Марио Пьюзо
Крестный отец

Посвящается Энтони Клири

Ни одно крупное состояние немыслимо без преступления.

Оноре де Бальзак[1]

Mario Puzo

The Godfather

Copyright © 1969 by Mario Puzo

© Молчанов М.Ю., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Книга первая

Глава 1

Америго Бонасера сидел в Третьем отделении уголовного суда города Нью-Йорка и ждал, когда меч правосудия покарает негодяев, что попытались обесчестить и жестоко избили его дочь.

Судья засучил рукава мантии, будто собственными руками собирался наказать двух молодых людей, сидящих на скамье подсудимых. Его суровое крупное лицо выражало холодное презрение. Тем не менее Америго Бонасера чувствовал в происходящем какую-то непонятную фальшь.

– Вы повели себя как настоящие выродки, – жестко произнес судья.

«Да, да! – мысленно кивал Бонасера. – Как звери. Даже хуже». Молодые люди, коротко стриженные и гладко выбритые, покорно склонили набриолиненные головы, изображая раскаяние.

– Вы показали, что мало отличаетесь от дикарей в джунглях, – продолжал честить их судья. – Ваше счастье, что не дошло до изнасилования, иначе сидеть вам за решеткой по двадцать лет.

Он помолчал, воровато стрельнул глазами в сторону Бонасеры, потом уставился на стопку отчетов о поведении поднадзорных и, нахмурив мохнатые брови, вздохнул, словно шел наперекор своим убеждениям.

– Однако, – продолжил он, – поскольку вы молоды, ранее не судимы, принадлежите к уважаемым семействам и поскольку мы здесь за тем, чтобы вершить правосудие, а не возмездие, я приговариваю вас лишь к трем годам тюремного заключения. Приговор вынесен условно.

Только благодаря профессиональной выдержке, накопленной за сорок лет работы мастером похоронных дел, на желтоватом лице Америго Бонасеры не отразилось ни тени негодования и ненависти. Его красавица дочка лежит в больнице с шинированной челюстью, а этих скотов – этих animales – отпускают? Фарс какой-то. Он смотрел, как улыбающиеся родители обнимают своих сынишек. Конечно, чего бы им всем не радоваться?

К горлу комом подкатила горькая желчь, выступила через плотно стиснутые зубы, и Бонасера прикрыл рот чистым льняным платочком. Так он и стоял, а молодые люди свободно шли по проходу, самоуверенные и довольные, не удостоив старика даже взглядом. Он молча пропустил их мимо, не отнимая платка от губ.

Следом шли родители этих негодяев – двое отцов и две матери одного возраста с Бонасерой, но одетые более по-американски. В их слегка стыдливом взгляде читался некий надменно-победоносный блеск.

Не сдержавшись, Америго Бонасера высунулся в проход и хрипло прокричал, промакивая платком глаза:

– Вы у меня еще поплачете! Будете плакать так же, как я плачу из-за ваших детей!

Адвокаты, замыкающие процессию, стали подгонять своих клиентов, не пуская недавних подсудимых, которые двинулись было назад защищать родителей. Широкоплечий пристав спешно перегородил ряд, где стоял Бонасера. Впрочем, надобности в этом не было.

Все годы, прожитые в Штатах, Америго Бонасера верил в правосудие – тем и преуспевал. Теперь его сердце пылало ненавистью, а в голове металась безумная мысль купить пистолет и пристрелить малолетних негодяев. Тем не менее он нашел силы повернуться к жене, все еще оторопелой от случившегося.

– Над нами надругались, – произнес Бонасера, уже зная, что нужно делать, и понимая, что за ценой не постоит. – Если мы хотим справедливости, то должны пойти на поклон к дону Корлеоне.

* * *

В безвкусно обставленном номере лос-анджелесской гостиницы Джонни Фонтейн, как всякий мужчина и супруг, заливал ревность скотчем. Развалившись на красном диване, он пил прямо из горлышка бутылки, а потом полоскал рот глотком талой воды из ведерка со льдом. Было четыре утра, и в пьяном полубреду Джонни воображал, как расправится с женой, когда та вернется с очередной гулянки. Если вернется. Звонить бывшей и спрашивать про детей было уже поздно, а друзьям – неловко. Да, раньше его звонки посреди ночи им даже льстили, но теперь, когда карьера Джонни неслась под откос, скорее раздражали. Он усмехнулся, вспомнив, как в пору взлета на его зов с готовностью откликались знаменитейшие актрисы Америки…

Делая очередной глоток, Джонни услышал, как в замке поворачивается ключ, но не встал с дивана и продолжал пить, пока жена не вошла в комнату. Он восхищался ее красотой: ангельским личиком, ласковыми фиолетовыми глазами, хрупкой, но идеально сложенной фигурой. На экране эти черты становились еще более выразительными, почти неземными. Миллионы мужчин по всему миру боготворили образ Марго Эштон и платили деньги, чтобы смотреть на нее снова и снова.

– Где тебя носило? – рявкнул Джонни Фонтейн.

– Трахалась.

Джонни был трезвее, чем выглядел. Он перемахнул через коктейльный столик, схватил жену за горло, но, оказавшись вплотную с этим чарующим лицом и милыми глазами, тут же растерял весь свой гнев. Марго позволила себе ухмыльнуться, и зря: Джонни мгновенно сжал кулак.

– Только не по лицу! – взвизгнула она. – У меня съемки!

«Издевается!» – подумал Джонни и ударом в живот повалил жену на пол, а сам уселся сверху. Марго хватала ртом воздух, обдавая мужа ароматным дыханием. Он бил ее по рукам, по шелковистым, загорелым бедрам. Он бил ее, как давным-давно, подростком, избивал сопляков на улицах нью-йоркской Адской Кухни[2] – больно, но не оставляя травм вроде выбитых зубов или сломанного носа.

Однако бить в полную силу ему не хватало духу, и от этого Марго раззадорилась еще сильнее. Распластанная на полу, с задранным до пояса парчовым платьем она сквозь смех подначивала:

– Ну же, Джонни, засади мне! Засади! Ты же этого хочешь!

И Джонни Фонтейн сдался. Он ненавидел жену, но красота делала ее неуязвимой. Марго перекатилась в сторону, грациозно вскочила на ноги и стала приплясывать, напевая:

– Джонни, мне не больно, Джонни, мне не больно!

А потом, печально поджав губки, сказала:

– Дурачок ты. Устраиваешь мне порку, а дерешься как мальчишка… Ах, Джонни, мой глупый влюбленный хомячок, ты даже в постели как мальчишка. Все веришь в свои дурацкие песенки о любви… – Вздохнула. – Пока-пока, бедненький.

Она ушла в спальню и заперлась на ключ.

Джонни сидел на полу, закрыв лицо руками. Его тошнило от бессилия и отчаяния. Лишь благодаря тупому упрямству, не раз выручавшему его в безжалостных голливудских джунглях, он заставил себя подойти к телефону и вызвать такси до аэропорта. Он полетит в Нью-Йорк – к единственному человеку, который может ему помочь. К человеку, обладающему властью, а еще мудростью и теплотой, которых Джонни так не хватает. К своему крестному отцу Корлеоне.

* * *

Пекарь Нацорине, пышный и румяный, как и его фокачча, упер испачканные мукой руки в бока и сурово оглядел жену, дочку на выданье и помощника Энцо. Тот стоял перед Нацорине, уже переодевшись в робу военнопленного с зеленой нашивкой на рукаве, и переживал, что из-за этой сцены опоздает отметиться на базе острова Говернорс. Как и тысячи других итальянских солдат, которым заключение заменили трудовой повинностью на благо американской экономики, Энцо пребывал в постоянном страхе, что его вернут в лагерь. Оттого-то и этот спектакль воспринимал абсолютно серьезно.

– Мою семью, значит, захотел опозорить? – строго вопрошал Нацорине. – Услыхал, что войне конец и тебя вот-вот выпрут из Америки обратно на Сицилию месить говно – и решил оставить моей дочурке подарок на память?

Энцо прижал руку к сердцу.

– Padrone[3], – произнес он, чуть не плача, хотя и не забывая о приличиях, – клянусь Девой Марией, у меня и в мыслях не было злоупотреблять вашей добротой. Я искренне люблю вашу дочь и с глубоким уважением прошу ее руки. Понимаю, что недостоин, но, если меня отправят назад в Италию, вернуться в Америку и жениться на Катерине я уже не смогу.

– Хватит издеваться над юношей, – вмешалась Филомена, супруга Нацорине. – Ты знаешь, как надо поступить. Укрыть Энцо у нашей родни на Лонг-Айленде.

Катерина рыдала. Она была пухленькая, в отца, и совершенная простушка, да еще и с усиками под носом. Низкорослый и кряжистый, однако по-мужски привлекательный, Энцо был для нее единственной возможной партией – и единственным, кто с таким уважением касался ее укромных мест.

– Если ты не удержишь Энцо, я сбегу из дома! – крикнула она папе. – Я уеду за ним в Италию!

Тот хитро покосился на дочку. Вот ведь вертихвостка… Нацорине видел, как она терлась мясистыми ягодицами об Энцо, когда парень протискивался мимо нее к прилавку, чтобы выложить свежеиспеченные лепешки и булочки. «Стоило мне отвернуться, – закралась в голову скабрезная мысль, – как этот пострел наверняка засовывал свой багет к ней в печку». А стало быть, Энцо нужно удержать в Америке и обеспечить американским гражданством. Устроить это мог только один человек. Крестный отец. Дон Корлеоне.

* * *

Эти трое, как и многие другие, получили тисненные золотом приглашения на свадьбу мисс Констанции Корлеоне. Торжество было назначено на последнюю субботу августа 1945 года. Отец невесты, дон Вито Корлеоне, про старых друзей и соседей не забывал, хоть сам уже давно переехал в особняк на Лонг-Бич. Там же с утра до самой ночи должен был проходить праздничный прием, обещавший, без сомнения, стать грандиозным событием. Война с Японией закончилась, поэтому страх за воюющих где-то далеко сыновей веселья никому не омрачал. А где еще давать волю радости, как не на свадьбе?

И вот субботним утром друзья дона Корлеоне отправились из Нью-Йорка на загородное празднество. У каждого был кремового цвета конверт со свадебным подарком – пачкой наличных. Никаких чеков. В каждом конверте также лежала карточка с именем дарителя и величиной его уважения к крестному отцу – уважения искреннего и заслуженного.

Любой мог обратиться к дону Вито Корлеоне за помощью, и никто не уходил обиженным. Дон не давал пустых обещаний и не искал трусливых отговорок – мол, руки у него связаны более могущественными силами. Причем совершенно не важно, считает ли он тебя другом и можешь ли ты хоть чем-то ему отплатить. Условие только одно: ты сам должен назвать себя другом Корлеоне. Этого хватало, чтобы дон отнесся к бедам просителя, пускай самого бедного и ничтожного, как к своим, а потом решил их проблемы, невзирая ни на какие преграды. А что взамен? Лояльность и уважительное обращение «дон» или, порой, более ласковое – «крестный отец». А иногда, в знак почтения и никак не в качестве дани, – галлон домашнего вина или корзинку перченых таралли[4], специально испеченных к рождественскому столу благодетеля. Приличным, даже вполне естественным, также считалось говорить всем, что ты у него в долгу и что он имеет право в любой момент обратиться к тебе за какой-нибудь ответной услугой.

