – вещи, которые не надевал уже очень давно, но один только вид которых вызывал в его душе щемящее чувство тоски по безвозвратно прошедшей молодости. Ляпин с трепетом взял в руки и понюхал пропылющую брезентовую куртку, после чего облачился в нее и натянул на ноги такие же завонявшиеся резиновые сапоги. В таком виде он и отправился на ночную прогулку, желая развеять тягостное чувство на душе.

Ляпин неспешно брел по дачному поселку. То ли от ночного воздуха, наполненного кислородом сверх всякой меры, то ли от двигательной активности, усилившей кровоснабжение головного мозга, к нему постепенно возвращалось трезвомыслие. С произошедшим Ляпин смирился как с чем-то таким, чего уже нельзя изменить. Единственное, он никак не мог взять в толк, как все это могло с ним приключиться? Что послужило толчком к нервному срыву? Ведь ничего подобного с ним прежде не случалось. При любых скандалах с соседями он сохранял хладнокровие и умел держать себя в руках даже в самых напряженных ситуациях. Даже простому раздражению он не давал воли, а тут вдруг сдали нервы. С чего бы это?

Сосредоточившись на себе самом, Ляпин невольно вытеснил на задний план все остальные тревоги. Главной из них был страх наказания. Но с ним Ляпин справился одним из первых, убедив себя, что нудисты ни за что не станут жаловаться в полицию, поскольку сами находятся на грани закона.

Незаметно для себя совершив полный круг по безлюдному в этот поздний час дачному поселку, Ляпин вернулся к даче Кривцева. Поравнявшись с домом, он непроизвольно поднял голову. В одном из незашторенных окон верхнего этажа горел яркий свет. То, что Ляпин в нем увидел, заставило его застыть на месте.

– И как только людям не стыдно… – выдохнул он.

Не веря своим глазам, он присмотрелся внимательнее. Ошибки быть не могло, Вась-Васькины занимались сексом. Но не как все нормальные люди, скромно, под одеялом, в темноте, а у всех на виду, к тому же самым развратным способом.

– Тьфу! – Ляпин сплюнул на землю. – Срамота!

Одного только взгляда на бесстыже обнаженную, немолодую и совсем непривлекательную женщину, гарцующую верхом на мужчине, Ляпину стало достаточно, чтобы понять, что именно послужило причиной его нервного срыва. Это были Вась-Васькины. Всякое бывало в жизни Ляпина, но сквернее людей он не встречал. Все им было нипочем, ни что не пронимало их толстую шкуру: ни доводы здравого разума, ни нормы морали, ни правила приличия.

Ляпин так и продолжал смотреть, как колышутся жировые складки на тучном и белом женском теле, а волосатые мужские руки откуда-то снизу жадно лапают, мнут и выкручивают податливые, как тесто, груди. Эти похотливые сластолюбцы, как животные, совокуплялись прямо на его глазах. Омерзительное зрелище вызвало непроизвольный спазм в желудке Ляпина. Он согнулся пополам от острой боли, пронзившей живот, и его буквально вывернуло наизнанку:

– Бё-ё-ё…

Желудок был пуст, и рвотных масс почти не вышло, лишь горький привкус желчи остался во рту.

Ляпин сплюнул под ноги вязкую слюну и прохрипел не своим голосом:

– Ах вы недопёски шелудивые…

Сам того не понимая, как это у него вышло, но, только ощутив в руке холодок увесистого булыжника, Ляпин размахнулся и с силой метнул камнем прямо в горящее окно. Оглушительный звон разбитого стекла и дикий женский вопль вернули его в действительность.

– Боже мой, – испугавшись, плаксиво всхлипнул Ляпин, – ну что же я делаю?

В следующую минуту из разбитого окна показалась голова перепуганного Ивана Петровича. Он различил, что в желтом прямоугольнике света от окна неподвижно стоит устрашающая фигура в темном балахоне с надвинутым на лицо капюшоном.

