Артём Нахапетов
Зыбкие осколки. Книга историй

Зыбкий осколок 1. Зыбкие осколки снов

Медленное течение времени окутывало его сон бесконечными нитями тысячелетий, светящихся янтарными отблесками веков. Он спал вечным сном, но не был мертв. Ему снились сны. Огромные, великие, бесконечные сны, много большие, чем он сам. Это были сны о новых мирах, о вселенных с мириадами звезд и планет, с черными дырами и галактиками; но в то же время ему снились и мельчайшие пылинки на морском побережье, легкое дуновение ветра в полуденную жару, колыхание янтарных колосьев, первые капли дождя, горы и бирюзовый блеск океанов…

Это были прекрасные сны, и благодаря нескончаемой работе нейронов в его голове эти миры действительно существовали.

Они жили своей жизнью, населенные абсолютно разными созданиями. Они рождались и умирали. Когда он улыбался во сне – миры процветали и росли, когда плакал – миры обращались в пепел и прах.

А однажды он проснулся. Над ним стояла медсестра в белом халате и гладила его лоб, и говорила что-то про кому, про его небывалое везение. А он пытался вспомнить.

Вспомнить. Что же ему снилось. Но он не мог, потому что ЭТО было намного больше и бесконечнее чем он.

      Но этого больше не было. Все выдуманные им миры погибли.

Так молитесь, чтобы тот, кто снит нас с вами, как можно дольше не просыпался.

Чтобы никогда не просыпался.

Слеза 1

Огоньки слетают каскадом на крышу,

Их движенье величественно и неспешно.

Я смотрю, задрав голову, и слышу,

Как поют их голоса призывно и грешно.

Их полет – как будто симфония жизни,

С неминуемым результатом в конце.

Их медленный вальс – светлая тризна,

Справляемая средь невидимых стен.

Теплые сполохи рассыпаются оземь,

Стены трещат под натиском света.

Как шипы на заиндевевшей розе,

Колет пальцы вечный поиск ответа.

Огонь проникает в закоулки сознания,

Зажигает мысли как бикфордов шнур.

Я видел этот танец во снах заранее,

Как хитросплетение чужих партитур.

Стонет оркестр сотнями скрипок,

Огненный вихрь поглощает разум.

Мир так хрупок, подвижен и гибок,

Что его не осмыслить разом.

Зыбкий осколок 2. Живой мертвый город

Кашалот проплывал над облаками сизо-сиреневого цвета, уходящего там, куда не доставал багрянец закатного солнца, в фиолетовую черноту. Город, раскинувшийся на спине гигантского млекопитающего, высился сотнями остроконечных башен, блестел тысячами окон, пестрел соборами и садами. Особенно великолепны были эти сады весной, когда кашалот проплывал над южными морями. Сейчас, однако, была ранняя осень, и сады медленно, но верно меняли свою роскошную зелень и пышный цвет на желто-красную палитру, яркую, но несущую в своем великолепии ясный отпечаток грусти и забвения. Впрочем, это лишь подчеркивало общую картину запустения, царившую в покинутом городе на спине безумного кита.

Одноместный летучий скат вынырнул из клубящейся тучи чуть правее хвоста кита и устремился к его правому плавнику, на котором располагался небольшой аэропорт. На фоне громадного млекопитающего маленький блестящий скат казался не более чем искрой, бликом.

Проплывая между заброшенными многоэтажными зданиями, скат озарял их яркими электрическими вспышками, исходившими от его хвоста. Пилот сделал несколько кругов вокруг посадочной площадки, выбирая место получше среди обломков и скелетов летательных агрегатов, и, наконец, посадил летательную рыбу рядом со входом в здание терминала аэропорта, по своей архитектуре больше напоминавшего готический собор или что-то в этом духе.

Когда колыхание тела ската замерло, и сполохи его хвоста стали бить реже, крышка стеклянного купола кабины, вживленной в тело рыбы, отъехала в сторону. На бетонное покрытие посадочной полосы, подняв облачко пыли, спрыгнул пилот – высокий, плотного телосложения, с ног до головы упакованный в темно-серую эластичную пластинчатую броню. Поверх доспехов было намотано множество складок красной и охристой ткани со сложным флорическим рисунком. Из всего его обличия можно было предположить, что путешественник (или кем бы ни был на самом деле неожиданный гость заброшенного города) являлся представителем древнего клана хашашинов, наемных убийц высочайшего уровня. Случайный наблюдатель, если бы тут таковой мог бы найтись, определенно удивился бы – хашашины исчезли из поля зрения общественности многие сотни лет назад, и любые следы их существования были тщательно стерты; тем более удивительным было присутствие живого наемника в таком необычном месте, где и убивать-то некого было – все здесь уже давно сами умерли от эпидемии.