В этот большой день, в день свадьбы дочери, дон Вито Корлеоне стоял на крыльце своего особняка и приветствовал гостей. Каждого из них он знал и каждому доверял. Многие были обязаны дону своими жизненными успехами и не стеснялись называть его «крестным отцом» на людях – тем более что повод такой семейный. Даже организацией празднества занимались друзья. Напитки разливал старый товарищ дона, профессиональный бармен; он же и обеспечил свадьбу алкоголем. Закуски разносили приятели сыновей дона. Всю еду для застолья приготовили жена дона и жены его соратников, а веселенькие гирлянды и другие украшения по всему саду, раскинувшемуся на добрый акр, развесили подружки невесты.

Дон Корлеоне выказывал глубокое почтение всем гостям: богатым и бедным, влиятельным и простым. Он никого не обходил стороной – таков был его принцип. Гости, в свою очередь, так восторгались его костюмом, что случайному прохожему могло бы показаться, будто дон и есть счастливый жених.

Рядом с ним на крыльце стояли двое сыновей. Хотя старшего крестили как Сантино, все, кроме отца, называли его Санни. Пожилые итальянцы смотрели на Санни неодобрительно, молодежь – с обожанием. Ростом под метр восемьдесят, он был высок для потомка иммигрантов в первом поколении, а из-за пышной курчавой шевелюры казался еще выше. Лицом Санни Корлеоне напоминал откормленного купидона; среди аккуратных черт выделялись пухлые, чувственные губы с острой впадинкой и почти неприличная ямочка на подбородке. Телосложение у него было бычье, а о размерах мужского достоинства ходили легенды. Поговаривали, будто его жена страшилась первой брачной ночи, как средневековые безбожники – дыбы. Шептались также, что, когда юный Санни посещал порочные заведения, даже самые прожженные из puttane[5] при виде его органа требовали двойную плату.

Некоторые гостьи из тех, что помоложе, крутобедрые и большеротые, смотрели на Санни Корлеоне хозяйским взглядом, однако в этот день все их усилия были напрасны. Хотя на свадьбе были его жена и трое детей, Санни уже положил глаз на главную из подружек невесты – Люси Манчини. Девушка знала, что ее ждет. Она сидела за садовым столиком, одетая в строгое розовое платье и с цветочным венком в блестящих черных волосах. Всю прошлую неделю на репетициях она заигрывала с Санни, а утром у алтаря пожала ему ладонь. Большего незамужней девушке не дозволялось.

Люси не было дела до того, что Санни нипочем не сравниться с отцом. Да, он храбр, силен и щедр, а сердце у него не уступает по размерам мужскому органу. Однако ему недостает отцовской сдержанности, и вспыльчивый темперамент нередко толкает его на необдуманные поступки. Санни во всем помогал дону, однако мало кто верил, что он унаследует семейное дело.

Второго сына звали Фредерико, для своих – Фредди или Фредо. О таком ребенке молил святых каждый итальянец: ответственный, верный, всегда готовый услужить и даже в тридцать лет живущий в родительском доме. Он был невысок, широкоплеч, некрасив, но с такой же купидоньей головой, богатой курчавой шевелюрой и пухлыми губами. Вот только во Фредо, в отличие от Санни, они подчеркивали не чувственность, а суровую угрюмость. Тем не менее средний сын служил надежной опорой отцу, никогда ему не перечил и не позорил фамилию скандальными выходками с женщинами. Увы, невзирая на все эти качества, Фредо не хватало природного магнетизма и животной силы, столь необходимой лидеру, а потому его тоже не прочили в преемники дона.

Был и третий сын, Майкл Корлеоне. Он не стоял рядом с отцом и братьями, а сидел за столиком в самом глухом уголке сада, хотя даже там не мог избежать внимания друзей и знакомых.

Майкл был младшим сыном дона и единственным, кто ни в чем не походил на отца. Лицо у него было узкое, а черные, как смоль, волосы лежали прямо, без намека на кудри. Смугловатая кожа сделала бы честь любой красавице, да и вообще его изящная внешность отдавала какой-то девичьей привлекательностью. Было время, когда дон всерьез сомневался в мужественности сына. Впрочем, в семнадцать лет Майкл Корлеоне доказал, что все опасения беспочвенны.

Теперь младший сын сидел за отдельным столиком, как бы подчеркивая желание дистанцироваться от родни. Рядом с ним сидела молодая американка – о ней все слышали, но до сего дня еще никто не видел. Майкл, конечно же, в полном соответствии с этикетом представил ее всем гостям, в том числе родственникам. Те не впечатлились: слишком худая, слишком бледная; лицо слишком умное для женщины, поведение слишком раскованное для девицы. Да и зовут ее как-то чужеродно: Кей Адамс. Скажи она, что имя у нее вполне обыкновенное для семейства, чьи предки переселились в Америку двести лет назад, все только пожали бы плечами.

Гости, естественно, заметили, что и дон почти не обращает внимания на младшего. До войны Майкл был его любимчиком и наиболее вероятным преемником в семейном деле. Умом и силой воли он не уступал родителю, а также имел врожденный талант любым своим поступком вызывать уважение окружающих. Однако когда началась Вторая мировая, Майкл Корлеоне пошел добровольцем в морскую пехоту – наперекор воле отца.

Дон не желал, чтобы его младший сын отдавал свою жизнь за страну, которая даже не была ему родиной. Он подкупил врачей, договорился с комиссией – все эти меры стоили ему больших денег. Но Майкл уже в двадцать один год привык добиваться желаемого. Он самочинно явился на призывной пункт, и его отправили воевать на Тихоокеанский фронт. Там он заработал награды и дослужился до капитана. В 1944 году его фотографию с перечислением всех подвигов напечатали в журнале «Лайф». Когда кто-то из друзей показал дону этот разворот (родные так и не решились), тот разочарованно хмыкнул и сказал: «Такие подвиги, и все ради посторонних».

В начале 1945 года младшего Корлеоне комиссовали по ранению – он даже не подозревал, что за этим решением стоял отец. Несколько недель Майкл провел в родительском доме, а затем, ни у кого не спросившись, поступил в Дартмутский колледж города Хановер, штат Нью-Гемпшир. Вернулся он только теперь, на свадьбу сестры, да еще и в компании будущей супруги – американки, похожей, по общему мнению, на бледный скелет.

Майкл развлекал Кей Адамс забавными анекдотами из жизни наиболее колоритных гостей. Его же, в свою очередь, забавлял и умилял живой интерес подруги ко всему, что казалось ей новым и экзотичным. Теперь ее внимание привлекла группка мужчин, собравшихся у бочонка с домашним вином. Это были Америго Бонасера, пекарь Нацорине, Энтони Коппола и Лука Брази. Со свойственной ей проницательностью Кей заметила, что, судя по выражению лиц, общего веселья те четверо не разделяют.

– Еще бы, – подтвердил Майкл с улыбкой. – Они пришли просить моего отца об услуге и теперь ждут возможности поговорить с ним лично.

И правда, нетрудно было заметить, как внимательно они высматривали дона в толпе.

Тем временем на противоположной стороне от мощеного подъезда остановился черный «Шевроле». Сидевшие впереди двое мужчин в пиджаках достали блокноты и, ничуть не скрываясь, принялись записывать номера машин, припаркованных перед особняком.

– Легавые, как пить дать, – произнес Санни, поворачиваясь к отцу.

Тот лишь пожал плечами:

– Что я могу сделать? Они на улице, а не у меня во дворе.

– Ублюдки паршивые. – Пухлое лицо Санни налилось кровью. – Никакого почтения.

Он спустился с крыльца и подошел к седану. Увидев перед собой разъяренное лицо, водитель спокойно раскрыл бумажник и предъявил зеленую карточку. Санни молча отошел и сплюнул на асфальт, но так, чтобы брызги попали на заднюю дверь. Затем направился к особняку, надеясь, что водитель выскочит и пойдет за ним. Не выскочил.

– Они из ФБР, – сказал Санни, подойдя к отцу. – Записывают номера всех автомобилей. Козлы вонючие.

Дон Корлеоне и так знал, кто приехал и зачем. Ближайших друзей заранее предупредили, чтобы воспользовались чужими машинами. Гневную сыновью выходку дон не одобрял, однако она пришлась кстати: пусть федералы думают, что их появление было неожиданностью. Сам Вито злости не испытывал. Он давно усвоил, что пощечины от общества следует принимать со смирением; ведь настанет час, когда даже самым могущественным мира сего не избежать заслуженной расплаты, – главное быть готовым. Именно это объясняло непоколебимую сдержанность дона, которой так восхищались друзья и знакомые.

Прибыли последние гости, и в саду за особняком заиграл музыкальный квартет. Дон Корлеоне выбросил из головы мысли о федералах и вместе с сыновьями присоединился к свадебному гулянью.

* * *

В просторном саду собрались несколько сотен человек. Кто-то танцевал на дощатом помосте, утопающем в цветах, остальные сидели за длинными столами, что ломились от острых блюд и кувшинов с густо-красным домашним вином. Невеста, Конни Корлеоне, восседала на почетном возвышении вместе с женихом, подружками и друзьями молодых. Это была старомодная итальянская свадьба – «деревенская», как брезгливо говорила Конни. Она согласилась на подобный праздник, лишь чтобы угодить отцу, который не одобрял будущего зятя.

Жених, Карло Рицци, был сицилийцем только наполовину. Светлые волосы и голубые глаза он унаследовал от матери, уроженки Северной Италии. Сейчас родители Карло жили в Неваде, но он покинул штат из-за проблем с законом. В Нью-Йорке молодой человек познакомился с Санни Корлеоне, а затем и с его сестрой. Дон, конечно же, отправил доверенных друзей в Неваду узнать, чем же юноша провинился. Те выяснили, что дело в неосторожном обращении с оружием – ничего серьезного, достаточно подправить записи, и парень снова чист. Также они привезли подробный отчет о невадских игорных домах, заставивший дона крепко задуматься. Умение извлекать выгоду из чего угодно было еще одной стороной его величия.

Конни Корлеоне нельзя было назвать очаровательной. Худая и дерганая, она обещала в будущем стать настоящей мегерой. Но сегодня, в белоснежном платье и лучащаяся девственностью, девушка выглядела почти красавицей. Положив ладонь на могучее бедро жениха, она вытянула губы в воздушном поцелуе.

Мужчины прекраснее Конни и вообразить не могла. Ее новоявленный супруг с детства трудился под жарким пустынным солнцем. Накачанные руки и плечи едва влезли в рукава пиджака. Карло купался в обожающем взгляде невесты, постоянно подливая вина ей в бокал. Он был изыскан и любезен, словно они на пару разыгрывали какую-то пьесу, однако то и дело стрелял глазами в сторону туго набитой конвертами шелковой сумочки, что висела у Конни на правом плече. Сколько же там денег? Десять тысяч? Двадцать? «Это только начало», – усмехнулся Карло Рицци сам себе. Все-таки он теперь член королевской семьи, так что его по-любому не обделят.

