Алиса Кортно
Золотой миллиард

Глава 1 Таинственный круг

– Кто мог выпилить круг в стене из прутьев диаметром в пять сантиметров?, – с удивлением подумал капитан Иван Суровин, рассматривая подплавленные следы спила.

– Такого раньше здесь не было?, – спросил лейтенант Владимир Большов два дня как приписанный к взводу Суровина. Большов вполне оправдывал свою фамилию и кулаки у него, что кувалды. Да что там кулаки: у него и взгляд, что кувалды и лицо, что кувалдой расплющено и видится огромным блином. В лейтенанте угадывается резкость и необузданность и на капитана он смотрит оценивающе с легким высокомерием. За конфликт на закрытом военном предприятии он и был переведен на охрану стены отделяющий Уральскую республику от западной и восточной части когда-то огромной страны. Также стена тянется по югу. А на севере стены нет: нежить плавать не умеет.

Стена одновременно строилась из разных уголков Уральской республики, из разных материалов и в этой части Свердловской области возводилась по холоду, из толстых металлических прутьев. Крепкие прутья выставлены в надежный фундамент частоколом высотой в три метра. Стена постоянно достраивается и постепенно будет полностью построена из кирпича высотой в семь метров, по внешнему периметру оснащена защитной, находящейся под напряжением металлической сеткой. И такие меры более чем оправданы: опыты по созданию идеального солдата на основе способного внедряться в ДНК человека вируса создали существо в своем роде безупречное. Нежить, вурдалаки, зомби, мутанты, камни и прочие, не обещающие ничего хорошего от встречи «имена» этих существ доведены вирусом купир-35 до абсолютной целесообразности.

Им даже одежда не нужна. А это само по себе какая экономия! Кожа становится грубой, толстой, темнеет и приобретает зеленоватый оттенок. Основная часть мутировавших людей – молодые, здоровые мужчины. Половой орган прирастает к телу и, как показали наблюдения, вся мочеполовая система упрощается: все экскременты выделяются через поры подобно поту. Создатели камней не предполагали их размножения. У мутировавших женщин волосы выпадают по всему телу, грудь усыхает, мочеполовая система также упрощается. Для выполнения боевых задач всё это второстепенно. Питаются сырым, свежим или чуть протухшим мясом. У американцев, создавших этот вирус в секретных лабораториях на территории Украины, определенно что-то вышло из-под контроля. Как управлять зомби-камнями русские либо еще не поняли, либо, что вероятнее всего, это в принципе невозможно. На сегодняшний день зомби-камни вооруженные силы России Уральской республики не пополняли. А когда камни пытаются пролезть через стену, то срабатывает оповещение и оператор хорошенько их прожаривает.

– Нет, раньше не было, – озадаченно ответил Суровин и добавил, – прорезали круг и очень быстро ушли. Рядовой Щукин, доложите в центр в восьмом секторе возможно появление…пришлых. Осмотр с воздуха и цепью до брусничных болот.

– Есть доложить, – подпрыгнул молодой связной и отправился к Уралу, где находилась переносная рация и станция связи. Летняя, июльская ночь полна звуков, и вдруг среди вполне приятных и безопасных, под стук неутомимого дятла кто-то или что-то шлепнулось на землю. Не дожидаясь приказа, взвод привел оружие к бою, тихо-тихо были подняты предохранители. Пять фонарей шарили по соснам в поисках источника звука, и только рядовой Сергей Большов полушепотом рассказывал рядовому Гофману о какой-то компьютерной игре, полагая, что никто не прислушивается. Большова младшего отправили на стену за компанию с братом. Капитан и лейтенант многозначительно переглянулись и Владимир басом процедил: – Тишина! Оружие к бою!

Взвод Суровина рассредоточился на расстоянии метра три друг от друга и мерным, отработанным шагом через вырезанный круг пошел вглубь леса от стены. Лес хорошо просматривается, через укрытие из пожелтевших сосновых иголок пробивается травка, да черничные поляны. Впереди, в низине колыхнулся кустарник. Суровин поднял руку, приказав всем остановиться.

– Выходи с поднятыми руками! Считаю до трех. Потом откроем огонь на поражение, – приказал капитан.

В ответ повисла тишина, и вдруг как жалобно заплакало, запричитало, как могут плакать только дети. Из кустарника выбежал медвежонок, испугался огней, бросился обратно в кусты. Он ревел и звал мамку. Из кустов выбежал к ближайшей сосне. Начал взбираться на нее, грохнулся, жалобно заплакал и понесся прямиком к капитану и добежав до него, как человеческий детеныш оперся лапой на капитаново колено и заглянул своими черничными глазами-пуговицами в человеческие глаза и пронзительно зарычал, заплакал о темной, одинокой ночи, в которой он остался один, без толстозадой мамки.

А мамку капитан ждал, и остальные ждали, чтобы вернуть потеряшку и отступить назад.

– Он один, – скоро сделал вывод Большов.

– Так точно, один, -отозвался его брат и предложил, – давайте возьмем с собой. Пропадет. Худой совсем.

Капитан Суровин потянул ногу назад, и медвежонок тоже было подался назад и смотрел, смотрел своими глазищами и плакал.

– Чтоб тебя, зараза, – обреченно подумал Суровин, предчувствуя сколько предстоит возни, и пока группа осматривала лес в поисках других следов присутствия чужаков неизвестной природы, медвежонок шел следом и, словно уже приметив и распробовав запах капитана, счет его проверенным, безопасным и шел только за ним.

– Головная боль. Вот зараза, – думал Суровин и не в силах более сражаться с тоской в этих глазах, взял медвежонка на руки. Теперь терпи, Потапыч, на службу поступил. Через час его передали на время в перевалочную базу, и до утра взвод вместе с подкреплением прочесывал лес и по итогу километров двадцать пять прошел. По рации передали, что приехал генерал Серов – командующий ВС России Уральской республики Свердловской области, куда теперь приписана Челябинская область и часть Пермского края. Генерал приехал со штабными полковниками и экспертами. Случай всё-таки уникальный. С запада приходили только камни, людей года четыре точно не было. Доходят сообщения из Китая, Индии, США, Канады, Японии и даже с далекой Австралии, а вся Европа молчит, будто вымерли все. Хотя почему будто – вымерли.

Вирус купир-35 по имеющимся данным покинул пределы лаборатории где-то в западной части Украины двадцать первого сентября две тысячи тридцать пятого года, через два дня достиг центрального округа России, через неделю уже был в Китае. В следующие полгода выжившие и бежавшие от камней люди последовали призыву и бежали на Урал, где военной службе удалось взять ситуацию под контроль. По истечению полугода, особенно после февральских морозов количество прибывших поездом «жизни» людей было мизерным, кое-кто добрался на машинах, была семья каким-то чудом дошедшая пешком, но это все единичные случаи и, главное, ни у кого с собой не было болгарки, чтобы прорезать круг. За стеной глухо: дроны показывают опустевшие города и села, всё передвижение связано с животными либо с камнями. На двух ближайших от стены в направлении запада атомных станций взорвались реакторы, еще одну удалось отключить на расстоянии. Судьба оставшихся там людей не завидна. Выжившие после «встречи» с вирусом и спрятавшиеся от камней люди, так или иначе, пострадали от голода, холода и техногенных катастроф.

Капитана Суровина подмывало куда больше, чем любопытство. От того какая дрянь могла пролезть из-за стены зависит жизнь каждого. Но генерал не вызвал его и если штабным удалось что-то выяснить, то делиться никто не спешил. То ли это люди? То ли вдруг поумневшие камни? Люди после заражения мутировали очень быстро и как-то за пять лет никаких новых качеств замечено не было, но сейчас подумалось как раз об этом: может быть, мутация не закончилась и эти не размножающиеся сверх существа, предпочитающие человечину, удивят. Ясное дело, не самыми приятными новостями. Генерал приехал и ранним утром уехал. Поиски длились до позднего утра и продолжились дальше уже без взвода Суровина. К утру к поискам присоединились кинологи с собаками, подвезли металлоискатели и воздушные тепловизоры. Те, кто явился с запада, действовали осторожно, не следили и вот этот вырезанный круг, сама начинка тоже не нашелся! Можно ли сказать пропал? Или пока не нашелся? Переносить так далеко вырезанный в стене круг не имело никакого смысла. С какой стороны не взгляни пустой труд. Если нужно было взять образец, при способности вырезать такой большой круг не составило бы труда отрезать небольшой образец. Да и какими средствами транспортировать эту железяку? Капитан приложил ситуацию на свой взвод – при условии, что машин у них не было бы – через круг Урал не пролезет и получалось, что двое-трое рядовых тащили бы эту махину, роняли бы и очевидно замедлили продвижение всего взвода.

Третьи служебные сутки закончились. Взвод Суровина полностью размещался в поселке Иста и был отпущен на отдых. При всем желании докопаться до правды и облегченно вздохнуть, люди устали. На седьмом километре вместе со взводом Кореева, с которым частенько пересекались по службе, они вышли из леса к дороге, где их уже ждали Уралы и Тигры и пожав руки, распрощались и поехали в разных направлениях. До Исты двадцать пять километров по прямой, с учетом пройденного расстояния по кругу, плюсом еще километров двенадцать. Утро выдалось светлое, теплое, набитое летними ароматами и звуками. Источая целительные ароматы, быстро прогревался сосновый лес. Лесу все равно какая у людей война и кто в ней больше прав, а кто виноват, лес всех одинаково манит пройтись и отдохнуть. Кто задремал в дороге, а кого не оставляла ночная загадка. После долгого молчания рядовой Гофман сказал: – Чертовщина какая-то. Может этот круг испарился? Или это секретное оружие американцев?

Почему именно американцы пришли на ум рядовому Гофману догадаться не трудно: из всего западного направления вести доходили только от безнадежного далеких штатов, но если представить это расстояние, занятое камнями, то вероятность выходила как-то уж очень маленькая. Предки Гофмана – чистокровные немцы во вторую мировую войну были сосланы в Сибирь, а потом в степи Казахстана и женившись там на русской девушке, по иронии судьбы уже в нынешнем столетии казахи стали поклевывать этого немца за русский язык. Подавая на российское гражданство, он был вынужден записаться «русским», потому что паспортистка, женщина в весомых годах и теле, посмотрела на графу национальность, где он честно прописал «немец» мудрым, опытным взглядом, потом на Виталю, с вечно удивленным от всех жизненных перипетий лицом и спросила: – Вы гражданин, гражданство вообще хотите? Какой немец? Еще пять лет будешь ждать!

Виталя гражданство хотел и так стал по паспорту русским, кем в принципе себя и чувствовал. Гены, правда, штука такая: не переписать. Суровин не раз отмечал исполнительность и крайнюю любовь, даже страсть Гофмана к порядку. И хотя во взводе все бойцы держат форму и оружие в порядке, только Виталя имеет привычку раскладывать носки на две недели вперед в отдельные ячейки. Когда эта информация случайно просочилась, то рядовой Щукин в шутку обвинил его в сатанизме.

Идея о том, что круг вырезали американцы нашла отклик и тот же Щукин – большой шутник с рыжей, пылающей головой, предположил: – Супергерои существуют. Амеры отправили на Урал человека- вырезателя кругов.

– Нет, – подхватил Гофман, – это отвлекающий маневр. Судя по скорости, это были вампиры. Глянь-ка в окно: Эдвард Каллен не скачет по нашим пермским елкам?

– С Беллой и Бальтури, – усмехнулся усмехнулся Гофман.

– Вальтури, – поправил Джек и поймав на себе прожигающий взгляд лейтенанта Большова непроизвольно поежился, вздохнул и отвернулся к окну, совершенно ясно поняв, что во время поисков не показалось и новенький лейтенант его недолюбливает. Джеку недавно исполнилось двадцать четыре года. На Урале оказалось много иностранцев – где было спасение, туда и бежали. Особо много здесь молдаван и казахов с северных областей. Европейцы бежали на последних поездах с Минска через Москву – там целых три недели была открытая дорога. Несостоявшийся учитель истории еще сохранил американский лоск, климат Урала стал немного мягче и суровые зимы не подморозили его американский нос. Служил он хорошо, старался держаться нейтрально и сдержанно, но заметно, что ему хотелось бы влиться и стать своим. Социальная изоляция тяготила привыкшего к живому, постоянному общению школьного красавчика. А тут опять! Опять полный ненависти взгляд с восемью баллами. Чтобы как-то не свихнуться рассудком Джек ввел для себя градацию неприятия его американского происхождения по десятибалльной шкале. Вот сосед Щукин раньше был пять баллов, теперь после двух лет службы уже только один балл, что соответствует легкой настороженности, а так разговаривает, спрашивает, помогает советом по саду. Девять баллов – угроза расправы, десять – это когда уже достают калаш.