Как бы там ни было, сам наемник прекрасно знал цель своего присутствия в летучем городе. Немного поводив головой в стороны, будто принюхиваясь, он уверенно зашагал в сторону вздымавшихся вдалеке и в вышине города и бока кита, переступая через кучи раскрошенных камней и обходя крупные обломки башен. Шел он достаточно долго, и когда добрался до колышущегося китовьего тела, ореол долгого заката уже догорал где-то высоко над его головой, над остроконечными шпилями города.

К отвесному боку кашалота была пристроена хлипкая деревянная лестница, явно новодел, возведенный на скорую руку мародерами. Хашашин задрал голову, оценивая масштабы предстоящего восхождения, затем угрюмо вздохнул и начал рискованный подъем. Начиная с высоты метров двухсот лестницу начало нещадно раскачивать – встречным потоком воздуха, в такт изгибам кита, от малейшего движения самого наемника. До вершины подъема, нижней смотровой площадки города, оставалась еще где-то сотня метров, когда ненадежная конструкция протяжно заскрипела и начала рассыпаться. Деревянные обломки посыпались вниз, после долгого полета разбивались о бетон плавника или, сносимые ветром, улетали в бесконечно долгий полет через облака. Цепляясь хваткими пальцами за неровности и наросты на теле кита, хашашин сумел не сорваться в бездну, но несколько секунд он был на грани. Впрочем, ему было не привыкать – игры со смерти были даже не профессией, а всей его жизнью. Ловко карабкаясь по отвесной стене, он наконец преодолел последние метры и вылез на рубиновую городскую мостовую.

Несколько минут посидел, привалившись к каменному парапету, переводя дыхание. Затем встал, оправил сложные складки тканей и внимательно осмотрелся. От достаточно широкой площади, в центре которой он очутился, отходили два просторных прямых проспекта и несколько извилистых узких проулков; все они шли под значительным уклоном вверх. Немного поразмыслив, хашашин выбрал один из проулков, змеившийся по направлению к центральной ратушной площади. Хоть город и казался абсолютно пустынным, лишняя осторожность – никогда не лишняя. Быстрым крадущимся шагом наемник потрусил по светящимся красными всполохами в бликах заходящего солнца рубинам мостовой, прижимаясь к стенам домов.

Раньше, когда хашашин только брался за этот заказ, он смотрел на предстоящее задание с обычным для него холодным безразличием, лишенным каких-либо эмоций (заказ как заказ, подумаешь, сколько всего было за его длинную жизнь), то теперь, оказавшись один на один с этим странным городом-призраком, он почувствовал себя до крайней степени неуютно. Да что там неуютно, его беспрестанно трясло от какого-то липкого, мерзкого ощущения одиночества, но одиночества не блаженного, как когда он возвращался в свой уединенный дом на скале после успешно выполненного задания и отдыхал за чтением или тренировками, а тоскливого, гнетущего чувства, будто он навсегда один и это никак не исправить. Ему вдруг подумалось, что это он ощущает тоску и боль одинокого, замученного, безумного кита, спину которого он топтал.

Когда вся эта буря эмоций достигла своего апогея, и хашашина накрыло волной неподконтрольной паники, он остановился. Где-то на краю сознания слабо билась последняя здравая мысль, что в таком состоянии от него будет очень мало толка, а задание надо во что бы то ни стало выполнить. Он сел прямо на холодную полированную мостовую в позу для медитации и начал очищать бьющееся в ужасе сознание, медленно вдыхая и выдыхая, сконцентрировавшись на узоре своей туники. Через минут десять он ощутил, что всегдашнее его состояние полного эмоционального покоя вернулось. Всепоглощающие панические атаки прекратились, он взял их под контроль и превратил в маленькую спокойную мысль: «это просто очень странное и одинокое место, как кладбище, только само это кладбище тоже мертвец». Теперь можно было продолжать путь. Он и так слишком много времени потратил на это задание, учитывая то, сколько он просидел в библиотеках, изучая историю и планы города, и сколько он его искал.