На сумочку засматривался и сидевший среди гостей Поли Гатто – шустрый молодой человек с узкой, почти крысиной, физиономией. Забавы ради он прикидывал, как бы умыкнуть эту кучу денег. Чисто по привычке. Умом Поли понимал, что это досужие, невинные мысли ребенка, мечтающего стащить с полки коробку пистонов. Еще он поглядывал на своего босса – пожилого Питера Клеменцу, который отплясывал на помосте сладострастную тарантеллу. Невероятно рослый и необъятный, Клеменца кружил девушек, казавшихся на фоне его крохотными, с таким умением и задором, что зрители восторженно аплодировали. Тяжелое брюхо развратно терлось о молоденькие грудки. Женщины перехватывали партнера друг у друга. Парни уважительно отходили в сторону и хлопали в такт бренчанию мандолины. Когда Клеменца, выдохшись, рухнул в кресло, Поли Гатто поднес ему бокал холодного вина и промокнул массивный потный лоб шелковым платком. Босс, шумно пыхтя, крупными глотками осушил бокал.

– Чем разглядывать танцоров, делом бы занялся, – резко произнес он вместо благодарности. – Обойди территорию, посмотри, всё ли в порядке.

Поли послушно скрылся в толпе.

Музыканты взяли перерыв, чтобы освежиться. Парень по имени Нино Валенти подхватил бесхозную мандолину, поставил левую ногу на стул и заиграл фривольный сицилийский мотивчик. Лицо у Нино было приятным, но слегка опухшим от нескончаемого пьянства. Он уже был навеселе и, закатывая глаза, горланил скабрезную песенку. Женская публика визжала от восторга, а мужчины хором подхватывали за солистом окончания строчек.

Дон Корлеоне, не одобрявший подобное поведение, хотя его дородная супруга весело подпевала остальным, незаметно удалился в дом. Увидев это, Санни подошел к столу новобрачных и присел рядом с главной подружкой невесты, Люси Манчини. Ему никто не мешал. Жена была на кухне, доделывая последние украшения на свадебном торте. Санни прошептал на ухо девушке пару слов, и та удалилась. Сам он выждал несколько минут и неторопливо пошел в том же направлении, время от времени останавливаясь поболтать с гостями.

Все, однако, знали, что происходит. Люси, за три года колледжа полностью обамериканившаяся, была в полном соку и уже обладала «репутацией». Во время свадебных репетиций она шутливо – насколько позволяли приличия – заигрывала со старшим из братьев Корлеоне, ведь он как шафер жениха был ее партнером на церемонии. Придерживая руками розовое платье, Люси Манчини с делано-невинной улыбкой вошла в особняк и легко взбежала по лестнице в уборную. Когда она выглянула оттуда, Санни Корлеоне уже стоял на площадке этажом выше и жестом подзывал девушку.

* * *

Рабочий кабинет дона располагался в угловой комнате, между первым и вторым этажом особняка. У окна стоял Томас Хейген и наблюдал за весельем в саду. Вдоль стен за его спиной тянулись полки, уставленные книгами по праву. Хейген был личным юристом дона, а также исполнял обязанности консильери, то есть советника, а значит, играл вторую по важности роль в семейном деле. В этом кабинете они с доном Корлеоне распутали не одну проблему. Когда крестный отец покинул праздничный стол и направился к дому, Хейген понял, что свадьба свадьбой, а поработать придется. Затем он увидел, как Санни Корлеоне перешептывается с Люси Манчини и удаляется следом за ней. Какой дешевый фарс… Том хмыкнул, но дону решил не сообщать. Когда Вито Корлеоне вошел в кабинет, Хейген передал ему написанный от руки список людей, допущенных до личной встречи. Дон проглядел его и кивнул.

– Бонасеру оставим под конец.

Через застекленные двери Хейген вышел прямо в сад, к просителям, которые кучковались у винного бочонка, и указал на пухлого Нацорине.

Дон Корлеоне приветствовал пекаря объятием. Они дружили с самого детства, когда еще мальчишками играли на итальянских улочках. Каждую Пасху в особняк Корлеоне привозили свежевыпеченные пироги с рикоттой и ростками пшеницы, покрытые золотистой яичной корочкой и размером с колесо грузовика. На Рождество или в дни рождения непременно была выпечка с кремом. Во все годы, голодные и сытые, Нацорине исправно платил взносы в пекарский профсоюз, организованный доном по молодости. И за это время ни единой просьбы об ответной услуге, разве что о карточках на сахар, выдаваемых управлением по ценовой политике, которые продавались на черном рынке в войну. Теперь настала пора воспользоваться дружбой, и дон Корлеоне был готов с радостью дать пекарю желаемое.

Он предложил Нацорине сигару «Де Нобили» и рюмку травяного ликера «Стрега», затем ободряюще похлопал старого товарища по плечу, приглашая говорить. Такова была чуткость дона: он сам по горькому опыту знал, как тяжело просить другого человека об одолжении.

Пекарь поведал историю об Энцо: отличный парень, притом сицилиец; попал в американский плен; отправлен в лагерь; выпущен для исполнения трудовой повинности в поддержку союзников… Между порядочным Энцо и дражайшей Катериной, дочерью Нацорине, вспыхнула чистая и благородная любовь. Однако война кончилась, и бедного парня не сегодня завтра выдворят обратно в Италию. Такого расстройства дочка не перенесет. Только Вито Корлеоне под силу спасти влюбленных. Он – их единственная надежда.

Дон, приобняв Нацорине за плечи, расхаживал с ним по кабинету и время от времени ободряюще, с пониманием кивал. Дослушав рассказ, он тепло улыбнулся:

– Забудь тревоги, мой дорогой друг.

Далее крестный отец подробно объяснил, как все будет. Конгрессмену от округа подадут ходатайство. Тот выдвинет законопроект, по которому Энцо сможет получить гражданство. Законопроект непременно одобрят – в Конгрессе все повязаны. Но пройдохи непременно запросят мзду, добавил дон. Нынешняя цена – две тысячи долларов. Дон возьмет деньги и лично проследит за ходом дела. Друг ведь согласен?

Пекарь энергично закивал. Он и не ожидал, что такая услуга окажется бесплатной. Протолкнуть в Конгрессе особый акт недешево – это понятно. Нацорине чуть не плача принялся благодарить дона. Тот проводил друга до двери, заверив, что отправит в пекарню нужных людей, которые заполнят документы и уладят все формальности. Гость напоследок крепко обнял крестного отца и вышел в сад.

– Очень выгодное вложение, – ухмыльнулся Хейген. – И зять, и пожизненный помощник – всего-то за две тысячи долларов… К кому обратимся?

Дон Корлеоне нахмурил лоб.

– Не к итальянцу, это точно. Поменяйте адрес в бумагах и отдайте дело еврею из соседнего округа. Война закончилась, и, думаю, многие наши paisan[6] захотят остаться. Нам понадобятся еще люди в Вашингтоне, которые возьмут на себя приток желающих, не заламывая цену.

Том записал указания дона в блокнот с пометкой: «Не Лутеко. Фишер».

Следующего просителя звали Энтони Коппола – с его отцом дон Корлеоне в юности грузил вагоны на железной дороге. Дело очень простое: Копполе нужны пятьсот долларов, чтобы оплатить оборудование и специальную печь для открытия пиццерии. Ссуда в банке по определенным причинам невозможна.

Дон достал из кармана пачку банкнот, но пяти сотен в ней не набралось. Поморщившись, он обратился к Тому Хейгену:

– Одолжи мне сто долларов. Верну в понедельник, когда схожу в банк.

Коппола начал отнекиваться, мол, и четырехсот будет достаточно, однако дон Корлеоне его прервал.

– Пришлось потратиться на свадьбу, – извинился он, похлопав просителя по плечу. – Наличности почти не осталось.

Он взял у Хейгена деньги и присовокупил к своим.

Консильери наблюдал за действом в безмолвном восхищении. Дон всегда говорил, что по-настоящему щедрый человек никогда не откажет другому. Как, должно быть, польщен Энтони Коппола, что дон, чтобы дать ему взаймы, сам влез в долг! Конечно, крестный отец – миллионер, но всякий ли миллионер готов поступиться удобством ради бедного друга?

Дон вопросительно поднял голову.

– Еще к вам Лука Брази, хоть он и не в списке, – сообщил Хейген. – Хочет передать поздравления лично, не на людях.

Впервые за вечер на лице дона отразилось недовольство.

– Это обязательно? – Он вздохнул.

– Вы знаете его лучше, чем я, – Хейген пожал плечами. – Он был очень рад, что его пригласили на свадьбу. Такая неожиданность… Думаю, он хочет вас поблагодарить.

Дон Корлеоне кивнул и жестом велел привести Луку Брази.

Кей Адамс поразило суровое и жестокое лицо Брази, поэтому она не преминула спросить об этом человеке у Майкла. Майкл же привел Кей на свадьбу как раз за тем, чтобы постепенно, не шокируя будущую спутницу жизни, раскрыть правду о своем отце. До сих пор она считала его обычным дельцом, лишь слегка нечистым на руку. Решив зайти издалека, Майкл объяснил, что Лука Брази – один из самых страшных представителей преступного мира Восточного побережья, главным образом потому, что может убрать неугодного человека в одиночку, без помощников, а значит, почти неуловим для закона.

– Не знаю, правда это или выдумки, – Майкл пожал плечами. – Знаю только, что они с отцом вроде как друзья.

В голове у Кей начало проясняться.

– Не хочешь ли ты сказать, – осторожно уточнила она, – что этот человек работает на твоего отца?

«Эх, была не была!» – подумал Майкл и выложил все как есть:

– Лет пятнадцать назад некие люди захотели отобрать у отца предприятие, занимающееся ввозом оливкового масла. Устроили покушение, которое чуть не увенчалось успехом. Лука Брази за две недели избавился от всех шестерых, тем самым положив конец знаменитой «оливковой войне».

Он усмехнулся, как будто рассказал забавный анекдот.

Кей поежилась.

– То есть твоего отца хотели убить гангстеры?

– Это было давно. С тех пор все улеглось, – успокоил ее Майкл, но сам встревожился, не поспешил ли он.

– Я поняла. Ты хочешь, чтобы я испугалась и передумала за тебя выходить! – Кей улыбнулась и ткнула Майкла локтем в бок. – Очень умно.

Майкл улыбнулся ей в ответ:

– Я лишь хочу, чтобы ты все тщательно обдумала.

– Он в самом деле убил тех шестерых?

– Так писали в газетах, доказать никто ничего не смог. Была, впрочем, еще одна история – якобы настолько ужасная, что даже отец не хочет о ней говорить. Том Хейген в курсе, однако и он отказался рассказывать. Я как-то в шутку спросил у него: «Сколько мне должно исполниться, чтобы я мог узнать ту историю?» Том ответил: «Лет сто, не меньше». – Майкл пригубил вина. – Думаю, теперь тебе понятно, что это за человек.

Лука Брази действительно мог заставить даже дьявола в аду задрожать. Низкорослый, широкоплечий, с массивной головой, самим своим видом он внушал ужас. Лицо его как будто застыло маской злобы. Карий цвет глаз был ближе к могильной земле, чем к теплой охре. Губы оттенка сырого мяса, тонкие и жесткие, всегда казались мертвенно неподвижными.

О склонности Брази к насилию, равно как и о его преданности дону Корлеоне, ходили легенды. Он лично являл собой один из столпов, на которых зиждилась власть дона. Редкой породы человек.

Лука Брази не боялся никого и ничего: ни полиции, ни общества, ни бога, ни дьявола – более того, он всех их презирал. Единственным, кого он уважал и любил, был дон Корлеоне. Так Лука решил сам, по собственной воле. Представ перед доном в его кабинете, он почтительно вытянулся и принялся бормотать цветистые поздравления, а также выразил надежду, что первым внуком будет мальчик. После этого вручил дону пухлый денежный конверт в подарок молодым.