На земле прожить проще, Джек белит посаженные еще прежними хозяевами яблони и груши, подсаживает кусты виктории, а в остальном просто едет газонокосилкой по зеленой, также оставшейся от прошлых хозяев лужайке и желает соседям доброго утра, попивая последние запасы кофе, заодно совершенствует русский и говорит почти без акцента. Одно время он нашел склад не реквизированного коньяка и начал сильно пить. Под чтение русской классики и бормотание свежих уральских новостей весело спивался. Не желая терять бойца, капитан Суровин дважды провел серьезные, мужские беседы. Первый раз провел – не помогло, второй раз провел – помогло, да так резко, что осталось сомнение, что помогла именно беседа. Может, кто-то другой коньяк спрятал: американец этот не запасливый, Джек удачно прибыл на Урал, голодать не пришлось, так в голове и сидит, что где-то есть супермаркет и денег (карточек) хватит.

Не доезжая до Морока, машины свернули в лесочек, на огороженную деревянным забором базу отдыха с банькой, домиками и маленьким прудиком, за которым скромно виднелось похожее на ангар сооружение. Так в мирное время маскировалось секретное бомбоубежище, а ныне перевалочная база, лесопилка, склад оружия, формы, а также склад гражданских изделий из пластика. Места там хватает: три уровня подземных строений с вентиляцией, запасами провизии и медикаментов. Кладовщица Екатерина Зотова – худенькая, симпатичная блондинка семнадцати лет со вздернутым носиком и веселым, беззаботным взглядом, который бывает только у молоденьких девушек, порхая возле склада бабочкой, остановилась, помахала рукой и скоро привела капитана к красному, противопожарному ящику, в который не успели засыпать песок и куда поместили медвежонка. Также она принесла молочную смесь и бутылочки с сосками. Медвежонок спал. Катя вздохнула и с умилением сказала:

– Как поел, так на соске и уснул. И вот – спит, сладенький. Кажется, сильно ослаб.

Катя встретила взгляд капитана и смутилась. С благоговением и уважением, как смотрит ребенок на какого-нибудь уважаемого деда, она отвела взгляд и чуть покраснела. Именно так в свои семнадцать видела Катенька любого человека возрастом за тридцать.

– Благодарю Екатерина. А где медвежью шкуру взяли?, – спросил Суровин.

– А, это Василий по описи нашел, в брошенном доме на полу лежала, – сказала курносая блондинка и мельком обернулась к машинам, ища кого-то взглядом и загадочно улыбнулась, – а что там случилось? Говорят, сам Серов прилетал?

– Смотрят, смотрят. Надо уже как-то развиваться – за ручку ходить, – подумал Суровин и сказал, – Ничего что стоило бы внимания добрейшей Екатерины Зотовой, – отшутился он и приказал грузить ящик с медвежонком. Понятное дело, об этой дыре в стене пойдут слухи. Только уж как-нибудь без него пусть идут. Дорога в поселок вела мимо Морока, такой же как большинство российских городов из бетона и стекла он виделся издалека безжизненными, наводящими тоску «коробками», а ночью так еще и ужас. Жизнь в городах осталась только вокруг станций, заводов и научных центров и то понятное дело не всех, а только тех, которые признаны необходимыми для выживания, уцелевшего в этой части планеты, человечества. Энергетика, металлургия, машиностроение в приоритете. Работников селят в ближайших домах, и так они верно и видны с воздуха горящим пятном на вечно уснувшем городе.

Поселок Иста был построен незадолго до начала эпидемии, как коттеджный поселок с намеком на элитность вблизи крупного города. Дома там хорошие, вокруг много распаханных полей и лугов. Но Иван в это дело не вникал, так что точно не скажет сколько гектаров и чем засеяно. На пустой дороге только у поселка навстречу выехала машина с «молочкой». В город везли молоко, творог, творожные сырки, мороженое и прочие молочные радости. Остальным ездить некуда, незачем, да и опасно.

Медвежонок проснулся и стал требовать молока. Ну то есть может и не молока, но ничего другого нет. Забавный комок бегал по ящику, вставал на задние лапы и пытался разглядеть, что там за голоса, запахи и звуки: любопытный и активный, как все здоровые дети. На глазок разведя смесь, Иван кое-как намотал на руку медвежью шкуру и покормил медвежонка. Сплошная милота причмокивала, тихо урчала и пила, пила молоко, вымазав всю мордаху.

– На пятом уровне я тоже долго не мог понять, что делать, – под лунную сонату рассказывал Сергей Большов, – в баре на углу рядом с туалетом есть потайная дверь. Шифр написан на барной стойке, сейчас вспомню: семь, семь, пять, два. Вводишь и попадаешь на шестой уровень. Сразу угоняй тачку, потом типа двое суток в тюряге. Только так можно выжить. Сбежать оттуда можно через потайную дверь в пятой камере, на прогулке зайдешь, и здравствуй свобода. Там бугай будет сидеть, вырубишь его двоечкой. Главное, не начинай с ним трещать. Бесполезно: вырубит в любой момент…

По радио крутят старые записи. Нового ничего не пишут: не до музыки сейчас. Человечество за прожитые сочные годы накопило достаточный запас, чтобы не испытывать недостатка в репертуаре на единственном радио Урала. Оба ведущих – выпускники филармонии, и чтобы привить любовь к классике и оторваться за «загубленную» за пианинном молодость каждый час ставят классику. Пробило десять утра, прозвучал новостной позывной и водитель прибавил громкость:

– Чрезвычайное происшествие на Горном. Пропали две сестры пяти и семи лет. Ночью мать вошла в их комнату и обнаружила пропажу детей, окно было открыто. Всё село подняли по тревоге. На текущий момент ничего не известно ни о похитителях, ни о пропавших детях. Поиски продолжаются. Если вы что-то знаете о похищении просьба отозваться и позвонить на единый телефон военной полиции три пятерки. К другим новостям…

– Саня, дай карту, – попросил лейтенант рядового Щукина. Тот пошарил в бардачке и подал заклеенную скотчем бумажную карту и скоро Большов старший сказал: – Горный находится в тридцати километрах от дыры. В принципе не так уж и далеко…

– Камни бы их сожрали, а не утащили, – озвучил очевидное Гофман.

– Камни бы сожрали всё на своем пути, а что не сожрали, то понадкусывали, – уточнил лейтенант и добавил, – и все-таки странное совпадение. Не помню, чтобы пропадали дети.

– Преодолеть расстояние в тысячи километров с болгаркой наперевес через занятые зомби территории, чтобы украсть двух маленьких девочек идея так себе, – подумал капитан и мысленно согласился, что совпадение действительно выглядит странным, не более того. Это не похоже на поведение здешних людей, не похоже и на поведение камней. «Урал» и «Тигр» свернули направо, по традиции качнулись в колее и выровнялись. Не ремонтируемые дороги спасает только низкий транспортный поток. Окруженная приятнейшим хвойным лесом дорога вывела на въезд в поселок Иста, названного так в честь находящейся здесь раньше туристической базы «Иста», а база в честь чистейшего, прогреваемого в летние дни озера Иста, названного археологами в честь найденной здесь стоянки народа иста.

Тут ниточка заканчивается, в честь кого был назван так тот народ, никто не знает. Поселок окружен прелестнейшим, шоколадного цвета деревянным забором, въезд украшен коваными воротами, справа от которых какой-то чудак еще до всей эпидемии придумал установить и установил трехметровый в длину и двухметровый в высоту парусный корабль с коваными парусами и вылитыми из чугуна матросами. Охранник в будке – брюнетка Люба Зорина с сонными глазами оглядела машины и махнула рукой, и машины поехали привычным маршрутом по кольцевой дороге и только к дому капитана «Урал» подъехал, остановился и ждал, пока пройдет разгрузка. Так, после коротких прощаний, Иван остался наедине с медвежонком, но ненадолго. За деревянными воротами его дома пропел петух, маленькие ножки зашлепали по каменной дорожке. Защелка брякнула и появилась худенькая девочка шести лет и сонно, улыбаясь, протянула: – Папа.

– Привет, Бусинка, – уставшим голосом ласково сказал Иван, погладил светлую головку и поцеловал в щечку.

– Пойдем есть. Холодно, – поежилась малышка в тонкой пижаме, – я сделала тосты с маслом и вареньем.

– Молодец. Мама что-нибудь готовила?

– Нет. Как ты сказал «не готовь», так и не готовила, – ответила девочка и спросонья, не обратив внимания на ворчание медвежонка, убежала обратно в дом. Иван открыл ворота, чтобы было удобней затащить ящик во двор, как у соседа напротив залаяла овчарка, а следом, будто из неоткуда появился соседский сеттер и прямиком к ящику, заливисто лая и подпрыгивая. Медвежонок с испугу потянул лежащую на краю шкуру, и она как-то рухнула на него, так что пришлось срочно «откапывать» хотя бы потому, что по этой шкуре он мог вскарабкаться и убежать. За сеттером бежала соседка Нина – молодая, сочная женщина, в коротком домашнем халатике и закричала: – Ириса! Ириса! Домой! Назад!, – пробежав четыре двора она немного запыхалась, взяла собаку на поводок и сквозь возмущение недостойным собачьим поведением, сказала: – Прости, Вань. Сбежала. И что на нее нашло. О!, – воскликнула Нина, заметив медвежонка. От удивления верхняя пуговка на пышной груди сдалась и расстегнулась.

– Как в кино, – со сдержанным раздражением подумал Суровин, – как в кино, а мне не интересно.

– О!, – повторила Нина и решила, что в общем-то это мелочи и возиться теперь с пуговкой неудобно. Нина и Иван пусть и просто соседи, но похожи друг на друга как близкие родственники, про которых говорят «медведи худыми не бывают». Оба рослые, основательные, с карими глазами, русыми волосами и такой простой внешности, что, если за ней нет характера, так всю жизнь невидимкой и проходишь.

– Привет, Нин. Дрова-то привезли?, – спросил Иван и нахально сунул ей в руки медвежонка.

– Привезли, Вань. Привезли. На банный год хватит. Где ж ты его взял?, – низким голосом спросила она и откашлялась.

– В магазине по карточкам. Буду пельмени с медвежатиной делать.

Нина опешила, а Потапыч прижался к упругим грудям и засунул холодный нос прямо в середину, в точку между грудями и облизал там.

– Какие пельмени? Жалко ведь…шутишь, – засмеялась Нина и погладила медвежонка, отталкивая заливающегося лаем сеттера ногой.

– Шучу, – сдержанно признался Суровин, перетащил ящик за ворота и потянулся за своей животиной, – Всё: подержала, хватит. Дальше за карточки.

– Можно и за карточки, – игриво ответила Нина, отдавая медвежонка, – могу и натурой: лесной ягоды насобирали три литра и грибочки соленые остались. Перекусишь, а то ж твоя готовить не умеет: тяжко при твоей службе еще и за плитой стоять.

– Нинок, ну какие грибочки. Так наколю бензопилой, по-соседски, – сбился с мысли и потерял нить беседы Суровин, – приговорю твои дрова, а теперь извини: по графику сон.

– Ну да, ну да, – раскраснелась соседка и потянула сеттера в дом.

Иван закрыл ворота, обернулся и наткнулся на взгляд жены. В оранжевых, резиновых перчатках, коричневом фартуке, с простым хвостиком, куда поместилась ее густая темная копна кудрявых волос, она походила на хорошенькую куколку из тематического набора с огромными, синими глазами, в которых утопаешь на счет «раз» и не можешь вынырнуть. Собранная и восхитительно-манящая с легким укором и сильным английским, в ее случае, не выводимом акцентом, она сказала: – Опять эта Нинка!

– Нина. Да. Вдова всё-таки с двумя детьми. Надо с дровами помочь.

– Вокруг столько русских, а колоть должен почему-то ты, – фыркнула Джеки.

– Армагеддон свершился, стену осаждают миллионы кровожадных зомби, существование человечества под угрозой, а жена ревнует к соседке, – подумал Иван, считая легкий флирт делом, одобренным почти на законодательном уровне. Легкий, соседский флирт при забитой службой и заботами жизни является хорошим тоном. Скучно Нине. Почему бы не развлечь. Сейчас он так вымотался, что говорить об этом вслух даже не стоит начинать, поэтому поцеловал жену в щеку и проговорил хорошо зарекомендовавшие себя фразы: – Обожаю тебя. Ты – лучше всех.

– Ну допустим…, – чувствуя недоговоренность, осторожно просияла Джеки.

