Владимир Шлома
Армейские рассказы

Бершеть,

или не состоявшийся перевод в Забайкалье

Бершеть – это небольшой поселок в сорока километрах от Перми, где в свое время располагался военный городок 52-й ракетной дивизии, который назывался «Звездным». Сам поселок состоял из пяти двухэтажных домиков, расположенных на бугорке за военным городком. С одной стороны городка протекала небольшая речушка, по колено глубиной, которую местные жители называли «Портянка», с остальных трех сторон стоял лес, который начинался буквально через двадцать метров от крайних домов. Дома все были пятиэтажные и стояли вдоль четырех компактно расположенных улиц. В городок вели две дороги: со станции «Юг», и с поселка «Юг», расположенного в противоположной стороне от станции. В какую сторону ни поедешь, все равно попадешь на «Юг». Грибов и малины в лесу было немерено. Вот только, как говорили местные, здесь до июня еще холодно, а после июня уже холодно. Зато в июне стояла такая жара, что на опушках леса выгорало абсолютно все, и деревья стояли желтыми.

Я получил назначение в Бершеть сразу после окончания Харьковского высшего командно-инженерного училища. Вернее, не совсем сразу. На мандатную комиссию по распределению мы заходили по абсолютно справедливой очередности: по среднему баллу оценок в приложении к диплому. Я заходил шестнадцатым из 120-ти человек. На этом справедливость и закончилась. Мне объявили, что я назначен в Уральский военный округ, и все, больше никакой информации. Ни должности, ни места службы, ничего. Сказали, что все остальное мы узнаем после отпуска. После отпуска выяснилось, что я назначен на должность начальника расчета регламентных работ в Отдельную эксплуатационно-регламентную группу (ОЭРГ) 52-й ракетной дивизии. Должность старшего лейтенанта. Как позже выяснилось, многие из тех, которые учились еле-еле на тройки, поехали на капитанские должности в Москву и Подмосковье. В Бершеть еще приехали Володя Балашов, Саша Мясоедов, Юра Гармаш, Виктор Овчаров, Володя Васильченко, Женя Терентьев, выпускник второго факультета, с которым я был знаком еще со времени поступления в училище. В общем, одиноко не было.

А в ОЭРГ кроме меня приехало еще три лейтенанта: Володя Васильченко, Коля Богачев и Саша Вольф. Васильченко и Богачев – на такие же должности, как и я, а Вольф – на должность начальника расчета параметрического контроля. До нашего приезда в нашем отделении регламентных работ и параметрического контроля было всего два офицера: начальник отделения – капитан Василий Михайлович Саломатов, и начальник расчета параметрического контроля – старший лейтенант Витя Ефимов, который уже семь лет ходил в этом звании. Рассказывали, что лет пять назад его уличили во вредительстве, хорошо, что уже был не 37-й год, иначе бы расстреляли. Витю поймали на месте преступления, когда он шилом проделывал дырки в свинцовой оболочке кабелей связи. Все связные кабели содержатся под давлением воздуха, чтобы, при небольшом повреждении, вода не попадала в кабель, и он не замок. Так вот, Витя делал так, чтобы все кабели замокли, и дивизия осталась без связи. Это было чистейшее вредительство. Судить его не стали, но начальник связи дивизии, подполковник Котельников, пообещал Вите, что пока он начальник связи, капитанской должности ему не видать, как своих ушей, и слово свое сдержал.

Начали дружно осваивать новые для нас специальности. Среди нас в лучшую сторону выделялся только Володя Васильченко, он еще в училище был «самоделкиным», изготавливал электрические гитары и усилители для курсового ВИА, а здесь изготавливал пульт для дежурного по ОЭРГ, остальные были примерно на одном уровне. С этого периода запомнился только один эпизод. Когда Саша Вольф вернулся со своего первого регламента, где он был в качестве стажера, командир ОЭРГ майор Транин спросил его: «Ну как товарищ Вольф, освоились?» Ответ Саши меня очень удивил: «Так точно, товарищ майор, сам делать еще не могу, но руководить уже могу». Как можно руководить если ни черта в этом не соображаешь?

Во время подготовки к самостоятельной работе я встретился еще с одним вредителем. Начальник ОЭРГ майор Транин попросил меня сходить вместе с сержантом Фокиным, со второго отделения, на линию воздушной связи в деревню Кояново, и проконтролировать его работу. Дивизия обеспечивала сельсовет Кояново телефонной связью, и вот последний месяц эта связь постоянно пропадала, а это был единственный телефон в поселке, при его отсутствии жители даже скорую помощь не могли из Перми вызвать. На устранение этих обрывов сержант ходил один, самостоятельно, но проходило день или два после ремонта линии, и связь опять пропадала. Мы с сержантом шли по проселочной дороге на Кояново и визуально осматривали столбы и провода этой линии, расположенной вдоль дороги. Дошли до места, где линия, с помощью подземной кабельной вставки, переходила через дорогу. На двух столбах, расположенных на противоположных сторонах дороги, находились кабельные коробочки с крышками, защищающими их от дождя, через которые кабель и соединялся с воздушной линией. Сержант проверил эти коробочки, и в одной из них обнаружил обрыв. Устранив обрыв, он связался, с помощью переносной телефонной трубки с номеронабирателем, с дежурным по связи, и доложил об устранении обрыва. Мне сказал, что все сделал и можно идти домой. Я поднялся на столб, чтобы проверить его работу, и увидел картину маслом: из двух проводов, прикручен винтом был только один, второй был просто подведен под шайбу, за счет которой он, кое-как, и держался; под крышку коробочки была подставлена палочка, с таким расчетом, чтобы, при первом же порыве ветра, она вылетела и, при падении, сбила не закрепленный провод. Сержант был на хорошем счету, и зачем он это делал, я так и не понял, но это тоже было явное вредительство. После этого сержант закрепил провода как положено, и мы пошли домой, больше обрывов этой связи не было. Сержанту до дембеля оставалось служить две недели, и он умолял меня никому об этом не рассказывать, боялся, что замполит напишет об этом его родителям. Я его пожалел и не стал никому об этом рассказывать.

Жили мы дружно, женатые периодически ходили друг к другу в гости. Васильченко был холостой, и в нашу компанию не входил, но к нам присоединился еще один лейтенант, наш сосед, Генка Иванов. Через некоторое время заметили, что в гостях у Вольфов никто из нас не был, хотя они приходили к нам часто. Анализ их посещений показал, что они ходят к нам в гости строго в определенные дни: к нам в среду и субботу, к Богачевым во вторник и пятницу, а к Ивановым в четверг и воскресенье. Оказалось, что Вольфы завтракают и обедают в офицерской столовой, а дома ужинают только в понедельник, консервами, которые им присылают из Питера, а все остальные дни – по очереди у друзей, то есть у всех нас, дома они ничего не готовят. Его жена Жанна, еврейка с совиным носом, считающая себя красавицей и убедившая в этом Сашу, боялась испортить маникюр, поэтому к приготовлению пищи даже на притрагивалась. Один раз мы все-таки набились к ним в гости, но готовить ужин пришлось нам самим.

Я быстро изучил все средства связи, на которых нужно было проводить регламенты и устранять неисправности, при этом, по тем работам, которые еще не освоил, не стеснялся учиться у хорошо подготовленных солдат. Соответственно, обучал солдат всему, что знал и умел сам. Со временем, наш расчет начал выделяться в лучшую сторону. В тех полках, где мы проводили регламенты, в межрегламентные периоды неисправностей практически не было, а все неисправности мы устраняли с первого раза, в то время как у других расчетов и неисправностей было много, и на неисправности они по несколько раз выезжали, устранить неисправность с первого раза у них почему-то не получалось. Командиры полков это заметили и начали просить майора Транина присылать к ним в полк на регламенты и устранение неисправностей именно наш расчет. Транин им объяснял, что полки закреплены за расчетами, и каждый расчет едет в закрепленный полк, если только не возникает какой-либо накладки. Кроме того, Шлома, то есть я, не в состоянии ездить один на все неисправности. Почему у других получается хуже, чем у нас, я, честно говоря, не понимал, вроде бы работали все одинаково, я часто брал с собой на неисправности солдат из других расчетов, и все было нормально. Картина прояснилась, когда к нам приехал начальник войск связи армии полковник Бури, и собрал нас, лейтенантов, на совещание. Прежде всего он поинтересовался, с каким средним баллом мы закончили училище. У Вольфа, закончившего академию им. Можайского, средний балл был самым низким – 3,2. У Богачева, закончившего Киевское училище связи – 3,4. У Васильченко, с которым мы учились вместе, балл был 3,5, а у меня – 4,75. Вот теперь мне все стало понятно, знаний то у ребят нет, все на интуиции держится.

В ОЭРГ появился «стукач», очень неприятное явление. Транину кто-то докладывал обо всем, что происходило в подразделении. Под эту раздачу однажды попал и я. Возвращаясь из полка после устранения неисправности, я заехал в одну из деревень, чтобы в магазине купить для жены грецкие орехи, сделав при этом крюк примерно в десять километров. На следующий день Транин выдрал меня как «сидорову козу», грозился вычесть из зарплаты деньги за перерасходованный бензин. В принципе, я понимал командира, с бензином у нас была напряжёнка, каждый литр был на счету. В то время шла борьба за экономию горючего. В каждую машину, независимо от дальности поездки, заливали всего 20 литров бензина, а этого бензина, при поездке в дальние полки, хватало только для поездки в одну сторону. На возвращение домой бензина уже не было. Поэтому, командиру приходилось записывать в наряд на выезд все автомашины, даже те, которые уже несколько лет стояли без двигателей, потом бензин ведрами переливали в те автомашины, которым действительно нужно было ехать на выезд. Вот так и выкручивались. Поэтому его гнев был понятен, непонятно только было, какая сволочь об этом донесла. Грешили на то, что это кто-то из солдат или сержантов. Не могли же этим заниматься прапорщики, и тем более офицеры. Стукач успешно «трудился» года полтора. Однажды утром, перед ежедневным построением, ко мне подошел наш автомеханик, прапорщик Валерка Тахтаманов, и сказал: «Я кажется знаю кто стучит. Ты не замечал, что если кто-то опаздывает на построение, то крик стоит до небес, а Вольф опаздывает почти каждый день, но Транин ему даже замечаний не делает. По-моему, это он стучит». Я с его мнением не согласился, где это видано, чтобы офицер стучал на своих товарищей.