Достаточно скоро наемник вышел на главную площадь, представлявшую из себя обширный круг, полностью поросший деревьями с густыми кронами, через которые почти не проходил солнечный свет. В густом полумраке хашашин почувствовал себя значительно уверенней – тени всегда были его верными помощниками.

В центре площади располагался единственный вход в нижний город, представлявший из себя гранитный куб со стороной около десяти метров; этот вход и был нужен гостю. Поколдовав со сложным замком, он все-таки сумел его вскрыть, с большим усилием отодвинул гигантскую гранитную дверь. Из открывшегося темного прохода на наемника повеяло сильным затхлым запахом тухлятины – нижний город лежал во внутренностях кита, которые уже много лет медленно, но верно разлагались.

С отвращением передернувшись, наемник решительно вошел в дверной проем, включил мощный фонарик на шлеме и начал спуск. Это путешествие в мрачном затхлом мраке заняло очень много времени – с вынужденными привалами около десяти часов. Хашашин повидал за это время немало: и огромный главный зал в области желудка кита, с невероятных размеров колоннами-домами, и увядший, затянутый паутиной сад-сердце (которое уже почти не билось), и знаменитый в прошлом район судов в желчном пузыре.

Когда наемник наконец добрался до головы кита, он вновь чувствовал себя крайне удрученно, еще больше, чем раньше. До цели оставалось совсем чуть-чуть.

Головной мозг кашалота был весь изъеден, испещрен тысячами богато обставленных кабинетов. Здесь располагалось раньше правление города – ратуша наверху служила лишь для собраний граждан по праздникам. Собственно, именно эти бесконечные громадные кабинеты и убили в конечном счете город-кашалот. Животное выжило и приспособилось ко всему, кроме уничтожения его мозга. Точнее, кит до сих пор был еще жив, и его агония продлится еще пять-шесть столетий, но он стал абсолютно, бесповоротно безумен. Временами он спускался к самой земле, уничтожая своей тушей целые государства, а иногда поднимался почти до самой стратосферы.

Хашашин четко выполнил свое задание – методично прошел по каждому из трех тысяч кабинетов (это заняло у него около двух суток с учетом двух коротких перерывов на сон) и разложил на каждом столе по маленькой резной коробочке из своего заплечного мешка.

После этого он проделал весь обратный путь, выбрался в город. Постоял немного на смотровой площадке, грустно глядя в проплывающие внизу облака, задумчиво поглаживая камни города-кита. Он вновь наблюдал закат, который после почти трех суток в темноте казался ему теперь бесконечным.

Наконец, он вздохнул и медленно спустился по боку кита на плавник, уже неторопливо прошел к своему скату, дожидавшемуся пилота. Взлетел и сделал несколько широких кругов над городом. Потом направил ската на запад. Обернулся. Нажал кнопку на пульте.

Глаза кита брызнули водопадом, тысячами капель и осколков, разлетаясь на сотни метров. С безумным, протяжным скрипом, больше похожим на душераздирающий крик, кит начал крениться вбок и вниз.

Хашашин, тем не менее, различил в этом крике скорее радость освобождения от многовековой муки, чем страдание. Сам же он смотрел на гибнущий и тонущий в облаках город с бесконечной грустью. Но свое самое странное заказное убийство он в любом случае выполнил, и теперь направлялся в свой дом на скале, летел прямо в угасающий закат, последний закат для древнего города на ките.

Зыбкий осколок 3. Сансара

Волны с тихим шелестом накатывались на пустынный пляж, по-осеннему бесцветный и голый. Время близилось к закату, и серое небо, почти полностью затянутое облаками, хоть немного расцветилось желтоватым багрянцем. День угасал, а вместе с ним растворялась в сумерках и фигура человека, одиноко стоявшего на самом краю линии прибоя. Холодная вода изредка докатывалась до его босых ступней, но он не обращал внимания, хоть и начинал уже бить озноб. Человек машинально поднял воротник пальто и закурил последнюю сигарету «Лаки-страйк» от дорогой зажигалки. Глубоко затянулся, не отрывая взгляд от горизонта, все более размывающегося предзакатными сумерками.

Он дождался последнего отсвета солнца, глубоко вздохнул, развернулся и пошел прочь от берега. Вскарабкался по песчаной насыпи на дорогу, к машине. Обулся, сел за руль. Снова закурил. Осознание того, что это его последний день, накрыло его очередной волной, окутав сознание смешанными чувствами: ощущением безысходности и сладкого предвкушения. Сегодня ночью все закончится, и он больше никогда не увидит закат над морем. Сегодня ночью все закончится здесь и начнется что-то новое там.

