Джон Р. У. Стотт
Послание к Римлянам. Божья Благая весть, предназначенная для всего мира

John R. W. Stott

The Message of Romans

На английском языке книга впервые была издана в 1994 г. издательством Inter-Varsity Press, Leicester, United Kingdom, которое является подразделением Международного Сообщества студентов-христиан (IFES), объединяющего группы верующих студентов более чем из ста стран мира.

Перевод с английского

2-е издание, переработанное

© John R. W. Stott, 1994

Study guide by David Stone © Inter-Varsity Press, 1994

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. МРОЕХ «ХЦ «Мирт», 1999

© Перевод на русский язык, оформление. МРОЕХ «ХЦ «Мирт», 2003, с изменениями

Общее предисловие

«Библия говорит сегодня» представляет нам серию книг, посвященных Ветхому и Новому Заветам. Авторы этих книг ставят перед собой три задачи: дать точное изложение и разъяснение библейского текста, связать его с современной жизнью и сделать это так, чтобы читателю было интересно.

Эти книги, следовательно, не являются комментариями, ибо цель комментариев – скорее прояснить текст, чем способствовать его применению. Они больше похожи на справочники, чем на литературные произведения. С другой стороны, нет здесь и чего-то вроде «проповедей», когда пытаются говорить интересно и в духе времени, но без достаточно серьезного отношения к Писанию.

Все, работавшие над серией, едины в убеждении, что Бог по-прежнему говорит с нами через Библию, и нет ничего более необходимого для жизни, здоровья и духовного роста христиан, чем умение чутко внимать тому, что говорит им Дух через Свое древнее – и вечно юное – Слово.

Дж. А. МОТИЕР

Дж. Р. У. СТОТТ

Редакторы серии

Предисловие автора

Неужели еще одна книга о Послании к Римлянам? Мой друг громко вздохнул. И мне стало жаль его. Действительно, уже есть невероятное количество литературы о Послании к Римлянам. Я сам прочитал около 30 комментариев, не считая других книг о Павле и его послании. А сколько еще осталось непрочитанного! Разве не безрассудно и не самонадеянно добавлять еще одну к этой огромной библиотеке? Да, так оно и было бы, если бы не три отличительных особенности серии «Библия говорит сегодня» (БГС), которые в совокупности, хочется думать, оправдывают появление моей книги.

Во-первых, авторы серии БГС (как и все другие толкователи) занялись серьезным исследованием текста в его первоначальном виде. Хотя непредвзятый подход здесь невозможен (и любой исследователь всегда стремится заявить о себе, как о лютеранине, реформаторе, католике, либерале или консерваторе), я, тем не менее, искал совершенно новую, свежую встречу с истинным Павлом. В предисловии к первому изданию своего знаменитого труда «R0merbrief» (1918) Карл Барт заявил, что нужно позволить апостолу сказать то, что он говорит, а не навязывать ему наших собственных измышлений, – именно это и будет выражением «полного доверия» ему.

Руководствуясь этим принципом, я с уважением выслушал мнения тех богословов, которые предлагают нам «новый взгляд на Павла», в частности, профессора Кристера Стендаля, Э. П. Сандерса и Дж. Д. Данна.

Однако толкователь не может уподобляться антиквару, живущему только далеким прошлым. И Барт убежден, что, хотя Павел был «чадом своего века» и обращался к своим современникам, он «говорит ко всем людям всех времен». Поэтому и «творческую энергию» Лютера и Кальвина в их борьбе с посланием Павла он приветствовал «до тех пор, пока перегородки, отделявшие XVI в. от I в., не стали прозрачными». Этот диалектический процесс взаимодействия древнего текста с современным контекстом продолжается и сегодня, несмотря на то что многие богословы ограничиваются экзегетикой, игнорируя практическое применение.

Я искренне говорю, что с тех самых пор, как я стал христианином (а это случилось 56 лет назад), я всегда был связан с этим посланием особым отношением «любви – ненависти», потому что в общении с ним всегда испытывал и радость, и боль. Это началось вскоре после моего обращения, когда я под впечатлением от гл. 6 страстно желал испытать на себе ту «смерть для греха», которую, как мне казалось, она обещала. Несколько лет я забавлялся, как игрушкой, своей фантазией о том, что христиане нечувствительны к греху, как труп нечувствителен к внешним раздражителям. Окончательное избавление от этой иллюзии пришло только после того, как я был приглашен в 1965 г. в Кесуик принять участие в «Библейских чтениях», посвященных Посланию к Римлянам 5–8 (этот доклад затем был опубликован под названием «Новые люди»).

Только безжалостное разоблачение всеобщей человеческой греховности и вины, сделанное Павлом в Рим. 1:18—3:20, освободило меня от того поверхностного подхода, когда все наше внимание обращено лишь к человеческим «нуждам». Самая первая моя проповедь в церкви Святого Петра в 1945 г. была основана на довольно распространенном мнении, что мы «ничем не отличаемся» друг от друга: ни греховной природой, ни спасением, которое дает нам Христос (3:22 и 10:12). Затем были проповеди по Рим. 12 с их призывом всем сердцем откликнуться на Божью милость. Затем – по гл. 13, где речь шла о разрешении использовать силу в административных судебных органах. В результате, я перестал быть абсолютным пацифистом в традициях Толстого – Ганди. Что касается гл. 8, то я всегда испытывал восторг от заключительных торжественных стихов, хотя и произносил их бессчетное количество раз на многочисленных похоронных церемониях.

Поэтому, работая над книгой, я совсем не удивлялся, открывая в послании Павла огромное число современных проблем, таких, как восторженность евангелизма вообще и особо осторожный подход к евангелизму иудейскому; споры о «естественности» или «противоестественности» гомосексуальных отношений; о том, как нам относиться к таким несовременным понятиям, как «гнев» Бога и «умилостивление»; об историчности грехопадения Адама и происхождении человеческой смерти; о том, каковы фундаментальные основы святой жизни; о месте закона и Святого Духа в христианской жизни; о различиях между уверенностью и предположением; о суверенности Бога и ответственности человека за свое спасение; о противоречиях между этническим единством и единством в теле Христа; об отношениях между церковью и государством; об обязанностях отдельных граждан и административных органов; о том, как разрешать разногласия в христианской общине. Это лишь контуры тех современных проблем, которые прямо или косвенно поднимаются в Послании к Римлянам.

Третьей особенностью серии БГС является то, что каждая книга написана доступным языком и компактна по размеру. Комментарий, в отличие от толкования, является справочной литературой, и поэтому читать его гораздо труднее. Кроме того, большинство самых значительных комментариев Послания к Римлянам публиковалось в двух томах, например, работы К. Х. Ходжа, Роберта Холдейна и Джона Мюррея, а также наших современников профессоров Крэнфилда и Данна. Что касается покойного доктора Мартина Ллойд-Джонса, его глубокое исследование Послания к Римлянам 1–9 занимает девять томов, содержащих 3000 страниц. В отличие от этих многотомных трудов, которые вряд ли смогут быть прочитаны занятыми христианскими лидерами, данное толкование ограничено одной книгой (хотя и довольно объемной!), причем в ней читателю предоставлена возможность ознакомиться с основными положениями более крупных работ.

Я благодарен Брайану Рознеру и Дейвиду Коффи за чтение моей рукописи и замечания, часть которых была мною принята; Колину Дариезу и Джо Брамуэллу из IVP за терпение, проявленное ими при редактировании; Дейвиду Стоуну за составление учебного пособия; Нелсону Гонзалесу, моему постоянному ассистенту, за мужество четырехкратного прочтения рукописи и за выявление ее слабых мест; и, наконец, Фрэнсису Уайтхеду, энергия, неиссякаемый энтузиазм и компетентность которого способствовали тому, что рукопись приобрела необходимый профессиональный уровень.

Иоанн Златоуст, в IV в. написавший свое толкование Послания к Римлянам, говорит о том, как радостно ему слышать «духовную трубу» Павла[1]. Я тоже молюсь о том, чтобы и в наши дни мы могли слышать ее и с радостью отзываться на этот призыв.

Джон Стотт

Истер, 1994

Вступительный очерк

Послание Павла к Римлянам представляет собой нечто вроде христианского манифеста. Очевидно также, что содержание его определялось конкретной ситуацией, в которой и сам апостол, и римляне оказались в то время. Однако оно остается манифестом на все времена, манифестом свободы в Иисусе Христе. Это самое полное и величественное заявление Нового Завета. И в отличие от Руссо, который в своем «Общественном договоре» (1762 г.) говорил, что «человек рожден свободным, но со всех сторон опутан цепями», Павел утверждает, что люди рождаются в грехе и рабстве, но Иисус Христос пришел освободить их. Он раскрывает Благую весть об освобождении от святого гнева Бога, изливающегося на все противное Ему, об освобождении от вражды и обращении к примирению, об освобождении от осуждения Божьим законом, от того, что Малком Маггеридж называл «тесной темницей нашего эго»; он говорит об освобождении от страха смерти, от уничиженного состояния всего падшего, стонущего творения и обретении им славной свободы детей Божьих, а также об освобождении от этнических конфликтов в Божьей семье и обретении свободы, дающей возможность покориться милосердной власти Бога.

Неудивительно, что церковь в каждом поколении, а особенно в период Реформации, признавала важное значение Послания к Римлянам. Лютер называл его «главной частью Нового Завета и поистине чистейшей Благой вестью». «Для каждого христианина, – говорил он, – важно знать его дословно, наизусть, важно, чтобы мысли были заняты им целый день, чтобы был он хлебом для души»[2]. Кальвин тоже считал, что, «если у нас будет верное понимание этого послания, перед нами откроется дверь в самые сокровенные глубины Писания»[3]. Аналогичная оценка Послания к Римлянам была дана британскими реформаторами. Например, Уильям Тиндал, отец переводчиков английской Библии, в своем прологе к Посланию к Римлянам называл его «самой замечательной частью Нового Завета и самым чистым Евангелием, если можно так сказать – радостной вестью… а также светом и путем в само Писание». Он убеждал своих читателей заучивать его наизусть и уверял, что «чем больше его изучаешь, тем легче оно усваивается; чем больше его пережевываешь, тем оно приятнее»[4].

1. Значение послания

Некоторые известные церковные лидеры в разные века свидетельствовали о том влиянии, какое оказало на их жизнь послание, в некоторых случаях став причиной их обращения. Чтобы подвигнуть читателя к серьезному восприятию нашего исследования, я приведу здесь имена пятерых из них.

Аврелий Августин, известный во всем мире как Августин из Гиппона, величайший из отцов ранней латинской церкви, родился на маленькой ферме, в месте, называемом сейчас Алжиром. В молодости, очень бурной, он был, с одной стороны, рабом своих сексуальных пристрастий, а с другой стороны – сыном своей матери Моники, которая постоянно молилась за него. Как учитель литературы и риторики, он успешно делал карьеру в Карфагене, Риме и затем в Милане. Здесь он попал под обаяние проповедей епископа Амвросия. Именно там летом 386 г., в возрасте 32 лет, он вышел из своего дома в сад в поисках уединения.

«Hе помню, как я упал под какой-то смоковницей и дал волю слезам: они потоками лились из глаз моих… И вот слышу я голос из соседнего дома, будто мальчик или девочка, не знаю, часто повторяет нараспев: „Возьми, читай!“ <…> Я встал, истолковывая эти слова как Божественное повеление открыть книгу и прочитать первую главу, которая попадется. Я вернулся на то место, где уходя оставил апостольские послания. Я схватил их, открыл и в молчании прочел первую попавшуюся мне на глаза главу: „Как днем, будем вести себя благочинно, не предаваясь ни пированиям и пьянству, ни сладострастию и распутству, ни ссорам и зависти; но облекитесь в Господа (нашего) Иисуса Христа, и попечения о плоти не превращайте в похоти“ (Рим.13:13,14). Я не захотел читать дальше, да и не нужно было: после этих слов сердце мое залили свет и покой, исчез мрак моих сомнений»[5].

В 1515 г. другой ученый муж был захвачен подобной духовной бурей. Как и все в христианском средневековом мире, Мартин Лютер был воспитан в атмосфере страха перед Богом, смертью, судом и адом. Поскольку самым верным путем на небеса (как тогда считалось) был путь монашества, то в возрасте 21 года он поступил в Августинский монастырь в Эрфурте. Здесь он молился и постился иногда по несколько дней подряд и усвоил многие другие крайне аскетические привычки. «Я был хорошим монахом, – писал он позднее. – Если бы монах мог попасть на небо за свои монашеские подвиги, то этим монахом был бы я»[6]. «Лютер испробовал все средства современного ему католичества для облегчения мук отчужденного от Бога духа»[7]. Но ничто не могло утешить его мятущуюся совесть до тех пор, пока после назначения профессором библеистики Виттенбергского университета он не взялся за изучение и толкование сначала Псалтири (1513–1515), а затем Послания к Римлянам (1515–1516). Вначале, как он признавался позднее, он сердился на Бога за то, что Он представлялся ему скорее устрашающим Судьей, нежели милостивым Спасителем. Где можно найти милосердного Бога? Что имел в виду Павел, утверждая, что «правда Бога раскрывается в Евангелии»? Лютер рассказывает, как разрешалась эта его дилемма:

«Я жаждал понять Послание Павла к Римлянам, и ничто не препятствовало мне, кроме одной фразы: „праведность Бога“[8]. Мне казалось, что имеется в виду такая праведность, когда наказание грешников считается благом. Ночью и днем размышлял я, пока не постиг, что праведность Божья – это праведность благодатная, когда только по Своей милости Он дарует нам оправдание по нашей вере. После этого я почувствовал, что родился заново и вошел в открытые врата рая. Все Писание приобрело новый смысл, и если прежде слова „праведность Божия“ наполняли меня ненавистью, то теперь они открылись мне в своей невыразимой любви. Эта фраза Павла открыла мне путь на небо»[9].

