# Каникулы в Останкино

Юрий Назаров

1. Зимние каникулы: Рассказ о том, как ученик городской школы проводил свои зимние школьные каникулы на деревне у бабушки.

2. Серебряная мечта: Рассказ о более чем удачливом рыбаке.

3. Баба ушлая на чёрте косматом: Рассказ о будущих пионерах и пугливой нечисти.

4. Рыбачка Зинуха: Жила такая женщина.

5. Голубиная охота: В процессе охоты ни один голубь не пострадал.

6. Охота – дело тонкое: Первый опыт охоты рогаткой и настоящей ружбайкой.

7. Футболизм: Страсти деревенской околофутбольной жизни.

8. Фаська-фирист: Правдивая история жизни одного кота.

9. Брат-подельник: Рассказ о брате, невольном подельнике в ошибочно приписанном преступлении.

## Зимние каникулы

Прекрасные годы моего советского детства проходили в эпоху расцвета Советского Союза. Не один ушат грязи вылит на те времена, немало сказано плохих слов, придумано множество неправдивых определений, самое безобидное из которых «расцвет застоя!» Такие эпитеты от тщедушных ценителей недавней старины ложатся на слух отлично, но интуитивно взывают к неприятию. Вычурное толкование доброго отрезка времени моей логике поддаётся с трудом, оправдывается лишь безграничностью человеческой фантазии. Заряженные веяниями неблагодарной политики историки акцентируют выводы якобы научных изысканий на непонятной формуле застоя, но моё видение склонно принимать ушедшие годы именно как расцвет.

Во время цветения завязывается плод, созревание являет на какой почве в какой обстановке происходило зарождение и формирование. Детям послевоенного государства была создана хорошая среда для получения качественного образования и небыстрого взросления, предоставлена свобода выбора профессии и обширнейшая область применения приобретённых навыков, а значит лучших условий, на мой взгляд, не было выдумано за всю историю человечества.

Советский народ в полной мере наслаждался недолгим периодом второй половины двадцатого столетия, когда общество достигло пика наибольшего спокойствия за своё будущее. Великая страна не на словах заботилась о подрастающем поколении, в воздухе витала уверенность в завтрашнем дне и мирной жизни под защитой самой могучей армии в мире. На новые высоты поднялась доверительная дипломатия с ведущими игроками на политических аренах мира. Может напускная, но мы полагали, пришла эра вечной дружбы народов земного шара.

После подведения итогов Второй мировой войны даже несмышлёному октябрёнку не требовалось разжёвывать, почему любой худой мир лучше самой доброй баталии.

Наибольшим достижением тех лет считаю расцвет добрососедских отношений между людьми разных национальностей и многочисленных народностей нашей Родины. Без страха путешествовали по стране, родители без боязни пускали детей на улицы городов и весей. Люди отличались радушием, отзывчивостью, в основном были сердобольные, тщеславием от положения в обществе, больших денег и принесённых ими мнимых привилегий не испорченные. Зарплату получали одинаковую, стабильно, главное, чему радовались. Понятно, что мерился народ примерно одним уровнем достатка, перебивался из кулька в рогожку, как говорится, но на жизнь без излишества хватало, а за счёт продуктов из деревни удавалось даже что-то скапливать. На лотереи не надеялись, хотя билеты и облигации покупали часто и от выигрышей естественно не отказывались.

Взрослые поголовно работали на заводах, фабриках, колхозах и совхозах, дети набирались жизненного опыта по детсадам и школам. Каникулы пролетали в санаториях, пионерских лагерях и деревнях у дедушек-бабушек. С последним прекрасно помогало послевоенное массовое переселение сельской молодёжи в города. Превентивная урбанизация, так сказать…

Родители некогда в городах прижились, родители родителей на селе остались. Оседло хозяйство вели, скотину держали, птицу разводили, огород засаживали овощами и фруктами. Дополнительные участки картофелем, урожаем с которых поддерживали своё убежавшее потомство. За что обязывали чаще навещать, полоть помогать, рыть-копать и жуков колорадских собирать. Из города в деревню отвозили устаревшую технику, назад рюкзаками тащили продовольствие. В общем, всё равно держались вместе и крутились, как позволяло время.

Мои ближайшие, навскидку плюс-минус десятилетие, современники остались последними поколениями, вкусившими радости беззаботного советского детства. Наши дети взрастали уже в другой стране, в иных экономических условиях и чуждых, не боюсь такого определения, ценностях. В чём виноваты естественно мы сами. Пусть и отчасти, но без анализа произошедшего снимать с себя вину дело неблагодарное. За что боролись, на то напоролись, можно приговорить…

Моим погодкам досталась привольная жизнь, учёба в городе и беззаботные каникулы за его пределом. Свои школьные каникулы я проводил на малой родине родителей, в деревне с известным стране названием Останкино. Догадываюсь, слыша знакомый топоним, фантазии выставляют на передние планы знаменитую останкинскую телевышку в Москве, мне же сразу представляется летний рай в глубинке, в полусотне километров от областного центра, в доме любимой и единственной бабушки Тани. Не совсем в доме, если конкретно, а на обширных просторах горьковского заволжья, со исторически принявшего название Красная Рамень. Местность эта впитала типичную природу Русской равнины, собрала под единым названием не один десяток деревень и заняла немалую территорию на малозаметной возвышенности левобережья Волги напротив современных городов Нижнего Новгорода и Кстово.