– И где: с возвращением любимый муж. Ты, наверное, так устал: трое суток службы, бессонная ночь. Дай-ка я скажу что-нибудь приятное, обниму, сниму сапоги, сделаю массаж, – сказал Иван, переодеваясь в теплом гараже у ворот. Он повесил полевую форму на подаренный его взводом на день рождение деревянный манекен, тут же включил душ в углу и услышав, как забавно вскрикнула Джеки, улыбнулся.

– Иван, – забежала она в гараж, выдохнула, вернула голосу ученое, назидательное спокойствие и продолжила, пока он намыливал мочалку: – Ты говорил: медведи на улице это шутка, стереотип. Откуда у нас на лужайке медведь?

– Медвежонок, – уточник Иван и продолжил, намыливая голову и отплевываясь, – ты же умная женщина, Джеки. Что за вопрос? Откуда медведь. Из леса…вестимо.

Он смыл пену, вытерся и обернулся полотенцем под вопросительный взгляд жены, которая так и стояла в перчатках. Это она еще защитный экран в лаборатории, устроенной в одной из спален их просторного, деревянного дома, сняла. А так вид у нее далеко не обычный для хранительницы очага. Джеки совершенно не волнует тот факт, что у нее с готовкой паталогическая несовместимость. Где-то на подсознательном уровне, который не сотрешь, не поправишь, приготовление еды воспринимается ею занятием примитивным, даже постыдным для ученого ума. Как только кастрюлька с геркулесом оказывается на плите или сковорода с яйцами или просто яйца в воде, то каким-то непостижимым образом это обстоятельство напрочь выветривается из ее хорошенькой головки. После последнего пожара на семейном совете Джеки была освобождена от готовки пожизненно, и если бы русскую женщину это могло хоть как-то и хоть сколько-то взволновать, то дочь повара и спившейся поэтессы восприняла это спокойно, как должное. В ее семье готовил или приносил еду отец.

В остальном же Джеки большая умница и чистюля: всё отмыто, наглажено, цветы посажены, ягоды политы, ребенок под присмотром, график кормления куриц соблюден. Когда Ивана нет дома, она съедает пару тостов утром и столько же с копченым мясом вечером. Худенькая, симпатичная брюнетка с синими глазами подняла правую бровь, настаивая на объяснениях.

– Он остался без матери и скоро бы погиб.

– Не все выживают, – мягко сказала Джеки, настаивая на том, что это не аргумент.

– Не все погибают, – парировал Иван, – на днях по телевизору показывали егеря на севере и его медвежий приют. Свяжусь с ним и пристрою Потапыча. Дадим ему шанс вернуться в лес вот таким здоровяком, – он поднапряг богатырский торс и бицепсы и пошел на Джеки, выставив вперед сначала правое плечо, потом левое, потом снова правое и левое. Джеки попыталась сдержать улыбку, еще чуть-чуть попыталась, еще немного, с любимого мужа спало полотенце, и стена рухнула: – Ну что ж. Попробуй, – согласилась она, игриво оглядела мужа и спросила: – Ты сильно устал?

Иван устал сильно. Дав указания подготовить к ужину овощи и достать куриные тушки размораживаться, на скоро перекусив и рассказав, как делать молочную смесь и как кормить медвежонка, проигрывая неравный бой сну, он поднялся на чердак. Здесь они устроили огромную спальню, где отсыпаются после суток. Внизу днем так не выспишься: дом живет, к Ане приходят подружки, а тут создается ощущение уединенности. Круглое окно всегда зашторено. Огромную кровать бывший мебельщик спроектировал, затащил сюда по частям и собрал сам, и только голова коснулась подушки, сон навалился и утащил капитана Суровина в царство освежающего, целительного сна. Проснулся он от скрипа чердачной двери. Горел настенный светильник. Джеки легко шагая села на кровать, что-то хлюпнуло, запасло массажным маслом, она забралась на спину мужа и начала гладить и перекатывать под тонкими пальчиками «шкуру» на его широкой спине и ласково прошептала: – Просыпайся, доходит шесть. Скоро мой автобус.

– Ага, – подал голос Иван, не спеша подниматься и наслаждаясь приятными прикосновениями. Джеки глубоко вдохнула и глубоко выдохнула.

– Говори, – сделав паузу на осмысление, предложил Иван, уже примерно понимая, о чем пойдет речь.

Джеки снова вздохнула и начала издалека.

– У Нины хороший садик. Всё организовано. Готовит вкусно: титьки выросли, скоро живот отрастет. Сестра на пианино играет: занятия музыкой очень полезны для детей, еще есть ночные смены…

– Значит, теперь Нина стала хорошей?, – сделав вид, что не понимает к чему всё это идет, спросил Иван. Джеки ущипнула его за бок и возмущенно выпалила: – Нина – хорошая, просто необязательно спать со всеми хорошими людьми! Она заигрывает, ты поддакиваешь, и она думает, что может быть, когда-нибудь, когда меня сожрет медведь…Сегодня я сдаю Семен Семеновичу топографическую анатомию, – произнесла она последнюю фразу и поморщилась, – Юрков говорит скоро могу помогать анестезиологам, только нужно больше смен.

Иван повернулся и мягко сбросил жену на кровать, чтобы видеть ее лицо.

– Врачи нужны, – сделала последнюю попытку Джеки, – я выучила всего чертова человека на латыни.

– А Ане нужна мама, это будет не семья, если ты выйдешь в полные смены.

Иван залюбовался женой, погладил ее щечки, провел рукой по волосам и мягко прикусил за подбородок.

– Ты и так добытчица. Варишь мыло, кубики для стирки. Вся Иста несет свои карточки, можно и расшириться, переехать в сарай.

В мягком, теплом свете светильника с восточным орнаментом, оставшимся еще от прошлых хозяев дома, синие глаза Джеки засияли теплым золотом, она неподражаемо мягко улыбнулась и сказала: – В детстве, когда родители ссорились…из-за денег, из-за долгов, из-за долгов за выпивку, я представляла, что вырасту и решу все-все их проблемы, и мы будем счастливы. Счастье представлялось ярким и однозначным: нужны деньги. Чтобы были деньги, надо их заработать. Они были так рады, когда мне дали стипендию. Я подумала, что наверняка иду по верному пути, хотя, наверное, тогда они были рады за меня, а не за себя. Мир изменился, а я осталась прежней и хочу зарабатывать, зарабатывать, зарабатывать, чтобы ощутить то острое, насыщенное счастье. И быть полезной обществу. Иногда я как взаперти.

– Сейчас все немного взаперти. Лето – купайтесь в бассейне, гуляйте. Этого простого счастья сейчас у многих нет.

Джеки потянулась и поцеловала мужа в губы, чувствуя, как волнительно мужские руки задирают коротенькую сорочку.

Через час она накинула легкий плащик и вышла к больничному автобусу, который увез ее на целые сутки. Имея близкое к медицине образование, сообразительность и хорошую память, она быстро «выросла» из санитарки до медсестры хирургического отделения. По законам нового времени, работать должны все, нужно отработать хотя бы двадцать четыре часа в неделю, иначе останешься без карточек, и могут принудительно заставить отрабатывать положенное время. Больница находится в соседнем поселке и рассчитана на все ближайшие поселки и деревни. Раньше там находился военный госпиталь и рядом санаторий.

Проводив жену, Иван заступил на спокойное, домашнее дежурство. Первым делом покормил кур, потом себя и дочку свежим омлетом и салатом из первых огурцов и зелени. Худенькая, как и положено быть детям в ее возрасте, Анюта доела свою порцию омлета и два не мытых огурца, хлопнула ресницами и сказала: – Пошли медведя кормить! Пошли. Можно Полину и Катю позвать?

– Потапыч, – вспомнил Иван. После крепкого сна и приятного пробуждения, он как-то даже забыл о нем.

– Пап, можно девочек позвать?

– Зачем девочки, у нас молоко есть.

– При чем тут молоко? Девочки посмотрят, как мы кормим медвежонка.

– Нет, – коротко ответил Иван.

– Почему? Ну, пожалуйста, – заканючила Аня, глядя такими же как у Ивана светло-карими с коричневыми, темными лучиками глазами.

– Ааааааа, – подумал капитан Суровин, – знаю я тебя, раз дал слабину, потом еле отучил или даже может еще и не отучил просить и выпрашивать и вслух сказал: – Приказы вышестоящих по званию не обсуждаются, а у тебя, Суровина Анна, еще даже звания нет.

– А это был приказ?, – зазвенел детский голосок.

– Да.

– Хорошо, – согласилась Аня, – но кормить-то все равно нужно. Дай, пожалуйста, десерт. Мы с мамой днем десерт купили.

– Десерт, – протянул Иван и открыл холодильную камеру. Эти дети не знают вкуса шоколадных конфет, и шоколада, и какао, а скоро истечет срок годности последних кофейных зерен для взрослых. Эти вкусы канут в лету вместе с красной рыбой, соей, черным чаем, коктейлями, газировками и многими другими продуктами. Аминь, друзья: их будет не хватать. Мороженое производят в соседнем поселке и продают в килограммовой, пластиковой таре, оттуда же везут творог, кто его вообще покупает загадка, и любимую детскую вкусняшку – молочные сырки. Сырки продают в таре по полкило. Иван отрезал два кусочка, полил сиропом из прошлогоднего варенья и протянул ребенку. Ребенок громко облизался и погладил себя по животу. Иван сладкое не любит и этих восторгов не понимает. Надеясь быстренько и незаметно покормить младшего, пока старшенькая занята, он здорово просчитался.

Во дворе Джеки поставила над ящиком пляжный зонт, защищающий зверя от перегрева, поставила маленькое ведро с водой и зачем-то насыпала опилок. Не курица ведь: опилки нацеплялись к медвежьей шкуре. Потапыч оказался Потапычем, то есть мальчиком, просто раньше разглядывать было некогда. Как только были убраны опилки и разведена смесь, как будто из воздуха материализовалась Аня и возмущенно сказала: – А ты что меня не позвал? Можно покормить?

– Зачем?

Девочка уловила недовольные нотки, задрала голову и выдала: – Для приобретения навыков, – с той интонацией, с которой обычно эту фразу произносил сам Иван.

– Разрешаю, – улыбнулся Иван и положил детскую ручку под медвежью шкуру и опустил ниже, к медвежонку. Тот выглядел уже не так жалко, как в лесу, но успел проголодаться и жадно принялся за ужин.

– Ой! Смотри: ест. Какой хорошенький, какой миленький. Целый день туда-сюда бегает по ящику. Я ему мяч давала, а он его сгрыз, глупенький. Мама отобрала и сказала ничего медведю не давать и не разрешила брать с собой смотреть мультики. Это ты хорошо придумал: мама не хотела собаку, ты завел медведя. Всё правильно: вот и договорились. Умно придумал. Медведей-то ни у кого нет: к нам все будут приходить, смотреть. Он круче собаки, да? Да, папа? Теперь к нам никакие камни не залезут.

– Мы с мамой оба не хотели собаку, – перебил поток детского восторга Иван, – а медведь – хищник. Вырастет и нас съест, поэтому его надо вернуть в лес, к друзьям, – смягчился Иван, видя разочарование в детских глазах, – а если б тебя забрали от родителей и друзей? И отправили жить в лес к медведям?

– У нас нет никаких зверей, – дрогнул детский голосок.

– Петух и курицы, – напомнил Иван.

– Они нам не друзья: друзей, папа, не едят. Собака – идеальный друг. Никто никого не ест.

Иван пообещал, что медвежонок еще какое-то время поживет у них, и перевел разговор на мороженое. Некоторые воспоминания только задень, затронь стрункой и вылезет вся песня. Первый раз он попробовал собачатину пять лет назад, когда прятался с Аней на отцовской даче. После первого дня массовой бойни, когда купир-35 добрался до Питера, люди не знали, как бороться с камнями, были растеряны, напуганы, последовали дни, недели, когда каждый был за себя. Главным преимуществом человека оказался вовсе не разум, а рухнувшее единство. Что ты будешь один делать с этим разумом против толпы камней? Только искать других людей. Перед Иваном живо ожил тот день – седьмое октября – его день рождение. Камни были видны издалека, в солнечный осенний день они с легкостью перескакивали через соседские заборы и виднелись ожившими, каменными статуями. Огрубевшая кожа поблескивала на солнце. Их было трое. Из оружия имелся только топор и отцовская бензопила. Через толстые окна маленького садового домика донесся жуткий, леденящий женский крик. Аня заплакала, и он крепко закрыл ей рот рукой. Слишком маленькая для понимания, она до изнеможения билась в его руках, а Ивана обдало липким, противным, животным до самого хребта страхом, что он не заметил, как она вдруг обмякла, и все держал и держал.