Спустя почти 200 лет именно это Божественное откровение об оправдании через благодать по вере, данное Лютеру, помогло обрести подобное же озарение и Джону Уэсли. Его младший брат Чарлз вместе с несколькими друзьями из Оксфорда основал так называемый «Священный клуб», а в ноябре 1729 г. Джон вступил в него и стал его признанным руководителем. Члены клуба занимались изучением священных документов, самоанализом, публичными и частными религиозными опытами и филантропической деятельностью, вероятно, надеясь заслужить спасение этими хорошими делами. В 1735 г. братья Уэсли отплыли в Джорджию в качестве священников-миссионеров для поселенцев и индейцев. Через два года они вернулись в глубоком разочаровании, утешаемые лишь мыслью о набожности и вере нескольких моравских братьев. Затем, 24 мая 1738 г., во время собрания моравских братьев на Олдерсгейт-стрит в Лондоне, куда Джон Уэсли пошел «с большой неохотой», произошло его обращение от своей самоправедности к вере в Христа. Кто-то читал вслух «Предисловие к… Римлянам» Лютера. Уэсли записал в своем журнале:

«Часы показывали без четверти девять, когда читали о том, как Бог изменяет сердце человека через веру в Христа, и я вдруг почувствовал необыкновенное тепло в сердце. Я почувствовал, что верю в Христа, только в Него и ради своего спасения; и мне была дана уверенность в том, что Он взял мои, даже мои грехи и спас меня от закона греха и смерти»[10].

Следует также упомянуть двух христианских лидеров нашего столетия. Они европейцы: один – румын, другой – швейцарец. Оба из духовенства, один – православного, другой – протестантского. И тот, и другой родились в 80-х гг. XIX в., но никогда не встречались и, возможно, никогда не слышали друг о друге.

Тем не менее, несмотря на различия в происхождении, культуре и конфессиональной принадлежности, оба пережили обращение в результате изучения Послания к Римлянам. Я говорю о Димитру Корнилеску и Карле Барте.

Во время учебы в Православной духовной семинарии в Бухаресте Димитру Корнилеску[11] жаждал через личный опыт глубже познать духовную реальность. В своих поисках он натолкнулся на ряд евангельских исследований, которые направили его к Библии, и он решил перевести ее на современный румынский язык. Начав работу в 1916 г., он завершил ее почти через 6 лет. При изучении Послания к Римлянам ему открылись прежде неизвестные или неприемлемые для него положения о том, что «нет праведного ни одного» (3:10), что «все согрешили» (3:23), что «возмездие за грех – смерть» (6:23) и что грешники могут быть «искуплены во Христе» (3:24), «Которого Бог предложил в жертву умилостивления в Крови Его чрез веру» (3:25).

Эти и другие тексты из Послания к Римлянам помогли ему понять, что Бог во Христе сделал все необходимое для нашего спасения. «Я принял это прощение как свое личное, – сказал он, – я принял Христа как своего живого Спасителя». «С тех пор, – пишет Пол Негрут, – Корнилеску был уверен, что принадлежит Богу и что он – новый человек». Его перевод Библии, опубликованный в 1921 г., Библейским обществом был принят в качестве стандарта, но сам он в 1923 г. был отправлен в ссылку православным патриархом и спустя несколько лет умер в Швейцарии.

Швейцария была также родиной и Карла Барта. В период своих довоенных религиозных исканий он попал под влияние либеральных ученых своего времени и разделял их утопические мечты о прогрессе человечества и социальных переменах. Но кровавая бойня Первой мировой войны, а также размышления над Посланием к Римлянам развеяли иллюзии либеральных оптимистов. В своем толковании он уже говорил, что «не требовалось больших усилий, чтобы услышать отдаленный оружейный гул, доносящийся с севера»[12]. Опубликование в 1918 г. первого издания его комментария означало его решительный разрыв с богословским либерализмом. Он увидел, что Царство Божье – это не религиозная разновидность социализма, которая достигается человеческими стараниями, но совершенно новая реальность[13].

Камнем же преткновения для него было положение о «Божественности Бога», то есть абсолютно уникальном бытии Бога, Его власти и Его деяниях[14]. В то же время он начал понимать всю глубину греха и вины человека. Свое толкование Послания к Римлянам 1:18 (обличение Павлом греховности язычников) он озаглавил «Ночь» и писал о ст. 18: «Наше отношение к Богу не божественно… Мы считаем, что… можем строить наши отношения с Ним, подобно прочим отношениям… Мы берем на себя смелость вести себя как Его компаньоны, покровители, консультанты или уполномоченные… В этом состоит небожественность нашего отношения к Богу»[15].

Барт признавал, что писал об этом «с радостным чувством открытия». «Потому, – добавлял он, – что мощный голос Павла был нов для меня, а значит, и для многих других»[16], а утверждение абсолютной зависимости грешника от суверенной спасающей благодати Бога в Иисусе Христе совершило в нем то, что его английский переводчик сэр Эдуин Хоскинс назвал «бурей и потрясением»[17]. Или, как сказал римский католик и богослов Карл Адам, использовавший военную терминологию своего времени, комментарий Барта взорвался «как снаряд, упавший на игровую площадку современного богословия»[18].

Брюс в свое время тоже обратил внимание (хотя и в более краткой форме) на влияние, которое Послание к Римлянам оказало на четверых из этих пяти ученых-богословов. Он мудро заметил, что Послание к Римлянам воздействовало не только на гигантов мысли, но и на «совершенно обыкновенных людей», также испытавших его влияние. Так что, действительно, «трудно сказать, что может произойти, когда люди приступают к чтению этого послания. Поэтому обращаюсь к тем, кто уже начал читать: будьте готовы к последствиям и помните, что вас предупредили!»[19]

2. Новые взгляды на старые традиции

Долгое время, по меньшей мере, со времен Реформации, считалось само собой разумеющимся, что основная мысль апостола в Послании к Римлянам заключается в том, что Бог оправдывает грешников по вере благодатью Своей через Христа. Например, Кальвин во вступлении к «Теме Послания Павла к Римлянам» писал, что «основной темой всего послания является оправдание по вере»[20]. Это, однако, не исключает и других тем, таких, как тема надежды (гл. 5), освящения (гл. 6), места закона (гл. 7), функции Святого Духа (гл. 8), плана Бога для иудеев и для язычников (гл. 9–11) и различных обязательств христианской жизни (гл. 12–15). Тем не менее считается, что основное внимание Павел уделил вопросу оправдания, а все остальные темы развивал лишь как косвенные.

В течение нашего столетия, и особенно за последние 30 лет, эта мысль неоднократно оспаривалась. В 1963 г. в журнале «Гарвардский теологический обзор» («Harvard Theological Review») появилась статья профессора Кристера Стендаля, позже служившего лютеранским епископом в Стокгольме, озаглавленная «Апостол Павел и интроспективное западное сознание», вошедшая в его книгу «Павел среди иудеев и язычников»[21]. Он утверждал, что традиционное понимание учения Павла вообще и Послания к Римлянам в частности, а именно что центральной мыслью в нем является оправдание по вере, неверно. Корни этой ошибки, продолжает он, – в больной совести западной церкви[22] и, в частности, в моральной борьбе Августина и Лютера, ответственность за которую церковь старается взвалить на Павла.

Согласно епископу Стендалю, концепция обрезания «не является основополагающей и организующей доктриной мировоззрения Павла»[23], но «выкована Павлом с совершенно конкретной и узкой целью: защитить права новообращенных язычников называться истинными наследниками Божьих обетований Израилю»[24]. Заботой Павла было не его личное спасение, так как его совесть была «здоровой совестью»[25]. Он стремился к «непорочности» (Флп. 3:6), не имел ни скорбей, ни проблем, ни мук совести, ни переживаний, вызванных осознанием собственных недостатков[26], но заботился о спасении язычников, их соединении с Христом не через закон, а непосредственно. Следовательно, «апогеем Послания к Римлянам фактически являются гл. 9–11, то есть его размышления об отношениях между церковью и синагогой, церковью и еврейским народом»[27], а гл. 1–8 – это «введение»[28]. Таким образом, Послание к Римлянам можно назвать «Божьим планом для мира и демонстрацией того, как миссия Павла у язычников вписывается в этот план».

Здесь необходимо сделать некоторое уточнение. Поскольку оправдание, как мы видели, нельзя назвать исключительной заботой Павла, то и гл. 1–8 послания нельзя низводить до статуса всего лишь «введения». Представляется, что епископ Стендаль использует здесь чрезвычайно резкую антитезу. В самом деле, Павел как апостол язычников был очень озабочен местом закона в деле спасения иудеев и язычников в едином Теле Христа. Однако его также, очевидно, волновали проблемы толкования и защиты Благой вести об оправдании через благодать по вере. На самом деле эти две проблемы, не будучи совместимыми, тесно связаны между собой. Ибо лишь преданность благовествованию может сохранить единство в церкви.

Была ли совесть Павла до обращения столь безупречной, как считает доктор Стендаль, и обладаем ли мы здесь, на Западе, чрезмерно интроспективной совестью, которую проецируем на Павла, – это может прояснить только тщательное исследование фундаментальных текстов. Однако в 1:18 – 3:20 именно Павел, а не Августин или Лютер, утверждает всеобщую и непростительную вину человека. И собственные притязания Павла на «непорочность по правде законной» (Флп. 3:6) были лишь попытками соответствовать требованиям закона. Ведь в середине гл. 7 в искренних, автобиографически звучащих стихах (если они действительно таковы) он говорит о том, какое значение имело для него подчинение заповеди, осуждающей алчность, сокрытую в глубине сердца как грех, который хотя и не отражается в поступках, но будит «разные греховные желания», ведя к духовной смерти.

Профессор Стендаль не учитывает этого отрывка; кроме того, нет необходимости поляризовать «больную» и «здоровую» совесть. Ведь здоровая совесть угрожает нашей безопасности, пробуждая гордость, особенно когда Святой Дух «обличает мир о грехе и о правде и о суде» (Ин. 16:8). Поэтому не стоит искать совершенно чистой совести у невозрожденного человека.

В 1977 г. была опубликована большая работа американского ученого профессора Э. П. Сандерса «Павел и палестинский иудаизм». Назвав палестинский иудаизм «религией законнической праведности»[29], а благовествование Павла – сознательным противостоянием иудаизму, он заявил, что ставил задачу «разрушить это мнение» как «совершенно неверное» и показать, что оно «основано на массовом заблуждении и непонимании материала»[30]. Он допускал, что эта его версия совсем не нова, поскольку, как писал доктор Н. Т. Райт, во многом аналогичное мнение представлено Г. Ф. Муром в его трехтомном труде «Иудаизм и первые века христианской эры» (1927–1930)[31]. Однако профессор Сандерс пошел дальше. Он исследовал раввинскую, кумранскую и апокрифическую иудаистскую литературу, начиная от 200 г. до н. э. и кончая 200 г. н. э., а религию, выявленную в результате этих исследований, он назвал «заветным номизмом». Это значит, что Бог по Своей благодати установил между Собою и Израилем отношения завета, после чего требовал подчинения Своему закону (номизм). Это побудило профессора Сандерса представить иудейский «вариант религии» как «вхождение» (по милосердной воле Бога) и «пребывание внутри» (через послушание). «Послушание обеспечивает пребывание человека в завете, но оно не является причиной Божьей благодати как таковой»[32]. Непослушание искупалось раскаянием.

Вторая часть книги профессора Сандерса называется просто «Павел». Хотя она по размеру в четыре раза меньше первой главы, ее невозможно по достоинству оценить в нескольких словах. Основными положениями этого труда являются следующие: 1) для Павла была важной не мысль о виновности всех грешников перед Богом, а скорее уверенность, что Иисус Христос есть Господь и Спаситель и иудеев, и язычников, так что «убежденность во всеобщем разрешении проблемы доминировала над убежденностью во всеобщем обязательстве»[33]; 2) спасение есть в основном «переход» от рабства греху к господству Христа; 3) такой переход возможен лишь посредством «участия в смерти и воскресении Христа»[34]; 4) утверждение, что спасение обретается «по вере», не устраняет греха человеческой гордости, но подразумевает, что, если бы оно обреталось «по закону», язычники были бы лишены доступа к благодати, а смерть Христа потеряла бы смысл («аргумент в пользу веры на деле является аргументом против закона»)[35]; и 5) спасенное таким образом человечество представляет собой «единую личность во Христе»[36].

Профессор Сандерс называет такой образ мышления «участнической эсхатологией»[37]. Легко, однако, заметить, что при такой преднамеренной реконструкции Павлова благовестия знакомые категории человеческого греха и вины, Божьего гнева, оправдания через благодать, независимо от дел и мира с Богом, впоследствии оказываются отсутствующими.

Во второй книге «Павел, закон и еврейский народ»[38] профессор Сандерс, отвечая некоторым оппонентам, старается прояснить и развить свою мысль. В общем, он, несомненно, прав, что «темой Павла является равенство положения евреев и язычников (и те, и другие находятся в рабстве у греха), а также единое основание, на котором они изменяют свой статус, – вера в Иисуса Христа»[39]. Но затем он настаивает, что «предполагаемое возражение против иудейской самоправедности отсутствует в посланиях Павла так же, как упоминание о самоправедности вообще отсутствует в иудейской литературе»[40]. Это утверждение гораздо более спорно, поэтому следует рассмотреть как минимум пять важных моментов.

Во-первых, известно, что в литературе палестинского иудаизма действительно отсутствует понятие «взвешивания», то есть «уравновешивания достоинств и недостатков»[41]. Но разве отсутствие этого образа весов доказывает отсутствие концепции достоинств? Разве не может существовать праведность по делам, даже если ее никто «не взвешивает»? Павел не ошибался, когда говорил, что евреи, «искавшие» праведности, не «достигали» ее (9:30), а некоторые «пытались оправдаться законом» (Гал. 5:4).

Во-вторых, в иудаизме вхождение в завет считалось зависящим от благодати Бога. Едва ли стоит этому удивляться, потому что в Ветхом Завете Бог, как видно, берет на Себя инициативу, по Своей благодати устанавливая завет с Израилем. Здесь и речи не может быть о «заслуженном» или «заработанном» членстве. Однако профессор Сандерс продолжает утверждать, что «тема награды и наказания» широко представлена в «литературе» таннaи[42], в частности, в вопросах обретения жизни в грядущем мире. Разве это не свидетельствует о том, что человеческие достоинства, не будучи основанием для вступления в завет (в иудаизме), тем не менее являются необходимым условием для дальнейшего пребывания в нем? Но Павел решительно отвергает эту идею. Для него и «вхождение», и «пребывание внутри» осуществляется по благодати. Мы не только получаем оправдание через благодать по вере (5:1), но и продолжаем пребывать в благодати, куда мы были допущены по нашей вере (5:2).