Баба Таня, урождённая Сухарева Татьяна Милентиевна переехала на постоянное место жительства в Нижегородскую губернию в возрасте семи лет, с отъездом родителей из тревожной Москвы 1917 года. Что происходило в Российской империи в семнадцатом году прошлого столетия, можно узнать, пролистав советские учебники – уделять время своим пониманиям того периода я не буду, но предки из столицы гибнущей страны перебрались в родовые места в провинцию.

Прабабка по материнской линии была потомком заводчиков Кузьмичёвых, имевших по Красной Рамени несколько кузнечных артелей и небольшой весовой заводишко, расположенный в Останкино. Про родовое сословие бабушка умалчивала, видимо наученная одною ею памятными событиями, лишь изредка проговаривалась и называла прадедов «заводские». Но это не сословие, мною полагается, а принадлежность одной из ветвей мелких промышленников.

Предки что имели нажитого, начали терять во времена революционные, продолжили при раскулачивании в ненавистные тридцатые годы двадцатого столетия. Скоро приняли нищету. Напоминанием о былой роскоши оставались необычайно выразительные фотокарточки, сноровкой фотографов собравшие из оттенков скудного салонного освещения все реверансы тогдашнего образа жизни. Каждая фотография – чёрно-белый шедевр, от просмотра которого невозможно оторваться. С детским восторгом внуки рассматривали картон с изображением молодых прабабок и прадедушек, разодетых по случаю редкой фотосессии в рюшечные платья и строгие офицерские мундиры. Вычурные рамки композиции хитросплетениями обвивали притемнённые лица наших родственников и визуально придавали механотворной картинке объёмность.

На каждом снимке люди были запечатлены вполуоборот – в те поры мода светописи была видимо таковой. Нам всегда хотелось подглядеть за загогулины и видеть, на что устремлён мечтательный взгляд прародителя. На плотном сером картоне под матовой основой, в ажурных картушах красовались вензеля знаменитого фотографа М.П. Дмитриева, также держателей московских фотосалонов – поставщиков услуг императорского двора. Снимков было много, хранились они в не менее красиво оформленном кляссере, отчего время их старило бережно.

Нетронутыми временем оставались и церковные книги. Страницы потрёпанных молитвенников были уже блёклыми, наощупь казались рассыпчатыми, дотронуться страшно, но витиеватые старославянские шрифты прекрасно контрастировали и читались легко. Правда, без запинки отличать слова могла только бабушка. Остальные в распознаваниях букв устаревшей глаголицы проявляли медлительность. Альбомы вынимались, когда собирались значительные семейные застолья, вернее по завершению таковых, книги реже и по большим религиозным праздникам. Каждый фолиант секретно берёгся в старинном непреподъёмном деревянном сундуке с коваными обводами.

Несмотря на всевозможные катаклизмы на смене эпох, Татьяна Милентиевна всю жизнь оставалась человеком верующим. До Великой Отечественной войны успела родить троих ребятишек – народила бы больше, но её муж Фёдор Иванович, ушедший на войну добровольцем, пропал без вести в подмосковных баталиях в первые месяцы войны. Сама она была четырнадцатым ребёнком у своих родителей, но из-за известных передряг и отсутствия хоть какой медицины сумели выжить всего двое: она и брат Александр, намного её старший.

Двое старших детей Татьяны Милентиевны, повзрослев, переехали жить в тогда уже город Горький, младший сын при родном доме остался. Женился, пристроем расширил избу на две комнаты и в дальнейшем содержал и обустраивал жилище на свой уклад. Водопровод, канализация до выгребного колодца, тёплый туалет с раковиной и унитазом – всё это было в бабушкином доме только благодаря золотым рукам моего крёстного. Горячей воды в избе не было, но существовали на то печь и баня. Газовая плита с огромным газовым баллоном имелась тоже, изредка помогала, конечно, но размещалась в дальней комнате и служила только для варки варенья, консервации солений и быстрого подогрева пищи в течение дня.

У бабушки в Останкино постоянно гостили я и младшая моя сестра Танюшка, получившая имя в честь бабушки. Летние каникулы пролетали на воле. На озёрах, в полях, лугах и лесах. В постоянных играх и гонках на велосипеде. Хотелось большее время проводить в деревне в летнее время, но выходило всего пару месяцев, так как почти на целый месяц нас отправляли в пионерский лагерь впитывать идеи страны советов.