– Да они оба евреи, – возразил Валерка, – вот и снюхались.

– Давай проверим, когда придет Вольф, я вам двоим расскажу, что ночью не ночевал дома, жена устроила скандал, и собирается идти в политотдел. Посмотрим, что будет.

Так и сделали, мы с Валеркой знали, что информация ложная, а Саша не знал. Через полчаса Транин вызвал Валерку в кабинет и начал отчитывать за непотребное поведение. Стукачество подтвердилось. Для меня это был шок. Я вспомнил, о поездке за орехами я сам Сашке рассказывал, вот это «друг». После этого случая, вся наша компания перестала приглашать Вольфов в гости. Они еще некоторое время ходили без приглашений, но хозяева делали вид, что сильно заняты и ужинать еще не собираются, даже попить чай не предлагали, и Вольфы перестали ходить по гостям.

Прошло два года. Василий Михайлович перешел на майорскую должность в другое подразделение, а меня назначили на его место. На моей прежней должности никого не было. Поэтому мне приходилось работать и за начальника отделения, и за начальника расчета, я по-прежнему ездил и на регламенты, и на устранение неисправностей. Так я проработал месяца три или четыре. В этот период и пришла разнарядка на замену офицера с моей должности на Забайкалье. Вопрос замены решала специальная комиссия, в которую входило командование дивизии и все командиры полков. Перед этой комиссией я и предстал. Прежде всего меня спросили, есть ли у меня какие-либо уважительные причины, по которым я не могу ехать в Забайкалье? Я ответил, что таких причин у меня нет, жаль только бросать налаженную здесь работу. С этим меня и отпустили, сказав, что решение комиссии до меня доведут.

В Забайкалье я не поехал, вместо меня поехал Саша Вольф. К этому времени он был уже холостым. Накануне, его Жанна стала себя плохо чувствовать, он взял в кассе взаимопомощи 1000 рублей и отправил ее на Юг подлечиться. Когда она вернулась, ей стало еще хуже. Саша залез в кассу взаимопомощи еще на 1000 рублей и еще раз отправил Жанночку в санаторий. Обратно она уже не вернулась. Не подумайте плохого, она там вышла замуж, оставив Саше немаленькие, по тем временам, долги. В любом случае, Саше крупно повезло, он поехал на повышение: с должности старшего лейтенанта на капитанскую, здесь на капитанскую должность Транин его вряд ли поставил бы, несмотря на все его «стукаческие» заслуги. Транин был умным мужиком и себе в ущерб никогда ничего не делал.

Командиры полков мне сказали, что это они не отпустили меня в Забайкалье. Все командиры полков проголосовали против моего перевода.

– Мы им прямо сказали, – говорили они, – как можно отдать лучшего в дивизии специалиста по связи? А у нас кто будет ремонтировать? Что, будем как в поговорке: «Отдай жену дяде, а сам иди к ….., чужой тете?»

Я до сих пор горжусь этим обстоятельством. По-моему, в нашей дивизии это был первый такой случай.

Позже я был назначен заместителем командира ОЭРГ по боевому управлению, а на мое место назначили Володю Васильченко, жизнь продолжалась. Уже будучи преподавателем Серпуховского военного командно-инженерного училища, я встретился с подполковником Власенко, заместителем командира полка из Бершети, который приезжал в училище к сыну.

– А ведь знаешь, – сказал он мне, – я прослужил там еще больше десяти лет, но специалиста по связи лучше тебя у нас не было. Мы тебя потом часто вспоминали.

Приятно было такое услышать. Значит я не зря там трудился, люди мою работу добрым словом вспоминают.

Бикус и Верзилов

Когда я приехал в Бершеть, в дивизии еще служили два участника Великой Отечественной войны, начальник тыла дивизии полковник Бикус и комендант гарнизона майор Верзилов. Оба заслуженные люди, орденоносцы. Оба неординарные личности.

Майор Верзилов представлял собой образец строевого офицера, опрятный, подтянутый, практически всегда в сапогах и при портупее. Весь его внешний вид казалось говорил: «Делай как я». Это был до мозга костей преданный службе офицер. В его подчинении находился комендантский взвод, солдаты которого несли службу на двух въездных контрольно-пропускных пунктах и в патрулях, и гауптвахта. В комендантский взвод он набирал исключительно выходцев из Средней Азии, считая, что они более добросовестные и более преданные, чем выходцы из других республик. И они всегда оправдывали его надежды, честно выполняли свои обязанности, по-моему, их даже не нужно было контролировать, они сами контролировали и друг друга, и назначаемых для руководства ими офицеров – начальников патрулей. Я убедился в этом на личном примере, когда первый раз был назначен начальником патруля на автомобиле. Патрулирование я закончил в дальней точке маршрута и немного не рассчитал со временем, если возвращаться в комендатуру по маршруту, то я опоздаю к установленному сроку, а автомобиль нужен для следующего патруля. Дал команду водителю возвращаться более коротким путем. Мои патрульные меня тут же предупредили: «Товарищ лейтенант, у Вас будут неприятности. Майор Верзилов не любит, когда патруль ездит не по маршруту». Пришлось возвращаться по маршруту. Я понял, что о всех моих действиях во время патрулирования будет подробно доложено коменданту гарнизона, рисковать не стоило, лучше опоздать.

Особой гордостью в нашем гарнизоне была гауптвахта, она была образцово-показательной. Все было организовано строго по уставу, от подъема до отбоя. Ни одно нарушение, даже самое маленькое не проходило мимо внимания коменданта, и за каждое нарушение сидельцам добавлялся срок, как минимум еще на трое суток. Редко кому, получившему трое суток ареста, удавалось выйти через пятнадцать суток, большинство выходило только через месяц. Майор Верзилов всеми доступными ему способами старался перевоспитать нарушителей дисциплины, чтобы запомнили и больше дисциплину не нарушали.

Приказом Министра Обороны СССР майору Верзилову, как участнику войны, было присвоено звание «подполковник», на один ранг выше занимаемой должности, но майор отказался надеть подполковничьи погоны.

– Я еще не навел должный порядок в гарнизоне, – сказал он командиру дивизии, – надену погоны подполковника, когда наведу порядок.

И начал исполнять свои служебные обязанности с еще большим рвением, меры воздействия на нарушителей дисциплины стали еще более строгими. Гауптвахты солдаты и сержанты боялись как огня. Только через год майор Верзилов надел погоны подполковника, видимо посчитав, что нужный порядок в гарнизоне наведен.

Еще через год на квартиру к подполковнику Верзилову приехала группа солдат-строителей. Дома была только жена, комендант, на рейсовом автобусе, уехал в Пермь по личным делам. Ей строители и сообщили, что у них дембельский аккорд, подполковник приказал им за один день перестелить пол в большой комнате. На ее возражения, что он ей ничего не говорил, ее успокоили, к его приезду они все закончат. За дело взялись очень дружно, быстро перетащили всю мебель в маленькую комнату, быстро сняли старые доски и лаги. Сделали все буквально за пару часов, обещали так же быстро и новый пол настелить. Погрузили весь старый хлам в грузовик и уехали, пообещав после обеда привезти новые доски и лаги. Больше они не приехали, так как после обеда они уехали домой на дембель. Это была их маленькая месть коменданту гарнизона за порядки на гауптвахте. Восстанавливать пол коменданту пришлось за свой счет.

Через некоторое время подполковник Верзилов тихо и незаметно уволился в запас. Несмотря на все кажущиеся странности, комендант был честным и добросовестным офицером, который искренне верил в справедливость того, что делал.

С начальником тыла я долгое время вообще не сталкивался. Впервые я побывал в его кабинете, когда он проводил инструктаж комиссии по проверке продовольственной службы дивизии, в которую был назначен и я. Проверка прошла нормально, существенных нарушений выявлено не было, вскрыто было только странное списание двух с половиной тонн рыбы. В акте на списание было записано, что эта рыба протухла, в головах завелись черви, поэтому ее списали и скормили свиньям на подсобном хозяйстве. Чтобы сравнить вес полученной и списанной рыбы подняли накладную, в которой было записано: «рыба без голов». Вот такой небольшой казус. О результатах проверки доложили полковнику Бикусу, и все об этом забыли. Второй раз я попал в его кабинет уже будучи старшим лейтенантом, начальником отделения регламентных работ и параметрического контроля, пытаясь решить вопрос нормального питания своих солдат и сержантов. А перед этим в пермской газете появился фельетон «Иван на вертолете», в котором описывался подвиг одного высокопоставленного полковника, который, будучи вооруженным только одним автоматом, с вертолета охотился на целое стадо лосей, и, благодаря своим высоким профессиональным навыкам, легко с ними справился. Наши вертолетчики сказали, что этот фельетон про Бикуса, это он с вертолета на лосей охотился.