Черный мерседес с правительственными номерами летел по неосвещенному шоссе, вившемуся вдоль океана. Яркие лучи фар прорезали сгустившиеся плотные сумерки, рев мотора разбивал ночную тишину.

Ехал он долго, и когда оказался в городке, уже совсем стемнело. Городок был странный, состоял всего из двадцати двухэтажных вилл, посередине возвышался стеклянный шпиль небоскреба.

В темный кабинет на последнем этаже небоскреба он вошел с опозданием в две минуты. За огромным стеклянным столом сидел молодой человек в дорогом костюме. Когда гость вошел, тот медленно поднял голову, блеснув стеклами очков.

– Рад вас видеть, сенатор. Вы почти вовремя. Прощались?

– Да… То есть нет, конечно. Так, смотрел на закат.

– Странно, все, абсолютно все наши клиенты напоследок наблюдают закат. Пожалуй, надо включить этот пункт в наш контракт и продавать по дополнительной цене, – молодой человек тихо рассмеялся, – вы не передумали?

– Да. Уверен. Но я хочу сначала узнать, зачем вы этим занимаетесь? Я не спрашиваю как, что вы, это все выше моего понимания… Но зачем?

– Отчего бы не ответить. Отвечу. Только сначала, пожалуйста, поставьте подпись на последнем листе контракта, – хозяин кабинета протянул гостю ручку и указал на лист бумаги, лежащий на столе. На документе было только одно предложение: «Сим подтверждаю, что я готов выйти из сансары, осознаю невозвратность этого решения и отказываюсь от любых претензий к Компании». Человек вздохнул и одним резким движением поставил свою подпись.

– Отлично, благодарю вас за то, что выбрали именно нас, – в голосе молодого человека явственно звучала ирония, – итак, удовлетворяю ваше любопытство. Мы совершаем выгодные инвестиции. Не материальные, конечно, денег у нас и так достаточно. Власть. Там, тут, везде теперь есть наши. А вы, вы все – глубоко несчастные существа, и с вашими условиями существования самостоятельно выйти из сансары вам почти невозможно. Так что со своей стороны мы просто удовлетворяем спрос своим предложением. Просто бизнес. Вы нам платите миллионы – мы вам даем решение ваших проблем. Ну а мы, кроме почти бессмысленной валюты, получаем полный контроль над вашим обществом – для своих целей, о которых, простите, говорить не могу. Так что все просто.

– Что будет с моим… моей жизнью? Телом?

– Да ничего особенного, даже ваша жена не заметит разницы. Наши сотрудники исключительно профессиональны. Немного изменится стиль ведения дел, вы будете продвигать немного другие законопроекты, санкционируете войну там, войну здесь… Все как обычно, в целом, но в наших интересах. Сенатор, давайте не будем тянуть, надеюсь, я удовлетворил ваше любопытство. Утром мы ждем следующего клиента, сами понимаете.

Молодой человек встал и предложил гостю следовать за ним.

В стеклянном лифте они поднялись на крышу. По широкой лестнице поднялись на просторную круглую площадку, посредине которой возвышалась стеклянная конструкция, похожая на капсулу.

Там их уже ждали люди в белых халатах. Гостя попросили раздеться и посадили на жесткое кресло внутри капсулы, подсоединили какие-то провода, затем закрыли люк капсулы. На электронном табло прямо перед глазами появились цифры, обратный отсчет его оставшегося времени. Пять минут.

Человек постарался вспомнить все главные моменты его жизни, но получалось плохо. Он по-настоящему устал от нее, он слишком рано осознал бессмысленность всех устремлений и целей. Добился многого, но это не дало удовлетворения. Даже жена, которую он любил раньше, любил искренне, превратилась просто в еще одного партнера. Лишь одна картина постоянно всплывала в его памяти – закат над океаном. По щеке сползла одинокая слеза, но и она быстро высохла. Эмоций больше не осталось, обратный отсчет закончился. Внизу что-то загудело, провода начали потрескивать, и процесс запустился. Он не смог четко определить момент, когда он начал видеть свое тело сверху, со стороны, когда начал отдаляться от своего (уже бывшего) тело. Он улетал все выше, выше и выше, вот уже и городок превратился в темное пятно, вот уже и океан виден целиком, а вот уже и солнце приближается… Великое путешествие свободного от земной жизни существа начиналось для него, и впереди его ждет много неведомого.