Пионерлагерь «Спутник» размещался недалече уездного городка Семёнов, где-то среди староверческих скитов, небольшими селениями разбросанных по девственным лесам и нехоженым урочищам дальнего заволжья. Времяпрепровождение в пионерских лагерях имело особый колорит, разнообразием не впечатляющий и многими не принимаемый. Потому что отдых по расписанию, линейки с лозунгами и передвижения парами в составе отряда, да под барабанную дробь, напрягали. Ранний подъём под звуки горна и быркие зарядки приветствовались в здравом уме мало кем, но мы с сестрой относились к атрибутам пионерской жизни рационально, как к дополнительному приключению, и при отправке в лагерь не куксились.

Заботился о нашем дисциплинарно продуманном отдыхе мамин заводской знакомый со смешным именем Прафсаюс. Мы не силились понимать, кто это был, но неведомый помощник ежегодно помогал путёвкой своей честной работнице, от души полагавшей, что летние вольности деревни надо разбавлять, и лучше идеологически правильно направленным порядком.

Зимние каникулы вопреки всеобщей заряженной социализмом идеологии целиком проходили в полной свободе, приносили не только радость от игр в хоккей и катания на коньках и салазках, и просто неугомонной беготни в усладу, но и неосознанное прикосновение к веками сложившемуся крестьянскому образу жизни, традициям и христианским обрядам.

Обряды, кстати, подбрасывали подросткам тех лет малую копеечку. Пусть наличие денежек длилось недолго, но не требовало причин для выклянчивания их у родителей!

В семидесятые года двадцатого столетия, когда хоккейная сборная Советского Союза блистала на различных мировых соревнованиях, не оставались в стороне и малолетние болельщики. Множество пожарных копаней, рассыпанных вдоль тихих деревенских улочек и спрятанных в проулочные упятия, ежедневно галдели неугомонной ребятнёй. Дополнительной подливки воды для намерзания льда такие катки не требовали – природа о том прекрасно заботилась сама, припуская мороз.

Подходящие для хоккея заснеженные просторы ребятня разгребала лопатами, в качестве ворот ставила обычные магазинные железные ящики, до того служившие тарой для молочных или винных стеклянных бутылок. Когда содержимое ящиков распродавалось, их складировали возле магазинов.

Вездесущие мальчишки послаблений упустить не могли. Часть стеклотары растаскивали, приспосабливали под нужды.

Хоккеистов было не унять до позднего вечера, шайбу гоняли, не зная усталости. Ребячий гомон сводила на спад незаметно подступившая темь, не позволявшая различать резиновый кругляш. От безысходности игроки расходились по домам. Столбов освещения на водоёмах не предусматривалось, потому к вечерним новостям хоккейные площадки пустели.

Подобные поля для игры в хоккей обустраивались по всей стране, а вот каким был останкинский и всех ближних деревень спортинвентарь – целое искусство самодеятельности.

«Останкинский Опытный Завод» – уведомляли заводские ворота, в советские времена производил много всякой всячины, в основном конструкции из металла. Все мои дядья работали на заводе, кто кузнецом, кто сварщиком. Входной режим на территорию был свободным, даже дети могли забегать попить газировки, попутно рассматривая производство. Никогда не забуду, как разевал рот, наблюдая за своим дядькой, выковывающим кувалду из пышущего жаром куска железа.

Наиболее интересными «всячинами» были комплектующие к сборке советских пылесосов марки «Циклон», а именно механические принадлежности – гофрированные шланги и телескопически наращиваемые алюминиевые трубки сантиметров сорок каждая. Из бракованных алюминиевых трубок, как следует догадаться, останкинские малолетние хоккеисты и мастерили хоккейные клюшки. Выявленный заводской брак не всегда отправлялся прямиком на переработку; довольно часто он выбрасывался на местную небольшую свалку, с которой отходы производства растаскивались местным населением, особенно вездесущими мальчуганами.

Четыре трубки поочерёдно стыковались одна в другую, последняя переламывалась на длину лопасти настоящей хоккейной клюшки, полученный крюк плющили увесистой кувалдой вместе с местом сгиба. Искусство получения твёрдости заключалось в умении правильно сплющить лопасть и место перелома, чтобы клюшки хватило не на один хоккейный день.

Переусердствуешь кувалдой – лопасти хватало на пятнадцать минут игры, недоусердствуешь – крюк отламывался за то же непродолжительное время. Если рихтовка шла правильно, клюшка получалась лёгкой и твёрдой. Единственным неудобством было, у самодельного спортивного снаряда черенок оставался круглый. Держать руками приходилось крепче, потому как от удара по шайбе начинал проворачиваться в рукавицах, леденевших от постоянных падений. Кому провороты не давали покоя, тот насаживал последнее звено на квадратный деревянный черенок. Так руке становилось удобнее держаться, да и расходного алюминия требовалось порядком меньше.