В-третьих, профессор Сандерс допускает, что гл. 4 Книги Ездры представляет собой единственное расхождение с его теорией. Он говорит, что в этой апокрифической книге «показано, как действует иудаизм, когда он действительно становится религией индивидуальной самоправедности». Здесь «заветный номизм терпит поражение, и все, что остается, – это законническое самосовершенствование»[43]. Если до нас дошел один литературный пример, то разве невозможно допустить, что были и другие, не дошедшие? Почему законничество не могло быть более распространенным, чем допускает профессор Сандерс? Кроме того, он подвергался критике за то, что упрощал иудаизм I в., сводя его к «единому унитарному, гармоническому и линейному развитию»[44]. То же самое отмечает и профессор Мартин Хенгель. Он пишет, что «в противовес прогрессивному палестинскому иудаизму, объединенному под руководством раввинов-переписчиков, после 70 г. н. э. духовное лицо Иерусалима времен, предшествующих его разрушению, было по большей части «плюралистическим». Перечислив девять различных общественных групп, он делает вывод: «Иерусалим и его окрестности, вероятно, являли смущенному взору приезжего человека довольно пеструю картину»[45]. Опять же, «возможно, не существовало и того, что называлось этим самым палестинским иудаизмом с его обязательной привязкой к закону»[46].

В-четвертых, теория, разработанная Э. П. Сандерсом и др., базируется на скрупулезнейшем изучении соответствующей литературы. Но разве не широко известно, что популярная религия и официальная литература ее лидеров могут существенно отличаться? Именно эта особенность заставила профессора Сандерса написать: «Нельзя полностью исключить возможность существования тех иудеев, на которых направлено острие полемики Матфея (23) <…> Зная естество человеческое, можно допустить, что таковые в действительности существовали. Однако следует заметить, что дошедшая до нас иудаистская литература не свидетельствует о них»[47]. Здесь можно провести параллель с англиканством. «Книга общих молитв» и «39 статей», то есть официальная церковная литература, настаивают на том, что «мы считаемся праведными перед Богом только лишь по заслугам нашего Господа и Спасителя Иисуса Христа, по вере, но не по нашим делам или заслугам»[48] и что мы не «осмеливаемся» приближаться к Богу, «уповая на нашу собственную праведность»[49]. Однако разве не справедливо и то, что реальная вера многочисленных англикан остается верой в праведность по делам?

В-пятых, очевидно, что Павел предостерегал от похвальбы, что традиционно понималось как отказ от самоправедности. Мы должны хвалиться Христом и Его крестом (напр.: 1 Кор. 1:31; 2 Кор. 10:17; Гал. 6:14), а не собой и друг другом (напр.: 1 Кор. 1:29; 3:21; 4:6). Тем не менее профессор Сандерс утверждает, что неприязнь Павла (напр.: 3:27 и далее; 4:1 и дал.) направлена против их гордости своим избранническим статусом (2:17,23) – что несовместимо с равноправием иудеев и язычников во Христе, – а не против гордости своими заслугами (ср.: Еф. 2:9) – что несовместимо с должным смирением перед Богом. Удивительно, как тонко удается профессору Сандерсу провести такое разграничение. Похоже, и Павел говорит об этом же в Послании к Филиппийцам (3:3–9), где «надежде на плоть» он противопоставляет «прославление в Иисусе Христе»[50].

Из контекста следует, что Павел в понятие «плоть» (то, чем мы являемся по своей невозрожденной эгоцентричной природе) включает и свой статус как «еврея из евреев», и свою подчиненность закону: «по учению – фарисей… по правде закона [то есть по внешнему соответствию требованиям закона] – непорочный». Другими словами, то хвастовство, от которого Павел сам отрекся и которое теперь осудил, складывалось как из праведности, предоставляемой статусом, так и из праведности по делам. Кроме того, апостол дважды пишет о праведности как принадлежащей «лично» нам, поскольку мы, по нашему мнению, либо «имеем» ее, либо стремимся ее «поставить» (Флп. 3:9; Рим. 10:3). Оба стиха показывают, что эта наша собственная праведность (то есть самоправедность) основана на подчинении закону, а те, кто ее «добиваются» таким путем, показывают, что они не желают «покориться» праведности Божьей. В Послании к Римлянам 4:4,5 Павел проводит четкую грань между «делами» и «верой», а также между «вознаграждением» и «даром»[51].

И последнее, я признателен профессору Сандерсу за его слова о «естестве человеческом», цитировавшиеся выше. Наше падшее естество постоянно стремится концентрироваться на самом себе, а гордость есть типично человеческий грех, какую бы форму она ни принимала – самомнения, самоуверенности, самоутверждения или самоправедности. Если бы нам, человеческим существам, была дана возможность полного погружения в самих себя, то мы даже религию сделали бы своей служанкой. Вместо самоотверженного поклонения Богу, мы и саму свою набожность сделали бы платформой, с которой пытались бы приближаться к Богу, предъявляя Ему свои притязания. Как известно, все этнические религии деградировали именно таким образом, а вместе с ними – и христианство. Поэтому, несмотря на интеллектуальные изыскания Э. П. Сандерса, я не могу поверить, что иудаизм есть единственное исключение из этой тенденции к вырождению, поскольку якобы он свободен от мерзости самоправедности. Читая его книги и размышляя над ними, я все время спрашиваю себя: неужели он знает больше о палестинском иудаизме, чем о человеческом сердце?

Даже Иисус причислял «гордость» к грехам, исходящим из наших сердец и развращающим нас (Мк. 7:22 и дал.), поэтому считал необходимым противостоять самоправедности Своим учением. Например, в притче о фарисее и сборщике налогов Он говорит, что оправдание обретается по Божьему милосердию, а не по человеческим заслугам; в притче о работниках виноградника Он разбивает представления тех, кто уповает на вознаграждение и отвергает благодать. Мы также видим, что маленькие дети представляют собой образец смирения и получают Царство Небесное как свободный, а не заслуженный ими дар (Лк. 18:9; Мф. 20:1; Мк. 10:13). Разве апостол Павел, так хорошо знавший скрытую в своем собственном сердце гордость, не мог различить ее в сердцах других людей даже и под покровом религиозных одеяний?

И, наконец, приходится вновь обращаться к вопросу об экзегезе. Общепризнанно, что благовестие Павла в Послании к Римлянам содержит антитезу. Но что представляет собой эта антитеза? Давайте позволим Павлу высказать его собственное мнение, а не будем навязывать ему то, что угодно старым традициям или новым веяниям. Хотя трудно представить себе какую бы то ни было иную интерпретацию сделанного им отрицательного вывода, что «делами закона не оправдается перед Ним никакая плоть» (3:20), и положительного, что грешники «получают оправдание даром, по благодати» (3:24).

Таким образом, спор о Павле вообще и о послании в частности сосредоточивается на цели и месте закона. В работах некоторых современных ученых звучат скептические нотки сомнения, что Павел вообще имел свое собственное мнение по этому вопросу. Профессор Сандерс готов допустить, что Павел был «последовательным мыслителем», однако не был «систематичным теологом»[52].

Доктор Хейкки Райзаанен, финский теолог, еще менее благоволит к Павлу.

«Следует признать противоречивость и несоответствия постоянными чертами законнической теологии Павла»[53]. В частности, утверждается, что Павел проявлял непоследовательность в отношении к современному статусу закона. С одной стороны, он «недвусмысленно дает понять, что закон устранен»[54], тогда как с другой утверждает, что он исполняется в христианской жизни. Таким образом, Павел противоречит сам себе, заявляя как об «уничтожении закона, так и о его постоянно нормативном характере»[55]. Также «Павел оспаривает мнение, что Божественное предприятие уничтожается тем, что Бог сотворил во Христе…» Большая часть спорных положений Павла может быть отнесена на этот счет. Он даже пытается «умолчать об уничтожении закона», настаивая на том, что его учение «поддерживает» и «исполняет» закон. Но как он может исполняться, если он устранен?[56]

Проблемы, обнаруженные доктором Райзааненом, скорее всего живут в его собственном воображении. Следует признать, что, когда Павел реагирует на различные ситуации, он по-разному ставит акценты, и тем не менее внести ясность в эти вопросы вполне возможно, что, я надеюсь, и будет сделано при анализе текста. Наше освобождение от закона – это спасение от его проклятия и обязательств, и, значит, оно связано с двумя конкретными функциями: оправданием и освящением. И в обоих случаях мы находимся под благодатью, а не под законом. За оправданием мы обращаемся к кресту, а не к закону, а за освящением – к Святому Духу, а не к закону. Лишь посредством Святого Духа закон может исполняться в нас (Иер. 31:33; Иез. 36:27; Рим. 7:6; Гал. 5:14).

Профессор Джеймз Данн, по-видимому, согласен с основными положениями К. Стендаля, Э. П. Сандерса и Х. Райзаанена и пытается развить их особенно в части, касающейся закона. В своем известном труде «Новый взгляд на Павла» (1983), представленном во вступлении к его комментарию, он изображает Павла в послании как человека, в котором еврейский раввин спорит с христианским апостолом. Заявляя, что никто не оправдается «делами закона», он не имеет в виду «хорошие дела» вообще и то, насколько они достойны вознаграждения. Скорее речь идет о законе обрезания, соблюдения субботы и правилах принятия пищи, «выполнявших функцию „удостоверяющего знака“ и „пограничной линии“, обострявших в Израиле чувство своей особенности и отделявших его от окружавших его народов». В дальнейшем это сознание своей избранности стало сопровождаться «сознанием своей привилегированности». Причина отрицательного отношения Павла к «делам закона» не в том, что ими, как считалось, можно было заработать спасение, но в том, что: а) они порождали хвастливую гордость привилегированным статусом Израиля и б) поощряли чувство этнической исключительности, а это несовместимо с делом приобщения язычников, к чему Павел и был призван[57]. Несомненно, что Павел хорошо осознавал обе эти опасности. Но прав доктор Стивен Уэстерхолм, который в своем замечательном труде «Израильский закон и церковная вера» (1988) анализирует аспекты этого процесса перестройки сознания. Павел, как он считает, пользовался понятиями «закон» и «дела закона» как равнозначными, поэтому он имел в виду нечто гораздо большее, чем конкретные иудейские ритуалы. Павел восставал против похвальбы добрыми делами, а не избранническим положением, о чем свидетельствует эпизод с Авраамом (3:27; 4:1–5), а главной мыслью в рассуждениях об оправдании по вере, а не по делам закона является утверждение зависимости человеческого естества от Божественной благодати[58].

Разумеется, еще не поставлена точка в спорах о противоречиях в послании.

По-видимому, нельзя утверждать, что совесть Павла до обращения была так безупречна, как пытаются сейчас представлять, или что он был так привязан к закону и так озабочен соблюдением обрядов, как опять же пытаются показать, или что иудаизм I в. был совершенно свободен от понятий заслуг и праведности по делам. Однако следует отдать должное ученым, настаивающим на том, что тема язычников является центральной темой послания. Восстановление и воссоединение Божьего народа, включающего в себя и верующих иудеев, и уверовавших язычников, – такова основная мысль, пронизывающая все Послание к Римлянам.

3. Цели Павла

Согласно более ранним толкованиям, в Послании к Римлянам Павел создал то, что Филипп Меланхтон назвал «компендиумом христианской доктрины», – нечто совершенно далекое от какого-либо конкретного социоисторического контекста. Современные же ученые, с другой стороны, слишком рьяно реагируют на это утверждение и фокусируют внимание на непостоянных по своему характеру отношениях типа «писатель – читатели». Но не все впали в это заблуждение. Профессор Брюс назвал Послание к Римлянам «выдержанным и связным изложением Благой вести»[59]. Профессор Крэнфилд называет его «теологически единым целым, от которого нельзя отнять ничего существенного, не деформировав или не исказив его при этом»[60]. А Гюнтер Борнкамм отозвался о нем как о «последней воле и завещании апостола Павла»[61].

Тем не менее все части Нового Завета (Евангелия, Деяния, Откровение, а также послания) создавались исходя из нужд конкретной ситуации, определявшейся частично обстоятельствами, в которых находился автор, а частично – обстоятельствами, в которых находились его потенциальные читатели, или теми и другими вместе. Именно это помогает нам понять, что подвигло автора к написанию именно того, что он написал. Послание к Римлянам не является исключением из этого правила, хотя Павел нигде не проясняет своих мотивов. В этой связи предпринимались различные попытки выяснить их. Доктор Александр Веддерберн в своей основательной монографии «Причины создания Послания к Римлянам» говорит, что следует учитывать три пары факторов: эпистолярный характер послания (в начале и конце) и его теологическое содержание (в середине); обстоятельства жизни Павла и обстановку в римской церкви; разделение церкви на иудейскую и языческую группировки и их конкретные проблемы[62].

Каковы же были личные обстоятельства Павла? Вероятно, он писал из Коринфа во время трехмесячного пребывания в Греции (Деян. 20:2 и дал.) незадолго до своего отплытия на Восток. Он упоминает три места, которые намерен посетить. Первое – Иерусалим, куда он доставит деньги, собранные греческими церквами для поддержания обнищавших христиан в Иудее (15:25 и дал.). Второе – сам Рим. Потерпев неудачи в своих предыдущих посещениях римских христиан, он был уверен, что на этот раз ему будет сопутствовать успех (1:10–13; 15:23 и дал.). Третье – Испания, так как он хотел продолжить свою миссионерскую работу и там, где имя Христово не было известно (15:20,24,28). Именно в этих трех направлениях намеревался Павел распространять свои письменные послания.

Действительно, Павел рассчитывал, что в Риме, находящемся между Иерусалимом и Испанией, он сможет отдохнуть после Иерусалима и подготовиться к походу в Испанию. Другими словами, его посещения Иерусалима и Испании имели для него чрезвычайно важное значение, поскольку непосредственно решали две постоянно стоявшие перед ним задачи: благовествование иудеям (в Иерусалиме) и язычникам (в Испании).