Он открыл глаза. Посмотрел на свои руки, улыбнулся. Так, надо успеть доехать до дома до рассвета, чтобы жена не заметила его отсутствия. Завтра надо подписать пару важных документов, провести пару встреч. Пора работать.

Волны с тихим шелестом накатывались на пустынный пляж, по-осеннему бесцветный и голый. Время близилось к рассвету, и серое небо уже расцвечивалось красно-желтым рассветным пламенем. Он машинально поднял воротник вязаного свитера да спустил рукава, спрятав озябшие пальцы; когда те немного отогрелись, достал из кармана помятую пачку крепких «Мальборо» и прикурил от предпоследней спички. Потом вздохнул, повернулся спиной к морю и ушел к своему автомобилю. Это был последний его день здесь.

Слеза 2

После встречи со смертью я

Непременно попаду к дьяволу в ад.

Даже без капли сомнения,

Он будет мне искренне рад.

Посадит за богато убранный стол,

Нальет мне полную стопку крови,

И следя, чтоб ни капли не пролил на пол,

Сурово насупит лиловые брови.

Заведет разговор о своем бытие,

О пытках, о боли, о жаре,

О тяжелом, неблагодарном труде,

К которому его приковали.

“Знаешь, брат, мне так тяжело.

Знаешь, брат, мне очень тоскливо.

Божий свет не видел я очень давно,

Лес да поле, небо, море да нива…”

Скажет так, улыбнется козлиной бородкой,

Меж рогами погладит ладонью.

Рот от крови промоет он водкой,

И будет вновь наблюдать за мною.

А потом он встанет со стула,

Подойдет ко мне жарко и близко,

Поцелует меня в горячие скулы,

И встанет с кресла в новом обличье.

Вот он я, привычный, родной и юный,

Только взгляд стал не мой, а чужой.

Жесткий, жестокий и грубый,

Сильный, с огнем, волевой.

Я пойду сквозь меня в мир боли,

Я останусь внизу дьяволом,

Я насуплю лиловые брови,

Я вернусь в свой уютный дом.

Зыбкий осколок 4. Писатель

Что-то происходит – это он осознает абсолютно точно. Когда солнце заходит, опаляя верхушки вековых елей алым, когда из низин начинает подниматься клубами сизый, густой и липкий туман – тогда-то оно все и происходит. Он не знает, что именно – но что-то исключительно важное для каждого, кто понимает толк в странных происшествиях и вообще в том, что должно происходить на стыке дня и ночи.

И вот он сидит в своей глупой шляпе (так про нее говорила когда-то его подруга, уже давно), кутается в теплый плащ и ждет. Местные обещали, что это хорошее место для наблюдения, но ему все равно неспокойно – а вдруг обманули. Эти жители глухих деревень – они такие. Дай только возможность поглумиться над простаком-чужеземцем. А, впрочем, не все ли равно? Ведь его еще в родном городе, много лет назад, прозвали Писателем – не потому, что он как-то очень уж хорошо писал (но, вообще-то, вполне недурно), а потому что был излишне любопытным, странным, все ходил да наблюдал, да спрашивал, нос совал куда не следует.

И вот сидит Писатель теперь в сыром овраге, подрагивая мелко от липкого холодного тумана, и ждет. Сколько он уже таких деревень-оврагов-лесов повидал за последние годы? Не счесть. И везде ему обещали «чудеса небывалые» да «магию темную», иногда даже «дьявола истинного». А что в итоге? Пара полусонных вампиров, да еще банши всякие, да лесовики – и то по большим праздникам, а все чаще кабаны и лоси бродят своими тропами, а местные и принимают их за нечистую силу… Но тут точно было что-то интересное, что-то настоящее, он это ощущал. Что-то, за чем он все эти годы охотился, с чем хотел повидаться и познакомиться, а потом, при возможности, описать.

Вот и солнце уже заходит за верхушки деревьев – последний яркий луч, и резко опускаются серые сумерки. Туман шевелится – чувствует, что приходит его время, больше его ничто не держит по глубоким низинам.

Темнеет стремительно, холодает тоже. Но ждать остается немного.

И действительно – в клубящихся завихрениях тумана он видит очертания, что-то поднимается из-под земли, что-то очень, очень большое.