Придя домой после бурного светового дня, я развешивал промокшую одёжку и валенки на огромной деревенской печи, сырые рукавицы и носки рассовывал по горнушкам. Наружные углубления в печах, глубиной обычно в полтора-два кирпича, специально выкладывались печных дел мастерами для повседневной сушки всякой мшели. На полный прогрев печь топили по утрам, покуда светлело, температура поддерживалась подтопком, также благоразумно предусмотренным печниками. Он располагался сбоку, ниже основного горнила и служил обычно для подогрева пищи в течение дня.

Печь в избе постоянный объект для споров между детьми за право ночёвки. Чья падала очередь ночевать на тёплой печи сегодня – моя или девчонок. Побеждало бабушкино мнение. А какие вкусные пироги делала баба Таня в своей печи – слёзы на глаза наворачиваются и слюна выделяется от детских воспоминаний. Тем приятнее вспоминать, внуки были непосредственными участниками их производства.

Ритуал начинался в вечер предшествующего дня. Бабушка замешивала тесто в огромной кастрюле и до утра убирала в упечь. Кутала старыми ватными одеялами. Рецепт смешения ингредиентов у бабушки был свой, особенный и не особо хранимый. Делила со всеми желающими. Утро ко внучатам приходило под еле слышное потрескивание пылавших в топке поленьев и постук кухонного ножа по разделочной доске. Кто отнежился раньше остальных, вскакивал и бежал к столу, но к лепке пирогов вставали все. Пропустить удовольствие опробовать пирожковые начинки невозможно, каждому из нас позволялась щепотка одного, другого, чайная ложечка третьего…

Начинкой была завалена половина горничного стола. Бабушка готовила её для пирогов, успевая сделать немало хозяйственных дел, включая растопку печи. Белоснежный отварной рис, куриные яйца, лук, капуста, яблоки, чечевица… Различные варенья, творог, мясной фарш, печень – да разве упомнишь все разновидности?.. Дети никогда не пропускали ответственный момент перед катанием пирожков, когда Баба Таня приносила из упечи кастрюлю с опарой, вспучившейся до свисания с краёв, а поднятая ею крышка подвисала как на облаках. В секунду возле стола крутились даже самые ленивые. Отрывая алякиши, бабушка раскатывала блины и раскладывала заготовки. Затем раздавала внукам чаплашки с ягодками, выделяла из остатков облаков каждому персональный алякиш, и мы лепили любые фигуры, какие подсказывала детская фантазия.

Пока помощники возились с замысловатыми формами, продолжая подворовывать и съедать кусочки сырого теста, бабушка успевала скатать целый противень ровных фигур, и на три детские фантазии оставляла место в середине. Когда противней набиралось больше четырёх, баба Таня начинала скутывать печь. Я очень любил наблюдать за этим действом, стоя за спиной. Страшной закопчённой кочергой разугливала топку, разбивала прогоревшие поленья на мелкие угольки, загребала жар в загнётки и расчищала от зол и сгоревшего мусора. Ловко манипулируя длинноручными ухватами и деревянными катками, к дальней стенке горна подставляла чугунки с похлёбками, глиняные плошки с кашами, в центре укладывала противни с кулинарией и закрывала устье большой заслонкой.

Выпечке для полной готовности требовалось около часа. По истечении времени подносы доставались, содержимое раскладывалось по всей площади столешницы, застланной грубой рулонной бумагой. Ватрушками, пышками, голышками, пирогами всех размеров и форм, и различной начинки занимали все углы. Выпечка с пылу-жару раскалена, руками не взять, и, как правило, блёклая внешне. Каждый пирожок бабушка доводила до аппетитного вида подсолнечным и растопленным сливочным маслом. Макала в кружку со смазкой большое гусиное перо и выверенным мазком промасливала каждое изделие. Ещё с десяток минут пироги отлёживались под полотенцами, выдерживающими подходящий температурный режим и придававшими к хрустящей корочке поджарый блеск…

Первая партия уминалась, еле успевали стянуть полотенца! После пятого пирога и второго стакана молока мы уже лежали на диване животами кверху и с языками, вываленными на щеку, можно сказать. Охая и вздыхая от пересытия, как домашние коты от ворованных в подполье сливок! Послереволюционное бабушкино и послевоенное наших родителей детство было голодным, памятуя это, взрослые нас не ограничивали и откармливали видимо за все свои страдания.

Через пятнадцать минут сладостного пыхтения разгоралось желание опробовать что-нибудь ещё. Внуки принимались за ватрушки, пышки и голышки, но проталкивали внутрь уже с домашним квасом или охлаждённым клюквенным морсом. Невозможно было оторваться от печева даже с переполненным желудком. Родичи только удивлялись, как столько влезает.

Поедая выпечку, мы упрашивали бабушку рассказать для развлечения её любимое стихотворение неизвестного автора, которое она выучила, будучи ребёнком, когда жила в Москве. Стих читался вдохновенно, и всегда очень веселил. Однажды я записал этот стишок, чтобы выучить и декларировать по возможности в будущем. Первоисточник в печати и автора она не знала, звучало оно со слов бабушки примерно так:


По хозяйству я помощник, в доме дворником служу,

Сорок лет у господина за порядками слежу.