Наше отделение занималось проведением регламентов и устранением неисправностей на средствах связи во всех полках дивизии. Почти каждый день один или два расчета выезжали на устранение неисправностей, обычно выезжали после завтрака и возвращались к ужину, а обедали в том полку, в который выезжали. В полках кормили не только солдат, но и нас, офицеров. Потом вышел приказ Министра Обороны, запрещающий кормить тех, которые не стоят на довольствии в данной части, и в полках нас кормить перестали. Сначала я пытался брать с собой чай и бутерброды на ту группы, с которой выезжал, обычно это водитель и два специалиста, но скоро понял, что мой семейный бюджет такие расходы не потянет. Поскольку устранение неисправностей, это работа всегда не плановая, то планово поставить на довольствие нужное количество солдат в нужный полк было невозможно. В результате введения в действие этого приказа, мои солдаты и сержанты в обед оставались голодными, некоторые были голодными каждый день. Терпеть такое я не мог, и обратился к своему непосредственному начальнику майору Транину, но тот не знал, что делать в этой ситуации. Я попросил разрешения обратиться с этим вопросом к полковнику Бикусу. И вот я опять в кабинете начальника тыла дивизии. Полковник тоже сказал, что он не может нарушать приказ Министра Обороны и никакого выхода их создавшейся ситуации не видит. Я попросил выдавать нам на выезды так называемый дополнительный паек, состоящий обычно из буханки хлеба и куска сала, но и на это получил отказ, ведь выдавать нужно будет каждый день и не одному расчету, это слишком большой расход. Тогда я предложил на выезжающих в столовой продукты в котел на обед не закладывать, а вместо них выдавать нам сухой паек. Предложение также не прошло, снимать солдат с довольствия можно только на сутки, только на обед нельзя, но если снимать на сутки, то некоторые из моих солдат вообще без горячей пищи останутся. Полковник Бикус меня понимал, и всячески сочувствовал, но помочь ничем не мог, ну не мог же он нарушить приказ Министра Обороны.

Бедным моим солдатам пришлось мучиться без обедов еще с полгода. Иногда мне удавалось уговорить командира дежурных сил полка покормить моих солдат хотя бы первым, но чаще приходилось делиться с ними своими бутербродами и чаем. Однажды у нас в дивизии проводил партийную конференцию Член военного совета армии генерал Зеленов, и я присутствовал на этой конференции как секретарь партийной организации. Я решил воспользоваться своим правом обращаться в вышестоящие партийные органы без разрешения на то командира, в отличие от обращения к вышестоящим командирам, к которым я мог обратиться только с разрешения командира. После конференции я подошел к генералу, попросил у него помощи, каким-либо образом решить вопрос, чтобы моих солдат в обед кормили на выездах. Присутствующий при разговоре наш начальник политотдела начал наступать мне на ногу, намекая, чтобы я замолчал.

– Он хотел сказать, что это офицеров не кормят на выездах, солдат у нас всегда кормят, – пытался он увести разговор в сторону.

– Да нет, товарищ генерал, – возразил я, – на выезды я беру с собой чай с бутербродами, и мне этого достаточно. Не кормят именно моих солдат, и они каждый день в обед остаются голодными.

– Ну если речь идет о солдатах, то это полное безобразие, – сказал генерал начальнику политотдела, – немедленно найдите выход из этой ситуации и мне доложите.

Выход нашли уже на следующий день. Майор Транин стал каждый день снимать с довольствия четыре человека, и на них получать сухой паек. Эти сухие пайки и стали выдавать солдатам на выезды. Оказалось, что в подразделении, где питается 120 человек, можно запросто прокормить еще четверых, не стоящих на довольствии.

А тем временем полковнику Бикусу пришло время увольняться в запас, в честь этого события на плацу была построена вся дивизия. Все было очень торжественно, вынесли боевое знамя дивизии, полковник встал на колено и, прощаясь со знаменем, поцеловал его, потом попрощался и со всем личным составом. К отъезду он готовился тщательно. С контейнерами он не стал заморачиваться, на шестой площадке он загрузил два крытых железнодорожных вагона. В основном там были стройматериалы, личные вещи из квартиры и некоторые дефицитные вещи из военторга, типа ковров. Когда командиру дивизии, генералу Друкареву, доложили об этих двух вагонах, он сначала не поверил, и поехал на шестую площадку, чтобы самому в этом убедиться. Осмотрев груз, приказал выгрузить две двухсот литровые бочки спирта – не положено по мерам пожарной безопасности. На все остальное махнул рукой.

– Оно ему все боком вылезет, – сказал он с досадой.

И полковник Бикус уехал, куда-то под Харьков.

Через пару лет мы с женой встретили его в Харькове, странным для меня было то, что он не только узнал меня, но даже фамилию помнил, видно сильно я тогда достал его с вопросом обедов для солдат. Он поинтересовался делами в дивизии и моими лично, сказал, что у него тоже все хорошо, имеет трехкомнатную квартиру в Харькове.

А еще через пару лет, в дивизии прошел слух, что полковника Бикуса посадили, дали семь лет с конфискацией имущества. Говорили, что он под Харьковом купил себе дачу за 75 тысяч рублей, и этой покупкой заинтересовалось КГБ, где подсчитали, что честным трудом они с женой даже за две жизни не смогли бы скопить такую сумму, в итоге семь лет за воровство в крупных размерах, от более строгого наказания полковника спасло только то, что он был ветераном войны. Генерал Друкарев оказался прав, все наворованное вылезло ему боком.

Идентичные разъемы

Я, со своим расчетом, проводил очередной регламент на командном пункте четвертого полка. На второй день регламента случилось одно неприятное событие – нарушение мер безопасности, которое могло привести к гибели двух солдат. Радиоприемники тогда были еще ламповые, и, для обеспечения заданных для них параметров, во время регламента нужно было контролировать параметры всех радиоламп, что мы и делали с помощью прибора Л1-3. Два солдата, одним из которых был очень опытный старослужащий солдат Янышев, с этим прибором расположились на небольшом деревянном помосте, который располагался в коридоре, между труб сантехнических систем, перед входом в главный зал. Поскольку прибор также был ламповым и сильно грелся, нужно было во время работы открывать для проветривания две боковые крышки, что они и сделали. А вот с заземлением прибора они схалтурили, штатного провода заземления по длине не хватило, нужно было с помощью болта с гайкой соединить два таких провода заземления, но они пошли по пути наименьшего сопротивления и заземлили прибор двумя кроссировочными проводами небольшого диаметра. Во время работы с прибором, в нем произошел пробой напряжения 220 В на корпус прибора. Такой пробой произошел единственный раз в моей практике, хотя теоретически, о возможности такого пробоя я знал. Кроссировочные провода, приспособленные для заземления, сгорели моментально, одна из открытых боковых крышек, которая касалась трубы, к ней приварилась, после чего выбило автомат защиты и свет в коридоре погас. Нас всех спасла, меня от тюрьмы, а солдат от поражения током, эта, приварившаяся к трубе, крышка, которую потом пришлось отпиливать от трубы ножовкой.

Еще меня, во время этого регламента, напрягало то, что вместо моего штатного специалиста по ЗАС сержанта Зуева, который находился в краткосрочном отпуске, на регламенте был специалист из другого расчета, сержант Филиппов, моральные устои которого были мне неизвестны. Все дело в том, что, для промывки контактов аппаратуры, я выдавал своим подчиненным спирт. Его расходование теми, кто работал в главном зале, я мог контролировать, а вот расходование спирта специалистом ЗАС, который, кстати получал его больше всех вместе взятых, по 200 г на каждый комплект аппаратуры, контролировать я не мог, во-первых, он работал в соседнем с командным пунктом сооружении, а во-вторых, у меня не было допуска к этой аппаратуре, и я вообще не мог контролировать работу специалистов ЗАС. Я опасался, чтобы Филиппов не хлебнул во время работы этого спирта, и, в пьяном виде, куда ни будь не влез под напряжение. Раньше я уже обращался к старшему помощнику начальника связи дивизии по ЗАС майору Семенову с просьбой разрешить мне контролировать работу специалистов ЗАС, но он мне в этом отказал, не положено. Он их сам лично инструктирует, поэтому я могу не волноваться, все будет нормально, сказал он мне.

Но не зря говорится, что беда одна не приходит, в последний день регламента сгорел второй комплект аппаратуры ЗАС. Как мне объяснил Филиппов, он перепутал разъемы. Как позже выяснилось, эта аппаратура запитывалась от двух напряжений: 220 В, и 24 В. Два абсолютно одинаковых разъема располагались, рядом. Филиппов отстыковал их оба сразу, и промыл спиртом, чего вообще не нужно было делать, разъемы силовых кабелей спиртом никогда не промывали, тем более под напряжением, как он сделал, могло ведь и убить. Вот и личный инструктаж майора Семенова. После того, как разъемы высохли, Филиппов их пристыковал обратно, но при этом перепутал, напряжение 220 В попало туда, где должно было быть 24 В, в итоге, после включения аппаратуры, с нее пошел дым. Налицо было нарушение конструктивных требований к аппаратуре, допущенное еще на этапе ее проектирования, ведь запрещено ставить рядом идентичные разъемы, при перепутывании которых может случиться авария или выход аппаратуры со строя. Но нам от этого было не легче, аппаратуру нужно было ремонтировать.