Так вот зачем он просил о встрече! Хейген обратил внимание, как переменился дон Корлеоне. Тот принимал Брази, как король принимает верного подданного, – с царскими почестями, но без фамильярности. Каждым жестом и каждым словом дон Корлеоне демонстрировал, насколько высоко ценит своего слугу. Он не выразил ни малейшего удивления от того, что свадебный подарок преподносят ему. Он все понимал.

Сумма в конверте явно превышала все, что подарили остальные. Брази потратил не один час, прикидывая, насколько расщедрились другие гости. Он хотел показать, что уважает дона больше всех, и именно поэтому передал конверт ему лично в руки. Дон высокопарно выразил свою благодарность, но указывать на нарушение этикета не стал. Лука Брази расцвел от гордости и удовольствия, злобная маска спала с его лица. Поцеловав на прощание дону руку, он удалился. Хейген предупредительно придержал ему дверь и улыбнулся, а Брази в ответ вежливо приподнял уголки губ.

Дон Корлеоне выдохнул. Кроме Брази, никто не мог вывести его из равновесия. Он напоминал стихию, неукротимую и неуправляемую. Обращаться с ним следовало аккуратно, как с динамитом. Впрочем, при необходимости даже динамит можно взорвать где-нибудь в глухом месте, без вреда для окружающих.

Дон повел плечами и вопросительно посмотрел на консильери.

– После Бонасеры никого?

Хейген кивнул. Вито Корлеоне задумчиво нахмурил лоб и сказал:

– Перед тем как пригласить его, позови Сантино. Пусть поучится.

Том вышел в сад и принялся высматривать в толпе Санни Корлеоне. Попросив Бонасеру набраться терпения, он подошел к Майклу и его подружке.

– Вы Санни не видели?

Майкл мотнул головой. Хейген чертыхнулся про себя. Если окажется, что Санни все это время развлекался с подружкой невесты, будет скандал. Жена, родственники девушки… хлопот не оберешься. Том поспешил к входу в особняк, куда Санни направился с полчаса назад.

Проводив Хейгена взглядом, Кей Адамс спросила Майкла:

– Кто он? Ты представил его как брата, но на итальянца он совсем не похож, да и фамилия другая.

– Том попал к нам в семью, когда ему было двенадцать, – объяснил Майкл. – Он осиротел, жил на улице, мучился глазами. Санни как-то из жалости привел Тома переночевать, а поскольку идти ему было больше некуда, его оставили. Сейчас он женат и живет отдельно.

– Как романтично! – заинтересованно произнесла Кей. – Твой отец, должно быть, широкой души человек. Усыновить случайного мальчишку, когда у тебя и без того много детей, – это очень благородно!

Майкл не стал уточнять, что в среде итальянских иммигрантов семья с четырьмя детьми считается маленькой.

– Тома не усыновляли, он просто жил и рос с нами.

– Не усыновляли? А почему? – тут же полюбопытствовала Кей.

Майкл усмехнулся.

– Отец сказал, что негоже Тому менять фамилию. Это было бы неуважением по отношению к его родителям.

Хейген тем временем провел Санни через уличную дверь в кабинет дона, после чего поманил пальцем Америго Бонасеру.

– Почему они пристают к твоему отцу с проблемами в такой день? – спросила Кей.

Майкл снова усмехнулся.

– Потому что знают: обычай не позволяет сицилийцу отказать в просьбе, когда у его дочери свадьба. Естественно, ни один сицилиец такого случая не упустит.

* * *

Подобрав подол, Люси Манчини взбежала по ступенькам. Массивное купидонье лицо, красное от желания и вина, пугало ее, однако не для того она всю неделю заигрывала с Санни Корлеоне, чтобы теперь прятаться. В колледже у Люси случилось всего два романа; оба продлились не больше недели и никакого удовлетворения не принесли. Второй парень во время ссоры пробормотал, мол, «у тебя там настоящее дупло», и после этого до конца учебного года Люси ни с кем не встречалась.

Летом, пока шла подготовка к свадьбе Конни Корлеоне, она наслушалась пикантных историй о ее брате. Как-то воскресным вечером на кухне Сандра, жена Санни, была в настроении посплетничать. Простоватая и добродушная, она родилась в Италии, но еще совсем ребенком попала в Америку. Грудь у нее была большая и тяжелая, под стать дородной фигуре. За пять лет брака Сандра родила троих детей. Вместе с другими женщинами она дразнила Конни ужасами брачной ночи.

– Божечки, – хихикая, рассказывала Сандра, – клянусь, когда я впервые увидела хозяйство Санни и поняла, что оно сейчас окажется во мне, то заорала: «Караул! Убивают!» Целый год после свадьбы у меня внутри все напоминало кашу из разваренных макарон. Узнав, что муж обхаживает других девушек, я первым делом пошла в церковь и поставила свечку.

Все засмеялись, а Люси ощутила приятный зуд между ног.

Вот и теперь ее переполняло желание. Санни схватил девушку за руку, повлек за собой по коридору и затащил в пустую спальню. Как только дверь за ними закрылась, Люси почувствовала, как слабеют ее ноги. Санни впился в нее горькими от жженого табака губами. Она открыла рот, впуская внутрь его язык. Зашуршало платье, и большие теплые пальцы стянули с Люси атласные трусики и принялись ласкать ей промежность. Люси обхватила Санни за шею и прижала к себе, пока он свободной рукой расстегивал брюки. Затем подхватил ее под голые ягодицы и оторвал от пола, а Люси скрестила ноги у него на бедрах. Его язык снова оказался у нее во рту, и Люси принялась жадно его посасывать. Резким движением Санни прижал ее к двери, да так, что Люси больно ударилась затылком. В живот ей уперлось что-то большое и горячее. Чувствуя, что орудие нуждается в направлении, девушка опустила правую руку. Налитая кровью мышца едва помещалась в ладони и пульсировала, будто зверек. Чуть не плача от предвкушения, Люси погрузила наконечник во влажное, трепещущее лоно. Санни вошел, и она едва не задохнулась от пронзившего тело наслаждения, а ноги сами собой взметнулись вверх. Словно колчан, она принимала в себя стрелу за стрелой. С каждым молниеносно-раздирающим ударом ее поясница выгибалась все сильнее, пока впервые в жизни Люси не достигла сокрушительной кульминации. Зверек внутри обмяк, а по бедрам потекло густое семя. Разжав ноги, она медленно опустила их на пол.

Люси и Санни стояли, привалившись друг к другу, и тяжело дышали. Не сразу, но они услышали осторожный стук в дверь. Санни поспешно застегнул брюки, придерживая дверь, чтобы стучавший не вошел. Люси принялась одергивать платье, при этом кося глазами в сторону, однако орудие, которое доставило ей столь непередаваемое наслаждение, уже скрылось за черной тканью. Из-за двери послышался тихий голос Тома Хейгена:

– Санни, ты здесь?

Тот облегченно вздохнул и подмигнул Люси.

– Да, Том. Что такое?

– Дон ждет тебя в кабинете, – так же тихо ответил Хейген. – Пошли.

За дверью послышались удаляющиеся шаги. Подождав немного, Санни смачно поцеловал девушку в губы, а затем выскользнул из спальни.

Люси пригладила волосы, расправила платье и подтянула подвязки на чулках. Каждое движение отзывалось ноющей болью, губы распухли и горели. На бедрах остались липкие капельки, но вместо того чтобы пройти в уборную и подмыться, Люси сбежала по ступенькам и вышла в сад, где присоединилась к невесте и другим подружкам.

– Где ты пропадаешь? – капризным тоном поинтересовалась Конни. – У тебя разгоряченный вид. Посиди со мной.

Жених налил девушке вина и догадливо улыбнулся. Люси было все равно. Она жадно припала к бокалу; темно-красный виноградный напиток приятно обволакивал пересохшее горло. Влажные бедра липли друг к другу. По телу пробегала дрожь. Глядя поверх бокала, Люси выискивала в толпе Санни Корлеоне; никто другой ее не интересовал.

– Когда все закончится, я расскажу, что делала, – заговорщицки прошептала она на ухо Конни.

Та засмеялась. Люси целомудренно сложила руки на столе, но глаза ее победоносно блестели, словно ей удалось обокрасть невесту.

* * *

Америго Бонасера проследовал за Хейгеном в угловой кабинет. Дон Корлеоне сидел за огромным рабочим столом, Санни стоял у окна и смотрел в сад. Впервые за день дон не проявил радушия, не обнял гостя и даже руки ему не пожал. Мастер похоронных дел получил приглашение на свадьбу только потому, что их с доном жены – ближайшие подруги. Сам Бонасера пребывал в крайней немилости.

Свое прошение он решил начать исподволь и не в лоб.

– Я надеюсь, вы простите моей дочери, крестнице вашей супруги, что она не пришла на праздник. Она все еще в больнице…

Бонасера красноречиво поглядел в сторону Санни Корлеоне и Тома Хейгена, давая понять, что не хотел бы говорить в их присутствии.

– Мы все знаем, что с ней приключилось, – сурово отрезал дон. – Если я могу хоть чем-то помочь, только скажи. Все-таки моя жена – ее крестная. Я о таком не забываю.

Это был неприкрытый упрек в адрес мастера похоронных дел: тот никогда не называл дона крестным отцом, как того требовал обычай.

Бонасера побледнел еще сильнее, но все же нашел в себе силы спросить:

– Позволите поговорить с вами наедине?

Дон Корлеоне отрицательно мотнул головой.

– Эти двое – мои ближайшие помощники, которым я готов доверить свою жизнь. Отослать их было бы оскорблением.

Бонасера, прикрыв глаза, вздохнул и заговорил – ровно, как привык утешать своих клиентов.

– Я воспитал дочь в американском духе. Я верю в Америку, я обязан ей своим богатством. Я дал дочери свободу, научив ее не позорить семью. Она встретила молодого человека, не итальянца. Ходила с ним в кино, гуляла допоздна. Однако он так и не изъявил желания познакомиться с нами, с ее родителями. Моя вина: я ни разу не выказал неудовольствия… Два месяца назад он с приятелем взял мою дочь покататься. Они напоили ее виски, а потом попытались обесчестить. Она не далась, и тогда ее избили. Как собаку. Когда я приехал в больницу, то увидел, что все ее лицо в кровоподтеках, нос сломан, а челюсть скреплена проволокой. Она мучилась от боли. Стонала: «Папа, папа, за что они так со мной? За что?» Я смотрел на нее и плакал.

Голос у Бонасеры пресекся, на глазах выступили слезы.

Дон Корлеоне словно бы против воли сочувственно кивнул, и Бонасера продолжил. Было слышно, что он с трудом сдерживает эмоции.

– Почему я плакал? Это ведь моя любимая дочь, свет моей жизни. Она была красавицей. Она доверяла людям – а теперь уже не станет. И никогда больше не будет красивой.

Бонасера затрясся, его лицо вспыхнуло.

– Как добропорядочный американец я обратился в полицию. Парней арестовали и судили. Их вина была полностью доказана, и они сознались. Судья приговорил их к трем годам – условно. Их освободили прямо в зале суда. Я стоял там, как дурак, а эти скоты ухмылялись. Тогда я сказал жене: «Искать справедливости нужно у дона Корлеоне».