Барин мной всегда доволен, редко он меня ругал,

В воскресенье раз в неделю пятачок мне выдавал.

Раз прислал мне барин чаю и велел его сварить,

Но я отроду не знаю, как проклятый чай варить?!

Вот я взял полфунта чая и весь высыпал в горшок.

Положил я луку, хрену и морковки корешок.

На таган я чай поставил, да лучиной замешал,

За огнём смотрел я зорко, чтобы чай не убежал.

Чай мой вышел – объеденье! Раз ещё прокипятил,

А потом для украшенья сверху маслица подлил.

Снял горшок я, сажу вытер и поставил чай на стол.

Положил к тарелке ложку, тут и барин подошёл.

«Чай готов – извольте кушать!» – Снял я с барина пальто.

«Молодец, приятно слушать, вот хвалю тебя за то.

Если будешь ты примерно, как сейчас, всё исполнять,

То на праздники, наверно, подарю рублишек пять».

Пять рублей вот это деньги! Можно вволю погулять!

И Акулька-недотрога меня будет уважать.

Слышу, барин рассердился, меня в горницу позвал,

В волоса мои вцепился и таскал меня, таскал.

Сильно очень он ругался, злой по горнице ходил,

Тут попалась ему палка – вплоть до кухни проводил.

Долго думал и гадал я, чем не смог я угодить,

Наконец я догадался: чай забыл я посолить…

Ох, как мы ухохатывались от процесса заварки чая,

особенно от неожиданной догадки дворника…

Долгие деревенские зимние вечера я коротал в обществе моей любимой бабушки Тани и двух младших сестёр. Родной и двоюродной. Так как дневные дела мы заканчивали перед приходом темноты, а смурнеть зимой начинает раньше, чем заканчиваются неисчерпаемые детские силёнки, то с удовольствием посвящали вечера слушаниям бабушкиных рассказов.

Любила бабушка усаживать внучат подле себя и пересказывать интересные случаи из жизни Иисуса Христа. Не перечитывала Библию или выдержки из многочисленных старинных книг из секретного сундука, а вела сказы своими словами. Простенько говорила, словно Иисус давнишний её знакомый. У нас создавалось впечатление, что проживает он где-то рядышком. Увлекая недлинными историями из пережитого ею прошлого, бабушка незаметно подводила внучат к мысли, мимо ряженья и устоявшихся ритуалов колядования, до сих пор имевших место быть, надо назубок выучить некоторые «песенки», которые предстоит петь днём празднования Рождества Христова. Мы и не сопротивлялись – внимали всему, что представляли себе на уме. В навечерие повторяли наперебой, что осталось в голове. Бабе Тане того и надобилось. Христианское мировоззрение давало слабину к подобным остаткам язычества, но и пользовалось, в игровой форме смешивая прошлое с настоящим.

Вы знаете, как хочется кушать в Сочельник? Ну да, когда «до первой звезды нельзя», а ты мало понимаешь почему?

Целый день гонялся по деревне, на катке мутузил шайбу, забежал пообедать, а тебе говорят, некоторое время придётся обождать. Не понимающий смыслов долгих говений желудок заставляет глаза искать что-нибудь съестное по упечи и заглядывать во все горшки и плошки. И тут в дело вступала наша бабушка! Минут через пять после первых вопросов о еде звала внуков за стол, приговаривая: «Звезда уже взошла, верно, просто из-за облачков не видно. Садитесь, сочиво подам».

А нам и требовалось только, что скоро покушать! Усаживались за стол, баба Таня приносила графинчики с напитками, вазочки с вареньями и большую плошку с сочивом, которое имело не очень приглядный вид, казалось обычной рисовой кашей, но оказывалось непревзойдённо вкусным яством.

Набухший рис, жаром печи вытомленный в чугунке, слегка, чтобы приторно не казалось, заправлялся мёдом и небольшим количеством подсолнечного масла – вкуснота, пальчики оближешь! Такой каши можно съесть сколько душе угодно, запивая тёплым и в меру кисловатым клюквенным морсом, да ко всему подмазывая каждую ложку густым вареньем.

Сама же бабушка за стол с нами не садилась. Внуков хоть и баловала, но благоверно соблюдала Рождественский пост.

Рождественское утро начиналось чуть свет. В самую рань достаточно трудно приводить в чувства детский организм, но своевременное напоминание о предстоящих колядках быстро выгоняет утреннюю леность. Наспех одевшись, мы всей троицей высыпали на улицу. Возле ближних закоулков собиралась гурьба полусонных ребятишек. Группировались по несколько человек что подружнее, и расходились по разным концам деревни. Обход начинали с крайних избушек, не пропуская даже те, где не горел свет, и не мерцали огоньки лампадок. Двери в такие дни не запирались с вечера, все ждали праздника.