На следующий день мы с Филипповым поехали в полк ремонтировать аппаратуру. Поскольку у меня не было допуска к аппаратуре ЗАС, то Филиппов, вместе с таким же специалистом из полка, пытались ее отремонтировать, а я весь день просидел в главном зале командного пункта, разговаривая со старым, как мне тогда казалось, подполковником, командиром дежурных сил полка, который поведал мне по секрету одну жуткую историю, которая случилась в ракетных войсках лет пять назад, как раз из-за подобного конструкторского нарушения. Но об этом чуть позже, а сейчас о ремонте. В первый день, два крупных специалиста по ЗАС, найти неисправность не смогли, о чем вечером и было доложено майору Семенову. Было понятно, что сами эти специалисты ничего не найдут, я предложил майору Семенову оформить на меня допуск к этой аппаратуре. Два дня мы никуда не ездили, а в понедельник Семенов вручил мне небольшой лист бумаги за подписью начальника штаба дивизии, на котором было написано, что я имею право входа в спецаппаратные ЗАС всех полков дивизии для ремонта аппаратуры и контроля за проведением регламента. Мы с Филипповым приступили к ремонту, прежде всего мне нужно было изучить эту аппаратуру, так как раньше я ее в глаза не видел, поэтому первый день ушел на ее изучение, и еще пять дней на ее ремонт. В итоге мы заменили порядка пятнадцати сгоревших модулей, находили один, заменяли на исправный, потом искали следующий и опять заменяли. Причем, аппаратура оказалась устаревшей конструкции, модули не вставлялись в разъем, как в современной аппаратуре, а запаивались, причем, на каждом модуле было около сорока контактов, которые сначала нужно было распаять, а потом запаять на новый модуль. Поэтому, я искал неисправные модули, а Филиппов их перепаивал, вот так неделю и провозились, пока устраняли эту неисправность.

История, рассказанная старым подполковником

Пять лет назад в дивизии случилось ЧП, в одном из полков, во время регламента, запустились двигатели ракеты, и она, на остатках топлива, вышла из шахтной пусковой установки, поднялась метров на сто, завалилась на бок и упала возле ограждения пусковой установки. Головная часть ракеты перед регламентом была отстыкована, а топливо слито, слава богу никто не пострадал. ЧП случилось во время обеденного перерыва, поэтому в оголовке шахты никого не было, кроме одного сержанта, который случайно там задержался.

Для разбора ЧП в дивизию выехал сам Главнокомандующий РВСН маршал Советского Союза, Николай Иванович Крылов. Все командование дивизии на вертолете вылетело его встречать в аэропорт города Перми, но затянули с согласованием посадки вертолета в аэропорту, поэтому вылетели с небольшим опозданием. Приземлившись в аэропорту Перми, и видя, что его никто не встречает, маршал Крылов попросил машину у начальника аэропорта, и на его волге поехал в дивизию. На въездном КПП находились только два солдата-контролера, один из них уже спал, а второй был очень бдительным, но плохо говорил на русском. Он попросил маршала показать ему пропуск, которого у маршала естественно не было, и солдат маршала не пропустил.

– Я самый главный ваш начальник, – убеждал маршал солдата, – ты должен меня пропустить.

– Нэт, я тыбэ нэ знаю, – отвечал солдат, и доходчиво объяснил маршалу, что у него начальник майор Верзилов, который приказал без пропуска никого не пускать.

– А майору Верзилову ты можешь позвонить? – спросил маршал.

– Могу.

– Ну тогда позвони ему, а потом передай мне трубку, попросил маршал.

Так и сделали, после разговора с комендантом гарнизона, маршала Крылова наконец-то пропустили через КПП. Командиру дивизии он сразу же объявил выговор, а солдату-контролеру пятнадцать суток отпуска. Начальник строевого отдела потом долго бегал по всем начальникам, пытаясь уточнить, как ему оформить такой отпуск, ведь солдату было положено только десять суток отпуска. Все начальники советовали ему съездить в Москву и задать этот вопрос тому, кто этот отпуск объявил.

Маршала поселили в гостинице, расположенной в жилом городке дивизии.

– Товарищ маршал Советского Союза, мы Вас поселили в лучший наш номер-люкс, – сообщил ему начальник политотдела.

Маршал огляделся и спросил его: «Ну и где телевизор, если это номер-люкс?»

– Сейчас будет, – ответил начальник политотдела.

Из кабинета начальника политотдела телевизор перенесли в номер-люкс. Вечером маршал еще раз побеспокоил начальника политотдела.

– Что-то я не вижу в номере холодильника, – сказал он.

Холодильника в кабинете у начальника политотдела тоже не было, пришлось принести его из кабинета командира дивизии.

Расследование продвигалось туго. Хотя всем было понятно, что в произошедшем каким-то образом замешан находившийся в оголовке при запуске двигателей сержант, несмотря на все старания сотрудников КГБ, он ни в чем не сознавался.

– Я собирал ключи, когда услышал звук запускающихся двигателей, – говорил он, потом все заволокло дымом, и я еле успел надеть изолирующий противогаз.

Ему не верили, но доказать ничего не могли. Маршал Крылов решил лично побеседовать с этим сержантом.

– Сынок, – сказал он, – ты ничего не бойся. Даже если ты что-то сделал неправильно, тебя никто на накажет, я тебе это обещаю. Но могли погибнуть люди, ведь по чистой случайности все обошлось без жертв. Чтобы подобного не произошло в других частях, я должен знать, что случилось. Рассказав правду ты спасешь жизни многих людей.

И сержант сознался. Опаздывая на обед, он отстыковал сразу два расположенных рядом разъема, чтобы сократить время их сушки после промывки спиртом, хотя должен был отстыковывать их по очереди. Сразу после их подстыковки пошел запуск двигателей, и он понял, что при подстыковке перепутал разъемы. При запуске ракеты он не пострадал, поэтому, после всего случившегося, перестыковал разъемы правильно и вылез из оголовка.

После этого по всем ракетным войскам была разослана директива, в которой описывалось данное ЧП и предписывалось эти злополучные разъемы покрасить в разные цвета, чтобы невозможно было их перепутать при стыковке. Кроме того, вводился новый порядок проведения регламента на ракетном вооружении, в каждом регламентном расчете должно быть три человека, один читает задание на выполнение операции, второй ее выполняет, и третий контролирует выполнение. Выполнение каждой операции записывается в специальный журнал, в котором за выполненную операцию расписываются все трое. Только после этого переходят к выполнению следующей операции. Казалось бы, предусмотрели все, и подобное больше не должно было повториться.

Не учли только, что в некоторых частях, хотя и редко, но еще служат очень умные офицеры. Один такой очень умный старший лейтенант нашелся в Красноярской дивизии, где стояли на вооружении точно такие же ракеты. Он досконально изучил электрическую схему этой ракеты и пришел к выводу, что все изложенное в директиве Главкома – полная ерунда. При перепутывании указанных разъемов двигатели запуститься не могут, и обещал всем это доказать.

Через год после событий в Перми, подобное ЧП произошло в Красноярске, но уже с более печальными последствиями. Во время регламента опять произошел запуск двигателей ракеты, но на этот раз остаток не слитого топлива оказался больше, чем в Перми. Вышедшая из шахты ракета упала на площадку возле шахты, на которой было много людей и техники, прибывшей на регламент, и взорвалась. Погибших было несколько десятков людей. Обгоревший труп умного старшего лейтенанта нашли в оголовке шахты возле злополучных разъемов, он их специально поменял местами, чтобы всем доказать свою правоту.

Передряги

Долго не мог подобрать название для этого рассказа о невеселых армейских событиях, имевших место в моей лейтенантской жизни. Назвать это приключениями как-то язык не поворачивается, поскольку ничего веселого в тех ситуациях, в которые мы периодически попадали, не было, а немного радости было только тогда, когда мы из них выбирались. Пожалуй, наиболее полно, те неприятные ситуации, в которые мы попадали, отражает слово передряги. Действительно, это были далеко не приключения, это были передряги.

Мы, это расчет регламентных работ, который на автомашине ЗиЛ-157 специального назначения, с названием «Регламент», объездил половину Пермского края, проводя регламенты и устраняя неисправности на аппаратуре АСУ и связи полков. Наш водитель, Сережа Ефименко, рядовой срочной службы, русский парень, был уроженцем Алтайского края и даже не догадывался, что у него украинская фамилия, при моем знакомстве с ним сказал, что украинцев у них в роду никогда не было. Сережа был очень ответственным человеком, очень любил свою машину, всегда содержал ее в исправном состоянии и в опрятном внешнем виде, где-то у земляков доставал краску защитного цвета и периодически, исключительно по собственной инициативе, красил кабину автомашины, поэтому автомашина всегда выглядела как новая. Как водитель, Сережа был еще не очень опытный, впрочем, как и большинство водителей в ОЭРГ, что было особенно видно по тому, что он тормозил всегда после кочек, а не перед кочками, как это делал Гернергард, более опытный водитель из соседнего расчета. С нашими поездками, в основном, и были связаны все передряги.

Я пришел на должность начальника расчета ОЭРГ после лейтенанта-двухгодичника, который машиной в общем-то не занимался, поэтому оборудование кунга почти все было неисправно, в том числе бензиновая печка и вентиляция. С наступлением зимы стало понятно, что все нужно срочно ремонтировать, так как, находясь в холодном кунге в сапогах, солдаты замерзали. В нашем отделении было пять автомашин, три новые, с работающими печками, и две старые, с неработающими, у меня и у Коли Богачева. Я неделю каждый день ходил в автопарк, и мы вместе с Сережей и еще одним толковым парнем Николаем Хорьковым, привели оборудование кунга в порядок, в том числе, отремонтировали печку и вентиляцию. Теперь и мои солдаты не мерзли на выездах, мерзли только солдаты Богачева.