Дон сочувственно кивал, выслушивая чужое горе. Однако теперь в его тоне не было и намека на сострадание, а лишь оскорбленная гордость:

– Почему ты сразу не пошел ко мне, а обратился в полицию?

– Что вы от меня хотите? – еле слышно прошептал Бонасера. – Я сделаю все, что угодно. Только выполните мою просьбу.

Последние слова прозвучали довольно дерзко.

– И в чем твоя просьба? – холодно спросил дон.

Бонасера вновь бросил взгляд на Санни с Хейгеном и вздохнул. Дон, не вставая с кресла, подался вперед. Мастер похоронных дел помялся, затем приник к самому уху дона, почти коснувшись его губами. Дон Корлеоне слушал бесстрастно и отрешенно, будто священник в исповедальне. Наконец Бонасера закончил шептать и выпрямился. Дон поднял на него суровый взгляд; проситель весь покрылся испариной, но глаз не отвел.

– Я этого не сделаю, – произнес дон. – Ты забываешься.

– Я заплачу, сколько потребуете, – громко и уверенно произнес Бонасера.

Хейген нервно дернул головой. Санни впервые отвлекся от происходящего за окном и, сложив руки на груди, саркастически скривил губы.

Дон Корлеоне поднялся.

– Мы с тобой знаем друг друга много лет, – начал он ледяным тоном, хотя его лицо по-прежнему ничего не выражало, – однако до сих пор ты не обращался ко мне ни за советом, ни за помощью. Не припомню, когда ты в последний раз приглашал меня к себе на чашечку кофе. А ведь моя жена – крестная твоей единственной дочери. Будем честны, ты избегал дружбы со мной, потому что боялся оказаться у меня в долгу.

– Я не хотел неприятностей, – выдавил из себя Бонасера.

– Помолчи! – прервал его дон. – Ты считал Америку раем. Дела твои шли хорошо, ты преуспевал – и думал, что жизнь прекрасна и ничто не способно причинить тебе вреда. Ты не обзавелся верными друзьями. Зачем? Есть полиция, есть суды – они защищали тебя и твоих родных. И никакой дон Корлеоне был тебе не нужен. Ну и хорошо. Да, ты задел мои чувства, однако не в моих правилах навязывать дружбу тем, кто ее не ценит. Тем, кто меня не уважает.

Дон ненадолго замолк и одарил мастера похоронных дел вежливо‑ироничной улыбкой.

– И вот теперь ты приходишь и просишь у меня справедливости… Но ты просишь без уважения. Не предлагаешь мне дружбу. Ты приходишь ко мне домой в день свадьбы моей дочери и требуешь крови. А потом говоришь, – голос дона стал язвительным, – «я заплачу, сколько потребуете». Нет, не подумай, я не обиделся; вот только скажи, чем я заслужил подобное неуважение?

– Америка была добра ко мне! – выкрикнул Бонасера со смесью страха и негодования. – Я хотел быть послушным гражданином. Хотел, чтобы моя дочь выросла американкой.

Дон одобрительно захлопал.

– Отлично сказано, браво! Тогда тебе не на что жаловаться. Судья все решил. Америка все решила. Пойдешь навещать дочь в больнице – принеси ей цветы и конфеты. Это ее утешит. Все образуется. Ничего страшного не произошло. Парни молоды, куражливы, а один из них – сын влиятельного политика. Дорогой мой Америго, ты всегда был честен. Хоть ты и чураешься дружбы со мной, должен признать, что на слово Америго Бонасеры я готов положиться, как ни на чье другое. Так что пообещай мне забыть об этом безумии. Это не по-американски. Прости. Отпусти. Ничего не поделать, неприятности случаются.

Речь дона ничем не выдавала его гнева, но была полна злой иронии и презрения. Несчастный мастер похоронных дел весь сгорбился и затрясся, однако нашел в себе силы сказать:

– Я пришел к вам искать справедливости…

– Ты нашел ее в суде, – отрезал дон.

– Нет, – Бонасера упрямо замотал головой. – Суд справедливо обошелся с юнцами, но не со мной.

Дон кивком оценил этот нюанс и спросил:

– Какая же справедливость тебе нужна?

– Око за око.

– Ты требовал большего. Однако твоя дочь жива.

– Тогда пусть хотя бы страдают, как страдает она, – нехотя процедил Бонасера.

Дон молча ожидал продолжения. Собрав остатки смелости, проситель произнес:

– Сколько это будет стоить?

Его слова были воплем отчаяния.

Дон Корлеоне отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Бонасера остался на месте.

После недолгого молчания, будучи человеком широкой души, который не может долго сердиться на непутевого друга, дон Корлеоне снова посмотрел на мастера похоронных дел. Тот был бледнее усопших, которых подготавливал.

– Что мешало тебе попросить меня о помощи? – Дон был мягок и спокоен. – Нет, ты месяцами таскаешься по судам. Тратишь деньги на адвокатов, которые спят и видят, как бы обвести тебя вокруг пальца. Полагаешься на судью, который готов продаться тому, кто больше заплатит, как проститутка. Нужны деньги – ты идешь в банк и платишь грабительские проценты, стоишь с протянутой шляпой, как попрошайка на паперти, пока тебя обдирают до самых трусов…

Он помолчал и продолжил уже более строгим голосом:

– Если б ты пришел ко мне, я поделился бы с тобой всем, что имею. Если б ты попросил меня о справедливости, негодяи, что погубили твою дочь, уже сегодня умылись бы кровавыми слезами. Если б ты вдруг по несчастью нажил врагов, они стали бы моими врагами. – Дон назидательно поднял палец и указал на просителя. – И тогда, поверь, тебя боялись бы.

Бонасера наклонил голову и сдавленно произнес:

– Будьте моим другом. Прошу.

– Хорошо, – произнес дон Корлеоне, кладя руку ему на плечо. – Ты получишь свое правосудие. Когда-нибудь – может быть, этот день никогда не настанет – я попрошу тебя об ответной услуге. А до того считай справедливость подарком моей жены, крестной твоей дочери.

Дверь за исполненным благодарности мастером похоронных дел закрылась, и дон Корлеоне обратился к Хейгену:

– Поручи дело Клеменце. Пусть возьмет надежных людей, которых не опьянит жажда крови. Мы не убийцы, что бы там ни вбил себе в голову этот гробовщик.

Он посмотрел на своего старшего сына, который не сводил глаз с гулянки за окном. «Сантино безнадежен, – подумал дон. – Если он не желает учиться, ему никогда не стать доном и не руководить семейным делом». А значит, нужно подыскать кого-то другого, и поскорее. В конце концов, Вито Корлеоне не вечен…

Снаружи послышался радостный рев множества голосов. Санни поплотнее прижался к стеклу, а затем с радостной улыбкой подскочил к двери.

– Это Джонни! Я же говорил, что он прилетит на свадьбу!

Хейген тоже выглянул во двор.

– Это и вправду ваш крестник, – сообщил он дону Корлеоне. – Пригласить его сюда?

– Не надо. Пусть гости насладятся его обществом. Сам потом зайдет. – Дон улыбнулся Хейгену. – Вот это я понимаю – достойный крестник…

Том ощутил легкий укол ревности.

– Джонни не навещал вас два года, – сухо напомнил он. – Наверняка опять попал в переплет и ищет помощи.

– К кому же еще ему пойти, как не к своему крестному отцу? – спросил дон Корлеоне.

* * *

Первой Джонни Фонтейна заметила Конни Корлеоне. Позабыв приличествующую невесте скромность, она с визгом «Джонни-и‑и!» кинулась ему на шею. Тот крепко обнял Конни в ответ, поцеловал в губы и, придерживая ее за талию, повернулся навстречу остальным гостям. Здесь были сплошь старые друзья, с которыми он вместе рос в манхэттенском Вест-Сайде. Конни потащила его знакомиться с мужем, который, как с усмешкой отметил Джонни, несколько расстроился, что перестал быть звездой торжества. Джонни поздоровался, вложив в рукопожатие все свое очарование, и чокнулся с Карло бокалом вина.

– Эй, Джонни, может, споешь? – окликнули знаменитого гостя с помоста, где сидели музыканты.

Знакомый голос принадлежал Нино Валенти. Джонни Фонтейн заскочил на помост и обнял старинного друга. До того как он стал знаменит на всю страну, выступая на радио, они с Нино были неразлучны: вместе пели, вместе гуляли с девчонками. Попав в Голливуд, Джонни пару раз созванивался с другом и обещал устроить ему концерт в каком-нибудь модном клубе, но так и не сдержал слово. И все равно, глядя на веселую, насмешливую, немного пьяную ухмылку, он ощутил прежнюю теплоту.

Нино забренчал на мандолине, Джонни Фонтейн положил руку ему на плечо, объявил «Специально для невесты!» и, притопывая ногой, затянул скабрезную сицилийскую песенку. Нино аккомпанировал, исполняя недвусмысленные движения бедрами. Невеста залилась краской, гости одобрительно зашумели. К концу песни все топали и хлопали, выкрикивая похабные строчки, завершавшие каждый куплет. Аплодисменты не смолкали, пока Джонни не запел другую песню.

Все страшно им гордились. Еще бы, земляк стал знаменитым певцом и кинозвездой, крутил романы с самыми желанными женщинами в мире, но при этом не забыл крестного отца и пролетел целых три тысячи миль, чтобы почтить своим присутствием свадьбу его дочери. А еще он по-прежнему любил друзей, того же Нино Валенти. Многие из собравшихся помнили, как мальчишки частенько пели дуэтом, когда еще никто не мог представить, что по Джонни Фонтейну будут изнывать пятьдесят миллионов женских сердец.

Подхватив невесту, Джонни затащил ее на помост. Вместе с Нино они опустились на колено по обе стороны от Конни лицом друг к другу, и Нино отрывисто забренчал на мандолине. Это был их старинный номер: шуточный поединок за красавицу, где клинками служили голоса, поочередно выкрикивающие куплеты. Демонстрируя утонченную скромность, Джонни уступил Нино, позволил тому забрать невесту и в одиночку допеть последние победные строчки. Все присутствующие разразились бурными аплодисментами, и троица дружно поклонилась. Гости требовали продолжения.

Только дон Корлеоне, вышедший из кабинета в сад послушать, углядел непорядок. Весело и добродушно, чтобы ни в коем случае никого не обидеть, он крикнул:

– Мой крестник прилетел с другого конца страны, чтобы осчастливить нас, и никто не позаботился подать ему вина?

Тут же перед Джонни Фонтейном возникла дюжина полных бокалов. Он отпил из каждого и поспешил обнять крестного отца. Прижав Вито Корлеоне к себе, что-то прошептал ему на ухо и ушел за ним в дом.

Том Хейген протянул Джонни руку; тот ответил рукопожатием и поинтересовался, как дела, но без обычной приветливости и теплоты. Том немного расстроился, тем не менее быстро взял себя в руки: что поделать, не все одобряли его работу на дона.

– Когда я получил приглашение на свадьбу, – произнес Джонни Фонтейн, – то сразу подумал: «Крестный отец больше не держит на меня зла». Я пять раз звонил вам после развода, но Том всегда говорил, что вы заняты.

Дон Корлеоне разлил по стаканам все тот же «Стрега».

– Всё в прошлом. Что я могу для тебя сделать? Ты ведь не настолько знаменит и богат, что можешь обойтись без моей помощи?

Джонни залпом выпил желтоватый обжигающий ликер и протянул стакан за добавкой.