Павел, видимо, с тревогой ожидал визита в Иерусалим. Он вложил много интеллектуальной энергии и сил, потратил много времени на продвижение своего дела и поставил на карту свой личный престиж. Для него это значило больше, чем просто христианское милосердие (2 Кор. 8, 9). Это был символ иудейско-языческого единства и взаимодействия в Теле Христа, когда язычники разделяют с иудеями свои материальные благословения, прежде разделив духовные (15:27). Поэтому он убеждал римских христиан поддержать его в его молитвенном труде (15:30), и не только ради личной безопасности, чтобы «избавиться от неверующих в Иудее», но в основном для спасения его миссии, чтобы его служение было там «благоприятно святым» (15:31).

Следует сказать, что ему было отчего беспокоиться. Многие иудейские христиане относились к нему с большим подозрением. Некоторые обвиняли его в предательстве своего иудейского наследия, поскольку при благовествовании язычникам он ратовал за освобождение их от необходимости обрезания и соблюдения закона. Для таких христиан принять пожертвования, доставленные Павлом в Иерусалим, было равноценно поддержке его либеральной позиции. Поэтому апостол, чувствуя необходимость поддержки со стороны смешанной иудейско-христианской римской общины, просил их поддержать его в молитвах.

Если ближайшим пунктом назначения Павла был Иерусалим, то его дальнейшей целью была Испания. Фактически, его благовествование в четырех провинциях – Галатии, Асии, Македонии и Ахаии – уже было завершено, ибо «от Иерусалима и окрестности до Иллирика» (примерно современная Албания) он повсюду проповедовал Евангелие (15:19). Что же дальше? Его мечтой, ставшей на самом деле твердым курсом, было благовествование лишь там, где имя Христово было неизвестно, «дабы не созидать на чужом основании» (15:20). Теперь, соединив эти два фактора (реальное положение вещей и избранный стратегический курс), он заключил, что «не имел такого места в сих странах» (15:23). Поэтому все его мысли были об Испании, считавшейся частью западной границы Римской империи, и туда, как ему было известно, Благая весть еще не дошла.

Возможно, он решил отправиться в Испанию, даже не посетив по пути Рим и не известив римлян о своих намерениях. Так почему же он писал им? Очевидно потому, что нуждался в их поддержке. Рим находился между Иерусалимом и Испанией на расстоянии двух третей пути, и поэтому Павел просит их «проводить (его) туда» (15:24), поддержав морально, финансами и молитвенно. На самом деле он хотел «использовать Рим как плацдарм в Западном Средиземноморье так же, как он использовал Антиохию (вначале) в том же качестве на Востоке»[63].

Итак, местом остановки на пути Павла из Иерусалима в Испанию должен был стать Рим. Церковь там была уже создана, по-видимому, усилиями христиан-иудеев, вернувшихся из Иерусалима после Пятидесятницы (Деян. 2:10), однако имя миссионера, основавшего там церковь, неизвестно. В свете того, что предстоящая поездка Павла не согласуется с его намерением не созидать на чужом основании, мы можем лишь предполагать, что Рим был тогда ничьей территорией и (или) что Павел, как апостол, избранный для служения язычникам (1:5 и далее; 11:13; 15:15 и дал.), считал своей обязанностью послужить в этой столице языческого мира (1:11 и дал.). Однако он тактично добавляет, что посетит их только «проходя» (15:24,28).

И вновь возникает вопрос: почему Павел все же писал к ним? Дело в том, что, поскольку он прежде не бывал в Риме и большинство членов церкви были ему незнакомы, он чувствовал себя обязанным сказать свое апостольское слово, дав им полное благовествование. Его практические действия в этом направлении в основном определялись «внутренней логикой Евангелия»[64], в то же время его волновали и нужды его читателей; приходилось отражать и нападки оппонентов, о чем пойдет речь дальше. Поэтому он обращается к ним с тройной просьбой: молиться об успехе его миссии в Иерусалиме, оказать ему помощь на пути в Испанию и во время остановки в Риме принять его как апостола язычников.

Появление письменного послания римлянам обусловлено не только его личными обстоятельствами и, в частности, планами посещения Иерусалима, Рима и Испании. Решающим было другое: обстановка, в которой тогда находились христиане. Даже беглое чтение послания позволяет понять, что римская церковь представляла собой смешанную общину, состоящую из иудеев и язычников, причем последние были в большинстве (1:5 и дал., 13; 11:13). Видно также, что группы эти всерьез конфликтовали между собой. Далее обнаруживается, что конфликт этот не был этническим в своей основе (то есть не был вызван расовыми и культурными различиями), но был теологическим (то есть коренился в различных отношениях к статусу Божьего завета, закону и спасению). Некоторые богословы считают, что городские домашние церкви (см.:16:5 и ст. 14, 15, в которых говорится о христианах «с ними»), по-видимому, представляли эти различные доктрины. Возможно также, что «беспорядки», производимые в Риме иудеями «по подстрекательству некоего Хрестуса» (очевидно, имеется в виду Христос), о которых упоминает Светоний[65], и приведшие к их изгнанию из Рима императором Клавдием в 49 г. н. э. (см.: Деян. 18:2), объяснялись именно этим противостоянием между христианами-иудеями и христианами из язычников.

В чем же заключались теологические разногласия между римскими иудеями и язычниками, скрывавшиеся за этническими и культурными различиями? Доктор Веддерберн называет римских христиан-иудеев «иудео-христианами» (поскольку для них христианство – это лишь «просто часть иудаизма», они принуждали своих последователей «исполнять иудейские законы»)[66], тогда как христиан из язычников он называет «сторонниками свободной от закона Благой вести»[67]. Далее, он и многие другие ученые склонны называть первую группу «слабыми», а вторую – «сильными» (о чем Павел говорит в гл. 14, 15). Но такой подход может показаться чрезвычайно упрощенным. «Слабые в вере», ревностно соблюдавшие обрядовые правила, касавшиеся, например, приемов пищи, осуждали Павла за пренебрежение к ним. Видимо, они считали себя единственными наследниками Божьих обетований и приветствовали благовествование язычникам лишь при условии их обрезания и соблюдения ими всего закона (ср.: Деян. 15:1). Для них Павел был предателем завета и врагом закона (то есть «антиномом»). «Сильные в вере» и, подобно Павлу, отстаивающие «свободную от закона Благую весть», грешили тем, что презирали «слабых» за их бессмысленную привязанность к закону. Таким образом, иудейские христиане гордились своим статусом, а христиане из язычников – своей свободой, так что Павел должен был укрощать и тех, и других.

Эхо этих разногласий – как теологических, так и практических – слышно на протяжении всего Послания к Римлянам. И от начала до конца Павел выступает как истинный миротворец, успокаивающий волнения, стремящийся сохранить истину и мир, не принося в жертву одно другому. Он сам, разумеется, был с обоими. С одной стороны, он был иудеем-патриотом («Я желал бы сам быть отлученным от Христа за братьев моих, родных мне по плоти», 9:3). С другой стороны, он был уполномоченным апостолом язычников («Вам говорю, язычникам: как апостол язычников…», 11:13; ср.: 1:5; 15:15 и дал.). То есть он находился в уникальном положении примирителя сторон, и поэтому был полон решимости осуществить полное и обновленное апостольское благовествование, которое не скомпрометировало бы ни одну из евангельских истин и в то же время разрешило бы конфликт между иудеями и язычниками, укрепив тем самым единство церкви.

В своем пастырском служении примирения Павел развивает две важнейшие темы и замечательным образом переплетает их. Одна – это оправдание виновных грешников только Божьей благодатью, только во Христе и только по вере, независимо ни от занимаемого положения, ни от дел. Это самая смиряющая и самая уравнивающая из всех христианских истин, поэтому и ставшая основанием христианского единства. Как писал Мартин Хенгель, «хотя в наши дни пытаются утверждать обратное, подлинного смысла теологии Павла – спасение дается sola gratia, только по благодати, – никому еще не удалось постичь так, как Августину и Лютеру»[68].

Другая тема Павла – будущее возрождение Божьего народа уже не по признаку происхождения, обрезания или культуры, но только по вере в Иисуса, так, чтобы все верующие были бы истинными наследниками Авраама, независимо от их этнического происхождения или религиозной ориентации. Итак, больше «нет различий» между иудеями и язычниками ни в отношении их греха и вины, ни в отношении дара спасения, предлагаемого Христом (напр.: 3:21 и дал., 27 и дал.; 4:9 и дал.; 10:11 и дал.), что и является «самой главной темой Послания к Римлянам»[69]. В тесной связи с этим положением находится непреложная реальность Божьего завета (ныне охватывающего язычников и свидетельствующего о Его верности) и Божьего закона (почему мы, хотя и «освобождены» для получения спасения, все же под водительством Святого Духа «исполняем» закон, следуя тем самым святой воле Бога). Краткий обзор послания и его анализ поможет нам пролить свет на сплетение этих тесно связанных между собой аспектов.

4. Краткий обзор Послания к Римлянам

Обе основные темы Павла – целостность вверенной ему Благой вести и единение язычников и иудеев в мессианском сообществе – звучат уже в первой половине гл. 1.

Павел называет Благую весть «благовестием Божьим» (1) потому, что Бог – это автор, и «благовестием Сына» (9) потому, что Сын – его сущность.

В ст. 1–5 он фокусирует внимание на личности Иисуса Христа, потомка Давида по плоти, властно провозглашенного Божьим Сыном по Его воскресении из мертвых. В ст. 16 Павел говорит о своем труде, так как благовествование есть сила Божья ко спасению всякому верующему, «во-первых Иудею, потом и Еллину».

В промежутке между этими краткими евангельскими заявлениями Павел пытается установить доверительные отношения со своими читателями. Он пишет ко «всем находящимся в Риме» верующим (7), независимо от их этнического происхождения, хотя знает, что большинство из них – из язычников (13). Он благодарит Бога за всех, постоянно молится о них, стремится к встрече с ними и уже несколько раз (пока безуспешно) пытался повидать их (8–13). Он чувствует свою обязанность проповедовать Благую весть в столице мира. Он страстно желает этого, потому что в благовестии открылась воля праведного Бога: «приведение к праведности» грешников (14–17).

Гнев Бога (1:18 – 3:20)

Откровение Божьей праведности в Евангелии необходимо потому, что открывается Его гнев на неправедность (18). Гнев Бога, Его чистое и совершенное неприятие зла направлены на всех тех, кто намеренно подавляет все истинное и праведное ради своего личного выбора. Ведь все люди каким-то образом приобретают познания о Боге и добродетели: либо через окружающий мир (19 и дал.), либо через свою совесть (32), либо посредством морального закона, написанного в человеческих сердцах (2:12 и дал.), либо посредством закона, данного иудеям через Моисея (2:17 и дал.).

Таким образом, апостол разделяет человеческий род на три группы: развращенное языческое общество (1:18–32), критики-моралисты (будь то иудеи или язычники) и хорошо образованные самоуверенные евреи (2:17 – 3:8). В заключение он обвиняет все человеческое общество (3:9–20). В каждом из этих случаев аргумент его один и тот же: никто из людей не поступает согласно тем знаниям, которыми обладает. Даже особые привилегии иудеев не освобождают их от Божьего суда. Нет, «как Иудеи, так и Еллины, все под грехом» (3:9), «ибо нет лицеприятия у Бога» (2:11). Все человеческие существа – грешники, все виновны и не имеют оправдания у Бога – такова картина мира, картина безнадежно мрачная.

Благодать Бога (3:21 – 8:39)

«Но ныне» – это одно из замечательнейших противительных выражений Библии. Ибо посреди всеобщей тьмы человеческого греха и вины воссиял свет Благой вести. Павел вновь называет ее «праведностью Бога» (или от Бога) (как в 1:17), то есть это оправдание Им неправедных, что возможно только через крест, на котором Бог и явил Свою справедливость (3:25 и дал.) и Свою любовь (5:8) и который доступен «всем верующим» (3:22) – и иудеям, и язычникам. Разъясняя смысл креста, Павел прибегает к таким ключевым словам, как «умилостивление», «искупление», «оправдание». И затем, отвечая на возражения иудеев (3:27–31), он доказывает, что поскольку оправдание возможно лишь по вере, то не может быть никакой похвальбы перед Богом, никакой дискриминации евреев и язычников и никакого пренебрежения к закону.

Гл. 4 – это великолепнейшее сочинение, где Павел доказывает, что патриарх Израиля Авраам получил оправдание не по своим делам (4–8), не через обрезание (9–12), не по закону (13–15), а по вере. В дальнейшем Авраам уже становится «отцом всех верующих» – и иудеев, и язычников (11, 16–25). Божественная объективность здесь очевидна.

Установив, что Бог дарует оправдание по вере даже самым большим грешникам (4:5), Павел говорит о чудесных благословениях Божьих своему оправданному народу (5:1–11). «Итак…», начинает он, мы имеем мир с Богом, мы находимся в Его благодати и радуемся надежде увидеть и разделить Его славу. Даже страдания не поколеблют нашей уверенности, потому что с нами Божья любовь, которую Он излил в наши сердца Духом Святым (5) и подтвердил на кресте через Сына Своего (5:8). Все, что Господь уже сделал для нас, дает нам надежду, что мы «спасемся» в последний день (5:9,10).

Выше были показаны два типа человеческих сообществ: одно – отягощенное грехом и виной, другое – благословленное благодатью и верой. Родоначальником прежнего человечества был Адам, родоначальником нового – Христос. Затем с почти математической точностью Павел проводит их сопоставление и противопоставление (5:12–21). Первое сделать несложно. В обоих случаях единичный поступок одного человека оказывает влияние на огромное число людей. Гораздо существеннее здесь противопоставление. Если непослушание Адама принесло проклятие и смерть, то смирение Христа принесло оправдание и жизнь. И действительно, спасающая работа Христа оказалась гораздо сильнее разрушительного действия поступка Адама.

В середине антитезы «Адам – Христос» Павел помещает Моисея: «Закон же пришел после, и таким образом умножилось преступление. А когда умножился грех, стала преизобиловать благодать» (20). Оба эти заявления были непереносимы для иудеев, поскольку оскорбляли закон. Первое как бы возлагало вину за грех на закон, а второе провозглашало окончательное уничтожение греха вследствие изобилия благодати. Неужели благовествование Павла унижало закон и поощряло грех? На второе обвинение Павел отвечает в гл. 6, а на первое – в гл. 7.