– Видать, и правда, у тебя сегодня праздник, – шепчет он себе тихо под нос, завороженно наблюдая за гигантской фигурой, вздымающейся все выше и выше.

Зыбкий осколок 5. Безликий вокзал

Вокзал стоял посреди Безликой пустоши уже несколько столетий. Это огромное кирпичное строение с паутинами витражных вставок громоздилось посреди почти бескрайних выжженных пустырей странным чуждым наростом, пугая одичавшие человекозвериные племена. На протяжении всего своего существования здание достраивалось, обрастало неимоверным количеством пристроек, так что в итоге превратилось в сложнейшую конструкцию, почти город в одном здании.

К Безликому Вокзалу тянулось множество железнодорожных путей со всех концов света; часть из них до сих пор активно использовалась, но большинство было заброшено и превращалось в пыль, заносилось пеплом и песком. Из сохранившихся маршрутов регулярными были только три: Морской, который тянулся из Объединенной Восточной Республики большей частью по насыпи через Внутренний океан; Лунный, что шел из Светлого королевства; и, конечно, самый популярный, Подземный путь, который вел из самого Затерянного мира.

Никто уже не помнил, зачем основатели Вокзала построили его в столь странном месте, посреди пустоши. Возможно, раньше тут был город, но ни одной постройки вокруг не сохранилось. Однако, со временем, сам вокзал стал важнейшим торговым пунктом, и к нему стали тянуться вольные торговцы, криминальные структуры и даже крупные государства. Здесь можно было продать и купить абсолютно все: от редчайших тканей, приправ и летательных аппаратов до наркотиков, оружия и экзотических наложников.

Поезд семнадцать дробь сорок пять прибыл по Подземному пути с опозданием в три недели. Последнее время подобные задержки уже входили в норму – пути были старые, с деревянными шпалами, которые в туннелях отсыревали и рассыпались в труху, а следить за ними было некому. Так что поезд шел медленно, да еще приходилось время от времени чинить пути прямо по ходу движения. Но три недели – это был абсолютный рекорд, и Карл извел все нервы в томительном ожидании семнадцатого.

Так или иначе, но поезд прибыл на станцию. Огромная машина с мощными светодиодными фонарями, пробивавшими своим светом вечную темноту Подземного пути, оглушительно ревела и исходила паром. Извиваясь между колоннами, поддерживающими свод здания, поезд медленно останавливался. Карл неторопливо шел по ходу движения поезда по гранитному перрону, засунув руки в карманы жилета.

Когда он услышал о прибытии долгожданного состава, то понесся в главный зал сломя голову, преодолев за короткое время немалое расстояние – с верхнего яруса новых районов, где он снимал небольшую комнатушку, на самый нижний основной уровень. Мало того, что жители вокзала в принципе были мало приучены к физическим нагрузкам, так еще и черная дыхательная маска, закрывавшая все лицо, превращала дыхание в нескончаемую череду скрипов и хрипов, сильно затрудняя дыхание. Зато защищала от неимоверно загрязненного воздуха из окружающей среды.

Сдвинув котелок на затылок, Карл принялся задумчиво стучать ладонью по титановому корпусу проползавшего мимо вагона. Оттуда раздался утробный рев, и вагон зашатался от сильных ударов изнутри. «О как, привезли-таки подземных стражей к нам»,– проскользнула мысль. Проскользнула – и унеслась. Не о том совсем сейчас он думал. А мысли его вились вокруг следующего: в одном из вагонов этого поезда сейчас находится его товар. Такое приобретение, за которое его в лучшем случае скормят подземному стражу, если узнают. В худшем – отправят в изгнание за стены Вокзала. Пешком. Без маски. Что делать с этим, Карл слабо представлял, но когда его постоянный поставщик из Затерянного мира через защищенный канал сообщил о находке, совладать с собой он не смог – просто сказал: «Везите». Очевидно, что продать такое практически невозможно. Причем не потому, что покупателя будет не найти – как раз наоборот; а потому, что быть единственным обладателем такого богатства – это величайшая мечта. Владеть им – уже огромное счастье, но суметь найти ему применение – это путь к абсолютно новому миру.

Тем временем поезд остановился, и массивные двери вагонов с протяжным свистом отползли в сторону, выпуская пассажиров. К этому моменту уже начали подтягиваться остальные встречающие – в основном торговцы, но мелькали и совсем уж неприятные бандитские морды. Карл не зря спешил, и нужный вагон нашел почти сразу, до того, как началась привычная вокзальная толкотня. Третий вагон. Единственный, из которого не повалила толпа пассажиров. Воровато оглядевшись, Карл прошмыгнул в темноту гигантского вагона.