– Это ты сделал? – зло выкрикнул Вась-Васькин.

Незнакомец ничего ему не ответил, дав деру в сторону леса.

– Ну все, тебе хана! – дальше Иван Петрович перешел на мат. – Я тебе отвечаю… я тебя найду… и яйца отстрелю… маньячила…

Такой отборной нецензурной брани, что неслась из разбитого окна вслед убегающему «маньяку», Ляпин никогда в своей жизни не слышал. Совершив крюк по лесу на случай погони, он вернулся к дачному поселку, перелез через невысокую изгородь из белого штакетника и, прячась за стволами яблонь, короткими перебежками достиг своего домика, где и скрылся никем не замеченный. Затаившись на кровати, всю оставшуюся ночь Ляпин не спал, ожидая, что вот-вот в его дверь постучат, и суровый голос Залихвацкого спросит, где он был прошедшим днем и что делал этой ночью.

Под утро, когда за окном ночные сумерки сменила предрассветная дымка, совершенно изнуренный и вымотанный, Ляпин забылся беспокойным, поверхностным сном, утешив себя слабой надеждой, что все как-нибудь уладится само собой.

Глава 12

Еще из кассового зала Залихвацкий услышал, как надрывается его телефон. Дребезжащие трели приглушенным эхом гуляли под куполообразным сводом станции, вызывая в его похмельной голове лишь самые негативные мысли. Ну что и кому могло понадобиться от него второй день подряд, да еще в такую рань?

Массируя висок, Залихвацкий пересек прохладный зал, попутно поприветствовав кивком билетную кассиршу Раису Опоросову, и скрылся в темном поеме коридора. Телефон так и продолжал звонить за дверью, пока он открывал заедающий замок. Попав наконец внутрь, Залихвацкий подошел к столу. В этот момент телефон смолк. На скулах Залихвацкого заиграли желваки, а на сжатых кулаках побелели костяшки.

Когда телефон зазвонил вновь, Залихвацкий поднял трубку и бросил в нее:

– Старший лейтенант Залихвацкий. Слушаю вас.

– До вас дозвониться, как до министерства, – раздраженно произнес мужской голос в трубке.

Залихвацкий пропустил наезд мимо ушей:

– Вы обратились к участковому уполномоченному по Предгорному району, представьтесь для начала.

– А, да, – осекся звонивший, – меня зовут Иван Петрович Вась-Васькин. Я хотел бы обратиться к вам с заявлением.

– Приемные дни среда и пятница с девяти до трех. Всего хорошего.

Залихвацкий уже собрался было положить трубку на телефон, как динамик буквально взорвался от восклицаний. Что-то в словах звонившего мужчины заставило Залихвацкого снова прижать трубку к уху.

– Вы сказали, нападение? – перебивая, спросил он.

– Да, нападение… ночное нападение на дачу! Вы обязаны выехать лично! Я знаю законы, я депутат…

– Адрес.

– Садоводческое товарищество «Судомеханик», двадцать первый участок. Это дача…

– Знаю, Кривцева. Выезжаю.

Залихвацкий бряцнул трубкой о рычажки телефонного аппарата. Хмуря брови, он обошел стол, привычно достал из верхнего ящика початый блистер анальгина, выдавил на ладонь сразу три таблетки и отправил их в рот. Разжевывая таблетки, Залихвацкий совсем не чувствовал горечи лекарства. Другое чувство тяготило его: что это еще за странный всплеск преступности на его участке?

Дорога от железнодорожной станции до «Судомеханика» занимала каких-то пятнадцать-двадцать минут езды по Загородному шоссе, точное время Залихвацкий никогда не засекал, однако сегодня на нее ушло не более десяти. Выехав из лесополосы на взгорок, Залихвацкий снизил скорость и остановился, чтобы оценить обстановку. Дачный поселок лежал прямо перед ним. Все как будто было спокойно: подъездная дорога и окольная тропинка были безлюдны, никаких посторонних звуков не было слышно, и ничего подозрительного не бросалось в глаза.