Дважды в гл. 6 (ст. 1 и 15) оппонент Павла задает ему вопрос: считает ли он, что возможно продолжать грешить, а Божья благодать будет продолжать прощать? Оба раза Павел резко отвечает: «Никак!» Если христиане задают такой вопрос, значит они вообще не понимают ни смысла своего крещения (1–14), ни смысла обращения (15–23). Разве они не знали, что их крещение означало соединение с Христом в Его смерти, что Его смерть была смертью «в грех» (то есть грех был удовлетворен и наказание за него было принято) и что они воскресли вместе с Ним? В соединении с Христом они сами «мертвы для греха и живы для Бога». Как же можно продолжать жить в том, для чего они умерли? То же и с их обращением. Разве они не отдали себя решительно Богу как Его рабы? Как же могут они вновь вернуть себя в рабство греху? Наше крещение и обращение, с одной стороны, исключили всякий возврат к прежней жизни, а с другой, – открыли путь в новую жизнь. Возможность возвращения назад существует, однако такой шаг совершенно нецелесообразен. Благодать не только не поощряет грех – она запрещает его.

Оппоненты Павла были также обеспокоены его учением о законе. Этот вопрос он проясняет в гл. 7, где выделяет три момента. Во-первых (1–6), христиане «умерли для закона» в Христе так же, как и для «греха». Следовательно, они «освобождены» от закона, то есть от его проклятия, и теперь свободны, но свободны не грешить, а служить Богу в обновленном духе. Во-вторых, Павел, исходя (как мне кажется) из своего собственного прошлого опыта, утверждает, что хотя закон и обнажает грех, побуждает к нему и осуждает его, он не ответственен за грех и смерть. Нет, закон свят. Павел защищает закон.

В-третьих (14–25), Павел в ярких образах описывает продолжающуюся острую внутреннюю борьбу. Независимо от того, является ли «падший»¹, вопиющий об освобождении человек возрожденным христианином, или остается невозрожденным (я придерживаюсь третьего) и является ли сам Павел этим человеком, или это просто персонификация, цель этих стихов – продемонстрировать слабость закона. Падение человека – это не вина закона (который свят) и даже не вина собственного человеческого «я», но «живущего» в нем «греха» (17, 20), над чем закон не имеет власти.

Но ныне (8:1–4) Бог через Своего Сына и Духа совершил то, чего закон, ослабленный нашей греховной природой, сделать не мог. В частности, изгнание греха возможно только воцарением на его месте Святого Духа (8:9), Который не упоминается в гл. 7 (за исключением ст. 6). Таким образом, теперь мы, предназначенные к оправданию и освящению, находимся «не под законом, но под благодатью».

Как гл. 7 послания посвящена закону, так гл. 8 посвящена Святому Духу. В первой половине главы Павел описывает различные миссии Святого Духа: освобождение человека, присутствие Его в нас, дарование новой жизни, научение самоконтролю, свидетельство человеческому духу, что мы дети Бога, ходатайство за нас. Павел помнит, что мы Божьи дети, а следовательно, Его наследники и что страдание – это единственная дорога к славе. Затем он проводит параллель между страданиями и славой Божьих детей. Он пишет, что творение подвержено разочарованию, но однажды оно освобождается от своих оков. Однако творение стонет как бы в муках деторождения, и мы стонем вместе с ним. Мы страстно, но терпеливо ожидаем окончательного обновления всей вселенной, включая наши тела.

В последних двенадцати стихах гл. 8 апостол поднимается до величественных высот христианской веры. Он приводит пять убедительных доводов о работе Бога для нашего блага, а в итоге – для нашего окончательного спасения (28). Он отмечает пять этапов, составляющих Божий замысел от прошлой к будущей вечности (29, 30), и ставит пять дерзких вопросов, на которых нет ответа. Таким образом, он укрепляет нас пятнадцатью доказательствами несокрушимости Божьей любви, от которой ничто никогда не может нас отлучить.

План Бога (9–11)

На протяжении первой половины своего послания Павел не упускает из виду ни этническое смешение в римской церкви, ни постоянно дававшие о себе знать трения между иудейским христианским большинством и языческим христианским меньшинством. Теперь пришло время вплотную и решительно взяться за одну скрывающуюся здесь теологическую проблему. Как случилось, что еврейский народ отверг своего Мессию? Как можно примирить его неверие с Божьим заветом и обетованиями? Как может включение язычников согласовываться с планом Бога? Видно, что каждая из этих трех глав начинается с очень личного и эмоционального свидетельства Павла о своей любви к Израилю: здесь и гнев по поводу его отчуждения (9:1 и дал.), и страстное желание его спасения (10:1), и непреходящее ощущение своей принадлежности ему (11:1).

В гл. 9 Павел отстаивает принцип верности Бога Своему завету на том основании, что Его обетования были адресованы не всем потомкам Иакова, а только тем израильтянам, которые от Израиля, – Своему остатку, поскольку Он всегда действовал в соответствии со Своим принципом «избранничества» (11)¹. Это проявилось не только в предпочтении Исаака Измаилу и Иакова Исаву, но и в помиловании Моисея, когда было ожесточено сердце фараона (14–18). Но даже и это ожесточение фараона, вынужденного подчиниться желаниям своего ожесточенного сердца, было по своей сути проявлением Божьей силы. Если у нас все еще остаются недоумения по поводу избранничества, надо помнить, что человеческому существу не годится пререкаться с Богом (19–21), что мы должны смириться перед Его правом проявлять Свою власть и милосердие (22, 23) и что в самом Писании предсказано призвание язычников, как и иудеев, стать Его народом (24–29).

Тем не менее концы гл. 9 и 10 ясно дают понять, что неверие Израиля не может быть обусловлено tout simple (Божьим выбором), поскольку Павел далее заявляет, что Израиль «преткнулся о камень преткновения», а именно – о Христа и Его крест. Этим он обвиняет Израиль в гордом нежелании принять Божий план спасения и в религиозном усердии, не основанном на знании (9:31–10:7). Павел продолжает противопоставлять «праведность по закону» «праведности по вере» и, искусно применяя Второзаконие (30), подчеркивает доступность Христа через веру. Нет необходимости бродить где-то в поисках Христа, поскольку Он Сам пришел, умер и воскрес и доступен каждому, кто призовет Его (10:5–11). Более того, в этом нет различия между евреем и язычником, потому что один и тот же Бог – Бог всех людей – щедро благословляет всех, кто взывает к Нему (12, 13). Но для этого необходимо благовествование (14, 15). Почему Израиль не принял Благую весть? Не потому что они не слышали или не поняли ее. Тогда почему? Ведь постоянно Бог простирал к ним руки Свои, но они были «непослушны и упорны» (16–21). Значит, причина в неверии Израиля, которое в гл. 9 Павел относит на счет Божьего выбора, а в гл. 10 – на счет его гордости, невежества и упорства израильтян. Противоречие между Божественной верховной властью и человеческими обязательствами представляет собой парадокс, постичь который ограниченный ум не способен.

В гл. 11 Павел заглядывает в будущее. Он заявляет, что падение Израиля не будет ни всеобщим, поскольку существует верующий остаток (1–10), ни окончательным, поскольку Бог не отверг Свой народ и он (народ) возродится (11). Если через падение Израиля спасение пришло к язычникам, то теперь через спасение язычников в Израиле будет возбуждена ревность (12). И в самом деле, Павел видит миссию своего благовествования в разжигании в своем народе ревности, чтобы спасти хотя бы некоторых (13, 14). А затем «полнота» Израиля принесет «гораздо больше богатства» миру. Далее Павел развивает аллегорию оливкового дерева[70] и предлагает два урока на эту тему. Первый – это предостережение язычникам (как привитой ветке дикой оливы) против превозношения и похвальбы (17–22). Второй – это обетование Израилю (как ветке от корня) о том, что если они перестанут упорствовать в своем неверии, то вновь будут привиты (23, 24). Ви́дение Павлом будущего, которое он называет «тайной» или откровением, заключается в том, что, когда наступит полнота числа язычников, «весь Израиль спасется» также (25–27). Его уверенность в этом происходит от того, что «дары и призвание Божие непреложны» (29). Итак, мы можем с уверенностью ожидать «полноты» как евреев, так и язычников (12, 25). И действительно, Бог «помилует всех» (32), что не подразумевает всех без исключения, но означает помилование и евреев, и язычников без их разделения. Неудивительно, что эта перспектива приводит Павла в состояние восторженного прославления Бога и он возносит хвалы Ему за чудесные богатства и за глубину Его мудрости (33–36).

Воля Бога (12:1 – 15:13)

Называя римских христиан своими «братьями» (поскольку прежние различия уже устранены), Павел теперь обращается к ним с пламенным призывом. Он основывается при этом на «милосердии Божием», которое он истолковывает, и призывает их к освящению своих тел и обновлению своих умов. Он ставит перед ними все ту же альтернативу, всегда и повсюду сопровождавшую Божий народ: либо сообразовываться с этим миром, либо измениться через обновление ума, в чем состоит «благая, угодная и совершенная» воля Бога.

В последующих главах поясняется, что воля Бога касается всех наших взаимоотношений, которые совершенно меняются под действием Благой вести. Павел разрабатывает восемь из них, а именно: отношения с Богом, с самим собой и друг с другом, с нашими врагами, государством, законом, с последним днем и со «слабыми». Наш обновленный ум, начинающий познание воли Божьей (1, 2), должен трезво оценивать дарованное нам Богом, не переоценивать и не недооценивать самих себя (3–8). Наши взаимоотношения должны неизменно определяться служением друг другу. Любовь, связывающая воедино членов христианской семьи, включает в себя искренность, теплоту, честность, терпение, гостеприимство, доброту, гармонию и смирение (9–16).

Далее говорится об отношении к врагам или творящим злое (17–21). Вторя заповедям Иисуса, Павел пишет, что мы не должны воздавать злом за зло или мстить, но следует оставить наказание Богу, так как это Его прерогатива, а самим – искать мира, служить врагам, побеждая зло добром. Наши отношения с властями (13:1–7), в представлении Павла, непосредственно связаны с понятием гнева Божьего (12:19). Если наказание зла – прерогатива Бога, то осуществляет Он ее через государственные юридически утвержденные институты, поскольку должностное лицо есть «служитель Бога», поставленный для наказания злодеяний. Государство также выполняет положительную функцию поддержания и вознаграждения совершаемых людьми добрых дел. Однако наше подчинение властям не может быть безусловным. Если государство неправильно использует данную Богом власть, принуждая делать то, что запрещает Бог, или запрещая то, что Бог заповедует, в этом случае наш христианский долг очевиден – не подчиняться государству, но покориться Богу.

Ст. 8–10 обращены к любви. Они учат, что любовь – это и неоплатный долг, и исполнение закона, поскольку, хоть мы и «не под законом», так как обращаемся к Христу за оправданием и к Святому Духу за освящением, все-таки мы призваны исполнять закон в нашем ежедневном подчинении Божьим заповедям. В этом смысле нельзя противопоставлять Святой Дух и закон, потому что Святой Дух пишет закон в наших сердцах, а верховенство любви становится все более очевидным по мере приближения дня возвращения Господа Христа. Мы должны проснуться, встать, одеться и вести образ жизни людей, принадлежащих свету дня (ст. 11–14).

Нашим отношениям со «слабыми» Павел отводит очень много места (14:1 – 15:13). Они, видимо, скорее немощны в вере и убеждениях, чем в силе воли и характере. Такими, вероятно, были христиане-иудеи, считавшие своей обязанностью все же соблюдать закон о принятии пищи, а также праздники и посты по иудейскому календарю. Сам Павел относит себя к категории «сильных» и солидарен с их позицией. Его сознание говорит ему, что еда и календарь – вещи второстепенные. Но он не желает поступать деспотично и грубо по отношению к уязвимой совести «слабых». Он обращается с призывом к церкви «принять» их, как это сделал Бог (14:1,3), и «принять» друг друга, как это сделал Христос (15:7). Если принять немощных в своем сердце и быть к ним дружелюбным, то невозможно уже будет презирать, или осуждать их, или ранить принуждением идти против своей совести.

Наиболее значительной особенностью этих практических рекомендаций Павла является то, что он строит их на своей христологии, а конкретно – на смерти, воскресении и втором пришествии Иисуса. Немощные в вере – это тоже наши братья и сестры, за которых умер Христос. Он воскрес, чтобы быть их Господом, и мы не имеем права мешать Его слугам. Он придет и для того, чтобы судить нас, поэтому мы сами не должны быть судьями. Мы также должны следовать примеру Христа, Который не угождал Себе, но стал слугой – действительно слугой – иудеям и язычникам. Павел оставляет читателя с чудным упованием, что слабые и сильные, верующие иудеи и уверовавшие язычники связаны вместе таким «единым духом», что «единодушно, едиными устами» вместе славят Бога (15:5,6).

В заключение Павел говорит о своем апостольском призвании послужить язычникам и благовествовать там, где не знают Христа (15:14–22). Он делится с ними своими планами посетить их по пути в Испанию, доставив сначала в Иерусалим пожертвования как символ иудейско-языческого единства (15:23–29), а также просит их молиться за себя (15:30–33). Он представляет им Фиву, которая должна доставить послание в Рим (16:1,2), он приветствует 26 человек, называя их по именам (16:3–16), мужчин и женщин, рабов и свободных, евреев и бывших язычников, и этот список помогает нам осознать необыкновенное единство в разнообразии, замечательным образом отличавшее римскую церковь. Он предостерегает их от лжеучителей (16:17–20); он посылает приветствия от восьми человек, находящихся с ним в Коринфе (16:21–24), и завершает послание хвалой Богу. Хотя синтаксис этой части послания довольно сложен, содержание великолепно. Апостол заканчивает тем, с чего начинал (1:1–5): вступительная и заключительные части свидетельствуют о Благой вести Христа, о промысле Божьем, о воззвании к народам и призыве к смирению в вере.

Введение: Благая весть Божья и страстное желание Павла поделиться ею (1:1–17)

Павел начинает свое послание в очень личной манере. В этих первых стихах личные и притяжательные местоимения (я, мне, мой) встречаются более 20 раз. Очевидно, что с самого начала он стремится установить близкие отношения со своими читателями.

Введение включает в себя три части: «Павел и Благая весть» (1–6), «Павел и Римляне» (7–13) и «Павел и евангелизм» (14–17).