Освещение в главном зале вокзала было весьма тусклым, так что к полумраку поезда глаза привыкли почти моментально. Изнутри вагон представлял собой длинный трехэтажный коридор, по краям которого шли узкие проходы с множеством дверей купе. В центральном пространстве были сложены крупногабаритные грузы вроде пятиметровых мерцающих грибов или шкур подземных червей. Карл искал купе номер тысяча сто тридцать и нашел его быстро. Стоя перед дверью, сильно втянул воздух ноздрями, прикрыл глаза, занеся руку для стука. Потом стукнул три раза. Дверь открылась моментально, и длинное щупальце, выпроставшееся из-за нее, втянуло Карла в абсолютную темноту купе. Ощупало его с ног до головы. Потом зажглась газовая лампа, трепеща слабым маленьким огоньком. «Шшшшто пришшшел чччеловеккк»,– зашипел октосапиенс, пассажир купе номер тысяча сто тридцать, – «Товарррр ззззабрать хоччешшшь».

Карл только нервно кивнул. «Дддавввай плллату»,– продолжал свое сдавленное шипение продавец. Его склизкое осьмиручье тело на человеческих ногах подрагивало и колыхалось как мерзкий студень, а в купе стоял нестерпимый влажный смрад. Одно из щупалец протянулось к посетителю и требовательно задрожало – мол, давай, не тянннни. Карл полез во внутренний карман жилета и нащупал там маленький мягкий пакетик – почти все свои сбережения. Тоже редчайший товар, приобретавший особую ценность в Затерянном мире – звездный порошок. Вздохнул, опустил пакетик в вытянутую конечность, которая тут же втянулась в кожный мешок октосапиенса. В то же время пара других щупалец шуршали в дальнем конце комнаты, перебирая ворох тканей и пакетов.

Наконец, колышущиеся конечности выудили металлический короб и протянули Карлу. «Вввваллли ссскорреее, сссмелый ччччеловечччек». Карл не заставил повторять дважды. Коротко кивнув, он опрометью кинулся прочь из мрачного купе, вон из темного вагона. На перроне, в гудящей многоликой толпе, он с трудом заставил себя идти медленней, не привлекая внимания, но как только вынырнул из главного зала на полупустую лестницу, понесся так быстро, как мог, перескакивая через ступени, и не останавливался, пока не захлопнул за собой дверь своей каморки.

Привалился спиной к холодному металлу двери, сполз по ней на пол, обхватил руками короб и тихо заплакал. Так он просидел очень долго. Потом вытер слезы и медленно открыл короб.

В нем было оно. Маленькое, хрупкое, наверное, единственное во всем мире. Красное, трепещущее. Живое сердце. В стеклянной сфере. И скальпель.

Карл дрожащими руками вынул из короба скальпель. Медленно расстегнул жилет, обнажив бледную грудь. Очертил скальпелем ровный круг чуть ниже груди слева и оторвал кожу. В пустое пространство под ребрами он вставил сердце. Испугался, что оно престанет биться, но… Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.

Теперь все изменится. Все станет, как в старых детских сказках, когда у всех людей были сердца. И это тук-тук вернет смысл всему.

Он снова заплакал, от счастья. Потом начал отключаться. Все изменится… Навсегда.

Зыбкий осколок 6. Человек-дождь

Ты смотришь наверх и ждешь, когда же наконец черные грозовые тучи прольют на тебя мириады благословенных ледяных капель. Ты стоишь и ждешь. Не дышишь, не моргаешь остекленевшими, устремленными в мрачное небо глазами.

Вокруг тебя только черные ночные поля. Пустота и тишина. Ничего.

И тебе все равно, что происходит где-то там, вдали. Ты ждешь дождя. А дождь ждет тебя.

И вот ты слышишь гром, а вдалеке, за полями, темный размытый горизонт распарывает всполох молнии. Пахнет озоном, сильный ветер с запада приносит ни с чем не сравнимый свежий запах летнего ливня, намокающей пыли и травы.

Ты ждешь. Не двигаешься. Вокруг тебя нет ничего, кроме ночного грозового неба.