Громко голосящая ватага вваливалась в избу и осматривалась. Кто почисту одет, кто перемотан разноцветной мшелью – кому святки, а другим колядки. Нет церковного угла, значит люди молодые живут – гости кривлялись и зачитывали какие-то четверостишия про животных, про хлеб и прочие закуски. Горящая лампадка в красном углу значила людей верующих – заученной накануне песней гости восславляли рождение Христа, следуя этикету начиная песнопения с приветствия:

–– Здравствуйте хозяева!

–– Здравствовать и вам!

–– С Рождеством Христовым!

–– С чем пришли, гости дорогие?

В наших краях в избах верующих устоялось такое внутреннее обустройство, что местоположение красного угла отводилось по диагонали против угла печи. Или входной двери в горницу. По фасадной стене дома у окон неизменно стоял стол с самоваром, вокруг лавки, по другим углам шкафы и лежанки. Избы на святки прибраны уже с раннего утра, как правило, кровати заправлены, подушки в изголовьях выставлены пирамидками. Занавеси на божницах в красном углу раскрыты, лампадки зажжены. Кое у кого припасены вазы с конфетами.

–– Мы пришли восславить рождение Христа! – оповещала ватага хором, будто загодя тренировала произношение.

–– Милости просим! – продолжали хозяева и становились в сторону, чтобы молитвы лились в сторону святых ликов.

–– Рождество Твое, Христе Боже наш, возсия мирови свет разума…, – проговаривая текст, начинал запевала.

–– Вроде ребятишки знакомые, а вы чьих будете? – почти в каждой избе расспрашивали хозяева, кивая на меня и мою младшую сестру. В деревнях все друг друга знают, мы с сестрой были лицами новыми. Городские же!..

–– Мы к бабушке Тане на каникулы приехали! – успевали вставлять свои ответы и подхватывали песнопения остальных, – … в нем бо звездам служащии звездою учахуся …

–– Это к какой же Тане? – не унимались хозяева.

–– К Бабе Тане Секуновой! – опять выкрикивали мы и догоняли, – … Тебе кланятися Солнцу правды и Тебе ведети с высоты востока: Господи, слава Тебе!

–– А кто же родители ваши? – неугомонно продолжали спрашивать хозяева.

–– Нина и Слава! … Дева днесь Пресущественнаго раждает, и земля вертеп Неприступному приносит …

–– Так вы Нинушкины? – домочадцы понимали, Нинушка единственная дочь Татьяны Милентиевны.

–– Да, Нинушкины и Славушкины! … Ангелы с пастырьми славословят, волсви же со звездою путешествуют … – даже если мы с сестрой и сбивались с ритма от отвлекающих вопросов, остальные ряженые пели, не отвлекаясь, – … нас бо ради родися Отроча младо, превечный Бог!

Кукольные сценки про вертеп дети семидесятых показывали редко, а ещё совсем недавно, по рассказам бабушки, такие представления устраивались каждыми зашедшими ряжеными. Когда ватага заканчивала галдеть, хозяева благодарили славящих, чем могли: кто печеньем, пряниками, кто конфетами, но в основном протягивали монетки! От трёхкопеечной и до двугривенной. Очень редко, за усердие могли отблагодарить и вожделенным, как это ни грешно, целиковым полтинничком.

В деревне хозяйских подворий немало, в карманах накапливалась внушительная сумма. В разные года я «наславливал» от четырёх и до десяти рублей. Приходишь домой после святок, довольный, как после получки работяга, и для пересчёта вываливаешь монеты на стол. Представляете, какое удовольствие? А какое наслаждение пересчитывать несметное богатство? Ох…

Возвращаясь в город после столь плодотворных зимних каникул, я первым делом бежал в спортивный магазин, чтобы приценится… хотя цены не скакали с незапамятных времён, и знаемы наизусть. Заводская клюшка Мукачево, в городе гоняли шайбу только фирменными изделиями для спортивных игр, и на выбор было два-три варианта от разных изготовителей, стоила три рубля семьдесят копеек – такое забудешь? Самое интересное, кровно заработанные богатства тратить по мелочам жалковато, но как не жмись, а наславленных деньжат хватало не больше, чем на месяц. Сестра была бережнее, в плане трат, я завидовал её богатству, когда спускал своё.

С великой благодарностью я отношусь к своим родителям, явившим меня миру в добрые времена, и бабушку Таню, подарившую и памятно раскрасившую неповторимое, беззаботное начало жизни!

## Серебряная мечта

В придорожных зарослях загородной трассы за деревней прячется копань с незамысловатым названием Новая Яма. Глубина человеческого роста, площадь размера футбольного поля. Походило озерцо на спортивный стадион поселкового масштаба: водяная гладь – поле командных игр, по периметру возросший кустарник с деревами рисовали бурлящие трибуны.

При закладке посёлка Школьного на Жареном бугре экономичные строители разработали ближайшее песчаное место, чтобы не возить песок издали. Бульдозерами раскидали в стороны плодородный слой почвы, из середины выбирали чистый песок. Ландшафт обогатился обширным углублением. Построив нужное количество современных жилых коробок, про карьер благополучно забыли и, не ровняя землю, ретировались.