Камни запрыгнули на территорию отцовского участка. Передвигаются они на двух ногах с такой легкостью будто сила притяжения на них действует не так сильно, как на людей. УчТэВэ утверждает, что такой эффект получается из-за сильных, крепких мышц. Кузнечик ведь тоже на этой планете живет. Иногда камни опираются на руки, обычно это случается разово, без частых повторений. В паркуре у людей против зомби-камней нет шансов. У людей без оружия в принципе нет шансов.

Снаружи послушался хруст. Третий камень наступил на спиленные яблоневые ветки. Звук насторожил его. От камней не стоит ждать большой сообразительности, по меркам человека они какие-то прямые, ясные до простоты и будь это чуть иначе, чуть больше мозгов работало бы в «человеческом», прежнем режиме, вполне вероятно, не было бы никакой Уральской республики. Умные камни бы не допустили никаких уцелевших и выживших. Камень остановился, огляделся, догадался прыгнуть на ветки и убедившись, что именно это источник звука, прыгнул еще раз и еще раз и прыгал до тех пор, пока ветки не размололись в щепу. Только тогда он упрыгал со двора. От напряжения Иван слышал стук собственного сердца, отпустил Аню и с ужасом обнаружил, что она не шевелится и вся синюшная и не понятно, поднимается грудь или нет.

Тогда, в первые дни, Иван не знал, как справляться со страхом, с жизнью, что вообще происходит и что делать дальше. Никто не знал. Аня очнулась сама, попросила воды и смотрела на Ивана с прежним доверием. Хорошо, что у детей короткая память. В погребе на газовой горелке он сварил геркулесовую кашу и подал с засахаренным, никем ранее не любимым смородиновым вареньем. Надо ли говорить, как вкусно это казалось и Ивану, и голодному ребенку. То, что он случайно чуть не придушил Анюту, как-то привело его в чувства, мозг «зашевелился» и к вечеру, он догадался достать с чердака переносное радио. В тот же вечер на участок забежала дворняжка. Отец с мачехой иногда ее подкармливали, как и многие соседи. Собака дружелюбная, мирная, с осени была еще упитанной и доверчиво пошла к Ивану. Через приоткрытую дверь он приманил ее в дом и забил топором. Так что на ночь они ели жареное мясо.

С самого начала, как только он привез в дачный дом Аню, они спали в погребе. Спать наверху было невозможно. Из-за опасений, что она расплачется или ночью выйдет из дома, из-за ночных кошмаров, когда навязчиво снилось, как камни врываются в дом и руками рвут его на части, невозможно оставаться наверху. Толстые стены погреба дают чувство безопасности. Сюда Иван сгреб всю одежду, матрасы и одеяла и все равно очень холодно, а когда пойдут дожди, в погребе появится вода. Дача старая, приезжали сюда только летом, так что с водой в погребе решено было нечего не делать. Когда Аня уснула, Иван до глубокой ночи слушал по радио шум и не поймал ни одной волны. Значит, всё это происходит не только в Питере, а на очень больших территориях, возможно – на всей планете. Что самое интересное, вот эта собака бегала еще когда неподалеку были камни, и они не обратили на нее никакого внимания. Камни не трогают животных, могут употребить в пищу свежее мясо, но убивать специально не станут, будто свихнувшись от страха, человечество изобрело этих существо исключительно для себя, чтобы сказать: – Вот! Мы так и знали!

Когда аккумуляторы «сдохли» Иван устроился на сон и проснулся от Аниного кашля, и скоро без градусника стало понятно: дело плохо, она вся «горит», слабо открывает глазки и отворачивается, стараясь закутаться в одела. В аптечке нашелся только парацетамол. Пришла пора выбираться оттуда, искать людей, помощь, еду, лекарства в конце концов. В утренних рассветных сумерках, Иван вышел до своей рабочей Нивы. Бензина там оставалось половина бака, но машина не является надежным укрытием. По дороге сюда Иван видел, как в человеческой панике бились машины, образовывались пробки и камни выбивали стекла и убивали людей. Рвали голыми руками.

Топор Иван повесил за старый, еще прадедовский пояс с советской, желтой звездой, бензопилу нес в руках и, тихо-тихо шагая, тихо-тихо открыл калитку, хотя казалось бы какой в этом смысл, если в следующий момент он завел мотор автомобиля. Завел и вентилятором кружил головой, ну или почти также активно. Спокойно, спокойно. Одной смерти не миновать, двум не бывать. Он выдохнул и запитал аккумулятор радиоприемника и, казалось, удача близко, и можно спокойно вернуться в дом, как поднял голову и увидел идущего к машине зомбака. Тот шел убивать с тем спокойствием, с каким люди ходят за хлебом в соседний магазин. Иван так испугался, что не успел толком испугаться – какое-то вот такое состояние, когда голова отключается, и просто делаешь, что нужно делать. Он вывалился из машины и, поднимаясь, на ходу завел пилу. Звук раздался такой, что он было засомневался, возьмет ли старенькая пила огрубевшую, каменную кожу. Пила визжала и боролась. Перерубленное в области груди тело камня рухнуло на дорогу. Вместо красной крови полилась вязкая, голубая жижа: внутренние органы тоже мало походили на человеческие и покрыты сверху каменным слоем: каменные легкие, каменное сердце, всё там каменное. Иван спрятался за угол дома и выждал долго, минут десять точно. Но следом за камнем никто не пришел.

У них нет раций, не слышно, чтобы они общались между собой. Уже тогда появились догадки, что их действия локально не скоординированы. Вроде как если раздавить муравья, муравейник на помощь не двинется, в то же время как на звук они точно активно реагировали, значит, поблизости других нет. Снова выйдя на дорогу и оглядевшись, Иван в пол голоса позвал: – Эй! Люди! Есть кто живой?! Люди! Выходите!, – звал он так и дошел до параллельной улицы. Из аккуратного деревянного домика появилась молодая женщина с девочкой лет пяти-шести. Обе они выглядели испуганными, изможденными и не сразу начали говорить, отозвавшись только молчаливым появлением. У них нашлись небольшие запасы хлеба, яблок и куча заготовок вроде варенья и всяких овощных рагу, а в аптечке антибиотики. Когда он вел их к отцовской даче, женщина полушепотом рассказала, что две недели назад появилось «это существо» и напало и убило ее маму, вышедшую как раз на крыльцо. Отец, к слову майор полиции в отставке, не растерялся, молодец старик: он работал бензопилой, срезал ветки с деревьев и снес камню голову, из-за этого и уцелели. Они услышали крики и увидели других камней и спрятались в домике. И когда камни проходили через их участок, то видели останки своего «товарища», останавливались совсем ненадолго и отправлялись дальше, а другие и вовсе не останавливались. Камней можно смело рубить: никаких судмедэкспертов и следователей, никакого суда и возмездия со стороны других камней не будет. Ночью они с отцом закапали тело жены и матери и оттащили останки камня подальше от дома, а скоро у старика случился сердечный приступ. Жаль. Очень бы тогда пригодился.

Проводив женщину с ребенком и попросив позаботиться об Анечке, Иван вышел из домика и увидел, как по заборам крадется высокий, рыжий парень. Как оказалось ему только пятнадцать, хотя выглядит старше, но в любом случае уже не ребенок. Можно ставить в строй. С ним они вернулись за стариковской пилой и обошли соседские дома в поисках еды и того, чем можно обороняться. Пилы себя хорошо показали, но лучше бы пулемет: если появятся несколько камней, кружится что ли с этой пилой? Из ценного они нашли погреб с картофелем и два самодельных обреза с патронами и так с передышками пролазили до обеда, повстречав супружескую пару. Те услышали человеческую речь, и вышли из укрытия. Иван предложил им объединиться, но те были определенно не в себе и повторяли, что им надо ехать к родственникам в Германию. Разумные доводы, что без оружия это, мягко говоря, опасно, не действовали. Иван немного отлил им бензина, и они распрощались.

При обходе домов они нашли много человеческих останков. Камни разрывают людей, ломают позвоночник, отрывают конечности, головы и такой «подчерк» прослеживается везде. Оружие им не нужно. И если первые находки закопали, то потом только прикрывали, чем нашлось: пленка, покрывала, одежда.

В белом доме с веселой оранжевой крышей с молодым напарником они раздобыли еще одну пилу, канистру бензина и много засохшего хлеба. Камень появился будто из ниоткуда. Спрыгнул с крыши. Самый дорогой опыт в ночи незнанья. В полете рукой он проломил рыжему парню голову. Суровин попытался вспомнить его имя и не смог, а ведь тот рассказывал, как оказался здесь, как бежал от камней. Потом столько всего случилось и до этого столько всего случилось, что в этом отрезке прошлого полная суматоха. Тогда все жили даже не одним днем, а одной минутой и каждый миг был наполнен глубочайшим переживанием момента.

Иван не успел завести пилу. Камень отшвырнул его и прыгнул на лежачего и начал душить. Точнее все происходило очень быстро, и если б камень успел, как следует сжать руку, то хватило бы считанных моментов. Без вариантов: сила нечеловеческая. Возле девичьего винограда еще при входе в дом, Иван обратил внимание на штыри с веревками для формирования зеленой, симпатичной и любимой садоводами зеленой стены из этого растения. Понимая, что в рукопашной схватке эту каменную сволочь не одолеть, он ослабил руку, схватил штырь и воткнул противнику в висок, а тот ровно уловил слабость и надавил на горло так, что Иван какое-то время хрипел и задыхался, с трудом восстанавливая дыхание.

– А ведь мы потом кое-чем занимались с той девушкой, – вспомнил Иван.

То ли она заплакала, он начал утешать, то ли он ударил в гневе по столу, виня себя в гибели того паренька, а она начала успокаивать. Что-то там было на мансарде. За всеми событиями спонтанный секс затерялся и затерся, в памяти не осталось ни имени, ни лица и она растворилась среди множества людей, которых он вывез на Урал из родного Питера.

Одно воспоминание тянет за собой другое. Тут главное не пить и не останавливать привычные дела, занять руки работой. Простые заботы помогают вернуться в нынешний день оттуда, куда вернуться невозможно. И всё это крутится, крутится в голове, и думается, как можно было сделать лучше. И что, если б он тогда поступил так или вот так или каким другим способом, то получилось бы спасти больше людей.

Аня ходила по пятам и то и дело что-то спрашивала. В компании назойливых мыслей и любознательного ребенка, Иван замариновал размороженные тушки куриц, подготовил овощи, потом сколотил для Потапыча перегородку в сарае. Во дворе в ящике оставлять все-таки опасно, всё-таки нужны какие-то двери. Выберется, весь двор перевернет, раздерет, вместе с оставшимся от прошлых хозяев каркасным бассейном.

Сарай на участке хороший, просторный, в прошлый год обнесен кирпичом, проведена вода, отопление. Иван переделывает его под производственный цех, где Джеки будет варить мыло, делать порошки для стирки, мытья, выводить из растений эфирные масла и в планах заняться кремами в тех масштабах, какие нужны хотя бы поселку. Из Морока он давно уж привез хорошие вытяжки и в доме такие стоят. На городских складах полно техники: остатки технологического, если не рухнувшего, то хорошо пошатнувшегося мира. В сарае есть небольшой предбанник с полками для книг и всяких колб и редко используемых инструментов. К поздним летним сумеркам медведь-ребенок был переселен в сарай, снова накормлен, ужин приготовлен, человеческий ребенок помыт и накормлен и с набитым животом взял раскраску, карандаши и уселся возле телевизора. Запасов телевизоров на Урале достаточно. Если человечество в этой части мира выживет и будет необходимость, то вероятно сможет повторить этот шедевр человеческой мысли.

В этом доме работает только детский канал. УчТэВэ они с Джеки смотрят по записи.

– Смешарики, – сказала довольная Анюта и понеслась приятная, веселая история. Иван не смотрит новости: после того, как в прямом эфире камни сожрали ведущую передачи «откровенно с Собчак» новости стали с привкусом катастрофы, особенно учитывая то обстоятельство, что под раздачу попали все члены съемочной группы. Вечером он просматривает на телефоне короткую сводку новостей, чтобы быть в курсе и не тратить время на болтовню диктора. На телефоне Иван обнаружил пропущенные звонки и перезвонил мэру Исты- соседу через две улицы и потратил минут пять, чтобы обрисовать зачем прилетал Серов. Мэр имеет право знать – о секретности указаний не было, а мэр все-таки глава гражданской администрации, к тому же уже всё знавший про круг в стене.