Через месяц была проверка дивизии Главкомом, объявили тревогу, и нас на десять суток вывели в полевой район, точнее в лес. Это был мой первый выход в полевой район, я волновался, и не всегда понимал насколько правильными были мои действия. Мороз, как для Перми, был не очень сильный, всего 25 градусов, поэтому днем, греясь у костров, мы чувствовали себя вполне комфортно, печку в кунге не включали, экономили бензин. Ночью мы с Сережей ночевали в кабине, а все остальные в кунге, для обогрева которого включили печку. Через два часа я проверил, как они себя там чувствуют, тепло ли в кунге, сказали, что не очень тепло, кунг еще не успел прогреться. Я их обнадежил, что скоро прогреется, и будет тепло. Часа через три я опять к ним заглянул, спросил тепло-ли, хотя можно было и не спрашивать, и так чувствовалось, что в кунге тепло. Но на мой вопрос никто не ответил, все спали, хотя я давал сержанту команду, чтобы один человек обязательно дежурил, и ни в коем случае не спал. Это мне не понравилось, и я попытался растолкать сержанта, но это мне не удалось. Теперь я почувствовал запах угарного газа, вентиляция была выключена, и я понял, что они им отравились. Вдвоем с водителем мы вытащили всех на свежий воздух, постепенно они приходили в себя. Выяснилось, что они специально отключили вентиляцию, чтобы побыстрее прогреть кунг. Не сразу, только через некоторое время мне стало страшно, ведь все могло закончиться трагедией, как бы я потом оправдывался перед их родителями, а может и оправдываться не пришлось бы, скорее всего меня сразу бы посадили. Так мое доброе дело с ремонтом печки чуть не закончилось трагедией, а вот солдатам Коли Богачева смерть не грозила, хотя им и было очень холодно. Никогда заранее не знаешь, где найдешь, а где потеряешь.

Следующая история не такая грустная. Уже ночью мы возвращались после устранения неисправности из седьмого полка, расположенного аж за Кунгуром. В этот полк я тогда поехал первый раз, поэтому мне объясняли, как туда проехать, и объясняли примерно так: «Не доезжая до Кунгура будет поворот направо, потом проедешь через мост, за ним будет перекресток, на котором сидит баба, там свернешь налево».

– Какая баба, – не понял я.

– Увидишь, она всегда там сидит, – был мне ответ.

На перекрестке за мостом, в кресле сидела молодая девушка, но очень толстая, большое кресло было ей явно маловато. Позже я узнал, что ей всего восемнадцать лет, а весит она около трехсот килограмм. Сама ходить она не может, поэтому, в теплое время года, ее выносят на перекресток, где она весь день и сидит, наблюдая за проезжающими автомашинами.

Мы проехали уже половину пути домой, когда почувствовали, что машину ведет вправо. Остановились на обочине и осмотрелись, одно из задних правых колес было спущено, где-то пробили шину, пока ехали по проселочной дороге, а вскоре и виновника обнаружили, это был большой ржавый гвоздь, торчавший в покрышке.

– Доставай домкрат, будем менять колесо, – сказал я водителю.

– А домкрата нет, – сказал Сережа, – я его одолжил земляку, и он мне его еще не вернул.

– Ну и что будем делать? – спросил я.

– Не знаю.

Радовало только одно, была теплая июльская ночь, с поля доносилось пение каких-то птиц, вроде-бы даже трели соловья слышались. А все остальное было плохо, так доехать мы не сможем, колесо уже стояло на ободе. А как без домкрата поменять колесо? Похоже никак, и помощь вызвать не можем, на ближайшие двадцать километров никаких деревень нет, а, соответственно, нет и телефона, с которого можно было бы позвонить. С грустью я посмотрел вокруг, и справа, и слева только поле, даже леса нет. И тут мой взгляд остановился на стоящих в поле телеграфных столбах, провода уже были оборваны, видно это была какая-то старая, уже недействующая телеграфная линия. Некоторые столбы уже практически упали, и держались на бетонных пасынках только на одной скрутке проволоки.

– Ну ка сбегай, посмотри, насколько эти столбы прочные, – сказал я водителю.

– Зачем это, – не понял он.

– Чтобы колесо заменить, потом объясню, – ответил я.

На наше счастье, столбы оказались крепкими. Мы съехали с трассы на поле и подъехали к одному из таких, почти упавших столбов. Зубилом перерубили проволоку, соединявшую его с пасынком, теперь нам было под силу этот столб перетаскивать.

– А теперь копаем яму, примерно метр в ширину и полтора метра в длину, – скомандовал я, – потом на эту яму положим столб, и загоним на него машину задним ходом, чтобы задний мост с пробитым колесом лежал на столбе, а колесо висело в воздухе.

Лопата была всего одна, поэтому яму копали долго, хотя и периодически менялись, когда очередной копальщик уставал. Хорошо, что кроме водителя были еще два солдата. Пока один копал, остальные с удовольствием слушали пение птиц. Удивительным было еще и то, что было очень светло, ну прямо ленинградская белая ночь. В Перми я такого никак не ожидал. Я взял наш путевой лист и попробовал прочитать то, что там написано, но нет, прочитать было невозможно, но весь водительский инструмент было прекрасно видно. Выкопав яму, мы положили на нее столб, потихоньку загнали на него задним мостом машину, и заменили колесо. В четыре часа утра поехали домой, солнце уже начало подниматься, и стало еще светлее. По дороге домой чуть было не попали в аварию, с трудом удалось разъехаться с двигавшимся навстречу трактором с прицепом, на котором ехала и пела песни пьяная компания, видимо после свадьбы. Тракторист видимо был совершенно пьян, так как трактор выписывал зигзаги по всей ширине трассы. Но, по сравнению с заменой колеса, это уже были мелочи.

Следующий неприятный случай произошел, когда мы всем расчетом возвращались после регламента, из пятого полка. Мы уже выехали на трассу, солнышко через стекло пригревало, и меня начало клонить в сон. Вдруг машину резко повело вправо, еще не поняв, что происходит, я закричал: «Стой!». Визг тормозов, и машина остановилась, сильно наклонившись на правую сторону. Оказывается, водитель тоже задремал за рулем, и чуть не съехал в кювет. Вернее, кювета с канавой, как такового, не было, был уклон с трассы, порядка полутора метров высотой, а дальше шло ровное поле. Машина уже стояла на этом уклоне в очень опасном положении, в любой момент она могла лечь на правый бок. Попытка сдать назад показала, что эта затея бесперспективна, на влажной почве машина зарывалась все глубже, но назад не ехала, причем правые колеса зарывались больше левых, в результате чего крен еще больше увеличился. Двигаться вперед тоже нельзя было, наклон при этом также увеличится, и машина может опрокинуться. Оценив сложившуюся ситуацию, я принял решение подкапывать грунт под передним левым колесом, чтобы уменьшить крен машины, и потихоньку двигаться вперед. Так потихоньку и съехали на поле, а уже потом, поставив машину перпендикулярно трассе, выбрались на нее обратно. Слава богу, все опять обошлось благополучно, никто не пострадал, и машину не перевернули.

В следующую передрягу мы попали из-за неисправности автомашины. В тот раз мы проводили регламент в восьмом полку, это аж за Пермью, порядка 80-ти километров от городка. Регламент не задался с самого начала, спирт, который мне для проведения регламента выдал майор Транин, оказался разведенным. Контакты разъемов, прочищенные этим спиртом, долго не сохли, на них появлялся белый налет, а после установки, обработанных таким образом блоков в аппаратуру, она отказалась работать. Сначала я хотел позвонить Транину и доложить о некачественном спирте, но потом сообразил, что я ничего сейчас не смогу доказать, крайним окажусь я, именно меня обвинят в разбавлении спирта, и я не смогу оправдаться. Я попросил у ЗНШ по связи полка майора Полякова взаймы бутылку спирта, повторно провели чистку спиртом всех разъемов аппаратуры, и аппаратура заработала, никаких сбоев больше не было. В результате проделанной в первый день регламента двойной работы, мы немножко выбились из графика, и в день отъезда закончили регламент только поздно вечером, а ведь зимой темнеет очень быстро. К ужину мы явно опаздывали, и Сережа Ефименко предложил ехать не по трассе через Пермь, а по проселочным дорогам напрямую на поселок Кояново, его земляки рассказывали ему про такую дорогу. Я о такой дороге ничего не знал, но, чтобы не оставлять солдат без ужина, согласился ехать по этой дороге. Дорога действительно оказалась прочищенной и вполне нормальной для проезда. И все было бы прекрасно, если бы не закипел двигатель. Сережа осмотрел двигатель и сказал, что полетел ремень вентилятора, запасного ремня у нас не было, и сколько нам осталось еще ехать, мы также не знали, так как эта дорога была нам незнакомой. Вот это влипли! Зимой, ночью, одни на незнакомой дороге, вокруг ни машин, ни поселков, сплошное поле. Начали передвигаться мелкими перебежками: ждали, пока остынет двигатель, потом ехали, пока вода не закипит, потом опять ждали, пока двигатель остынет, и так далее.

К трем часам ночи мы, все-таки, добрались до татарской деревни Кояново, в которой, где-то жил и наш прапорщик Самоткан. Этот прапорщик в прошлом году отметился своей жестокостью по отношению к жене. На новогодней вечеринке русские жены научили ее, жену татарина, как противостоять грубости мужа. Оказывается, для этого и нужно то было, всего ничего, пожаловаться на мужа в политотдел, что эта бедная женщина и сделала. Начальник политотдела вызвал Самоткана «на ковер» и как следует пропесочил, прапорщик пообещал, что он все исправит, и жена больше жаловаться не будет. Придя домой, он как мог, доходчиво объяснил жене, что не нужно на мужа в политотдел жаловаться, после чего его жена неделю не могла встать с постели, и больше уже никогда не жаловалась, проклиная тех дур, которые ей такое посоветовали.