– Я небогат, крестный, – произнес он, бодрясь. – Дела мои идут под откос. Действительно, не стоило мне бросать жену с детьми ради той потаскухи. Правильно вы на меня разозлились.

Дон пожал плечами.

– Я переживал за тебя. Ты ведь мой крестник.

Джонни стал мерить кабинет шагами.

– Стерва свела меня с ума: главная звезда Голливуда, внешность ангельская… А знаете, что она делает после съемок? Отдается гримеру, если тот хорошо постарался. Или кувыркается с оператором, если тот угадал с ракурсом. И так со всеми подряд. Для нее заняться сексом все равно что дать на чай. Блудливое порождение ада…

– Как семья? – перебил дон Корлеоне.

Джонни вздохнул.

– Они в порядке. При разводе я отписал Джинни и детям больше, чем требовалось по суду. Навещаю их каждую неделю. Иногда кажется, что я схожу с ума – так я тоскую. – Он выпил еще. – А новая жена смеется надо мной. Не понимает моей ревности, называет меня старомодным макаронником, издевается над моими песнями… Перед отъездом я хорошенько ее побил, только лицо не тронул – у нее съемки. Я колотил ее по рукам и ногам, как мы делали в детстве, а она смеялась. – Джонни закурил. – Скажу честно, крестный, мне и жить-то сейчас не хочется.

– Против этих бед я бессилен… – Дон Корлеоне развел руками и, помолчав, спросил: – А что у тебя с голосом?

Уверенность и самоирония исчезли с лица Джонни Фонтейна. Он весь поник.

– Я больше не могу петь, крестный. Что-то со связками; врачи не поймут – что.

Хейген с доном никогда не видели Джонни в таком отчаянии.

– Две картины с моим участием собрали большую кассу, – продолжал тот, – я прославился. А теперь меня вышвыривают на улицу. Владелец студии решил дать мне расчет. Он всегда меня не выносил.

– И почему же? – мрачно вопросил дон Корлеоне.

– Я пел песни для либеральных организаций. Помню, вам это не нравилось. Вот и Джеку Вольцу тоже. Он заклеймил меня коммунистом – правда, остальные не поддержали. А потом я увел девушку, которую он приглядел для себя. Мы всего лишь разок перепихнулись, но девушка стала меня преследовать. Что мне было делать?.. Теперь жена-шлюха указывает мне на дверь, а Джинни не примет меня обратно, пока я не приползу к ней на коленях молить о прощении… И петь я больше не могу. Крестный отец, как мне быть?

Лицо дона Корлеоне приняло холодное и суровое выражение.

– Первым делом начни вести себя как мужчина, – презрительно бросил он и вдруг гневно проорал: – КАК МУЖЧИНА!

Перегнувшись через стол, дон по-отцовски жестко схватил Джонни Фонтейна за волосы.

– Господи, как же так вышло? Ты столько времени провел в моем обществе – и вырос таким женоподобным голливудским finocchio[7], который ноет и просит его пожалеть? «Как мне быть? Боже, что мне делать?!» Ну точно баба!

Дон так артистично передал страдальческие интонации, что Хейген с Джонни от неожиданности засмеялись. Вито Корлеоне был доволен. Все-таки крестник у него молодец. Ведь как повели бы себя после подобной выволочки родные сыновья? Сантино обиделся бы и потом стал делать пакости просто назло. Фредо устыдился бы. Майкл холодно улыбнулся бы и пропал на несколько месяцев. Однако Джонни – ну что за славный малый! – понял, чего от него хочет крестный отец, поэтому воспрянул духом и заулыбался.

– Ты увел женщину у босса – более могущественного человека, чем ты сам, – а теперь жалуешься, что он не хочет с тобой знаться. Глупо? Глупо. Ты бросил жену и детей, чтобы жениться на блуднице, а теперь плачешься, что тебя не принимают назад с распростертыми объятиями. Свою шлюху ты не бьешь по лицу, потому что, видите ли, у нее съемки, и удивляешься, почему она над тобой смеется. Сам натворил дел и теперь пожинаешь плоды!

Дон выдохнул, а затем уже спокойным голосом спросил:

– Ну что, на этот раз готов послушаться моего совета?

Джонни пожал плечами.

– Я не могу опять жениться на Джинни. Не на ее условиях, по крайней мере. Мне нужно играть, нужно ходить с друзьями по кабакам. За мной увиваются красотки – не могу же я им отказывать! Раньше, возвращаясь домой, я чувствовал себя последним подонком. Я не хочу проходить через все это снова.

Редко кому было под силу вывести дона Корлеоне из себя. Крестнику это удалось.

– Я и не уговариваю тебя опять жениться. Поступай как считаешь нужным. Правильно, что ты хочешь общаться с детьми. Мужчина, который отказывается от своих детей, – не мужчина. Однако сперва ты должен помириться с их матерью. Кто запрещает тебе видеть детей каждый день? Кто запрещает тебе быть с ними под одной крышей? Кто запрещает тебе жить так, как ты сам хочешь?

– Не все женщины ведут себя как старые преданные итальянки, крестный, – усмехнулся Джонни Фонтейн. – Джинни на такое точно не пойдет.

– Потому что ты вел себя как тряпка, finocchio, – язвительным тоном произнес дон. – Ты дал ей не столько, сколько потребовал суд; ты дал ей больше. А вторую жену не смог поставить на место, потому что, видите ли, побоялся попортить ей лицо. Ты идешь на поводу у женщин, а женщины ничего не смыслят в жизни, хотя, конечно же, будут блаженствовать в раю, тогда как нам, мужчинам, уготован ад. Я наблюдал за тобой все эти годы. – Голос дона стал проникновеннее. – Ты всегда был достойным крестником и относился ко мне с уважением. Но как же твои старые друзья? То ты водишься с одним, а через год уже с другим. Тот итальянский парнишка, который играл смешные роли, – у него случилась черная полоса, и ты перестал с ним общаться, потому что трясешься за свою репутацию… Как же твой старинный приятель, с которым вы вместе сидели за партой и пели дуэтом? Да, я про Нино. Он сильно запил от разочарования, ему приходится крутить баранку грузовика и петь по выходным за пару долларов, однако он не жалуется и ни разу слова о тебе плохого не сказал. Почему бы тебе его не выручить, а? Он хорошо поет.

– Крестный, ему просто не хватает таланта. Да, он хорош, но не для большой сцены, – в который раз принялся объяснять Джонни Фонтейн.

Дон Корлеоне прикрыл глаза.

– А по-моему, крестник, это у тебя не хватает таланта. Подыскать тебе работу? Хочешь тоже водить грузовик, как Нино? – Джонни не ответил, и дон продолжил: – Дружба – это всё. Она значит больше, чем талант и даже власть. Не забывай, друзья – это почти то же, что семья. Если б ты окружил себя стеной друзей, тебе незачем было бы обращаться за помощью ко мне. Скажи теперь, почему ты не можешь петь? Вы с Нино прекрасно выступили дуэтом в саду.

Хейген с Джонни распознали намек и усмехнулись.

– У меня пропадает голос, – как можно доходчивее сообщил Джонни. – Спою одну-две песни – и должен восстанавливаться по несколько часов или дней. Ни репетиций, ни повторных дублей я не выдерживаю. Это какая-то болезнь.

– Значит, у тебя проблемы с женщинами и пропадает голос. Хорошо, теперь расскажи, что за беда с тем голливудским pezzonovante[8] – твоим боссом, который не дает тебе работать. – Дон наконец перешел к серьезным делам.

– Он больше чем pezzonovante, – поправил Джонни. – Он хозяин студии и советник президента по вопросам военной кинопропаганды. Месяц назад он приобрел права на главный бестселлер года. Главный герой – вылитый я. Мне и играть ничего не нужно, достаточно быть собой. И петь не нужно. Я, может быть, получил бы «Оскар». Все знают, что это идеальная роль для меня и я снова стану звездой. Однако Джек Вольц, скотина, дал мне от ворот поворот. Я даже предложил сыграть без гонорара, задаром, но ответ все равно «нет». Если только я приду и у всех на глазах поцелую его в зад, то он, может, подумает…

Дон Корлеоне жестом прервал эмоциональные излияния и похлопал крестника по плечу. Ничего, разумные люди всегда найдут способ договориться.

– Понимаю, ты подавлен: мол, никому до тебя нет дела. Похудел… Много пьешь, наверное? Плохо спишь, принимаешь таблетки? – Дон с неодобрением покачал головой. – Значит, так, слушай мой приказ. Следующий месяц ты проведешь у меня дома. Будешь хорошо питаться, спать и набираться сил. Твое общество мне приятно, так что будешь меня везде сопровождать, а заодно, может, и научишься чему-нибудь, что пригодится в большом Голливуде. Никаких песен, никаких попоек, никаких женщин – крестный отец запрещает. А через месяц вернешься в Голливуд к своему воротиле, этому pezzonovante, и он даст тебе твою роль. Идет?

Джонни Фонтейн не верил, что у дона столько власти. Однако крестный отец никогда не обещал того, чего был бы не в состоянии сделать.

– Вольц запанибрата с Джоном Эдгаром Гувером[9], – сообщил Джонни. – На него даже голос повышать нельзя.

– А еще он делец, – спокойно произнес дон. – Я сделаю ему предложение, от которого он не сможет отказаться.

– Ничего не выйдет. Все контракты подписаны, съемки начнутся через неделю. Слишком поздно.

– Возвращайся к гостям, – сказал дон Корлеоне, подталкивая крестника к выходу. – Тебя ждут друзья. А я обо всем позабочусь.

Хейген сел за стол и сделал пометки в блокноте. Дон, тяжело вздохнув, спросил:

– Это всё?

– Остался Солоццо. На этой неделе надо с ним встретиться, дальше откладывать нельзя. – Хейген взял в руки календарь.

– Свадьбу мы сыграли, так что когда угодно, – дон пожал плечами.

Из этих слов Хейген понял две вещи: во‑первых, Вирджилио Солоццо ожидает отказ. Во‑вторых, поскольку дон не захотел встречаться с ним до свадьбы дочери, этот отказ повлечет за собой неприятности.

– Мне сказать Клеменце, – осторожно произнес Том, – чтобы прислал людей пожить сюда на время?

– Зачем? – Дон недовольно скривился. – Я не дал ответа раньше, чтобы ничто, никакая мелочь не омрачала день свадьбы. Кроме того, я хотел узнать, о чем Солоццо хочет со мной переговорить. Теперь знаю. Его предложение – это полная infamita[10].

– Значит, вы откажетесь? – спросил Хейген и, получив в ответ ожидаемый кивок дона, продолжил: – Полагаю, этот вопрос необходимо предварительно обсудить со всеми – со всей Семьей.

– Полагаешь, значит? – Дон улыбнулся. – Хорошо, обсудим. Когда вернешься из Калифорнии. Лети туда завтра и уладь проблему Джонни. Встреться с этим киношным pezzonovante. А Солоццо передай, что я встречусь с ним после твоего возвращения. Еще что-нибудь?

– Звонили из больницы. Консильери Аббандандо при смерти, до завтра не доживет. Родственников пригласили дожидаться у палаты.

Том исполнял обязанности консильери уже год – с тех пор, как из-за рака Дженко Аббандандо оказался прикован к больничной койке. Теперь Хейген ждал, что дон Корлеоне сделает его назначение постоянным, хотя препятствий тому было много. Столь высокий пост традиционно доверяли лишь выходцам из итальянских семей, так что даже временное исполнение обязанностей посторонним вызывало у многих недовольство. Кроме того, Тому было всего тридцать пять – якобы слишком мало, чтобы накопить опыт и проницательность, необходимые хорошему консильери.