1:1–6
1. Павел и Благая весть

Эпистолярный жанр имеет свои традиции в разных культурах. В наше время принято вначале обращаться к своему адресату («Дорогая Джоан») и называть себя лишь в конце послания («Искренне ваш Джон»). Но в древнем мире был принят обратный порядок: автор вначале называл себя, а затем – своего адресата («Джон к Джоан с приветствием»). Естественно, Павел следует традиции своего времени, но в данном случае отступает только в том, что довольно подробно характеризует самого себя в свете своей миссии благовестия. Видимо, это объясняется тем, что он не был основателем римской церкви и никогда не бывал в ней. Поэтому ему необходимо отрекомендовать себя как апостола и обобщить свое благовестие. Павел, слуга Иисуса Христа, призванный Апостол, избранный к благовестию Божию… – так он начинает. Английское слово «слуга» – это doulos и должно переводиться «раб»[71].

В Ветхом Завете почитаемые иудеи, начиная с Моисея и Иисуса Навина, называли себя «слугами» или «рабами» Бога Яхве (напр.: «О, Господи, я раб Твой», Пс. 115:7), а Бог Яхве называет весь Израиль «раб Мой» (напр.: Ис. 43:1,10). Замечательно, как в Новом Завете обращение «Господь» легко переходит от Яхве к Иисусу (напр.: ст. 4, 7), и рабы Господа – это уже больше не Израиль, а все люди – и евреи, и язычники.

С другой стороны, апостол – это изначально христианский титул; Сам Иисус избрал его для «двенадцати» (Лк. 6:12 и дал.), а Павел желал быть причисленным к ним (напр.: Гал. 1:1). Отличительной особенностью апостолов было то, что они призваны и уполномочены Иисусом, что лично видели живого Иисуса и присутствовали при Его воскресении (Деян. 1:21–26; 1 Кор. 9:1; 15:8 и дал.), и были посланы Им проповедовать Его властью. Таким образом, новозаветный апостол имеет сходство как со старозаветным пророком, «призванным» и «посланным» Богом Яхве пророчествовать от Его имени, так и с shaliach – иудеем-раввином, «который был полномочным представителем, или делегатом, облеченным законной властью действовать (в предписанных пределах) от лица своего главы»[72]. На фоне этих двух факторов и должна рассматриваться апостольская учительская миссия.

Сопоставление двух слов «раб» и «апостол», выражающих предназначение Павла, особенно поражает. Во-первых, слово «раб» – это символ величайшего уничижения; оно выражает осознание Павлом своей личной незначительности, абсолютного бесправия человека, выкупленного для полного посвящения Богу. С другой стороны, слово «апостол» ассоциируется с большим авторитетом и выражает осознание Павлом своего привилегированного статуса и достоинства вследствие избрания Иисусом Христом. Во-вторых, «раб» – это широко распространенный христианский термин (все ученики смотрят на Иисуса Христа как на Господа), а «апостол» – это особый титул (оставленный для двенадцати учеников и Павла и, возможно, еще одного или двоих, например, Иакова). Как апостол Павел был «избран для благовестия Божьего».

Как же Павел подводит читателей к пониманию своей отделенности от других? Глагол aphOrismenos имеет тот же корень, что и слово «фарисей» (pharisaios). Было ли это случайностью? Ведь сам Павел был фарисеем (Флп. 3:5). Андерс Найгрен, например, размышляя о своей лютеранской традиции, пишет: «Павел, как фарисей, отделил себя от закона, но затем Бог отделил его для… благовестия… И уже в первых стихах мы встречаем основное противопоставление закона и благовестия, что, собственно, и является темой послания»[73]. Однако сомнительно, чтобы читатели Павла могли уловить такую игру слов. Более вероятно, что Павел внутренним взором видел связь между своим апостольским посвящением и пророческим посвящением Иеремии. В Послании к Галатам Павел пишет, что Бог отделил его (здесь используется то же слово) от рождения¹ и затем призвал проповедовать Христа язычникам (Гал. 1:15 и дал.). Точно так же Бог сказал Иеремии: «До твоего рождения я отделил тебя; Я назначил тебя пророком для народов» (Иер. 1:5)². Поэтому встречу Павла с Христом по дороге в Дамаск следует воспринимать не только как его обращение, но и как его назначение апостолом (egO apostellO se, «Я… посылаю тебя», «Я ставлю тебя апостолом», Деян. 26:17), и особенно апостолом для язычников.

Оба выражения Павла: «призванный Апостол» и «избранный к благовестию Божьему» – неразрывно связаны. Невозможно размышлять об апостольстве вне связи его с благовестием и vice versa. Как апостол, Павел был обязан принять, сформулировать, отстоять, укрепить и провозгласить Благую весть, исполняя тем самым роль доверенного лица, защитника и глашатая. Как сказал профессор Крэнфилд, задачей апостола было «служение благовестию путем полномочного, нормативного провозглашения его»³. Далее Павел подробно (в шести пунктах) анализирует Благую весть, к провозглашению которой он был призван.

1. Источник Благой вести – Бог

«Слово „Бог“ – самое значительное во всем послании, – сказал доктор Леон Моррис, – а Послание к Римлянам – книга о Боге. Чего бы ни касался Павел в ней – все связано с Богом. Нигде больше не встречается ничего подобного»⁴. Итак, христианская Благая весть – это «благовестие Божье». Апостолы не изобрели ее – она была дана им через откровение и доверена Богом.

Это первое и главное утверждение, на котором основан весь истинный евангелизм. То, чем нужно поделиться с другими людьми, – не собрание человеческой мудрости, не еще одна религия в дополнение к существующим, и даже вообще не религия, – это Благая весть от Бога, принадлежащая Богу, Его собственное известие падшему миру. Без этого убеждения евангелизм лишается своего содержания, цели и движущей силы.

2. Подтверждение Благой вести – Священное Писание

Ст. 2: …благовестие, которое Бог прежде обещал чрез пророков Своих, в святых писаниях… Это значит, что хотя Бог открыл Благую весть апостолам, она не была для них абсолютно новой, так как была обещана им в Писаниях через пророков Ветхого Завета. Таким образом, существует серьезная преемственность между Ветхим и Новым Заветами. Сам Иисус говорит, что Писания свидетельствовали о Нем, как о Сыне человеческом (Дан. 7) и о «муже скорбей» (Ис. 53), и, как было написано, Ему дано было пострадать, чтобы войти в славу (Ин. 5:39; Лк. 24:25 и дал., 44 и дал.). В Деяниях Апостолов Петр цитирует Ветхий Завет, свидетельствующий о воскресении Христа, Его вознесении и даре Святого Духа (Деян. 2:14 и дал.; ср.: 1 Пет. 1:10 и дал.). Мы также слышим размышления Павла о том, что Христос должен пострадать и возвыситься и что Он – Иисус (Деян. 17:2 и дал.; ср.: 13:32 и дал.). Он также утверждает, что, «по Писанию», Христос умер за наши грехи и на третий день воскрес (1 Кор. 15:3 и дал.). Именно так и закон, и пророки свидетельствовали о Благой вести (3:21; ср.: 1:17).

Итак, Божье благовестие имеет двойное подтверждение – ветхозаветных пророков и новозаветных апостолов, и в обоих случаях – это свидетельство об Иисусе Христе. К этому-то и переходит далее Павел.

3. Содержание Благой вести – Иисус Христос

Если соединить ст. 1 и 3, опустив при этом промежуточный ст. 2, то получим фразу, говорящую, что Павел был избран для благовестия Бога о «Сыне Его», поскольку благовестие Бога – это «благовествование Сына Его» (9). Весть от Бога – это весть об Иисусе. Лютер так прокомментировал этот стих: «Теперь широко открывается дверь к пониманию Священного Писания: все должно восприниматься только через Иисуса Христа»[74]. О том же пишет и Кальвин: «Вся Благая весть – в Христе». Поэтому «малейший отход от Христа означает отход от Благой вести»[75].

Павел говорит об Иисусе: …Который по своей человеческой природе был потомком Давидовым (3) и Который через Дух святости был со властью объявлен Сыном Бога через Его воскресение из мертвых: Иисус Христос наш Господь (4)[76]. Здесь прямо или косвенно делаются ссылки на рождение Иисуса («потомок Давидов»), Его смерть (предсказанную через воскресение), воскресение из мертвых и Его царствование (на престоле Давидовом). Четкость и ясность выстраиваемой Павлом параллели дала возможность многим ученым предположить, что он использует здесь фрагмент из раннего вероучения и дает ему свое апостольское подтверждение. Противопоставлены два титула («семя Давидово» и «Сын Божий»), два глагола («стал» или «родился как потомок Давида» и «был объявлен» или «назначен» Сыном Бога) и две фразы (kata sarka, «по плоти», и kata pneuma hagiosynes – «по Духу святости»).

Вначале рассмотрим первую противопоставленную пару. Выражение «Сын Давидов» было широко известным мессианским титулом[77]. То же и с выражением «Сын Божий», берущим начало в Псалме 2:7. Сам Иисус ощущал не просто мессианский, но Божественный характер своего предназначения, о чем свидетельствует Его личное обращение к Богу «Авва, Отче» и ссылка на Себя исключительно как на «Сына» (напр.: Мф. 11:27). Очевидно, что и Павел имел в виду то же самое (не только в 1:3,4 и 9, но и, напр., в 5:10 и 8:3,32). Значит, оба эти титула говорят как о человеческой, так и о Божественной природе Иисуса.

Из приведенной пары глаголов первый не представляет никаких трудностей. Хотя единственное его значение – «стал», очевидно, что он имеет отношение к происхождению Иисуса от Давида по плоти (а, возможно, также означает «был усыновлен», поскольку Иосиф признал его своим сыном). Значение второго глагола не так ясно. Приведенный выше перевод «со властью объявленный Сыном Бога через воскресение из мертвых» достаточно вразумителен. Но дело в том, что слово horizO буквально означает не «объявлять», а скорее – «назначать», что и сделал Бог, назначив «Иисуса Судией над миром» (Деян. 10:42; 17:31). Тем не менее Новый Завет не говорит о том, что Иисус был назначен или поставлен Сыном Божьим через воскресение, поскольку Он был им вечно. И потому можно предположить, что сочетание «со властью» должно быть отнесено к существительному «Сын Божий», а не к глаголу «назначать». В связи с этим Павел утверждает, что Иисус был «назначен Сыном Божьим, имеющим власть»[78], или даже «объявлен всесильным Сыном Бога» (BAGD). Это противопоставление хорошо показано Найгреном: «Итак, воскресение было поворотным пунктом в жизни Сына Божьего. Прежде он был слабым и униженным Сыном Бога; через воскресение Он обретает силу Сына Бога»[79].

Следующая антитеза выразилась в двух фразах: «по плоти» и «по духу святыни». Хотя слово «плоть» имеет у Павла ряд значений, здесь оно, разумеется, относится к человеческой природе Иисуса и его физическому происхождению и свидетельствует не только о его плотской слабости и уязвимости, но и, напротив, – о Его силе, выразившейся в воскресении, и Его божественности. Далее, некоторые авторы настаивают на том, что с целью сохранения параллелизма выражение «по духу святыни» следует переводить «согласно Его Божественной природе» или, по крайней мере, «согласно Его святому человеческому духу». Но выражение «дух святыни» не означает Божественной природы Христа. Более того, вовсе не одна какая-то часть Его существа (будь то Его Божественная природа или Его человеческий дух) была восстановлена из мертвого состояния и провозглашена через воскресение Сыном Божьим, имеющим власть. Наоборот, воскрес весь Иисус Христос – в теле и в духе, в человеческой и Божественной природе Своей.

Другие авторы отмечают, что выражение «дух святыни» – это естественный древнееврейский эквивалент понятия «Святой Дух» и что здесь есть четкая взаимосвязь между Святым Духом и воскресением. Поэтому Он есть «Дух Того, Кто воскресил из мертвых Иисуса» (Рим. 8:11), и поэтому (а это было важно) Сам Христос, воскресший и вознесенный, явил Свою силу и власть, излив Дух Святой (Деян. 2:33) и положив начало новой эпохе – эпохе Духа Святого.

Итак, две фразы «по плоти» и «по Духу» подразумевают не две природы Иисуса Христа (человеческую и Божественную), но две стадии Его служения – до воскресения и после него. Первая олицетворяет немощь, вторая – силу через излияние Духа Святого. Здесь налицо уравновешение обоих качеств – уничиженности и возвеличенности, слабости и силы Сына Божьего, человеческого происхождения от Давида и Божественного, могущественного провозглашения Сыном Бога через воскресение и дар Святого Духа. Более того, этим уникальным человеком – семенем Давида и Сыном Бога, слабым и могущественным, воплощенным и вознесенным – является Иисус (исторический человек), Христос (Мессия, предсказанный ветхозаветными Писаниями), наш Господь, хозяин и повелитель наш. Следует добавить, что оба титула Иисуса – «Христос» и «Господь» – обращены к христианам-иудеям и христианам из язычников, соответственно.

4. Масштаб благовестия: всем народам

Теперь Павел от анализа Благой вести возвращается к своему апостольству и пишет: Чрез Него (то есть воскресшего Христа) и ради имени Его (к этому мы еще вернемся) мы получили благодать и апостольство, чтобы призывать все языческие народы к смирению, происходящему от веры (1:5)[80]. Вряд ли, употребляя «мы», Павел хочет объединиться с другими апостолами, поскольку нигде в тексте они не упоминаются. Возможно, «мы» носит редакторский характер или же подразумевает апостольскую власть, с которой Павел ассоциирует себя. Что же тогда он «получил» от Бога через Христа? Он называет это «благодатью и апостольством», то есть для него это – незаслуженная привилегия быть апостолом, поскольку он постоянно относит свое апостольское назначение на счет милости Божьей (напр.: Рим. 12:3; 15:15; 1 Кор. 15:10; Гал. 1:15; 2:9; Еф. 3:1 и дал., 7 и дал.).