В деревне свет горел только в сельсовете, куда мы и заехали. Сторож оказался очень добрым мужиком, пустил нас в помещение погреться. С местного телефона я позвонил дежурному по ОЭРГ и попросил привезти нам ремень вентилятора. Хорошо, что этот телефон работал, не зря два года назад я заставил сержанта Фокина так отремонтировать эту линию связи, что отказов на ней больше не было. Моя качественная работа теперь мне же самому и пригодилась. А сторож был к нам так добр, что узнав, что мы голодные, решил сходить домой и принести нам чего ни будь покушать. Сторож ушел, а мы не дождавшись его обратно, улеглись спать прямо на полу в сельсовете. Часа через два пришла его жена, она тоже нам посочувствовала, и тоже захотела нас покормить, но у нее ничего с собой не было, кроме семечек. Она высыпала несколько горстей семечек на стол и ушла, чтобы тоже принести нам что-нибудь покушать. Больше мы ни ее, ни ее мужа не видели. Около семи часов утра, наш автомеханик Валерка Тахтаманов привез нам ремень вентилятора, мы отремонтировали машину, и, к концу завтрака, мои бедные солдаты и сержанты наконец-то попали в столовую, чему были бесконечно рады, хотя бы завтрак от них не ушел.

Помня о разведенном спирте, при выезде на следующий регламент, я предложил майору Транину проверить качество спирта сразу же после того, как я его получил, как говорится не отходя от кассы, то есть от стола Транина. Лицо у майора Транина вытянулось и застыло. Он явно не ждал такой наглости от подчиненного, и некоторое время не мог ничего сказать.

– Как же мы это проверим, – наконец спросил он, – у нас же нет спиртометра.

– А он и не нужен, – успокоил я его.

Я налил немного спирта в алюминиевую крышку реле и поджог его. Когда спирт выгорел, в крышке осталось очень много воды, что я и показал Транину.

– С таким спиртом я на регламент не поеду, – категорически заявил я, – во время прошлого регламента мне пришлось занимать спирт у ЗНШ по связи полка, так как после промывки таким спиртом отказала вся аппаратура полка.

Выезд я задержал на полдня, но получил нормальный спирт. В дальнейшем, необходимости в проверке качества спирта уже не было, после этого нам всегда выдавали уже только качественный спирт.

И последняя история из этой серии. Мы опять проводили регламент в восьмом полку, и в это же время меня поставили в дежурную техническую смену, которая должна была ездить на устранение неисправностей. Это в принципе было невозможно, это был полный абсурд, о чем я и доложил майору Транину.

– Ты только съезди на развод технической смены, а на неисправности будут ездить другие, – успокоил он меня, – не будут же из-за тебя изменять приказ командира дивизии о дежурной технической смене.

Тоже, конечно, не хилое решение, приехать на развод находясь за восемьдесят километров, постоять там полчаса, и вернуться обратно, да я на этой поездке полдня рабочего времени потеряю. А когда потом наверстывать упущенное время, по ночам? Да и выезжать придется не позже шести часов утра, люди останутся без завтрака. Но мое мнение по этому вопросу никого не интересовало.

На следующее утро я поднял расчет в пять часов утра и начали готовиться к выезду. Водитель залил воду в радиатор и прогревал двигатель, я тоже вышел к машине и ужаснулся, темень стояла несусветная, и мела жуткая метель, в десяти шагах ничего не было видно. Ехать в такую погоду было очень опасно, но ехать нужно, приказ есть приказ, его нужно выполнять. И тут видно ангел-хранитель подсказал мне правильное решение.

– Расчет возвращается в казарму, и можете спать до завтрака, – дал я команду, – со мной поедет только сержант Хорьков.

Втроем мы и поехали на развод дежурной смены. Видимость была практически нулевая, фары освещали дорогу только метров на пять впереди, поэтому ехали очень медленно, практически ползли. Не доезжая Перми, внезапно поперек дороги возникла какая-то загородка из досок, водителю пришлось применять экстренное торможение, и вывернуть руль влево, чтобы не врезаться в нее. Под колесами оказался сплошной лед, машину развернуло на 180 градусов и сильно наклонило на левую сторону. Машина несколько секунд постояла на левых колесах, как бы раздумывая, падать, или не падать, а затем, медленно и плавно легла на левый бок в достаточно глубокий, но полный снега кювет. Никакого удара не было, только из кунга послышался какой-то грохот. Я оказался с самого верха, подо мной Хорьков, и под ним водитель. Я открыл дверку и вылез наружу, за мной вылезли остальные. Осмотрелись. Машина лежала в глубоком кювете почти вверх колесами, хорошо, что она еще раз не кувыркнулась. Загородка из досок, на которой была нарисована стрелка, указывающая в левую сторону, и красовалась корявая надпись «Объезд», стояла в метре от вырытой поперек трассы глубокой и широкой траншеи, видимо шла замена каких-то коммуникаций. Я понял, что нам опять повезло, если бы мы влетели в эту яму, мы бы остались без двигателя, а так, можно сказать, отделались легким испугом. Вот только, как теперь машину поднимать из кювета, без крана здесь явно не обойтись, а где его взять? Что делать было не понятно. Остановилась какая-то проезжающая автомашина, посмотрели на нашу беду и сказали, что километра через два располагается автотранспортное предприятие, и у них есть кран, согласились подбросить меня до этого предприятия. На этом предприятии действительно был кран на базе КрАЗа, и крановщик согласился за литр спирта поднять нашу машину. Мы с ним приехали обратно, подвели троса под нашу машину и вытащили ее на трассу, и уже потом поставили ее на колеса. Осмотрев машину, водитель сказал, что почти все нормально, бензин, и вода из радиатора, не вытекли, вытекло только масло из поддона двигателя. Двигатель завелся, и прекрасно работал, но без масла ехать было нельзя.

– А у вас маслом нельзя разжиться? – спросил я крановщика.

– Здесь у меня столько масла нет, – ответил он, – но давай съездим, привезем.

Мы с ним съездили на предприятие и привезли десять литров масла, которое и залили в картер двигателя. За оказанную помощь я отдал ему весь спирт, который у меня был. Уже совсем рассвело, было начало десятого, развод дежурной технической смены уже шел, и ехать туда уже не было смысла. Открыли кунг, чтобы посмотреть, что же там так грохотало. В общем-то в кунге было почти все нормально, поскольку все штатное оборудование было закреплено. Не был закреплен только нештатный аккумулятор для питания радиостанции Р-105М, весом около сорока килограмм, он то, при падении машины, и пошел гулять по кунгу, оставив в стене и крыше кунга проломы – результаты своего путешествия. И опять я понял, что мне крупно повезло, если бы в кунге были люди, то их бы как минимум покалечило. В полк мы приехали уже после десяти часов, и я доложил в ОЭРГ, что из-за метели мы не смогли приехать на развод, так как застряли в сугробе. Сережу Ефименко и Николая Хорькова я попросил никому не рассказывать об этом происшествии, поэтому в ОЭРГ о нем так никогда и не узнали. А для продолжения регламента мне опять пришлось занять бутылку спирта у майора Полякова.

Вот в такие передряги я попадал в начале моей службы в ОЭРГ, но в этом не было ничего странного или удивительного, это была обычная армейская служба.

Демонстрация власти

Заканчивалось перевооружение пятого полка. График ввода в эксплуатацию командного пункта полка был под угрозой срыва. Монтажники затянули с монтажом оборудования, и на пуско-наладочные работы оставалась всего неделя. Если бы все прошло без накладок, то этого времени было бы достаточно, но в таких делах без косяков не обходится, и, к сожалению, они всегда возникают не вовремя. Отладка аппаратуры АСУ не пошла с самого начала, прежде всего, из-за некомпетентности, прибывшей бригады наладчиков. Я не знаю, кто с этой фирмой заключал договор, но прибывшая для пуско-наладочных работ бригада эту аппаратуру никогда в глаза не видела, и не имела ни малейшего представления, как проводить ее наладку. Поэтому, все работы выполняла представитель завода-изготовителя, Женя Рагуцкая, девушка молодая, но очень ответственная и уже достаточно опытная в своем деле. Обычно с этой аппаратурой никаких проблем не было, но здесь что-то не пошло. Сначала параметры питания не соответствовали норме, как выяснилось, из-за перекоса фаз, в результате чего два дня потеряли. Теперь обнаружились проблемы с ее функционированием.

Я заступил на плановое дежурство на командном пункте дивизии, и уже оттуда пытался контролировать ход наладки аппаратуры. А дела были плохи, за три дня поисков неисправности, бедная Женя не продвинулась ни на шаг. Оставалось три дня до постановки полка на боевое дежурство, а основная аппаратура боевого управления из-за неисправности не была введена в эксплуатацию. И меня, в очередной раз, бросили на прорыв. Генерал Друкарев дал команду подменить меня на боевом дежурстве, и поставил передо мной задачу – за двое суток найти неисправность. Я взял с собой литр кофе, и, на выделенной мне из ОЭРГ автомашине ЗиЛ-157, поехал в полк. Порадовало то, что пропуск на машину уже был выписан, и мне не пришлось тратить на это время. Обычно с выездом из городка была целая проблема. Для этого на руках, кроме путевого листа, нужно было иметь еще и пропуск на выезд, подписанный лично начальником автослужбы подполковником Свистуном, который подписывал эти пропуска строго с 8.30 до 9.00 утра. Позже найти его и подписать пропуск было уже не реально. Поэтому, при срочном выезде, эти пропуска пытались подделывать. Раньше, когда я служил в ОЭРГ, я тоже частенько пользовался поддельными пропусками. Мой подчиненный, Витя Линдт, прекрасно подделывал подпись Свистуна. Однажды, с таким поддельным пропуском, я попал под проверку, которую подполковник Свистун устроил на выездном КПП. Он лично проверял пропуска и многим кричал: «Я этот пропуск не подписывал. Это не моя подпись». Он прошелся вдоль очереди автомашин, во всех пропуска были поддельные, взял в руки мой пропуск, и пошел его всем показывать.

– Вот, смотрите! Вот моя подпись, – говорил он всем, показывая мой пропуск, который мне полчаса назад изготовил Витя Линдт.