Остальным Иван перезванивать не стал – раз уж он пропустил эти звонки днем, значит, Санек с братьями уехали на охоту без него. А какая теперь охота с медвежонком. Его в садик не примут. Иван написал сообщение на странице новостного канала с просьбой дать контакты медвежьего приюта, достал из сейфа в спальне на первом этаже дробовик, аккуратно разобрал и чистил, когда Аня неожиданно появилась в двери и спросила: – Пап, а что значит: красота спасет мир.

Иван немного подумал и не оборачиваясь ответил: – Ничего не значит. Красота не справилась: теперь вся надежда на генерала Калашникова.

– Аааа… жалко, – протянула девочка и убежала. И как раз когда дробовик был почищен и собран, в кухне-гостиной что-то брякнуло, и Аня завизжала: – Ааааа…

Иван схватил оружие и в три шага оказался в дверях гостиной. Аня расстроенно смотрела на красные куски ткани на полу и возмущенно воскликнула: – Ну вот! Мама собирала, собирала костюм по выкройке, а я уронила и всё напутала!

– Женщины!, – мысленно фыркнул Иван, убрал дробовик за спину, чтобы не напугать Аню и спросил: – Что за костюм?

– А ты что это по дому с ружьем ходишь?, – удивленно ответила она вопросом на вопрос, успев заметить оружие.

– Времена такие дочь, – пошутил Иван и, судя по настороженному взгляду, она шутки не оценила и молча принялась собирать куски ткани. Напугал. Он вернул дробовик в сейф и приторно-мягко переспросил: – Ну так что там за костюм шьют мои любимые девочки?

– В садике будет праздник цветов. Мы все будем цветами. Я – маком. Мама говорит: я буду самым красивым цветочком. Да, папа?, – спросила Аня, с удовольствием заметив, что отец стал в планку и начал отжиматься.

– В этом нет никаких сомнений, – ответил Иван, когда на него взобрался худенький, светловолосый «утяжелитель» и принялся считать: – раз, два, три…

Через час Иван уложил ребенка спать, на ночь как обычно прочитав выписку из устава для мирного населения, на этот раз пункт пятый: «поведение мирного населения в случае вхождения камней в жилые зоны». К сожалению, под эту литературу Аня засыпает очень быстро, и Иван никак не может хоть раз дочитать до конца, а в конце лета она должна всю инструкцию рассказать наизусть! По этому поводу у них с Джеки родительское разногласие: она говорит, что у Ани по расписанию детство. Но вот скажите, пожалуйста, как это детство поможет в случае вторжения камней? Иван решил с утра провести беседу по повышению сознательности и мотивировать на изучение материала домиком на дереве. Она увидела в какой-то книжке и давно просила. Что ж: если так хочет, пусть приложит усилие. На ночь он навестил медвежонка и пошел спать. Родительская спальня на первом этаже находится напротив детской. Он оставил свет в коридоре и быстро уснул, но ночью проснулся от жары и отправился на кухню выпить воды. Свет из коридора освещал только кухонную зону, а та часть, где стоит диван и телевизор с тяжелыми гардинами слабо освещена уличным фонарем. Он выпил воды и уже развернулся, чтобы вернуться в кровать, как заметил тень возле штор. Иван замер, напрягая глаза и чувствуя, как улетает сон. Тень отделилась от штор и поплыла в центр комнаты. По коже поползли мурашки, и знакомый холод жирным змеем заполз в самое нутро.

– До сейфа не добегу, – подумал Иван, глядя как тень плывет к свету.

– И не надо, – снова подумал капитан, – потому что этого! Нет! Лицо камня выплыло на свет привычным кошмаром. Камни сохраняют черты лица людей, которыми когда-то были. В оживших кошмарах капитана Суровина часто являлся его младший, родной брат и всегда он вынужден был убить его. Убить того, с кем вырос и кого всегда защищал, кого кормил с ложечки и решал задачки, с которым отлично ладил. И если в реальности камня голыми руками не взять, то во снах, а то и наяву, обезумевшее подсознание выкидывало немыслимые трюки. Иван всегда побеждал. Он закрыл глаза, в надежде, что схлынет и досчитал до трех и открыл. Заросшее камнем лицо брата смотрело на него. Жуть как пробирает.

– Тебя нет, – сквозь сжатые зубы сказал Иван, резко ухватился за грудь камня и наваждение схлынуло. Как себя ни уговаривал, что только почудилось, он достал ружье, обошел дом, проверил двери, окна и сел на пол в Аниной комнате. Этот кошмар с Витьком «любит» приходить вот именно в эту ночь, когда они остаются одни. Может быть это предупреждение? Что там убить камня отдаленно похожего на брата. Прочувствовать, что не можешь защитить себя и своего ребенка – вот это бодрит. У Ивана тряслись руки, на лбу пробился пот и сам не свой он еще долго шарил взглядом по детской комнате, переводя взгляд от двери на окно. В этот раз видение затянулось. Наверное, так люди и сходят с ума. Вот именно так им что-то мерещится и искры разгораются, пока пламя иллюзий не затмит реальность. С первыми лучами солнца, когда пропели соседские петухи, а свой отчего-то не пел, взяв выходной, Иван поймал себя на том, что начал дремать, вернулся в свою спальню, спрятал дробовик под кровать и уснул.

И так они безбожно проспали летнее утро, и решили прогулять садик: день выдался светлым, теплым, а дома есть медвежонок. Как ни крути медвежонок – весомая причина прогулять садик и кружась вокруг него, они переделали много домашних дел.

Жизнь в деревнях и поселках вроде Исты организована примерно одинаково. Запас прочности рухнувшего мира позволил сохранить (или вернуть) костяк цивилизованных благ, таких как тепло и сытость. Машина из средств передвижения обратно превратилась в роскошь и теперь есть только у офицеров, мэра и ученых. В Исте ученых нет: все в своих городских центрах остались и шлют оттуда изобретения. На всех электрических столбах висят красные коробки с большой черной кнопкой внутри, чтобы ни в каком случае не промахнуться. Это сирены. Такие кнопки есть в половине домов. Короба в темноте светятся. Вместе со слышимым человеческим ухом звуком сирены раздаются такие звуки, которые люди слышать не могут. Камни по заверениям ученых тоже эти звуки не слышат, но тем не менее этот никем не слышимый звук угнетает активность камней. В обучающем видео по УчТэВэ показано на примере, как после нажатия кнопки камни становятся похожи на потерявших внутренний компас птиц: ходят туда-сюда среди добровольцев-людей, натыкаются на столбы, двери, углы и вообще на всё, на что можно наткнуться или просто стоят, будто бы вслушиваются во внутренний голос. И длится их такая потерянность по времени от пяти до пятнадцати минут. Такую коробочку в уменьшенном размере и мирное население, и военные берут с собой на любые вылазки.

К сожалению, магия кнопки распространена на ограниченной территории и всего лишь усиливает природную аномалию на купир: самый максимум в Тюмени – там даже без кнопки камни не смогли толком завершить превращения. От Тюмени во все направлении двести километров держится такая защита, и по мере удаления начинает сходить на нет. Уже возле стены поможет только усиливающие устройства.

В поселке есть интранет, куда подключены только жители поселка и где обсуждаются повседневные дела. Если, к примеру, из города привезли одежду, или заказанные товары или наоборот, машина отменилась, то мэр обязательно предупредит. В этот день мэр анонсировал вылазку «за забор» к ближайшему водохранилищу. Отец с дочкой прочитали об этом минут за десять до начала события и как-то импульсивно собрались, покидали вещи в пляжную сумку (да, такая имелась) и вместе с мэром взялись вести всю группу желающих искупаться. Вернуться нужно было до шести часов, в восемь начинается комендантский час, когда без сильной надобности выходить из дома нельзя, не говоря уж о том, чтобы быть за воротами.

Виктор Подбережный – мэр Исты, после ампутации левой руки до плеча, уволен из армии в звании прапорщика, захватил двух своих пацанов и вместе с капитаном Суровиным собрал сто пятьдесят-сто семьдесят человек на прогулку. Точно пересчитали только детей. Уединенные пикники теперь вроде фантастики. До водохранилища Круглое километра четыре пешком за забор в сторону северо-запада. У второго главного выезда они захватили еще двадцать человек во главе с отцом Семеном. Беспокойный отец, несмотря на военное прошлое, отказался служить в армии и пошел пекарем в поселковую пекарню, ибо никаких поблажек для религиозных деятелей теперь нет. Не прокормить. Батюшка как-то к этому приспособился и два раза в неделю ведет службы под открытым небом, а с полгода назад у них с мэром случилась ссора.

Отец Семен самовольно занял пустой дом на окраине поселка под молитвенный дом. Что у них там случилось Иван точно не знает, некогда разбираться. Казалось бы, занял и занял, дом-то пустой, если б понадобился человеку, то можно было бы и попросить освободить помещение. Но у мэра было другое мнение. До потери руки Витя был совсем другим по характеру и что касается Ивана, то он от дружбы не отказывался, а вот о Подбережном такое сказать сложно. Потеряв часть тела человек, конечно, не испытает приступы радости и счастья: Витька же просто осатанел, даже лицом почернел. Гнал отца Семена с ружьем, палил в воздух и ругался на всю Исту: раз бог допустил купир-35, то молиться на вверенной мэру территории такому богу не дозволяется. Вроде как на бога разозлился. С друзьями, товарищами по службе со многими общение прекратил совсем или жестко урезал. С неприятным удивлением в один момент Иван понял, что больше нежеланный гость в доме Подбережного. В Витьке что ли поселилось чувство неполноценности, он начал жутко ревновать свою жену ко всему мужчинам Исты, хотя повода Марина не давала: тут все на виду.

Дело осложнилось тем, что от запаха алкоголя, от пары рюмок на него стало так накатывать: бегите кто куда. Последний раз он отшвырнул сына, что тот полетел со ступеней дома и ходил месяц с синюшной рукой и надавал Марине пощечин. Неприятная картина: самому с утра противно было, поклялся больше не пить. Так два года и ходит «сухой» и злой, боится один остаться: без руки и без характера кто на такого посмотрит. Сейчас нормально вроде живут, побитым никто не ходит. Всё своё рвение и желание быть нужным и важным Подбережный направил в профессиональное русло.

У Ани горели глаза. Для однообразных дней Исты такая прогулка определенно большое развлечение и событие, которое будут обсуждать. Будучи по натуре скромным и рассудительным ребенком, она никогда не подойдет первой к играющим детям. Будет как старушка сидеть на скамейке, хотеть играть, смотреть и даже тихонечко вздыхать, но не подойдет. Сколько раз они с Джеки тихо хихикали, наблюдая, как кто-нибудь из соседских детей позовет ее в игру и тогда маленькая леди потушит довольную улыбку, взглянет куда-то вдаль и скажет в собственной манере: – Можно, можно…, – ну и будет носиться, как обычный ребенок. Для Ивана это как бальзам на сердце. По правде, он опасается, что Аня выдаст что-то ведьменское при посторонних, засмеют ведь ребенка, наговорят, а то и посчитают нездоровой и запретят своим детям играть с ней. И будет все детство сидеть одна и вздыхать. Раньше говорили, что дети жестоки, а сейчас, когда взрослые в принципе на взводе и в постоянном напряжении от них тоже особого добра ждать не стоит. К Ане подбежали девчонки Тимохина, взяли ее за руки и потащили с собой, вперед, к другим детям. Она взглядом попросила разрешение и, получив его, убежала с сестрами.

Две группы объединились. Отец Семен давно простил мэра, как и велят заповеди его бога, и поприветствовал Подбережного словами: – Добрейшего денечка, уважаемый, – сказал так и, получив обычный раздраженный взгляд вместо привета, скорее отошел подальше от его кислой полуулыбки. Отец Семен встал в начало процессии, где шли в основном мужчины, в середине, поспевая под взрослый шаг и возбужденно галдя, предчувствуя приключение, бежали дети. В конце шли в основном девушки да женщины, некоторые с колясками и малыми детьми. Они болтали меж собой о тряпках, рецептах, саде и шептались о чем-то таком, о чем другим слышать не надо, чтобы вдруг захохотать или обменяться смущенными взглядами.

А стариков в Исте нет. Людей старше шестидесяти сложно встретить и на Урале и в Китае , и в Индии и среди беженцев из других стран. Кого не «сожрал» вирус, добили осложнения этого вируса: в следующую же неделю после заражения почти все люди старше шестидесяти лет поумирали от сердечного приступа. Нынешние дети про стариков только слышали, да в кино видели и, возможно, так оно и будет дальше. Прошло мало времени, чтобы делать выводы и ученые по УчТэВэ, не желая пугать, пространно рассуждают о том, что с возрастом вирус негативно скажется на всех. Скорее всего. Возможно. Может так случится, что старость исчезнет, как этап жизни человека.