Продолжая далее рассуждение о цели своего апостольства, Павел более глубоко раскрывает и другие стороны Благой вести. Он оценивает ее масштабы фразой «всем языческим народам». Здесь, вероятно, имеется в виду то, что римские христиане были преимущественно из язычников, так как он выделяет их особо: …между которыми находитесь и вы, призванные Иисусом Христом (6). Однако ниже Павел называет Благую весть «силой Божией ко спасению всякому верующему, во-первых Иудею, потом и Еллину» (1:16). Здесь он утверждает предназначение Благой вести для всех, ее вселенский масштаб. Будучи иудеем-патриотом, сохранившим любовь к своему народу и страстно желавшим его спасения (9:1 и дал., 10:1), он в то же время призван быть апостолом для язычников (Деян. 9:15; 22:21; 26:17 и дал.; Рим. 11:13; 15:16 и дал.; Гал. 1:16; 2:2 и дал.; Еф. 3:8). Также и нам, желающим присоединиться к этой всемирной миссии, нужно освободиться от всякой расовой, национальной, племенной, кастовой гордыни и признать, что благовестие Бога – для всех без исключения и разграничения. В этом и заключается основная тема послания.

5. Цель благовестия: смирение веры

Павел пишет, что он получил апостольство «для смирения веры во всех народах». Итак, «смирение веры» – это то, чего ожидает благовестие[81]. Эти слова, встречающиеся в начале и конце послания (см.: 16:26), чрезвычайно важны, так как именно в Послании к Римлянам Павел особенно настаивает на том, что оправдание дается «только по вере». Но здесь он говорит, что не только по вере, но и через «смирение веры». Не противоречит ли апостол сам себе? Нет, следует отдать должное последовательности его мысли.

Предлагаются три варианта толкования этого выражения. Первый: оно означает «покорение вере», где «вера» – главная составная часть убежденности в чем-либо. И, естественно, это выражение встречается в Новом Завете (Деян. 6:7. Ср.: 2 Фес. 1:8; 1 Пет. 4:17). Далее апостолы, благовествуя об обращении, действительно говорят о покорении истине или доктрине (напр.: Рим. 6:17; 10:16; 1 Пет. 1:22). Но когда слово «вера» имеет такое значение, то необходим определенный артикль[82], а весь контекст Послания к Римлянам подразумевает просто «веру»[83] (как, напр., в 8, 16, 17).

Второй вариант акцентирует внимание на родительном падеже «эквивалентного понятия»[84]. И тогда фраза имеет смысл «покорение, которое состоит из веры». Как сказал Джон Мюррей, «вера, проповеданная апостолами, не мимолетное эмоциональное состояние, но выражение от полноты сердца идущей преданности Христу и истине Благой вести»[85]. И все же, хотя вера и смирение в самом деле всегда неразрывны, они не идентичны, и Новый Завет показывает различия между ними.

Третий вариант толкования: родительный падеж указывает на источник или происхождение смирения. Так, NIV, например, считает такое смирение «происходящим от веры», что сразу же напоминает нам об Аврааме, который «верою… повиновался» (Евр. 11:8). Очевидно, что здесь имеет место смирение веры, а не законопочитание. Возможно, второй и третий варианты не исключают друг друга, так как истинным откликом на благовестие действительно является только вера. Однако подлинная, живая вера в Иисуса Христа включает в себя элемент подчинения (ср.: 10:3) – особенно потому, что смыслом ее является Сам Иисус Христос, «Господь наш» (7), – а также неизбежно предполагает полное пожизненное смирение. Вот почему реакция на благовестие, которой ожидает Павел, – это полная, безграничная отдача себя Иисусу Христу, что он и называет «смирением веры». Таков наш ответ тем, кто согласен признать Иисуса Христа Спасителем, но не согласен покориться Ему, как Господу. Это бессмысленно. Разумеется, римские христиане и поверили, и покорились, и Павел называет их находящимися между призванными Иисусом Христом (6).

6. Смысл благовестия: прославление имени Христа

Слова «ради имени Его», которые NIV помещает в начале ст. 5, в греческом тексте стоят в конце предложения, являясь как бы кульминацией. Почему Павел желал привести народы к смирению веры? Только ради славы и почитания имени Христа. Поскольку Бог «превознес Его» выше всех и «дал Ему имя выше всякого имени», для того чтобы «пред именем Иисуса преклонилось всякое колено… и всякий язык исповедал, что Господь Иисус Христос в славу Бога Отца» (Флп. 2:9 и дал.). Итак, если Бог желает, чтобы всякое колено преклонилось перед Иисусом и всякий язык исповедал Его Господом, то так мы и должны поступать. Мы должны быть «ревнителями» (как иногда выражается Писание) имени Его, то есть беспокоиться, когда оно неведомо, огорчаться, когда оно пренебрегаемо, негодовать, когда оно хулимо, но всякий раз усердствовать в своей решимости воздать ему ту честь и славу, которой оно достойно. Высочайшее из всех миссионерских призваний – это не смирение перед великой миссией (какой бы важной она ни была), не любовь к отчужденным от Бога и погибающим грешникам (какой бы сильной она ни была, особенно при мысли о Божьем гневе, ст. 18), но рвение – горячее и страстное рвение прославить Иисуса Христа.

Иногда евангелизм ничем не отличается от искусно замаскированной формы империализма, независимо от того, какая цель при этом преследуется: защита чести нации, церкви, организации или самих себя. И только одна-единственная форма империализма является христианской по своей сути – это служение Его Царскому Величеству Иисусу Христу, Его Царству. Как говорит Иоанн, ранние христиане уходили «ради Имени» (3 Ин. 7)[86]. Он даже не уточняет, о каком имени идет речь. Но мы-то знаем. И Павел говорит нам об этом. Это несравнимое ни с каким другим именем Имя Иисуса. Перед этой высшей целью христианской миссии вянут и умирают все прочие цели.

В заключение приведем шесть основных истин Благой вести. Источник ее – Бог-Отец, а смысл ее – Иисус Христос, Сын Его. Подтверждение ее – Ветхий Завет, и место назначения – весь мир. Провозглашая Благую весть, мы ставим перед собой непосредственную задачу приводить людей к вере, а наша конечная цель – прославление имени Иисуса Христа. Или, для облегчения понимания этих истин, мы используем шесть предлогов: можно сказать, что Благая весть – это весть от Бога, о Христе, по Писанию, для народов, по вере и ради имени Его.

1:7–13
2. Павел и римляне

Представившись своим читателям апостолом и проповедником Благой вести, Павел обращается к ним: Всем находящимся в Риме возлюбленным Божиим, призванным святым: благодать вам и мир от Бога Отца нашего и Господа Иисуса Христа (7). Нам трудно представить себе реакцию, которую могло вызвать слово «Рим» у людей I в., живших в одной из отдаленных римских провинций. Как писал епископ Стивен Нейл, «этот вечный город дал им мир; он был оплотом закона, центром цивилизации, Меккой поэтов, ораторов и художников», но в то же время он был обителью всякого идолопоклонства»[87]. Тем не менее Бог держал там Своих людей, и апостол характеризует их следующим образом.

Во-первых, они – возлюбленные Божии, Его собственные дорогие дети. Во-вторых, они призванные святые, потому что они – «призванные Иисусом Христом» (6). «Святые» или «святой народ» – это обычное ветхозаветное определение Израиля. Но здесь римские христиане из язычников – также «святые», потому что все христиане без исключения призваны Богом принадлежать Христу и Его святому народу.

В-третьих, римские христиане – это наследники Божьей «благодати и мира». Благословляя Израиль, Аарон молился о том, чтобы Яхве «помиловал» Свой народ и дал бы ему мир (Чис. 6:25 и дал.). Можно даже с большой долей уверенности предположить, что слова, используемые здесь Павлом, соответствуют двум важнейшим целям этого послания: слово «благодать» означает безвозмездность Божьего оправдания грешников, а слово «мир» – примирение иудеев и язычников в Теле Христа. Хотя он не употребляет слово «церковь» (возможно потому, что римские христиане собирались группами в нескольких домах), но все же посылает свои приветствия всем (7) и благодарит всех (8), независимо от их этнического происхождения. Поскольку такие эпитеты, как «возлюбленные», «призванные» и «святые», относились к ветхозаветному Израилю, Павел, видимо, намеренно использует их здесь. Этим он показывает, что все верующие в Христа – и бывшие язычники, и иудеи – принадлежат народу, заключившему завет с Богом. После такого обращения Павел откровенно говорит римским читателям о своих чувствах (ср.: Рим. 9:24 и дал.), выделяя четыре момента.

1. Он благодарит Бога за них

Прежде всего благодарю Бога моего чрез Иисуса Христа за всех вас, что вера ваша возвещается во всем мире (8). Хотя здесь не обошлось без некоторой доли преувеличения, все же нельзя отрицать, что вместе с ростом церкви распространялись и слухи о присутствии в столице христиан. И хотя Павел не имел никакого отношения к этому, он все же приносит хвалу за благовествование в Риме.

2. Он молится о них

Свидетель мне Бог, Которому служу духом моим в благовествовании Сына Его, что непрестанно воспоминаю о вас (9), всегда прося в молитвах моих, чтобы воля Божия когда-нибудь благопоспешила мне придти к вам (10). В апостольском служении Павла проповедь и молитва идут рядом. Он заверяет их, что, даже будучи незнаком с ними лично, он ходатайствует за них «непрестанно» (9) и «всегда» (10). Это не просто религиозная банальность, он говорит правду и просит у Бога подтверждения. В частности, он молится о том, чтобы сейчас «воля Божия» (то есть если на это есть Его воля) «благопоспешила» ему прийти к ним (10б). Это очень робкая мольба. Он не навязывает Богу своего желания и не претендует на знание Божьей воли. Вместо этого он подчиняет свое желание воле Бога. При анализе гл. 15 мы увидим, какой ответ был дан на его молитву.

3. Он стремится к встрече и объясняет причину своего желания видеть их

Первая причина: …чтобы преподать вам некое дарование духовное [charisma] к утверждению вашему (11). На первый взгляд, естественно истолковать этот духовный дар как один из тех charismata, которые Павел приводит в Первом послании к Коринфянам (12), а затем в Послании к Римлянам (12) и в Послании к Ефесянам (4). Однако против этого есть серьезное возражение: в указанных текстах речь идет о дарах, ниспосланных по суверенному решению Бога (Рим. 12:6), Христа (Еф. 4:11) или Святого Духа (1 Кор. 12:11). Поэтому едва ли апостол мог претендовать на «преподание» charisma от себя. Вероятно, это слово употреблено здесь в более общем смысле. Возможно, он имеет в виду свое собственное учение или проповедь, которые он надеется представить им по прибытии, хотя есть здесь некоторая «преднамеренная неясность»[88]. Это объясняется, скорее всего, тем, что на данном этапе он еще не знает ничего о духовных потребностях этих людей.

Не успевает он продиктовать эти слова, как тут же чувствует их односторонность, будто он намерен все отдать и ничего не получить. Поэтому он немедленно поясняет (даже поправляет себя): …то есть утешиться с вами верою общею, вашею и моею (12). Ему известно, что христиане взаимно благословляют друг друга, и, даже будучи апостолом, Павел не считает для себя унизительным принять это благословение. Счастлив современный миссионер, направляющийся в другую страну с такой открытостью и готовностью принимать, а не только отдавать, учиться, а не только учить, воодушевляться, а не только воодушевлять! И счастливо собрание, духовный наставник которого обладает таким смиренным сердцем!

4. Он давно собирался навестить их

Не хочу, братия, оставить вас в неведении, что я многократно намеревался придти к вам, – но встречал препятствия даже доныне… (13а). Но Павел умалчивает о том, что препятствовало ему. Позже, в конце послания, он все объяснит: евангелизация, проводимая им в Греции и ее окрестностях, еще не завершена (15:22 и дал.). Почему он и раньше стремился к встрече с ними? Теперь он приводит третью причину: «…чтобы иметь жатву среди вас»[89]. «Жатва» буквально означает «плод». Джон Мюррей в связи с этим справедливо замечает: «Здесь говорится о собирании плода, а не о принесении его»[90]. Другими словами, он надеется обратить некоторых в Риме, как и у прочих народов (13). Действительно, вполне естественно, что апостол хочет собрать плод благовествования в столице языческого мира.

1:14–17
3. Павел и евангелизм

Теперь апостол делает три выразительных заявления личного характера, свидетельствующих о его горячем желании проповедовать Благую весть в Риме:

ст. 14: «Я должен… (RSV – «обязан»)

ст. 15: «…я готов…»

ст. 16: «…я не стыжусь…»

Причина потрясающей силы этих слов состоит в том, что они прямо противоположны настроениям в современной церкви. Люди в наше время рассматривают евангелизм как нечто второстепенное и считают, что они делают одолжение Богу. Для Павла же это – обязанность. В наше время преобладающим настроением в обществе является пассивность и лень; у Павла же – страстность, энтузиазм. Наиболее честным из нас сегодня пришлось бы признаться, что мы стыдимся благовествования, Павел же, напротив, не стыдится.

Следует иметь в виду, что у Павла было не меньше причин, чем у нас, испытывать нежелание или смущение. Рим был символом имперской гордости и власти, и люди говорили о нем со страхом. Каждый человек мечтал посетить Рим хотя бы раз в жизни, чтобы увидеть и поразиться. Но кто был он, этот человек по имени Павел, стремившийся посетить столицу не как турист, но как евангелист, уверенный в том, что Рим нуждается в его благовестии? Было ли это безрассудством и самонадеянностью? Согласно традиционным представлениям, Павел был некрасив, мал ростом, с нависшим лбом, кривыми ногами, лысый, с крючкообразным носом, имел слабое зрение и не обладал ораторским даром[91]. Мог ли он состязаться с гордым величием имперского Рима? Возможно, было бы благоразумнее держаться от всего этого подальше? Или все же, если посещение Рима было столь необходимым, не безопаснее ли было бы удерживать свой язык, чтобы не быть осмеянным во дворце и выдворенным из города?

Очевидно, Павел так не считал. Напротив, он пишет: «должен», «готов», «не стыжусь». Откуда же происходило это его страстное желание благовествовать? Таких источников – два.

1. Благая весть – это долг миру (14, 15)

Наряду с вариантами «Я должен» (NIV) и «Я обязан» (RSV), AV предлагает свой вариант: «Я – должник». Видимо, недоумение переводчиков по поводу того, что Благая весть названа долгом, побудило их принять более привычное слово «обязанность». Фактически, есть два способа оказаться в долгу. Первый – взять взаймы у кого-либо; второй – получить деньги от третьего лица для передачи кому-то еще. Например, если бы я взял у вас в долг 1000 фунтов стерлингов, я был бы вашим должником до тех пор, пока не расплатился бы. Аналогично, если бы ваш друг отдал мне 1000 фунтов стерлингов для передачи вам, я бы также был вашим должником до тех пор, пока не отдал бы вам эти деньги. В первом случае я приобрел бы долг путем займа, во втором – меня сделал должником ваш приятель, доверив мне сумму денег, предназначенную для вас.