Тронувшись с места, уазик накатом скатился по пологому склону, после чего резко затормозил и остановился прямо напротив шлагбаума на въезде. Залихвацкий вылез из салона автомобиля, хлопнул дверцей и скрылся под арочным сводом с крупными, выкрашенными в белый цвет фанерными буквами: «СТ СУДОМЕХАНИК».

Двадцать первый участок находился вблизи западной границы товарищества, непосредственно у кромки леса. С точки зрения уединенности, это был один из самых спокойных участков. Не считая соседствующего с ним углового участка, принадлежащего председателю садоводческого товарищества.

Залихвацкий остановился перед железными воротами с номером «21» и прислушался. Никакого шума-гама слышно не было. Напротив, было тихо и спокойно. Он постучал кулаком по воротам, выждал минуту и повторил стук.

Откуда-то сверху послышался уже знакомый ему возмущенный мужской голос:

– Кто там еще?

Залихвацкий отступил на шаг назад и, подняв голову, сказал:

– Полиция. Открывайте.

– Ну слава яйцам, – пробубнил мужчина и скрылся в темном проеме окна.

Только сейчас Залихвацкий заметил, что окно, из которого тот выглядывал, было вдребезги разбито – из пластиковой рамы, как пики, торчали острые осколки стекла.

– Черт, – негромко чертыхнулся Залихвацкий, – надо собраться.

Лязгнула задвижка, и створка ворот распахнулась. Перед Залихвацким стоял взрослый, степенный мужчина с встревоженным лицом. Одет он был просто, в песочные спортивные брюки и белую майку с коротким рукавом, на босых ногах были надеты синие сабо.

– Что у вас там, десять ночных вызовов, не понимаю? Дозвониться невозможно… – начальственным тоном начал возмущаться мужчина.

– Ваши документы, – холодно потребовал Залихвацкий.

– Да, конечно.

Мужчина выудил из кармана штанов паспорт и протянул его полицейскому.

Залихвацкий пролистал документ и бегло пробежался по нему глазами:

– Вась-Васькин Иван Петрович. Поселок городского типа «Орешник», Третий Лучевой проезд, дом двадцать семь. – Он поднял глаза на Вась-Васькина. – Что, тот самый элитный поселок?

– Ну разумеется.

Залихвацкий вернул паспорт Вась-Васькину:

– Кем вам приходится гражданин Кривцев?

– Скажем, коллега по работе. А какое это имеет значение?

– Договор о сдаче-найме дачи имеется?

Иван Петрович прочистил горло:

– Кхм… Нет.

– Оружие?

– Хатсон полуавтомат.

– Зарегистрирован?

– А как же!

– Наркотики употребляете?

– Слушайте, – Вась-Васькин повысил голос, – у меня дети, между прочим, которые берут с меня пример!

– Ладно. Что у вас здесь произошло?

– А вы сами разве не видите? – Вась-Васькин показал рукой на разбитое окно. – Ночное нападение здесь произошло. Маньяк камнем высадил стекло и скрылся в направлении леса, во-он туда.

Сердце Залихвацкого учащенно забилось. Похоже, его надежды каким-то невероятным образом сбывались.

– Маньяк? – переспросил Залихвацкий.

– Да, маньяк! – подтвердил Вась-Васькин.

Глава 13

После короткой паузы Залихвацкий вкрадчиво поинтересовался:

– И как вы определили, что это был маньяк?

– Ах вот оно в чем дело, хотите скрыть правду?

Залихвацкий впал в замешательство: отрицать что-либо, значило, завраться и, возможно, тем самым попасться на лжи, а признаться в утаивании того, о чем он не имел ни малейшего понятия, значило… хрен знает что это значило!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.