Некоторые бойцы его отряда тоже вышли прогуляться. Иван заметил у всех самодельное оружие. Его много сейчас на руках и у гражданских, и у военных, у всех. У отца Семена тоже было замечено оружие «от бесов каменных». Пока не было серьезных бытовых конфликтов, власть не трясет население, а если потрясет, то оттуда попадает много чего стреляющего. Да и выходить за ворота с голыми руками признак недалекого ума. Еще тогда, когда погиб тот рыжий парнишка в отцовских садах, Иван потом гадал: откуда взялся камень?! Ну не было же нигде! Опыт. Чуть позже он и другие люди заметили у камней «сон». Они замирают с открытыми глазами и могут находится в таком состоянии долго, ученые пока не нашли предел и причины этого сна. Как найдут, так сразу скажут. Ни раз случалось, что внутри города, где было много людей, просыпался такой зомбик и приносил много бед.

– Посевная прошла успешно, – чего-то вспомнил мэр и покосился на Ивана. Скверный нрав мэра имел для Исты весьма положительные последствия. Всеми силами стремясь быть полезным и доказать, что он еще ого-го, благодаря его расчетливым стараниям две последние зимы не было ни голода, ни перебоев с поставками тепла и грузов.

– Хлеб, пирожки, булочки, мука, каши. Всё будет. Подвезли новую маслобойку. Запечатанную. На складе у Катьки лежала среди барахла.

– Отлично, – сказал Иван.

– Да, масло, сыр. Все сытые будут. Коров бы побольше. Возьми может двух коров на следующий год? Когда вижу, как мои пацаны едят, душа поет. Сам помнишь, как во вторую зиму крыс и желуди ели.

– Вот он куда клонит, – подумал Суровин и в голове его открылись незамысловатые расчеты. Куда двух коров! Он с одной то не знает, что делать. Это же их доить надо, а доить корову это не женскую грудь мять, еще коровы того, лепёхи делают и жрут сено. О покосе капитан Суровин, как бывший городской житель слышал только адские истории мук под жарким солнцем. Но это не праздный разговор из разряда «хочу – не хочу». Это вопрос выживания, поэтому так поразмыслив он дал ответ: -Надо, так надо. Если ты, как глава Исты решишь, что корова нужна, то Гофман заведет себе одну.

Подбережный усмехнулся и смачно сплюнул, закрепив таким образом их договор. Но на этом пожелания мэра не закончились, и он дипломатично начал издалека, но так чтобы не слишком далеко: – Сейчас-то хорошо. Только работать надо, не лениться. Бабоньки наши с детьми клубнику выпололи. Скоро картошку окучивать, – вдруг появились в голосе мэра добрые нотки и Суровин понял к чему ведет и зачем.

– Ты знаешь, мы там не пряники едим. Люди должны выходить отдохнувшими.

– Тсссффф, – презрительно фыркнул Витек, – дрыхните пол службы. Давно вас за стену отправляли-то? Эти твари сами не сдохнут.

– Да, давно не отправляли, а отправят – пойдем. Наша служба и опасна и трудна, и на первый взгляд как будто не видна…

– Вечно твои шуточки дурацкие. Ну помоги с картохой!

– Я тебе с последнего взвода двух бойцов с бронью отправил. Трактористы, слесаря, двадцать человек с маленькой Исты. Справитесь! Окучите. Мы не знаем, чего ожидать в каждый выезд, поэтому всегда должны выходить со свежими силами. Вопросы есть?

– Со свежими силами выходить они должны, – исковеркал Подбережный, – приходят и на баб своих залазят только в путь, а они потом с пузами бегают, я их на картоху с пузами послать не могу. Бегают по лесам и шпиляться, бегают и шпиляться и всегда со свежими силами. Глаза довольные, а мы на картохе сдохнуть что ли должны?! Трех человек дашь на полденька не упахаются, уже будет маленькое облегчение трудовым людям. Они у тебя молодые, здоровые, руки-ноги у всех на месте.

Суровин сделал каменное лицо, которое само делалось при Подбережном и начальстве.

– Не дашь, – выждав паузу драматичным голосом протянул мэр и глухо, разочарованно выдохнул. Грунтовая дорога свернула влево к березовой роще, где скоро, спустившись по пологому скату процессия дошла до чудного, маленького водохранилища с золотым песочком и дети в один момент бросились бежать вперед, весело подпрыгивая и крича «Ура!» Остановить бунт непослушания и озорства не представлялось возможным, обеспокоенные мамы и папы прибавили шагу, чтобы убедиться в безопасности воды и берега. Водохранилище искусственное, не глубокое, прогревается хорошо, и нет обрывов. Райское местечко в свое время входило в стоимость обустройства загородного поселка. Мэр всё планирует разводить здесь рыбу – вот если его взвод окучит картошку, так сразу после этого отправится искать мальков.

– А что там с этой дырой?, – под визг ребятишек спросил мэр. Иван нахмурился, соображая, о чем речь.

– Тебе какая разница? Занимайся Истой.

– Вот дать бы тебе в морду!, – расчетливо вспылил Витек и развернулся к собеседнику. Иван завел правую руку за спину, уравнивая возможности, и сказал: – Ну дай. Только я отвечу.

– Аааааааа, – осуждающе протянул Подбережный, – инвалида бить будешь.

– Инвалид у тебя в голове сидит. Честное слово: прекращай, давай. Ходишь, одна рука есть, третьего вон с женой родили. Нормально всё. Не нашёлся круг. Нет его.

– А ведь это люди пришли с запада, – немного подумав и кивнув своим мыслям, сказал Подбережный, – тайно пришли. А Серов-то что сказал?, – блефовал Витек, решив, что капитан Суровин что-то недоговаривает.

– Не вызывал.

– И знаешь почему? Всё потому же. Живешь с американкой: вот и затолкали к стене, несмотря на все твои заслуги, а нашел бы русскую девку, всё бы по-другому было. Совсем по-другому.

– Меня всё устраивает.

– И этот, – завелся на любимую тему Витёк и кивнул на Джека, – на девок посматривает, давно за Катькой кладовщицей вашей бегает: куда она, там обязательно Ромео этот нарисуется. Письма под ее дверь подкладывает.

– Откуда информация?

– Проверено: Нинок рассказала, соседка твоя: без прослушки, без камер, она всёёёё знает. А Катюха молодцом, держится: у американца обе руки целые, пусть тренируется. Пусть будет благодарен, жить тут разрешили: сидит вон на солнышке, улыбается, дышит, а сколько людей погибло от этого их вируса, подумать страшно. Мы, наверное, никогда не восстановимся в прежнем количестве, – говорил мэр, взглядом, зло прожигая мирно лежащего на песочке Джека. К нему подошел Щукин, поздоровался, посадил на шею такую же огненно-рыжую дочку, как он сам, и отправился купаться, а Подбережный продолжил гневную речь: – Всё из-за них, шлют свои сообщения: мол, виновные наказаны, заговор, безумный доктор Паблутти приговорен к двумстам миллионам смертельных казней. Понятное дело врут, чтобы нащупать выживших, и еще разок вдарить новым достижением прогресса, а потом что-нибудь придумают, на кого-нибудь свалят. Потому что твари без всякого скрытого смысла.

А мы не устоим, Вань: последние пятнадцать миллионов русских. Кто поможет? А этот сраный золотой миллиард уцелел: привились, говорят, от ковида, а оно на частице купира было сделано, вот и уцелели. Даже китайцев по пальцам пересчитать можно. Это ж когда такое было? А ты с двумя руками ни картошку окучить, ни узнать у Серова, что к чему не можешь. Серов далеко, а мы тут у самого края сидим и позволяем этим расхаживать! А ты такой лояльный из-за девки своей…

– Витя!, – жестко одернул Иван, и они схлестнулись взглядом.

Подбережный расслабил кулак, грустно улыбнулся, достал из сумки из-за плеча бутылочку с водой с откидной крышкой, отпил и подождав пока гнев уляжется ровной рекой ада, сказал: – Я та старая злая собака, что давно не кусается, только громко лает, а вот твой лейтенант – боевой пес, – сделал паузу Подбережный, отхлебнул воды и на вопросительный взгляд, пояснил, – я на днях заселил их с братом в один дом. Туда, на аппендикс, где отдельно семь домов стоит. Говорю: пока не женаты, так поживете, вдвоем. А они довольные. Младший там в играх зависает, а старший, – прищурился Подбережный, ожидая реакции, – весь в наколках. Черт с рогами и паутина, кресты, но не зоновские. Нацик как есть. Вот он воробушка твоего Джека запросто грохнет, проблемы потом будут: объяснительные писать, землю копать…а у меня картошка! У меня людей нету.

–…., – капитан Суровин от неожиданности качнул головой и растерянно посмотрел на Джека.

– А поперли его с ядерного объекта, потому что голландцу какому-то челюсть поправил. Вот и думай, как провести боевое слаживание американца и нациста, а я пойду, искупнусь. Денек отличный, сегодня квас должны подвести, давно кваска не пил, – пробубнил Подбережный, не спеша спускаясь к воде.

– Нацист? Может просто сатанист? Ошибки молодости.

– Да, да, – усмехнулся Витя и, проходя мимо Джека, поддел ногой песок и слегка обсыпал его. Джек сидел в пол оборота и «застрял» глазами на купающихся девушках, среди которых, к слову, была и Екатерина, и, наверное, даже не заметил этот жест недовольства его происхождением.

Больше в тот день Иван с мэром не разговаривали. Витька сначала подсаживал пацанят с плеча, а потом у висячей ивы на том берегу руководил работами по «установке» машинного колеса на веревку. С него все начали раскачиваться и прыгать в воду. Три часа пролетели незаметно, да и что такое три часа для летнего денька возле воды, да на песочке, так: успеешь искупнуться и открыть детективчик. Возвращение домой проходило под детское: – Нууууу, нет, только пришли. Давайте еще немного покупаемся.

Двое мальчишек устроили откровенный демарш и отказались выходить из воды. Только когда большая часть процессии поднялась по склону и скрылась из виду, они поддались на уговоры Джека и девушек, среди которых случайно или не случайно снова оказалась Екатерина Зотова. Домой Иван вернулся с дочкой и четырьмя литрами кваса в двух коричневых бочонках. Ценнейшая тара, удобная. У него были карточки на новую тару, поэтому им не пришлось идти домой за бочонками и ждать, когда всем разольют квас, вызвавший в жаркий денек небольшой ажиотаж. Терпкий напиток после прогулки на солнце и пяти лет «сухости» подарил мягкое опьянение.

– Интересно, что будет, если добавить кефир? Или не стоит смешивать, – подумал капитан и зажмурился от удовольствия и вкусовые сосочки прямо, как в старой рекламе завизжали от восторга, а память тянула воспоминания из старого, доброго, родного Питера.

– Стоит мой город, одинокий. Летний и пустой. Дома разрушаются, по мощеным улицам бродят волки, а зайцы щиплют травку и ищут убежища. В Эрмитаже портятся картины великих мастеров прошлого: выжившие среди человеческой темноты и принесшие свет, они стали жертвой купира. Прямо, как в американских фильмах-катастрофах: то ли накаркали, то ли предупредили, поди разберись. Можно ли сказать, что город умер? Человеческая мысль возвела много городов, создала новые формы и как питерец, он, конечно, скажет, что родной город – особый, но так про любой город можно сказать, у каждого появляется свой шарм и очарование. И ведь самое странное – города, это человеческое создание не умерло в миг, не исчезло без своих создателей: продолжает жить теперь уже своей, самостоятельной жизнью, как съехавший от родителей ребенок.

Сосед Тимохин принес крепление для качелей, которые Иван на прошлой неделе просил сварить. Сам Иван выручает, когда нужны работы по дереву: доски напилить, отшлифовать, покрыть лаком. Это быстро. А со сваркой не любит возиться, а Тимохин в этом деле мастер. Идеальный сосед скуп на слова: вместе они повесили качели в саду для себя и на площадке перед домом для всех соседских ребятишек. Тимохин глянул на медвежонка и как-то незаметно ушел по своим делам: он всегда уходит незаметно, вроде только что здесь стоял: Иван зашел за угол сарая, вернулся, Тимохина и след простыл. У бывшего сварщика и водителя большегрузов и тракторов безупречные манеры быть ненавязчивым, даже тогда, когда хочется с ним хоть партейку в нарды сыграть. Мог бы и задержаться. А Ивану так похорошело с кваса, смешно сказать – с кваса, что он залез в гамак и с чувством хорошо сделанной работы наблюдал, как Аня с Тимохинскими девчонками качается на качелях, прыгает на батуте, играет в кукольный домик, сделанный вот этими руками.