Павлу подходит последний вариант. Он ничего не брал взаймы у римлян, но Иисус Христос доверил ему Благую весть, предназначенную для них. Неоднократно в своих посланиях он пишет о том, что ему «вверено благовестие» (1 Кор. 4:1 и дал.; Гал. 2:7; 1 Фес. 2:4; 1 Тим. 1:11; Тит. 1:3). Правда, эта метафора скорее подразумевает управленческую (или опекунскую) функцию, нежели роль должника, однако подспудно здесь все же звучит именно эта мысль. Сам Иисус Христос сделал Павла должником, доверив ему Евангелие, и он был в долгу у римлян. Как апостол язычников, он был в особенном долгу у языческих народов: …должен и Еллинам и нееллинам [буквально: «варварам»], мудрецам и невеждам (14). Не совсем ясно, как нам следует относиться к такой классификации. Возможно, оба выражения подразумевают одни и те же различия этих групп, а, возможно, первое имеет в виду национальные, культурные и языковые различия, а второе – уровень интеллектуального развития и образования. В обоих случаях и то, и другое приложимо ко всему языческому миру. И, руководимый чувством долга перед ними, Павел пишет: Итак… я готов благовествовать и вам, находящимся в Риме (15).

Точно так же и мы в долгу перед миром, хотя мы и не апостолы. Если Евангелие пришло к нам (а оно пришло), мы не имеем права держать его при себе. Никто не вправе заявлять о своей монополии на Благую весть. Хорошая новость существует для того, чтобы ею делиться, и мы обязаны донести ее до других. Таково было самое первое побуждение Павла. Его горячее стремление исходило из осознания взятого на себя обязательства. Общеизвестно, что неуплата долга – низкий поступок, поэтому и мы должны быть такими же усердными в своем стремлении вернуть долг, как Павел.

2. Благая весть – это сила Божья к спасению (16)

Здесь Павел рассуждает о второй причине, побудившей его так горячо желать благовествования: Ибо я не стыжусь благовествования Христова, потому что оно есть сила Божия ко спасению всякому верующему, во-первых Иудею, потом и Еллину (16).

Некоторые толкователи настолько оскорблены тем, что Павел вообще мог стыдиться Благой вести, что готовы объявить это его заявление стилистическим приемом – литотой, то есть оборотом речи со специальным риторическим эффектом, где вместо положительной информации дается отрицательная. (Например, если кто-то говорит: «Не очень-то я счастлив», то это значит: «Я вовсе не рад, а огорчен и расстроен».) Поэтому Моффат так интерпретирует фразу Павла: «Я горжусь своим благовествованием». Однако такая попытка приглушить звучание слов Павла, хотя грамматически вполне допустима, психологически необоснованна. Сам Иисус предупреждал учеников, чтобы они не стыдились Его; следовательно, Он это предвидел (Мк. 8:38).

Павел в этом наставлял и Тимофея (2 Тим. 1:8,12). Однажды я слышал, как в проповеди на этот стих Джеймз Стюарт из Эдинбурга сделал интересное замечание: «Нет смысла заявлять, что ты чего-то не стыдишься, если ты уже не испытывал искушения этим». Несомненно, Павлу было знакомо такое искушение. Он пишет коринфянам, что он прибыл к ним «в немощи и в страхе и в великом трепете» (1 Кор. 2:3). Он знал, что благовестие о кресте было «глупостью» для одних и «камнем преткновения» для других (1 Кор. 1:18,23), потому что подрывало самоправедность и бросало вызов самооправданию. И поэтому где бы ни проповедовалось истинное Евангелие, оно всюду встречает противодействие, часто – презрение, а иногда – насмешки.

Как же Павел преодолел (и как нам преодолевать) искушение стыдиться Благой вести? Он отвечает так: только помня, что весть, которую люди презирают как ничтожную, в действительности «сила Бога ко спасению всякого верующего». Как мы об этом узнаем? Только через испытание ее спасающей силы на собственном опыте. Если Бог примирил нас с Собою во Христе, простил наши грехи, сделал Своими детьми, вложил в нас Святой Дух, начал изменять нас и ввел нас в Свое новое святилище, тогда как же можем мы стыдиться Благой вести?

Более того, благовестие Божье – это спасающая сила Бога для всякого верующего: сначала для Иудея, потом и Еллина. Спасающая вера, являющаяся обязательной реакцией на Благую весть, – это великий уравнитель, потому что все спасающиеся спасаются совершенно одинаковым путем – по вере (ср.: Рим. 3:22; 4:11; 10:4,11). Это одинаково справедливо и для иудеев, и для язычников; между ними нет различий в отношении спасения (Рим. 10:12; ср.: Гал. 3:28). Приоритетное положение евреев («сначала Иудею») обосновано и теологически, так как Бог избрал их и заключил с ними завет, и, следовательно, – исторически («…вам первым надлежало быть проповедану слову Божию…»; Деян. 13:46).

Три стиха (14–16), свидетельствующие о его страстном желании благовествовать в Риме, показывают нам, размышляющим над ними, корни этого нетерпения. Они – в убежденности Павла, что благовестие – это неоплатный долг всему миру и спасающая Божья сила. В первом факте он находил подтверждение своей обязанности (Благая весть была ему вверена); во втором – свою убежденность (если он сам получил спасение, то, значит, его могут получить и другие). И сегодня Благая весть – это и долг, требующий оплаты, и спасающая сила, которая переживается лично каждым. Лишь когда мы осозна́ем и прочувствуем эти истины, мы сможем вместе с Павлом сказать: «Я не стыжусь… Я обязан… Я готов поделиться Благой вестью с этим миром».

3. В благовестии открывается праведность Божья[92](17)

В нем открывается правда Божия от веры в веру, как написано: «праведный верою жив будет» (17).

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Chrysostom, p. 335.

Вернуться

2

Luther (1546), p. 365.

Вернуться

3

Calvin, p. 5.

Вернуться

4

Из перевода Нового Завета (1534) Уильяма Тиндала.

Вернуться

5

Augustine, Book VIII. 19–29, р. 146–153.

Вернуться

6

Roland H. Bainton, Here I Stand (Hodder and Stoughton, 1951), p. 45.

Вернуться

7

Ibid., p. 54.

Вернуться

8

В русском переводе Библии – «правда Бога». Рассуждение автора основано на английском переводе. – Примеч. пер.

Вернуться

9

Вероятно, Брюс Ф. Ф. дает свободный перевод (р. 57) рассказа Лютера о своем «откровении в башне», названном так потому, что происходило оно в башне Виттенбергского Черного монастыря. Впервые этот рассказ появился в 1545 г. в предисловии к виттенбергскому изданию его латинских трудов. Он приводится в американском издании: Luther’s Works, vol. 34 (M4hlenberg Press, 1960), pp. 336f.; а также: Fitzmyer, pp. 260f. Также см.: Gordon E. Rupp, The Righteousness of God: Luther Studies (Hodder and Stoughton, 1953), pp. 121f.

Вернуться

10

Дневник Джона Уэсли, 24 мая 1738 г.

Вернуться

11

Я благодарен доктору Полу Негруту из Орадеи (Румыния) за предоставленную мне возможность читать и цитировать его неопубликованную работу «Библия и вопрос о власти в Румынской православной церкви».

Вернуться

12

Barth, p. v.

Вернуться

13

См.: John Bowden, Karl Barth, Theologian (SCM, 1983).

Вернуться

14

Eberhard Busch, Karl Barth (1975; ET, SCM, 1976), p. 119.

Вернуться

15

Ibid., p. 44.

Вернуться

16

Ibid., p. 2.

Вернуться

17

Ibid., p. xi.

Вернуться

18

Quoted by Bruce, p. 58, and by Robinson, p. viii.

Вернуться

19

Bruce, p. 58.

Вернуться

20

Calvin, p. 5.

Вернуться

21

Впервые опубликована в 1976 г.

Вернуться

22

Ibid., p. 11ff, 78ff.

Вернуться

23

Stendahl, p. 27.

Вернуться

24

Ibid., p. 2.

Вернуться

25

Ibid., p. 14, 40, 80.

Вернуться

26

Ibid., p. 13.

Вернуться

27

Ibid., p. 4; cf. p. 28.

Вернуться

28

Ibid., p. 29.

Вернуться

29

Sanders (1977), p. 56.

Вернуться

30

Ibid., p. 39.

Вернуться

31

Stephen Neill and Tom Wright, The Interpretation of the New Testament 1861–1986 (Oxford University Press, 2nd edn., 1988), p. 374.

Вернуться

32

Sanders (1977), p. 420.

Вернуться

33

Ibid., p. 474.

Вернуться

34

Ibid., e. g. pp. 453ff., рр. 506ff.

Вернуться

35

Ibid., p. 491.

Вернуться

36

Ibid., pp. 547ff.

Вернуться

37

Ibid., p. 549.

Вернуться

38

Sanders (1983). See also Sanders (1991).

Вернуться

39

Ibid., p. 30.

Вернуться

40

Ibid., p. 156.

Вернуться

41

Sanders (1977), p. 146.

Вернуться

42

Ibid., p. 117.

Вернуться

43

Sanders (1977), p. 409.

Вернуться

44

Jacob Neusner and Bruce Chilton, ‘Uncleanness’, Bulletin for Biblical Research 1 (1991), pp. 63ff.

Вернуться

45

Hengel, p. 44.

Вернуться

46

Ibid., p. xi.

Вернуться

47

Sanders (1977), p. 426.

Вернуться

48

Статья XI.

Вернуться

49

Молитва смирения перед Святой Господней вечерей. – Примеч. пер.

Вернуться

50

Рассуждение автора основано на английском переводе. – Примеч. пер.

Вернуться

51

Рассуждение автора основано на английском переводе. – Примеч. пер.

Вернуться

52

Sanders (1977), p. 433. Cf. Sanders (1983), p. 148.

Вернуться

53

Räisänen, p. 11.

Вернуться

54

Ibid., p. 199.

Вернуться

55

Ibid., p. 69.

Вернуться

56

Räisänen, p. 264.

Вернуться

57

Dunn, vol. 38А, pp. lxiiiff.

Вернуться

58

Westerholm, pp.118ff., 167.

Вернуться

59

In Donfried, p.182.

Вернуться

60

Cranfield, vol. II. p. 819.

Вернуться

61

In Donfried, pp. 16ff.

Вернуться

62

Wedderburn (1988), p. 5.

Вернуться

63

Wright, p. 234.

Вернуться

64

Cranfield, vol. II, p. 818.

Вернуться

65

Suetonius, Life of Claudius (c. AD 120), 25.4.

Вернуться

66

Wedderburn, p. 50.

Вернуться

67

Ibid., p. 62.

Вернуться

68

Hengel, p. 86.

Вернуться

69

Sanders (1991), p. 66.

Вернуться

70

В русском переводе Библии используется второе название этого дерева – маслина. – Примеч. ред.

Вернуться

71

В русском переводе Библии – «Павел, раб Иисуса Христа…» Рассуждение автора основано на английском переводе. – Примеч. пер.

Вернуться

72

Barrett, p. 16

Вернуться

73

Nygren, рp. 45f.

Вернуться

74

Luther (1515), р. 4.

Вернуться

75

Calvin, p. 15.

Вернуться

76

В русском переводе Библии – «…Который родился от семени Давидова по плоти и открылся Сыном Божиим в силе, по духу святыни, чрез воскресение из мертвых, о Иисусе Христе Господе нашем». Рассуждение автора основано на английском переводе. – Примеч. пер.

Вернуться

77

Это выражение берет начало в 2 Цар. 7:12 и далее, где Бог обещал укрепить трон Давида навечно; это обетование было подхвачено пророками (напр.: Пс. 88; Ис. 9:6 и дал.; 11:1, 10; Иер. 23:5 и дал.; и Иез. 34:23 и дал.; 37:24 и дал.) и далее развито в кумранской литературе. Исполнение его см. в Новом Завете (Мф. 1; Мк. 12:35 и дал.; Лк. 1,2; Ин. 7:42; Деян. 2:29 и дал.; 13:22 и дал.; 2 Тим. 2:8; Отк. 5:5; 22:16).

Вернуться

78

Напр.: Cranfield, vol. I, p. 62.

Вернуться

79

Nygren, p. 51; ср.: 2 Кор. 13:4.

Вернуться

80

В русском переводе Библии – «…чрез Которого мы получили благодать и апостольство, чтобы во имя Его покорять вере все народы». Рассуждение автора основано на английском переводе. – Примеч. пер.

Вернуться

81

В русском переводе Библии – «покорение вере». – Примеч. пер.

Вернуться

82

В английской грамматике определенный артикль перед существительным конкретизирует данное явление или понятие, выделяя его из среды аналогов, то есть «именно эта, такая вера». – Примеч. пер.

Вернуться

83

Определенный артикль в английском тексте отсутствует. – Примеч. пер.

Вернуться

84

В рассматриваемом здесь английском выражении «obedience of faith» присутствует предлог «of» – признак родительного падежа последующего существительного «вера». – Примеч. пер.

Вернуться

85

Murray, vol. I, p. 14.

Вернуться

86

В русском переводе Библии – «ради имени Его». Рассуждение автора основано на английском переводе. – Примеч. пер.

Вернуться

87

Neill, p. 2.

Вернуться

88

Cranfield, vol. I, p. 79.

Вернуться

89

В русском переводе Библии – «…чтобы иметь некий плод и у вас» (13). Рассуждение автора основано на английском переводе. – Примеч. пер.

Вернуться

90

Murray, vol. I, p. 24.

Вернуться

91

From The Acts of Paul and Thecla, included in The Apocryphal New Testament, ed. M. R. James (Clarendon, 1924; corrected edition, 1953), p. 273. Cf. 2 Cor. 10:10; Gal. 4:13ff.

Вернуться

92

В русском переводе Библии – «правда Божия». Рассуждение автора основано на английском переводе. – Примеч. пер.

Вернуться