Матушка-природа бесхозные места не забывает и быстро забирает под контроль любые развалы. Заброшенный котлован весною заполнила водой, вокруг одной половины рассадила молодой березняк, другую заполнила кустарником различной пышности. Местные ребята тоже не упустили возможность приложить усилия, на половине кустарника растоптали пляж с подходом к месту купания. Оставшейся заводи с обрывистыми бережками, которые затенялись уже подросшими стройными берёзками, сохранились под засидки для ужения рыбы.

Не ахти какая крупная рыба водилась в Новой Яме. Рыбачили тут только подопечные старших групп детсада и ученики начальной школы. На удочку можно было порадоваться юрким гольяном размером с палец и карасём в пару вершков. Мальчуганы старше мастерили из больших консервных банок рыбацкие «морды». «Селёдочную» банку обтягивали сукном со вшитой в центр берестяной трубкой диаметром в спичечный коробок. Изнутри бересту вымазывали мочёным хлебным мякишем для приманки и на ночь забрасывали вблизи заводи, привязывая к колышку бельевой верёвкой или толстой проволокой.

Чуя необычайно заманчивый аромат, косяк оголодавших гольянов набрасывался на хлеб, объедал горловину и сам себя консервировал в небольшое внутреннее пространство западни. Если рядом с косяком гольяна плутал замечтавшийся карасик, то и он вбивался внутрь тем же голодным потоком. Домашние кошки мякали от счастья, завидя счастливого обладателя сего диковинного рыбацкого творения, возвращавшегося домой с полными пакетами только что выловленных «консервов».

Старшая ребятня предпочитала лазить за уловом под новояменные береговые кочки с плетёными ивовыми корзинами, с осени до осени отвисавшими на чердаках деревенских домов обычно без дела. Только под конец лета взрослые нуждались в безручковых корзинах, когда деревня собирала урожаи и рыла картофель. Рыбаки выбирали из корзин лишь карасей и змеевидных вьюнов, изредка попадавшихся в движимую под водой плетёнку, мелочь выпускали обратно в пруд.

Ну, а взрослее молодёжь посещала Новую Яму редко. Разве что у костра на вечёрках посидеть, погреться, если прохладно, искупнуться в жару, или по нетрезвой лавочке поиздеваться над тихим водоёмом малым бредешком.

Однажды с другом Славой собрались рыбачить удочками. С раннего утра, когда самый жор. Какого мы были возраста, история не вспомнит, внешне мало чем выделялись из большинства деревенских шалопаев, с утра до ночи занятых известным делом. С вечера на велосипедах съездили на компостный отвал колхозной фермы для рытья навозных червей. Каждый уважающий себя рыбак знает, самые вкусные черви водятся в преющих под соломой навозных кучах. На земляных собратьев рыба клюёт лишь в редкие голодные сезоны. Наковыряв небольшую консервную банку наивернейшей наживки, как обычно спрятали её в прибрежных новояменных кустах.

Весь последующий вечер, красочно мечтая о необъятном улове, я и Славка скрупулёзно налаживали самодельные снасти блестящими крючками, грузилами и новёхонькими поплавками, на которых ещё стрекоза не каталась. Длину лески сверяли просто – прямо с деревенского крыльца забрасывали удочки в дорожную лужу, при этом сматывая леску с конца удилища или наматывая обратно, выгадывая наилучшую длину. Катушками в те времена деревенские пацанята избалованы не были, вот и приходилось до всего доходить «вумными» головами. Изрядно подустав от приготовлений, смотали снасти, распрощались до утра, решив проснуться и встретиться до первых петухов, и по зорьке занять лучше прикормленные места Ямы. Конкуренция среди подростков по утрам всё же существовала.

И вот, «ранним» утром – ближе к полудню, когда колхозники шли на обед, я проснулся первым и побежал будить друга. Он очнулся со стуком в окно, возле которого ложился спать в предчувствии рыбалки, и мы стремглав помчались осуществлять мечту. Увидев это, петухи свалились в дневной сон.

Когда появились на Новой Яме, случайно застали последнего выспавшегося под сенью берёзок рыбака нашего возраста, сматывающего удочки и со знанием дела приговаривающего: «Чё-та сёдня клёва нет!» Слова нас не встревожили. Быстренько отыскали в кустах загодя припрятанную банку с наживкой, расположились ближе друг к другу, стали разматывать удочки. Банка, как оказалось, прикрылась не плотно, добрая половина червячьей братии за ночь благополучно удрала, видимо не желая быть заживо съеденной голодными стаями рыб. Но эти мелочи остановить нас не могли, ибо в карман на всякий случай припрятывался ломоть белой булки. Чтобы ловить рыбёшку на хлебную крошку, если навозный червь в пасть не лезет.