Внутри тебя проносятся обрывки сожалений, осколки мечтаний. Но это все мороки, призраки прошлого, на самом деле всего этого уже не существует. Как и тебя. Есть лишь небо, наполняющее твои остатки как пустой сосуд, переливающееся через край. И ожидание дождя.

Капля. Самая первая, предвестник ливня и свободы. Ты видишь, как она медленно падает прямо в твой остекленевший глаз. Вспышки молний озаряют ее и преломляются.

Она падает, разбиваясь о твои ресницы на сотни крохотных капель. А за ней после короткой паузы приходит армия ее клонов.

А потом – вспышка яркого света, запах озона. Ты закончился. Тебя больше нет. Лишь горстка пыли, намокающей под дождем.

Но ты есть. Ты – земля, впитывающая пыль, ты – капли дождя, ты – молнии, и ты – облака.

Ты – весь мир.

Слеза 3

Осенний мороз пришел незаметно

И укрыл под собой все, что мог.

Забавно, как ко мне он конкретно

Пробрался, но я совсем не продрог.

А дело все в том, что я – это он,

А он – соответственно, я или вроде того.

Мы с ним холодны почти в унисон,

Узором за миг разукрасим окно.

Листья засушим и раскинем по паркам,

Пролезем мурашками под твой теплый свитер.

Мы станем твоим новогодним подарком,

Первым снегом, упавшим на замерший Питер.

Мы метелью пройдемся по каждому дому,

Досужим прохожим испортим прогулку,

Погрузим весь город в холодную кому,

Завывая, пролетим по пустому проулку.

Мороз для меня – что для рыцаря щит,

Для девушки – губная помада и тушь.

Он броня и оружие – бережет и крушит,

Ну-ка попробуй, покой мой нарушь.

Зыбкий осколок 7. Последняя сигарета

В тот странный день над океаном висели великолепные пушисто-серо-черные грозовые облака, а может тучи… Он, если честно, не всегда мог определить, где кончались облака и начинались тучи. Так вот. они висели низко-низко. И медленно, хотя и быстрее, чем казалось, ползли на раскаленное за горячий день побережье.

Он не торопясь ехал по прибрежному шоссе на старом кадиллаке без верха. Смотрел на приближающиеся тучи, на медленно тонущее в них оранжевое предзакатное солнце. Думал. В приемнике тихо пел Род Стюарт.

Из мятой мягкой пачки "лаки страйк" достал предпоследнюю сигарету. Закурил от предпоследней спички. Затянулся.

Вдалеке начало громыхать, а он подумал, грустно и устало улыбнувшись: "Какой упрямый гром. Вот и в моей жизни так. Я все время слышу далекий гром, а гроза всегда обходит меня стороной…"

За поворотом дорога резко обрывалась. Он оставил машину и спустился к воде, с трудом пробираясь по скалистому склону и продираясь через густой кустарник. Он оказался на широком пустынном пляже, покрытом ракушками.

Он подошел к воде и сел на песок. Сигарета все не кончалась. "Какая упрямая сигарета. Вот и в моей жизни так. Я все время тлею, тлею, и никак не загорюсь и даже не потухну…"А тучи были уже совсем рядом, так близко, что он поднял руку и почти коснулся кончиками пальцев мягкого живота одной из них.

Подул сильный теплый морской ветер, мягко перебирая его волосы.

Солнце спряталось, и засверкали молнии, освещая неожиданно потемневший и заволновавшийся океан бело-голубыми всполохами.

"Как волшебно…" – подумал он, наслаждаясь этими последними моментами. И снова закурил. Последнюю сигарету последней спичкой. Больше нет путей, нет целей. Все пути вели его сюда.

Пошел дождь. Сильный морской дождь, пахнущий летом, теплом и несбывшимися надеждами.

Он последний раз улыбнулся. На песок упала сигарета. На этот раз он докурил ее до конца.

А стихия продолжила бушевать.

Зыбкий осколок 8. Дома умеют летать

Идет дождь, тяжелые ледяные капли падают на холодный камень. Пустынный арочносводчатый собор нависает своими витражами над огромной площадью. Никого. Кругом старые дома, никому не нужные; здесь не живут люди, уже давно не живут. Этот город никому не нужен. Сотни районов, тысячи улиц, миллионы домов, миллиарды квартир – все они одиноки, все они плачут сегодня вместе с осенним дождем. Плачут навзрыд, как в детстве, сладко, с надрывом, из глубин, содрогаясь в беззвучном крике.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.