Дон, однако, ничего на этот счет не сказал, а только спросил:

– Когда моя дочь с женихом покинут гостей?

Хейген бросил взгляд на часы.

– Через несколько минут подадут торт – значит, еще полчаса. – Он вспомнил кое-что еще. – Какое дело мы поручим вашему зятю? Что-то важное, в кругу Семьи?

– Ни в коем случае! – с внезапной злобой ответил дон и ударил ладонью по столу. – Найди ему место, где он сможет хорошо зарабатывать, но к делам Семьи и близко не подпускай. Обязательно передай это остальным: Санни, Фредо, Клеменце. – Дон помолчал. – Иди и сообщи моим сыновьям, всем троим, что они едут со мной в больницу проститься с Дженко. Я хочу, чтобы они воздали ему последние почести. Пусть Фредди возьмет большую машину. И предложи Джонни присоединиться; скажи, что это меня обяжет. – Он увидел в глазах Хейгена вопрос. – Так как тебе нужно срочно лететь в Калифорнию, ты повидаться с Дженко не успеваешь. Однако не уезжай, пока я не вернусь и не переговорю с тобой. Понял?

– Понял. К какому времени Фреду подготовить машину?

– Когда гости разойдутся, – сказал дон Корлеоне. – Дженко подождет.

– Звонил сенатор, приносил извинения, что не может приехать лично, однако сказал, что вы поймете. Видимо, имел в виду тех фэбээровцев, что записывали номера автомобилей. Впрочем, он прислал подарок с курьером.

Не считая нужным говорить, что это он сам предупредил сенатора, дон просто кивнул.

– И что подарок, хорош?

Хейген изобразил уважительное одобрение: на его германо-ирландском лице типично итальянское выражение смотрелось странно.

– Старинное серебро, очень дорогое. Молодые смогут выручить за него не меньше тысячи. Сенатор, видно, долго выбирал именно то, что нужно. Для таких людей суть подарка куда важнее его стоимости.

Дон Корлеоне слушал, не скрывая удовольствия. Как и Лука Брази, сенатор служил одним из столпов, на которых держалась власть дона, и подарком он вновь подтвердил свое уважение и верность.

* * *

Кей Адамс узнала Джонни Фонтейна, едва тот появился в саду.

– Ты не говорил, что Джонни Фонтейн – друг вашей семьи, – ошарашенно произнесла она. – Теперь я точно выйду за тебя.

– Хочешь, познакомлю? – спросил Майкл.

– Не сейчас. Я вздыхала по нему три года. Приезжала в Нью-Йорк каждый раз, когда он выступал в «Кэпитоле»[11], и подпевала до хрипоты. Он был великолепен.

– Хорошо, после познакомитесь.

Когда Джонни допел и скрылся в доме с доном Корлеоне, Кей шутливо заметила:

– Только не говори, что такая знаменитость, как Джонни Фонтейн, обращается за помощью к твоему отцу!

– Джонни – его крестник. И если б не мой отец, он, вероятно, не стал бы таким знаменитым.

Кей Адамс восхищенно засмеялась:

– Похоже на еще одну занимательную историю…

– Боюсь, я не могу ее рассказать, – Майкл покачал головой.

– Ну пожалуйста!

И он рассказал – без шуток, без приукрашиваний и без лишних подробностей. Пояснил только, что восемь лет назад отец вел себя куда резче, к тому же заступиться за крестника было для него делом чести.

Сама история была короткой. Восемь лет назад Джонни Фонтейн начал выступать с популярным танцевальным ансамблем, его заметили, и он стал главной звездой на радио. К несчастью, руководитель ансамбля, знаменитый импресарио по имени Лес Хэлли подписал с Джонни личный контракт на пять лет – обычная практика в шоу-бизнесе. Это означало, что Лес Хэлли может полностью распоряжаться талантом Джонни и делать на нем деньги.

Дон Корлеоне взялся решить проблему сам. Он предложил Лесу Хэлли двадцать тысяч долларов отступных. Тот предложил делить выручку с Джонни пополам. Дон Корлеоне встретил контрпредложение с улыбкой и снизил сумму до десяти тысяч. Импресарио, очевидно, никогда не имевший дел ни с кем за пределами своей любимой эстрады, не понял, к чему все идет, и отказался.

На следующий день дон Корлеоне пришел к нему в сопровождении двух ближайших товарищей: консильери Дженко Аббандандо и Луки Брази. Других свидетелей не было. Дон убедил Леса Хэлли подписать бумагу, по которой импресарио получает чек на десять тысяч долларов и освобождает Джонни Фонтейна от всех контрактных обязательств. В качестве основного довода дон приставил пистолет ко лбу импресарио и со всей серьезностью уверил, что через минуту расписку украсит либо его подпись, либо его мозги. Лес Хэлли подписал. Дон Корлеоне убрал пистолет и вручил импресарио акцептованный чек.

Что было дальше, известно всем. Джонни Фонтейн стал знаменитейшим голосом страны. Киномюзиклы с его участием принесли студии баснословные барыши. Прибыль с пластинок исчислялась миллионами долларов. А потом Джонни оставил свою первую любовь с двумя детьми и женился на главной кинодиве Голливуда. Которая, как вскоре выяснилось, была потаскухой. Джонни начал пить, играть, гоняться за каждой юбкой. Затем потерял голос, а пластинки перестали продаваться. Студия отказалась продлевать с ним контракт. И это привело его обратно к крестному.

– Ты уверен, что просто не ревнуешь отца? – спросила Кей задумчиво. – По твоим рассказам, это широкой души человек, всем помогает… Пусть и не вполне законными методами.

Она лукаво усмехнулась, а Майкл вздохнул.

– Да, со стороны может показаться и так, однако вот что я тебе скажу. Слышала про исследователей, открывших Северный полюс? Как они оставляли провиант, чтобы при случае воспользоваться им на обратном пути? То же и с услугами, которые оказывает мой отец. Наступит день, и он посетит каждого, кому помог когда-то, с ответной просьбой. И не дай бог ему откажут.

* * *

Торт вынесли, когда уже начало темнеть. Гости высказали положенный восторг и принялись есть. Это был еще один подарок от Нацорине; пекарь украсил свое творение кремовыми ракушками – настолько аппетитными и вкусными, что невеста жадно объела их с оставшихся на подносе кусочков, после чего вместе с женихом покинула пиршество. Дон вежливо выпроводил гостей, заметив мимоходом, что черного фэбээровского седана перед домом уже нет.

Наконец перед особняком осталась только одна машина – вытянутый черный «Кадиллак» с Фредди за рулем. Дон ловко и уверенно, невзирая на возраст и комплекцию, сел на переднее сиденье. Санни, Майкл и Джонни Фонтейн расположились сзади.

– Твоя подружка сможет сама добраться до города? – спросил дон у Майкла.

– Том обещал все устроить.

Дон Корлеоне удовлетворенно кивнул. Хейген предусмотрителен, как всегда.

Закон об экономии бензина еще не отменили, так что пробок на трассе до Манхэттена не было. Меньше чем за час «Кадиллак» доехал до больницы Французского благотворительного общества. По дороге дон Корлеоне интересовался у младшего сына, хорошо ли идет учеба; Майкл коротко отвечал. Потом Санни обратился к отцу:

– Джонни говорит, ты пообещал решить его голливудские проблемы. Я могу помочь?

– Том сегодня летит туда, – коротко ответил дон. – Дело простое, сам справится.

Санни засмеялся.

– Джонни думает иначе, поэтому я и решил предложить свою помощь.

Дон Корлеоне обернулся.

– Ты во мне сомневаешься? Почему? – поинтересовался он у Джонни Фонтейна. – Разве крестный отец когда-нибудь не выполнял обещанного? Хоть раз выставлял себя на посмешище?

Джонни поспешил извиниться:

– Понимаете, крестный, этот человек – настоящий pezzonovante, крупная шишка. Его ничем не заинтересовать, даже деньгами. У него серьезные связи. А меня он ненавидит. Просто не представляю, как вы собираетесь на него надавить.

– Я сказал, что все будет; значит, все будет, – добродушно произнес дон и ткнул локтем Майкла. – Мы ведь не подведем крестника, да, сын?

Майкл, ни на секунду не сомневавшийся в отце, мотнул головой.

Перед входом в больницу дон Корлеоне придержал его, пропуская остальных вперед.

– Приходи ко мне, когда окончишь колледж, поговорим. У меня есть планы, которые тебя заинтересуют.

Майкл не ответил. Дон Корлеоне раздраженно хмыкнул.

– Знаю, о чем ты думаешь. Не волнуйся, я не попрошу тебя ни о чем, чего бы ты не одобрил. У меня на тебя особенные виды. Ты – мужчина, так что живи, как считаешь нужным. Но как получишь диплом, приходи ко мне, и поговорим, как отец с сыном.

* * *

На фоне выложенного белым кафелем больничного коридора родня Дженко Аббандандо – жена и три дочери, все в черном, – напоминали стайку ворон. Завидев выходящего из лифта дона Корлеоне, они вспорхнули и подлетели к нему в поисках защиты и утешения. Дочки были полненькими и невзрачными, в мать, которой траур, однако, придал царственности. Госпожа Аббандандо поцеловала дона в щеку и, всхлипывая, запричитала:

– Вы просто святой! Прийти сюда в день свадьбы дочери!..

Дон Корлеоне оборвал ненужные благодарности:

– Как я могу не отдать дань уважения другу, который двадцать лет был моей правой рукой?

Он сразу понял: женщина не осознаёт, что уже без пяти минут вдова и что к утру ее мужа не станет. Дженко Аббандандо провел в больнице почти год, и жена привыкла считать смертельную болезнь частью их жизни. Сегодня было всего лишь очередное обострение.

– Муж спрашивал вас, зайдите к нему, – продолжала всхлипывать она. – Бедный, он хотел прийти на свадьбу, засвидетельствовать свое почтение, но врач не позволил. Тогда он сказал, что вы придете к нему сами. Я не поверила, ведь такой день… Ах, всё же мужчины дороже ценят дружбу, чем мы, женщины! Зайдите, он будет рад.

Из отдельной палаты, в которой умирал от рака Дженко Аббандандо, вышли медсестра и врач – молодой человек с серьезным лицом и начальственными манерами, точнее, манерами человека, который всю жизнь купался в богатстве.

– Доктор Кеннеди, – робко спросила одна из дочерей, – можем ли мы навестить отца?

Врач с раздражением оглядел толпу посетителей. Разве они не понимают, что человек при смерти и мучается? Нет бы дать ему спокойно отойти…

– Только ближайшие родственники, – с исключительным достоинством произнес он.

К его удивлению, жена с дочерями смотрели на невысокого, импозантного мужчину в неуклюже сидящем смокинге, словно ждали его разрешения.

– Уважаемый доктор, – произнес мужчина со слегка уловимым итальянским акцентом, – он правда умирает?

– Правда, – ответил доктор Кеннеди.

– Тогда ваши услуги больше не требуются, – сказал дон Корлеоне. – Мы примем все хлопоты на себя. Утешим, опустим веки, похороним и будем оплакивать, а затем присмотрим за вдовой и сиротами.

Подобная прямота заставила госпожу Аббандандо наконец осознать, что происходит, и она зарыдала в голос.