– Это место создал я! Для себя и своей семьи! На зло всем бедам создал, чтобы жить и наслаждаться вот такими моментами.

Красота, конечно. И можно было бы наслаждаться, если б не дыра в стене. Вот эта дыра ровно как египетские пирамиды: на первый взгляд ничего страшного: ну стоят пирамиды, ну зияет дыра, а однозначного ответа, кто построил пирамиды и вырезал дыру, у человечества нет. Хочется простого, успокаивающего объяснения. Подбережный прав: с запада тайком прибыли люди. Слабо верится, что они проделали долгий, опасный путь по занятым камнями территориям ради того, чтобы выкрасть двух детей. С этим пусть военная полиция разбирается. Круг прорезали разведчики: если возьмут «языка», то скорее всего, из числа взрослых, так что стоит насторожиться исчезновению именно взрослых людей. У шпионов невероятная для выжившего мирка техника. Увы, остается предположить, что круг просто сплавили и если б они лучше осмотрели место вокруг стены именно на предмет металлических «капель», то наверняка что-то нашли. Суровин прокручивал в голове воспоминания: вокруг дыры действительно было что-то напоминающее следы плавки металла. Вот такого доведенного до расплавленного состояния металла, который потом затвердел в произвольной форме. Как упал, так и затвердел. Единственное, следов было не так много, чтобы это привлекло внимание, да и спецы там уже порылись.

Темнеет летом поздно: и погрузившись в мысли, и решая, что делать дальше и стоит ли самому вызваться к полковнику Яровому, Иван потерял счет времени. Услышав настойчивый стук в дверь, он решил, что это кто-то из соседей или Джеки не смогла достучаться, так что «прибавила громкости». Обычно она стучит тихо-тихо, а потом звонит в колокольчик на двери. Колокольчик не видно, когда стоишь напротив двери, поэтому даже не все соседи о нем знают. Девочки убежали в дом смотреть мультфильмы. Суровин молча открыл дверь, без позывного «кто там?».

За дверью стоял лейтенант с фельдъегерскими нашивками, на дороге поблескивала на солнце шевроле нива со знакомыми номерами города Морока. В машине ждали двое бойцов, тоже из Морока: год назад проходили боевое слаживание под командованием Суровина. А вот лейтенант с веселыми, щенячьими глазами не знаком. Не припомнился.

–Капитан Иван Суровин?, – спросил басом лейтенант, никак не вяжущимся с еще детским взглядом.

– Я, – ответил Иван.

– Лейтенант Зубров. Вам приказано явится в главный штаб вооруженных сил России Уральской республики.

– Кем приказано, – уточнил Иван.

–….., – лейтенант замешкался. Видимо забыл упомянуть фамилию по неопытности. Зачитал не по правилам и теперь думал, как выкрутиться. Из коричневой кожаной сумки, он достал папку, сделал вид, что первый раз глянул на фамилию и ответил: – Генерал Серов. Собирайтесь. Вы поедите с нами.

Глава 2 Задание

– Где-то под Екатеринбургом, – подумал Иван, молча следуя за Зубровым. Попытка осторожно разговорить лейтенанта в вертолете закончилась односложным ответом и таким прохладным взглядом, будто у Штирлица спросили, знает ли он радистку Кэт. Перед отъездом Суровин отдал дочь на «хранение» в домашний, круглосуточный садик Нины, оставил записку жене и вместе с фельдъегерем отбыл до полузаброшенного, частного аэропорта в Мороке, где их уже ждал вертолет. И после часу лету он сел на площадке в поле у кромки побитого недавним градом леса, откуда молчаливые люди в парадной военной форме отвезли их в промышленную зону по всем признакам находящуюся вблизи какого-то крупного города.

Пройдя вдоль серого, бетонного забора группа пополнилась еще двумя молчаливыми офицерами – адъютантами полковника Ярового, и так они вместе зашли в полукруглый амбар. По стенам тянулись стеллажи с металлическими контейнерами. Так они прошли до середины амбара, когда Зубров свернул к правой стене и распахнул одну неприметную дверь. Внутри широкие коридоры окрашены жизнерадостной оранжевой краской. Без всякого вызова, будто кто-то следил и вел их по камерам наблюдения, распахнулись двери лифта, тихо заиграла «Катюша». Иван раньше бывал в главном штабе, и то место выглядело по-другому, так что можно предположить, что генеральный штаб поменял расположение, а может постоянно меняет. Лифт поехал вниз, ехал недолго и скоро двери открылись в широкий просторный коридор, со светящимися потолками. Здесь Зубров свернул направо. Что интересно: по левой стороне коридора двери во внутренние помещения двухстворчатые, тяжелые и широкие и видны намного реже, чем двери по правой стороне, которые и вовсе прозрачные. Через них видны люди в белых и оранжевых защитных костюмах. За следующей дверью промелькнул привязанный к столу камень, а за другой несколько камней находились в полупрозрачных капсулах. И самое ужасное заключалось в том, что оружия у Ивана с собой не было никакого. Даже обреза! Так близко с камнями без оружия он был только в самом начале эпидемии и повторять бы данный опыт не хотел.

Разум рвал и метал, кричал, орал диким воплем, что нужно что-то делать, нужно искать оружие. Суровин уговаривал этот мятежный, не сговорчивый разум, что вот рядом идут люди с боевыми пистолетами, а значит и он вроде как не с голыми руками. Не удержался и обернулся на следующую дверь и увидел расчлененного камня: руки, ноги, голова, тело по отдельности прикреплены к стене и похожи на обучающее пособие. Не надо быть особо сообразительным, чтобы понять, что всё это вместе – лаборатория по изучению зомби-камней. Джеки была бы счастлива здесь работать: применить свои знания для спасения уцелевших людей. Ее доброта и невысказанное чувство вины за профессора Паблутти толкают ее на разговоры о том, что если бы она попала в команду исследователей камней, то сделала бы всё возможное и всё в таком духе и синие глаза зажигаются каким-то болезненным энтузиазмом, который знает, что обречен. В больнице-то позволили работать и то хорошо. Даже прекрасно.

За прозрачными дверями последовала прозрачная стена. А за этой стеной два бородатых биолога дымят самокрутками. Курилка тут у них значится, для самых ярых табачных адептов. Говорят, в теплицах много чего выращивать стали, но курильщики давно пережили все никотиновые ломки и в магазинах сигареты по карточкам не купить, так что хлопотное это дело. А эти двое сидят, дымят.

Дальше тоже были прозрачные стены, и коридор стал вроде как шире. В просторных помещениях находилось незнакомое Ивану оборудование, стеллажи, техника, колбы, микроскопы и когда коридор свернул направо у дверей теперь уже белых, стоял караул. Зубров сказал доложить о них, тогда один из караульных ответил: – Вас ждут, – постучал два раза в дверь и распахнул ее.

Первым делом Суровин заметил светлые стены и смешариков. Смешарики, понятное дело, нарисованные. В угол убраны низкие, детские столы для дошколят. За широким, длинным полукруглым столом сидели полковник Яровой и генерал Серов. За ними – еще двое адъютантов, и майор Крыжовский, который подал генералу папку и отошел ко второй двери.

Генерал Серов вроде и есть, и вроде его и нет: он как настройщик музыкального инструмента вмешивается тогда, когда появляется разлаженность, а когда всё звучит отлично, то внимательно слушает и потирает пальцами. Так его в народе и изображают: сосредоточенным, как ястреб и потирающим большой и указательный пальцы правой руки. Серов взял на воспитание восемь сирот, и это помимо своих двоих родных детей. Ну как взял: при такой-то работе, понятное дело, жена больше возится. Про двух девочек-близнецов он в интервью рассказывал, как остановился при осмотре Макеевки возле дома с разбитыми окнами – так только камни на прогулку выходят, зашел в дом, а там, в кроватке девочки уже очень слабенькие, еле глаза открыли от голода. Погибли бы: деревня-то обезлюдела.

Заслуги генерала велики. Цепь его верных действий привела к тому, что Урал устоял в биологической катастрофе. Внешность у него простая, не яркая, ростом он чуть ниже среднего, о его жизни до эпидемии известно мало – Яровой как-то обмолвился, что уже тогда был он при погонах, но звание и служба были засекречены. Серов – трудоголик. Говорит мало, по делу, взгляд проницательный, цепкий. Только его не интересуют всякие там глупости вроде души, когда он просматривает своим взглядом, его интересует только сможешь ли ты выполнить задание или нет, всё остальное вместе с душой просматриваемые могут оставить себе. Серов по-мужски зол, точен и скуп на слова. Разговорить его сложно даже ближайшему окружению: зачем говорить о противниках – противники известны, об оружии – топай на склад и посмотри, что есть, о женщинах – ты что женщин не видел и всё в таком духе. То ли склад характера сам по себе такой, то ли культурный пласт Урала сформировал такую максимальную продуктивность. И Суровин вспомнил, как привел на Урал первый поезд жизни.

Пережившие ужасы массового истребления люди встретили ни теплые, дружеские объятия, ни «уцелели, родненькие», ни хлеб с солью.

– Жрать тут, спать там, книга «жалоб и предложений» у администратора. Администратора последний раз видели в сорок третьем году у поезда, идущего на фронт. Дальше сами.

Короткий инструктаж по делу и какое-то непривычное безразличие. И можно подумать «вам тут не рады». И это будет только половина правды, потому что, собственно, а почему вам тут должны быть рады. Местный диалект не предполагает улыбок – если на Урале человек улыбается, то он либо пьян, либо приезжий, либо дурачок и от последнего будет сложно отмыться, так что вливайтесь и улавливайте сходу. Еще до эпидемии улыбалась здесь разве что продавщица сувениров в областном музее, но ей прощалось из-за специфики работы с большим количеством приезжий улыбашек.

Суровин размышлял над этой местной формой общения и предполагает, что подобная манера сформировалась за сотни лет, когда на Урал ссылали преступников и прочих неугодных властям людей, то есть гости сюда приезжали специфические. Еще староверы внесли свою лепту – едет в семидесятые машина, едет, останавливается возле глухой деревеньки, и водитель просит воды попить. Прожигая его недобрым взглядом, дед минут через десять выносит ему воды и ругаясь немыми словами молча уходит. И это для старовера верх гостеприимства, просто верх. Не нравиться, топай дальше. В гостеприимстве уральцев переплюнут только сочинцы в сезон. Те без улыбки еще гостей нагреют на покупке китайских безделушек и разбавленного вина. Но за этим внешним, этикетным безразличием стоят люди, к которым как отнесешься, так ровно столько же, а местами больше получишь в ответ.

По службе Иван больше пересекался с Яровым, в котором природная харизма удачно сочетается с развязанным языком. Такая сволочная личность определенно должна быть в каждом штабе. Он мал рост, широк в талии, затыкается по делу и трещит без умолку по происхождению старший брат доктора Ливси, улыбающегося на уральский манер словами. Сложно представить Жору растерянным, вероятно в начале эпидемии он ходил по коридорам, широко разводил руками и энергично повторял: – Что за херня! Ничего не понимаю! Что за херня! Ничего не понимаю!, – пока не получил четкие распоряжения о дальнейших действиях.

Решением полковника Ярового к Суровину, бывшему мебельщику, погоны и прилетели. Хотя время было тяжелое, сонный, уставший, после тяжелых суток, Иван вынужден был слушать инструктаж и что-то запоминать, потому что полковник не терпел в ближайшем окружении людей без погон, кажется, они вызывали у него «дискомфорт и жжение». Вроде как тоже полезные люди, но немного недоделанные: вот погоны оденем на всех, и считай день по фэншую прошел. Суровин отличал Калашников от гранатомета и по мнению Жоры этого хватило на офицерские погоны.

Личная жизнь у Жоры бурная. Из детей у него один парнишка получается, лет десяти, которого он бывает возит с собой, а женщин, наоборот, много. Его личная жизнь недавно по всему Уралу пролетела чайкой – видео по телефону, где законная жена Ярового таскает за волосы какую-то девицу и сразу заговорили, что из-за ревности . Телефонные камеры – зло!

– Капитан Суровин по приказу прибыл, – отрапортовал Иван и должным образом отдал честь.

– Вольно, – сказал Серов, придирчиво осмотрев капитана в выглаженной полевой форме, и открыл поданную папку.

– Садись, капитан. К тебе будет несколько вопросов, – добавил Яровой и кивнул на стул у стены, – только ближе садись, напротив нас.

– Напротив так напротив, – подумал Иван, взял стул и сел напротив генерала и полковника.

– В армии служил?, – спросил Серов, не отрываясь от папки с личным делом Суровина.

– Так точно, товарищ генерал.