Но сегодня я ехал с настоящими документами. Во-первых, как-то не солидно было бы старшему помощнику начальника связи дивизии ездить с поддельными документами, а во-вторых, ехал ведь я по личному распоряжению командира дивизии.

В полку меня встретила грустная Женя, она уже все перепробовала, но определить причину неисправности не смогла. Неисправность действительно была странной, аппаратура функционировала вроде бы нормально, но все сообщений уходили не дожидаясь нажатия кнопки «Передача». Начали с повторного измерения параметров попадающих под подозрение блоков, но все параметры были в норме. Нужно было найти какую-то закономерность, связанную с этой неисправностью. Начали по очереди проверять отправку всех стандартных сообщений, может не все отправляются без нажатия кнопки «Передача». Уже была глубокая ночь, кофе давно закончилось, голова гудела от перенапряжения, так как две предыдущие ночи я спал только по четыре часа, постепенно притупилась бдительность и начали работать с нарушением мер безопасности. До этого мы проверяли отправку сообщений только после приведения аппаратуры в исходное состояния, а теперь я набрал сообщение при поднятой столешнице пульта аппаратуры. Оно автоматически не отправилось, а отправилось, как и положено, только после нажатия кнопки «Передача».

– Этого еще не хватало, неисправность самоустранилась. Неужели плавающая неисправность? – с ужасом подумал я. – Для полного счастья нам только этого и не хватало. Ведь сейчас она исчезла, но в дальнейшем может появиться в любой момент.

Все специалисты знают, что нет ничего хуже самоустраняющейся неисправности. Найти причину такой неисправности очень сложно, ввиду ее непостоянства. Опустил столешницу и снова набрал то же сообщение, оно ушло автоматически. Опять набрал сообщение при поднятой столешнице, оно автоматически не ушло. От сердца немного отлегло, значит неисправность не самоустраняющаяся, уже легче. Значит неисправность где-то в столешнице: или в жгутах, или в кнопках. Искать неисправность в жгутах проводов с руку толщиной, это все равно, что искать иголку в стоге сена, поэтому решил сначала проверить кнопки. Попросил Женю проверить генерацию с кнопок при их нажатии, но ничего необычного не обнаружили, все кнопки работали нормально.

– Но ведь мы же проверили при открытой столешнице, – вдруг дошла до меня абсурдность проделанных измерений, у нас ведь неисправность при закрытой столешнице.

А с измерениями при закрытой столешнице была большая проблема, туда, к кнопкам, в этом положении попросту не было доступа, везде металлический короб. Ничего другого не оставалось, как провести измерения при не полностью закрытой столешнице, пытаясь пролезть щупами от осциллографа в небольшую щель, при этом грубо нарушая меры безопасности. Но риск себя оправдал, Женя обнаружила постоянную генерацию на кнопке «Передача». При приподнятой же столешнице генерация отсутствовала. Теперь все стало понятно, при опущенной столешнице кнопка всегда работала как нажатая, поэтому все сообщения и уходили автоматически.

Для специалистов поясняю суть неисправности. Поскольку эта аппаратура была построена на феррит-ферритовых ячейках, то и кнопка была соответствующей. При нажатии на кнопку, шток с приклеенным к нему ферритовым стержнем, опускался в ферритовое кольцо с обмотками, в результате чего и происходила генерация импульсов. Так вот, этот ферритовый стержень отвалился от штока и упал в кольцо, в результате чего кнопка и выдавала генерацию импульсов постоянно. При поднятии столешницы, а она при этом поворачивалась на 180 градусов и кнопки переворачивались «вверх ногами», ферритовый стержень выходил из ферритового кольца, и генерация импульсов прекращалась.

Я предложил заменить кнопку на исправную из ЗИП, но Женя не согласилась, кнопку нужно перепаивать, а после перепайки, поскольку аппаратура еще не принята в эксплуатацию, работу должен принять контролер ОТК, которого нужно вызывать из Минска, время устранения неисправности затянется на неделю. В условиях дефицита времени лучше заменить всю столешницу на новую, а неисправную отправить для ремонта на завод. Это действительно было правильное, хотя, на первый взгляд, и парадоксальное решение. Я съездил в городок, получил в секретной части совершенно секретную столешницу, получил пистолет для ее охраны, и привез ее в полк. Быстренько заменили столешницу на новую, потом восемь часов проверяли изделие на функционирование в полном объеме, после чего я и доложил командиру дивизии, что неисправность устранена, изделие введено в эксплуатацию, и полк можно ставить на боевое дежурство. Стоявшая передо мной задача была успешно выполнена, и я поехал домой.

Пока мы с водителем доехали до КПП, было уже порядка часа ночи. Дежуривший на КПП молодой прапорщик, дежурный по ВАИ, проверил наш путевой лист и сказал, что он просрочен, срок его действия истек час назад, а сейчас уже другое число. Я ему объяснил, что мы едем с устранения неисправности, не по своей воле задержались, выполняли приказ командира дивизии.

– Мне все равно, чей вы приказ выполняли, – заявил прапорщик, – у вас путевка просрочена.

– Но я ведь не выезжаю из городка, а возвращаюсь, – возразил я.

– Ничего не знаю, – с самодовольным видом заявил прапорщик, – я вашу машину арестовываю, поставьте ее на штрафную стоянку.

Было видно, что он наслаждается своей властью, ему явно хотелось поиздеваться над офицером.

– Послушайте, – сказал я, – у меня в машине совершенно секретный блок, я не могу его здесь оставить, видите, у меня с собой пистолет для его охраны.

– Так забирайте его с собой, – невозмутимо ответил прапорщик, – машину я не отпущу, она арестована.

– Как мы его потащим, – снова возразил я, – он весит больше пятидесяти килограмм, а идти больше трех километров по снегу.

– Ничего, вдвоем с водителем как ни будь и дотащите, – явно издевался надо мной прапорщик.

Такая перспектива не радовала. Идти ночью три километра с совершенно секретным блоком, по дороге, идущей по лесу, зимой, да на этой дороге еще и впадина, глубиной порядка ста метров, ее летом-то сложно пешком преодолевать. А если что случится? За утерю совершенно секретного блока можно получить семь лет тюрьмы. Прапорщик явно не ведал, что творил.

– Давай я позвоню командиру дежурных сил, или начальнику штаба, – предложил я, – и тебе дадут команду меня пропустить.

Но прапорщику явно понравилось издеваться над попавшим в затруднительную ситуацию старшим лейтенантом, и он продолжал.

– Я не разрешаю вам звонить с этого телефона, это служебный телефон, только для дежурных.

– Ну тогда сам позвони, и тебе дадут команду, – снова предложил я.

– Я никуда звонить не собираюсь, ставьте машину на штрафстоянку, – подвел итог разговора прапорщик.

– Товарищ прапорщик, – перешел я на официальный тон, – тогда я буду вынужден Вас арестовать.

– Ну и арестовывайте, если такой смелый, больше вообще никогда за КПП не выедете, – заявил мне прапорщик.

– Товарищ прапорщик, Вы арестованы, – объявил я ему, – садитесь в машину и поедете со мной, будете охранять арестованную Вами машину, я ее от Вас не забираю, доедем до ближайшего телефона, и я позвоню начальнику штаба дивизии, раз Вы не разрешаете мне позвонить с этого телефона.

Ближайший телефон был только в пожарной части на въезде в городок, расположенной за три километра от КПП. Поскольку начальник штаба дивизии полковник Котов разрешил мне по любым проблемам, возникающим при устранении этой неисправности, звонить ему в любое время дня и ночи, то я и разбудил его в два часа ночи. Доложил об устранении неисправности, и о том, что дежурный по ВАИ арестовал мою машину с совершенно секретным блоком за то, что путевой лист оказался просроченным на один час, и не разрешил позвонить по этому вопросу с КПП, поэтому мне пришлось этого прапорщика арестовать, и привезти сюда. Он стоит рядом. Спросил: «Что дальше делать ему, и что делать мне с арестованной машиной?»

– Везите блок в секретку, я сейчас дам команду, чтобы вызвали секретчиков, и передайте трубку этому долбоконю, – сказал начальник штаба.

Я передал трубку прапорщику, который слышал весь наш разговор, так как громкость в телефоне была для этого достаточной. Я еще немного постоял, чтобы тоже услышать, что ему скажет разбуженный среди ночи начальник штаба.

– Вы почему не разрешили ему позвонить с КПП? Что за самоуправство? Вы что, не видели, что он с пистолетом? – кричал на него начальник штаба. – А сейчас бегом обратно на пост, даю Вам двадцать минут времени, чтобы добежать обратно, и сразу же мне позвоните. Я засекаю время.

И прапорщик побежал к себе на КПП, по снегу, по которому он мне предлагал тащить блок. Надеюсь, что после этой пробежки у него надолго отпало желание поиздеваться над людьми, попавшими в затруднительное положение. Я был доволен, этот кретин, который упивался своей значимостью, демонстрируя передо мной свою власть, был примерно наказан. А мы с водителем поехали сдавать совершенно секретную столешницу. Главное, чего мне тогда хотелось – это выспаться.

Рыбалка на Сылве

Рыбалка в Пермском крае отличная, мне об этом неоднократно рассказывали. Но мне лично попасть на хорошую рыбалку не удавалось. В Бершети, где я проживал в военном городке, на рыбалку можно было выйти только на небольшую речушку, под названием «Портянка», протекающую рядом с городком, порядка десяти метров в ширину и не более метра глубиной в самом глубоком месте. Говорили, что в ней водится хариус. Мы с Сашей Мясоедовым дважды сходили туда на рыбалку, но ни одного хариуса не видели, у нас клевали только пескари, некоторые правда довольно приличного размера, на пару сковородок мы их налавливали. Но это была не та рыба, ради которой стоило ходить на рыбалку, поэтому, больше мы туда не ходили. Личного транспорта у нас не было, а автобус из городка ходил только до Перми, и о поездке на рыбалку автобусом речь даже не шла.