Доктор Кеннеди дернул плечами. Деревенщины, что с них взять?.. В то же время слова мужчины были хоть и грубыми, но справедливыми. Он и правда больше ничего не может сделать.

– Подождите только, пока сестра завершит необходимые приготовления, – произнес доктор, не теряя достоинства, – а потом входите.

И, хлопая полами халата, удалился.

Медсестра вернулась в палату и какое-то время пробыла там. Наконец она вышла и остановилась, придерживая дверь.

– Он бредит от боли и горячки, – тихо сказала девушка. – Постарайтесь его не тревожить. Всем, кроме супруги, можно побыть с ним лишь несколько минут.

Посетители вошли. Медсестра узнала Джонни Фонтейна, и глаза у нее расширились. Тот приветливо улыбнулся, и она взглядом показала, что готова на все. Джонни запомнил ее лицо на будущее, а затем последовал за остальными в палату к умирающему.

Дженко Аббандандо долго сражался со смертью, но теперь, побежденный и обессиленный, напоминал обтянутый кожей скелет. Когда-то роскошная черная шевелюра свисала неопрятными сальными клоками.

– Дженко, дружище! – жизнерадостно приветствовал его дон Корлеоне. – Я привел к тебе своих сыновей. И погляди, сам Джонни прилетел к нам из Голливуда.

В покрасневших глазах умирающего читалась благодарность. Молодые люди по очереди пожали его костлявую руку своими теплыми ладонями. Жена и дочери, выстроившись по другую сторону койки, поцеловали Дженко в щеку и взяли за вторую руку.

Дон потрепал старого друга по плечу.

– Поправляйся скорее, и мы навестим нашу старую деревеньку. Сыграем в bocce[12] перед винной лавкой, как наши отцы и деды.

Покачав головой, умирающий жестом попросил молодежь и родню отойти, а свободной рукой вцепился в дона. Тот сел на стул рядом с койкой и наклонил голову. Дженко Аббандандо бормотал что-то про их общее детство и давнюю дружбу, а потом, сощурив угольно-черные глаза, понизил голос до шепота. Дон наклонился ближе, прислушиваясь, и вдруг затряс головой. Остальные – небывалое дело – увидели на его лице слезы. Нечеловеческим усилием, превозмогая боль, Аббандандо приподнялся и, слепо глядя в пустоту, ткнул тощим пальцем в дона.

– Крестный отец! – Дрожащий голос стал громче. – Крестный отец, прошу, спаси меня от смерти! Плоть моя тает, а черви жрут мой мозг. Крестный отец, лишь в твоей власти исцелить меня и высушить слезы моей бедной жены. В Корлеоне мы еще детьми играли с тобой; неужели ты позволишь мне умереть и сойти в бездну ада за грехи?

Вито Корлеоне молчал.

– Сегодня день свадьбы твоей дочери, ты не можешь мне отказать!

– Дружище, – произнес дон спокойно, но с напором, увещевая бредящего богохульника, – нет у меня такой власти, иначе, поверь, я был бы милосерднее Бога. Но не бойся смерти и не страшись ада. Каждую ночь и утро я стану заказывать службу за упокой твоей души. Твои жена и дети будут молиться за тебя. Посмеет ли Бог вынести тебе наказание, когда столько людей просят его о снисхождении?

Тощее лицо приняло мерзковато-ехидное выражение.

– Стало быть, все уже решено?

Ответ дона был холоден и строг:

– Уймись. Ты оскорбляешь Бога.

Аббандандо упал на подушку, безумная искра надежды в его глазах погасла. Вернулась медсестра и принялась деловито выпроваживать посетителей. Дон было поднялся, однако Аббандандо удержал его.

– Крестный отец, останься со мной и помоги мне предстать перед Создателем. Быть может, увидев тебя рядом со мной, Он убоится и оставит меня в покое… Или, может, ты воспользуешься связями, замолвишь за меня словечко? Вы как-никак братья по крови. – Умирающий подмигнул почти весело, как бы поддразнивая дона, и вдруг, испугавшись, что тот обидится, еще крепче вцепился ему в руку. – Посиди со мной, подержи за руку. Мы перехитрим этого прохиндея, как не раз поступали с другими… Крестный отец, не бросай меня.

Дон жестом велел всем выйти и, оставшись наедине с умирающим, взял иссохшую ладонь Дженко Аббандандо в свои. Так, молча, он поддерживал друга в ожидании смерти, словно и правда мог вырвать его из когтей этого неумолимого и страшнейшего врага человеческого.

* * *

Свадьба Конни Корлеоне подошла к счастливому завершению. Новоиспеченный супруг исполнил свой долг умело и неоднократно; его подкрепляли мысли о сумочке с подарками, в которой лежало двадцать с лишним тысяч долларов. Без затрещины и фингала, впрочем, не обошлось: с невинностью Конни рассталась куда охотнее, чем с деньгами.

Люси Манчини сидела дома и ждала звонка от Санни Корлеоне, уверенная, что он захочет встретиться снова. Не вытерпев, она позвонила сама, но, услышав женский голос, тут же бросила трубку. Ей было невдомек, что их получасовое отсутствие не прошло незамеченным и что уже поползли слухи о новом подвиге ненасытного Сантино, который на этот раз «оприходовал» подружку невесты на свадьбе собственной сестры.

Америго Бонасере приснился кошмар. К нему в похоронное бюро приехал дон Корлеоне в фуражке, рабочем комбинезоне и перчатках и прямо перед входом выгрузил из фургона изрешеченные пулями трупы. «Закопай их побыстрее, Америго! – крикнул он. – И помни, никому ни слова!» Бонасера стонал так громко и протяжно, что жене пришлось его растолкать.

– Тоже мне, мужчина… – проворчала она. – Всего лишь сходил на свадьбу, а теперь мучаешься кошмарами.

Кей Адамс на большом, шикарном автомобиле отвезли в нью-йоркский отель, где она остановилась. За рулем сидел Поли Гатто, Кей – на пассажирском сиденье рядом, а сзади развалился Клеменца. Спутники вызывали у девушки неподдельный интерес. Они говорили, словно бруклинцы из кино, и вели себя с преувеличенной учтивостью. Всю дорогу она с ними болтала; ее поразило, с какой любовью и уважением они отзываются о Майкле. Тот убеждал ее, что в отцовском мире он совершенный чужак, Клеменца же утробным, сипловатым голосом уверял, что «старик» считает младшего лучшим из сыновей и что наверняка завещает семейный бизнес ему.

– И что же это за бизнес? – со всей возможной наивностью спросила Кей.

Поли Гатто покосился на нее, не отвлекаясь от дороги, а Клеменца удивленно произнес:

– Майкл разве не сказал? Мистер Корлеоне – крупнейший импортер итальянского оливкового масла в Штаты. Война закончилась, и теперь дела пойдут в гору. Смышленый паренек вроде Майкла ему очень пригодится.

По приезде в гостиницу Клеменца вызвался проводить Кей до портье. На ее возражения он просто сказал:

– Босс велел проследить, что вы доберетесь в целости и сохранности. Я лишь выполняю приказ.

Кей забрала ключ и вызвала лифт. Клеменца дождался, пока она войдет внутрь. Кей помахала ему и еще раз удивилась, с каким искренним радушием он улыбается в ответ. Однако когда двери закрылись, Клеменца вернулся к портье.

– На кого зарегистрирован номер? – спросил он.

Мужчина за стойкой смотрел на Клеменцу с подозрением. Тот положил на стойку скомканную зеленую бумажку, портье забрал ее и немедленно откликнулся:

– Мистер и миссис Майкл Корлеоне.

Клеменца вернулся в машину.

– Приятная дама, – произнес Поли Гатто.

Клеменца хмыкнул.

– Майкл ее здесь решил оприходовать.

«Если, конечно, – подумал он, – они и вправду не успели втихаря пожениться».

– Забери меня завтра с утра, – сказал Клеменца. – У Хейгена для нас какое-то срочное дело.

* * *

Поздним воскресным вечером Том Хейген поцеловал на прощание жену и поехал в аэропорт. Благодаря удостоверению приоритетного пассажира (от щедрот офицера из Пентагона) достать билет на самолет до Лос-Анджелеса не составило труда.

День был полон хлопот и приятных новостей. Дженко Аббандандо умер в три часа утра, и дон Корлеоне, вернувшись из больницы, сообщил Хейгену, что тот теперь официально новый консильери Семьи. А значит, ему светит стать очень богатым человеком. И очень влиятельным.

Решение дона шло наперекор давней традиции. Консильери должен быть чистокровным сицилийцем, и даже то, что Хейген, по сути, вырос в семье дона, не отменяло этого факта. Считалось, что лишь сицилийцу, у которого омерта – закон молчания – в крови, можно доверить такую важную должность. Между главой Семьи – доном Корлеоне, принимавшим решения, – и теми, кто исполнял его волю, лежали три прослойки. Таким образом, причастность вышестоящих к любым делам была недоказуема. Если только консильери не окажется предателем.

Утром в воскресенье дон Корлеоне подготовил подробные инструкции, как нужно поступить с парнями, что искалечили дочь Америго Бонасеры. Однако изложил он эти инструкции лично Тому Хейгену. Позднее Хейген – так же лично, без посторонних – передал приказ Клеменце. Тот, в свою очередь, поручил исполнение дела Поли Гатто. Тому предстояло найти людей, которые выполнят грязную работу. Ни сам Поли, ни его подчиненные не будут знать, кто отдал приказ и зачем. Чтобы полиция вышла на дона, предать должны все участники цепочки. Хотя такого прежде никогда не случалось, вероятность есть всегда. Но и на этот случай было надежное средство: достаточно устранить всего одно звено.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

В качестве эпиграфа использована искаженная цитата из романа «Отец Горио» (1835), с подачи Марио Пьюзо получившая широкое распространение. Полный вариант звучит так: «Тайна крупных состояний, возникших неизвестно как, сокрыта в преступлении, но оно забыто, потому что чисто сделано» (пер. Е. Корша). – Здесь и далее прим. пер.

Вернуться

2

Адская Кухня – район Манхэттена, также известный как Клинтон, где в основном проживали иммигранты ирландского и итальянского происхождения; свое название получил из-за высокого уровня преступности.

Вернуться

3

Мастер (ит.).

Вернуться

4

Таралли – итальянское хлебобулочное изделие, напоминающее сушки; бывает сладким или со специями. Распространенное угощение на Сицилии, где его употребляют, макая в вино.

Вернуться

5

Проститутки (ит.).

Вернуться

6

Парень, пацан (сленг. Ит.).

Вернуться

7

Педик (сленг. Ит.).

Вернуться

8

Шишка, большой человек (сленг. Ит.).

Вернуться

9

Джон Эдгар Гувер (1895–1972) – один из влиятельнейших государственных деятелей США. На протяжении почти полувека, с 1924 по 1972 г., занимал пост директора Федерального бюро расследований (это название структура получила в 1935 г. Именно при Гувере).

Вернуться

10

Бесчестье (сленг. Ит.).

Вернуться

11

«Кэпитол» – кинотеатр и концертный зал, расположенный на Бродвее.

Вернуться

12

Бочче – итальянская народная игра с мячом, родственница французского петанка. Игроки по отдельности или командами метают шары на земляном или асфальтированном корте, стараясь сделать так, чтобы их шар оказался как можно ближе к целевому шару.

Вернуться