– Под Питером. Почему не остался?

– Отец ждал в семейное дело. Занимался строительством домов и мебели.

– На все руки, значит мастер, – заметил генерал.

– Я больше по мебели дела вёл, открыл цех интерьерных кресел.

– Что ты делал двадцать третьего сентября две тысячи тридцать пятого года. Опиши весь день с утра до вечера, – приказал генерал, резко поменяв тон.

Те, кто пережил двадцать третье сентября тридцать пятого года никогда не скажут: – Это было так давно. Что вы хотите: конечно, ничего не помню!

Они не будут морщить лоб, пытаясь вспомнить события того дня, потому что этот день вдавлен в память навсегда, так навсегда, что может и до следующей жизни хватит. В то воскресенье Иван встал рано, как ни крути семь утра для воскресенья рановато, но, когда в семье маленький ребенок такое случается. Костик рассыпал игрушки из ящика на пол и некоторые подносил к родителям и активно что-то рассказывал. Для двух лет он хорошо говорил, так что половина слов была понятна. Ирина мягко толкнула Ивана в бок и сказала: – Иди. Корми его.

– Почему я? Я работаю, – не открывая глаз, сказал Иван.

– Потому что я говорила «сегодня опасный день», а ты сказал: всё будет хорошо, я обо всем позабочусь. Иди и заботься!

– Я переоценил свои силы и больше так не буду, – пробубнил Иван и подмял под себя жену.

Ирина выбралась и побрела на кухню. Сон ушел и отказался возвращаться, из кухни, что удивительно поплыли вполне себе аппетитные ароматы. Она приготовила омлет, и это был третий раз, когда он получился вкусным, был в меру солен и не подгорел. Они еще посмеялись над этими, выпили кофе, и так до десяти и провалялись на диване, играя с ребенком. Костик недавно переболел и это был второй день без температуры. Сколько прекрасных событий выпало на тот день. Жить бы да жить! Ирина убежала в парикмахерскую, прошлась по магазинам, купила подарок Алене, поболтала с подружкой в кафе, и к четырем состоялся: пост сдал – пост принял в молодой семье.

В тот день у Алены – старшей дочери отца в новом браке, должен был состояться первый концерт в филармонии в составе основного оркестра и это безусловно особое событие. Музыкальный гений пятнадцатилетней девочки оценили и как победительницу какого-то музыкального конкурса пригласили сыграть во взрослом оркестре. Иван купил подарок по такому случаю, точнее Ирина купила, потому что хорошо знала вкусы его сестры. Так сертификат в книжный магазин и лежит в бардачке рабочей «лошадки».

– Мы жили близко, минут десять на авто.

– Была другая машина?, – спросил Серов.

– Рено каптюр. Бордо.

– Почему не поехал на красном Рено тридцать четвертого года выпуска? , – спросил генерал.

– Поставил на тех осмотр.

Выдержав паузу и не сводя с Ивана взгляд, генерал сказал: – Ты старший из многодетной семьи.

– Так точно. Мы с братом погодки, мама умерла от воспаления легких, когда брату было три года. Во втором браке у отца родились две дочери. Получается, нас четверо было. Я заехал к отцу, чтобы заодно завести материалы для второго магазина и так получилась, что новая отцовская теща застряла в пробках, и я остался посидеть с Аней. Отвлек ее игрушкой и остался. Она, конечно, знала меня и не капризничала. Они уехали в конце пятого часа. Аня пританцовывала под музыку на игрушечном пианино, потом села складывать кубики. А Агата Васильевна всё не приезжала. Я включил телевизор, звонил приятелю на счет завтрашней работы. Он не взял трубку, и я подумал: – Лишь бы не запил. Бывали у него такие «провалы». Половина шестого. Я выглянул в окно, полагая, что пора бы еже увидеть под окнами тещину красную киа рио. Потом позвонил, телефон молчал: и у отца молчал, и у мачехи, и у брата, и у его девушки…, – тихо сказал Иван и те страшные события ожили перед его глазами, – но позвонила Ирина и сказала, что наш сын задыхается. У нее была паника, она кричала и плакала в трубку. Я тоже…подумал про воспаление легких. Костик ведь недавно переболел, может, не долечили. Мама умерла из-за воспаления, и я знаю, что болезнь может развиться очень быстро. Я сказал как можно скорее бежать в платную, детскую поликлинику на первом этаже соседнего дома. Мы часто туда обращались. Я говорил сыну:

– Держись герой! Папа едет! Всё будет хорошо, – схватил Аню и выбежал из отцовской квартиры.

На улице было мало машин. Как потом вспоминал Иван: меньше, чем обычно, но в той ситуации было не до количества машин на любимых питерских улицах и даже непривычно большое количество перебравших граждан, валяющихся на земле, как-то не вызвало желание подойти. Суровин их видел и как будто не видел. Мозг эту информацию в работу не взял, потому что был загружен другой объемной задачей.

– Моему сыну было плохо, и ни о чем другом я думать не мог и мчался по полупустым улицам и не замечал, что что-то не так. Золотая осень. Воскресенье. Народ разъехался по паркам, дачам. К тому же я уже говорил: на машине минут десять, тогда я домчался намного быстрее.

В приемной с большими окнами в полукруглой раме играла музыка, за столом администратора никого не было. Эта поликлиника работает круглосуточно, и в какое время сюда не доводилось приходить, непременно было людно. А тогда – нет. Иван закричал: – Ирина! Ирина!, – но никто не ответил, тогда он свернул направо в коридор и увидел двух взрослых людей лежащих на полу. Первая, наверняка, была администратором, молодая девушка с растрепанными светлыми волосами и она будто бы билась в припадке, как многие «пьяные» на улице. Не так сильно, как при эпилепсии: с перерывами вздрагивали руки и плечи, а на лице, руках и ногах и как теперь известно, по всему телу проявились серые пятна и кожа в этих местах будто вареная. А второй – мужчина средних лет, с бейджиком доктора не подавал признаков жизни. На его лице также были серые пятна.

– Я взял телефон и набрал Ирину: хотел предупредить, что в больницу идти опасно, здесь что-то странное происходит. Заиграла ее мелодия «К Элизе», за месяц до этого при подключении бесплатно предложили выбрать подарок. Купили ей вторую сим карту для работы, Иришка …хотела вернуться к проектам удаленно, как дизайнер, и она попросила именно эту мелодию. Ей нравилось, как Алена играет «К Элизе». Иван сделал паузу, чтобы совладать с голосом и когда заговорил, голос стал будто чужим и так слышался со стороны.

– Они оба еще дышали, серые пятна расползлись по их телам. Я звонил в экстренные службы, делал искусственное дыхание. Сначала на моих руках умер сын, потом жена. Дальше я плохо соображал, не знаю, сколько прошло времени, как в один момент подумал, что не помню, где оставил младшую сестру и вернулся в приемную. Она рисовала. На маленьком столике лежала бумага и фломастеры.

– Откуда в больнице фломастеры?, – сухо спросил Серов.

– Из магазина. Это частная поликлиника, – огрызнулся Иван.

На самом деле в этом месте он солгал. Нет, фломастеры и, правда, были: это он помнил с прошлых посещений. Анечка сидела возле администраторского стола и с улыбкой смотрела на стену, на которой играли солнечные зайчики. Тогда, именно в тот момент Иван осознал, что произошло нечто немыслимо страшное. И пока он так думал, услышал в противоположной части коридора странные звуки, будто кто-то вскрикивал: – Эм! Эм! Ммммм!

Что взять с молодого отца? Тогда он еще не знал, что нельзя оставлять детей одних от слова: совсем, даже на минуточку. Он опять оставил Аню и пошел на этот звук. В раздевалке напротив процедурного кабинета на полу лежал мужчина в обычной одежде, не медицинской униформе. Вероятно, кто-то из персонала переодевался. Открытые глаза залила чернота, серых пятен на коже не было, вместо этого он чрезвычайно бледен, прямо как не живой. Иван потрогал незнакомцу лоб. В самом деле, он потрогал лоб, как больному ребенку, хотя стоило бежать и не оборачиваться. Лоб оказался холодным, как питерская набережная зимним днем. И не успел Иван ничего подумать, ни сделать, как рука этого мужчины вцепилась в его руку и, хотя уже далеко не человеческий взгляд блуждал по ящичкам, превращение не закончилось. Он попытался освободиться, отчего рука, подчиняясь собственной воле, сильней впилась в Ивана. Он начал отбиваться, бить по этой автономной руке и боролся с ней, казалось, вечность: вспотел, покраснел и чем больше сопротивлялся, тем сильней становилась хватка, и рука начала терять чувствительность, неметь. Каким-то чудом с таким довеском, Суровин дополз до процедурного кабинета напротив раздевалки и задушил камня жгутом. Такое возможно только на стадиях превращения, был бы камень в силе, закончилось всё быстрее и плачевней.

А когда, отдышавшись, он вернулся в приемную, Ани там не было. Ребенок пропал. Иван взвыл от отчаяния и выбежал на улицу.

Вот они ворота в другой мир. Через двери поликлиники Иван вошел в обычный, частный центр, а вышел в постапокалиптический мир. Он обещал жене и сыну, что вернется и похоронит их как положено, но этому не суждено было сбыться. У жертв эпидемии нет могил.

А город молчал. Город жил, жил, выдохнул и замолк. Машины стояли, теплый, сентябрьский денек кружил листву во дворах, в кофейнях на столах лежали открытые книги, работали светофоры, на перекрестке, будто задумавшись, остановился трамвай. Иван пошел домой. Это направление в тот момент почему-то показалось ему самым верным и, наверняка, скоро бы спохватился бы и стал искать, звать сестру по имени, как между домом, где находилась поликлиника и его домом, запиликал телефон. Иван достал его из заднего кармана, не удержал, и телефон упал на асфальт, но не разбился. Услышав вызов, он подумал о невероятном чуде: кто бы ни звонил, может он скажет: что всё это не правда и можно проснуться. Может он как-то объяснит вот это всё.

– Вано, – крикнул Витькин голос в трубке.

– Я, – ответил Иван, не зная, что его больше удивляет: что он жив, или что брат жив.

– Ты ведь это тоже видишь?

– Люди умирают, – хрипнувшим голосом сказал Иван.

– Слушай, брат, надо выбираться из города. Это эпидемия и судя по всему этому дерьму: будут зачищать. Бери семью и дуй на старую отцовскую дачу, и жди меня там. Понял? Иван?!

Иван хотел спросить, что с родителями и поделиться своим горем, как услышал скрип качели. Во дворике осеннем, на высокой качели, на такой высокой, что сама она забраться бы не смогла, качалась Аня. Скрип, скрип. Послышался детский смех и лепет, будто она с кем-то разговаривает. Ну как разговаривает. Как может разговаривать еще толком не говорящий, годовалый ребенок. Смеется и лепечет.

– Слушай у меня телефон садится, буду недоступен. Как смогу, напишу, – скороговоркой выпалил Витек, и прежде чем он отключился, в трубке послышался Аленкин голос: – Это брать?, – спрашивала она.

Казалось, чего здесь странного: просто на качели качается ребенок. Дети любят качели. Может просто не видно кого-то из взрослых людей. Иван прибавил шагу, озаряясь по сторонам и помня о том хладном, который зачем-то вцепился в него.

– Аня, – позвал он, ступив на детскую площадку. Она обернулась и что-то пролепетала. Качель медленно начала останавливаться.

– Чертовщина какая-то, – подумал Иван, – может на самом деле я умер, может, всего этого и вовсе нет. Детская площадка чуть выше придомовой дороги и отсюда он заметил у забора детского садика несколько трупов и когда оглянулся назад, то тоже увидел трупы и возле подъездов, и на противоположной стороне. И тут из его дома из дальнего подъезда вышла женщина лет пятидесяти, в платье, синем плаще и хорошей укладкой, будто собиралась идти на какое-то мероприятие. Проспала, наверное, всю эпидемию, потому что, выйдя из подъезда, закричала, увидев трупы, а потом они с Иваном встретились взглядом. Если это эпидемия, то остались выжившие люди: они с Аней, Витя звонил, вот эта женщина. Иван не то, чтобы успел обрадоваться, да и вообще после того, что случилось странно говорить о радости, только успел подумать, что есть выжившие люди, как дверь подъезда хлопнула, да так хлопнула, что впечаталась в стену, и из живота этой женщины вылезла рука. Случилось это так быстро, что можно сказать никаких прелюдий. Она только и успела обернуться и то в пол оборота: удивлено посмотрела на живот и стала оседать. Камень достал руку из этой несчастной, осмотрел и вдруг облизал мокрую от крови руку. Это было слишком даже для Питера.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.