Поэтому, когда майор Румянцев, заместитель начальника штаба по связи пятого полка, предложил мне съездить с ним на рыбалку на Сылву, я очень обрадовался. Я как раз проводил регламент у них в полку, поэтому нам ничего не мешало втихаря съездить на рыбалку на моем ЗиЛ-157. Удочек правда у меня с собой не было, но Румянцев сказал, что у него есть четыре длинные удочки. Рыбацкой одежды у меня тоже не было, я был в повседневной форме, которую не хотелось пачкать на рыбалке, поэтому взял синюю регламентную форму у своего сержанта. В восемнадцать часов, после окончания рабочего дня, мы поехали на Сылву, которая протекала недалеко от расположения полка. В какой-то деревне начали спускаться к реке, которая виднелась где-то глубоко внизу. Спуск был очень крутой, порядка двадцати градусов, и длиной метров пятьдесят. Накануне прошел дождик, поэтому спуск был очень скользким, машину, с заторможенными колесами, потихоньку снесло вниз. Я понял, что наверх мы по этому склону не поднимемся, тем более, что мой водитель, Сережа Ефименко, не имел достаточного опыта вождения, а справа, вдоль всего этого спуска, был глубокий обрыв, если машину снесет туда, то она не один раз перекувыркнется. Я сразу спросил у Румянцева, есть ли обратно другая дорога, поскольку по этой мы наверх не поднимемся.

– Ты что, трусишь наверх подниматься? – спросил меня Румянцев.

– Водитель молодой, неопытный, можем оказаться вон под тем обрывом, – пояснил я. – Где потом кран брать будем, чтобы машину вытащить? В прошлом году мы с Василием Михайловичем трактор еле нашли, чтобы машину вытащить.

А в прошлом году произошла следующая история. Возле нашей кабельной трассы строители траншеекопателем рыли траншею для прокладки нового кабеля, и вызвали нашего представителя для согласования этих работ. На согласование поехал сам заместитель командира ОЭРГ по линейно-кабельным сооружениям капитан Карнаухов, который прекрасно знал расположение всех наших кабелей, так как они прокладывались при его непосредственном участии. На месте он, с помощью кабеле-искателя, нашел место прохождения подземного кабеля, который шел вдоль лесной просеки, отмерил три метра влево, расстояние на которое следовало отступить от нашего кабеля, и подписал разрешение на производство работ. Не успел он вернуться обратно, как наш кабель порвали, причем сразу в двух местах. Позже он вспомнил, что много лет назад, при прокладке этого кабеля на просеке стоял сломанный бульдозер, и кабелеукладчик не смог по ней проехать, поэтому свернули влево, по полянке обогнули лесок, и через полкилометра опять вышли на просеку. Получилась такая петля, которую теперь в двух местах и порвали строители, причем, их вины в этом не было. Поскольку работы по восстановлению этого кабеля нужно было вести в двух местах двумя расчетами, мой начальник, капитан Саломатов Василий Михайлович, предложил мне проехать вместе с ним, чтобы руководить вторым расчетом. Я пытался отказаться, так как никогда не занимался ремонтом кабелей, но он меня успокоил, мое дело будет смотреть за соблюдением мер безопасности, остальное без меня сделают, так как в этом расчете специалисты опытные. Поехали на автомашине ЗиЛ-157 лейтенанта Богачева. Почему не взяли мою машину, я уже не помню. За пару часов кабель восстановили, и поехали обратно. Поскольку обед мы уже пропустили, а до ужина было еще далеко, Василий Михайлович предложил заехать на рыбалку, на Сылву, рядом с которой мы проезжали. Мы свернули к реке, водитель остановил машину на небольшом уклоне, в тридцати метрах от берега реки, дальше был небольшой обрывчик, порядка метра высотой, и через десяток метров уже была вода. В общем, подъехали удачно, не нужно было тащиться к реке за несколько километров. Василий Михайлович дал мне смонтированную леску с поплавком и крючком, в ближайшем орешнике вырезали удилища, накопали червей, и начали ловить хариуса. Вода в реке была прозрачная, и было видно, как эти рыбки перемещаются на быстром течении, но поклевок пока не было. Солдаты тоже все высыпали на берег и наблюдали за нашей ловлей.

За спиной послышался какой-то шум, я оглянулся и увидел, что машина, набирая скорость, движется на нас. Она спрыгнула с обрыва, и, проехав еще пару метров, застряла в песке на берегу реки. На этом рыбалка и закончилась. Поскольку ехали с ремонта кабеля, то лопат в машине было много, за полчаса срыли обрыв и попытались выехать на бугор, но не тут то было. Колеса зарывались в песок, и машина самостоятельно на бугор подняться не смогла. Василий Михайлович отправил сержанта в ближайшую деревню за трактором, на котором тот вернулся через пару часов. Машину вытащили на бугор, и мы поехали домой. Поэтому, сейчас я не хотел рисковать, поднимаясь по скользкому крутому спуску.

Подъехать к реке нам не удалось, так как был весенний разлив, и Сылва вышла из берегов на хороших полкилометра.

– Придется здесь ловить, – сказал Румянцев, и вытащил из мешка сети. – А вот и мои удочки. Будем закидывать.

Он надел костюм Л-1 и пошел ставить сети, четыре сети по 25 метров длиной, а я отогнал машину подальше от воды, чтобы не привлекала внимания, и вернулся. Больше до утра делать было нечего, поэтому развели костер и сели ужинать. Тут то и обнаружилось, что у нас нет воды. Есть трех литровая канистра спирта, есть закуска, но нет воды.

– Ничего страшного, – сказал бывалый охотник и рыбак майор Румянцев, этого добра и в речке полно.

Он набрал из реки полстакана воды, остальное долил спиртом, выпил, и стал закусывать, передав стакан мне. Мне как-то не хотелось разбавлять спирт водой из реки, мало ли что в ней плавает, кроме того, это была даже не река, а поле, на которое зашла вода из реки. Я налил себе в стакан на донышко спирта, выдохнул, и залпом выпил. Все внутри обожгло, в горле стало настолько сухо, что казалось, будто оно сжимается. Чуть не задохнулся, но вспомнил мудрость алкашей, занюхал хлебом, и немного полегчало, уже можно было закусывать.

– Ну ты алкаш, – удивился Румянцев, – никогда не видел, чтобы спирт пили не разбавляя.

– Я тоже никогда не пил не разбавляя, – уточнил я, – это первый раз попробовал.

Выпили еще по одному разу. Во второй раз, мне уже было легче. В третий раз я уже налил себе грамм пятьдесят, и выпил без проблем, что значит тренировка. Возле костра и легли спать. Утром Румянцев вынул сети. В первой сети вообще ничего не было, в двух других по одной маленькой щучке не более полкило весом, и в последней – две такие же щучки. Таким образом, общий улов составил порядка двух килограмм.

– Спирта на большую сумму выпили, чем рыбы поймали, – сказал Румянцев, – забирай их все себе, для себя я еще наловлю.

Домой мы поехали по объездной дороге, сделав крюк порядка пятнадцати километром, но для автомашины это не расстояние, и, к завтраку, мы были уже в полку. Хотя рыбалка, по мнению Румянцева, и была неудачной, но для меня, она была самой удачной, ни до того, ни после, живя в Бершети, я не приносил домой с рыбалки столько рыбы.

Летчики

Летчики народ особый, от обычных людей они отличаются, прежде всего, отменным здоровьем. Если бы я хоть раз выпил столько, сколько выпивают летчики, я помер бы сразу. Летчиком был, и мой сосед в Оренбурге Витька Чемирисов, темноволосый симпатичный парень выше среднего роста, обладатель толстой, но очень пластичной фигуры. Черный летчик, который любит кушать белое куриное мясо, как его называли поварихи во всех столовых, где ему приходилось питаться. Через него я познакомился и с остальными летчиками нашей эскадрильи. Витька тогда был еще правым летчиком на ИЛ-14, а я только приехал в Оренбург в управление армии. Сначала познакомились наши жены, Аня и Лариса, так как у нас были дочери одинакового возраста, а потом и мы с Витей, так постепенно и подружились.

Первое мое знакомство с летчиками состоялось, когда меня отправили самолетом во Владимир за оборудованием для командного пункта, и первое, что меня поразило, было отношение летчиков к командиру самолета. Пока были на земле, они обращались друг к другу, в том числе и к командиру только по имени, но как только закрыли дверь самолета, все обращались к командиру, только – «командир». Получить оборудование в день прилета мне не удалось, пришлось заночевать в местной гостинице. С номерами, как всегда в советское время, в гостинице было туго, с трудом удалось получить один четырехместный номер, поэтому, все поселились в одном номере. Всю ночь летчики играли в преферанс, и, конечно же, пили. Я играть в преферанс не умел, поэтому выпил вместе с ними пару рюмок, и лег спать. Надо отдать им должное, вели они себя тихо, и мне спать не мешали. На следующий день мне удалось решить все свои проблемы, и, к вечеру, оборудование загрузили в самолет. Вылет был запланирован на восемь часов утра следующего дня. Мы остались еще на одну ночь в гостинице. Для этой ночи летчики, кроме водки, зачем-то закупили еще и кефир, зачем я не понял, но расспрашивать не стал. В эту ночь летчики играли в преферанс до четырех часов утра, потом последовала команда командира: «Всем спать». Проснулись они в шесть часов утра, умылись, побрились, выпили по бутылке кефира, и, абсолютно бодрыми, пошли на предполетную медкомиссию, успешно ее прошли, и мы улетели домой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.