За нескончаемый час редких поклёвок мы поймали всего по тощему гольяну. Рыбацкое счастье приготовилось задавать наводящий вопрос о неоправданности действа, как неожиданно громко зашелестел близрастущий кустарник. Шуршал там кто-то, шуршал, подламывая ветки и подогревая наш интерес, и наконец, вывалился на тропинку. Нашим очам предстал ещё более припозднившийся рыбак Балеля, пятившийся из кустов задом и с видимым усилием тянувший за собой длинное удилище. Тонкий конец которого то ли зажался, то ли содранными снастями за что-то зацепился. Устав бороться непонятно с чем, Балеля дёрнул со всех сил последний раз и неожиданно плюхнулся на копчик. Пробубнив неразборчивую белиберду в сторону злополучных кустов, Балеля встал, деловито оглядел вырванный у зарослей прут и развернулся к нам. В любую погоду босиком с закатанными под колено штанинами, мятой рубахе без пуговиц, завязанной на пупке двойным хулиганским узлом – шпана шпаной! Быстро посерьёзнев, новый рыбак деловито поздоровался своим неподражаемым шепелявым выговором, слышимо растягивающим каждую шипящую согласную:

–– Ну щ-щёво, лыбаки, хлюёт?

–– Чай, да-а, улов девать некуда! – прошептал Славка.

–– Вы щ-щёво моё мефто заняли? – раззадорился Балеля.

–– Тебе мест мало, что ли? Смари, вся Яма пустая.

–– Мефта полно, вы моё заняли. Я тут фигда ловлю.

–– Мы первые, так что к нам вставай или иди, ищи другое.

–– Щ-щёво толкафя-то! Одному мало. Пойду длугое найду.

Балеля прекрасно подходил под образ деревенского беспризорника, влезавшего во все зна… или незначимые события деревни. Белобрысый плюгавенький оболтус не выговаривал с половину букв алфавита, к чему и выговариваемыми не загромождал речь. Круг общения сорванца был свычен к шепелению звуков, сказанное понимали с полуслова. На тот момент Балеля был младший пацан в семье из семи детей: старшие три брата и столько же младших сестёр. Жизнь и постоянные гонения со стороны братьев учили его крутиться на грани иногда выживания, прихватывать по мелочам всё, что плохо лежит, правдиво врать и без последствий выворачиваться из нелепых ситуаций, в которые он постоянно попадал в силу неугомонности.

Его смекалке иногда можно было только завидовать, но много чаще она применялась отнюдь не в добрые дела…

Балеля присел у берёз в десятке метров от нас. Наконец, мы рассмотрели его рыболовные снасти. Удилище представляло собой длинный тонкий дубец, вместо лески грязная капроновая нить. За поплавок пробка от винной бутылки, грузилом служила мелкая железная гайка, крючка не было вовсе.

–– У ваф ефть запафной хлюфёк?

–– Откуда? Только на удочках, – пожадничали мы оба, потому как у каждого запасной крючок всегда был приколот на отвороте воротника. А он на рыбалку собрался и без крючка?!

–– Ну и не наду, без ваф обойдуфь!

Сорванец взглядом обшарил берег, вдалеке заметил пепелище давно умершего костра и с умным видом напропалую ринулся к нему. Пошвырялся в кострище несколько минут и прикончил томительные ожидания заинтересованных мальчишек старым заржавевшим гвоздём, убедительно повертев кривой железякой перед нашими утёртыми носами:

–– И без ваф обойдуфь, голе лыбаки!

Уселся на землю поодаль нас и занялся оснасткой капроновой нити доселе невиданным крючком. Промучившись некоторое время, бывалый рыбак с помощью сучков и собственных зубов согнул-таки закопчённый гвоздь под нужную форму полукруга, нехитро намотал под шляпку «хлюфька» капроновую нить, и опять снизошёл до знакомцев:

–– А чейфякоф дадите?

–– Червей не жаль. Всё равно в этом болоте рыбы нету.

Для ловли Балеля расположился возле заводи, со времён творения слывшей безрыбной. Сидел, тихо бубнил под нос или что-то напевал. Изредка прибегал к нам за новым «чейфяком». Ну, как изредка – каждые пять минут… Прибежит, наживку вывалит наземь, выберет червя и снова соберёт банку вместе с землёй. Червей становилось меньше, земли больше. И прибегал не потому что хорошо клевало – поклёвок как не было, так и не начиналось. То ли черви сбегали при виде ржавого гвоздя, то ли на толстый «хлюфёк» по-хорошему не насаживались, но до закидывания удочки дело так и не доходило, казалось нам.

В конце концов, психанув на мелкие неудачи, неуёмный рыбак выцыганил у нас кусок хлеба и затих за своей кочкой на целую вечность. Тут уж невтерпёж стало нам:

–– Балеля, у тебя хоть немного клюёт, а?

–– Нищ-щёво не хлюёт.

–– Вот и у нас ни поклёвочки. Балеля, как ты на рыбалку-то без крючка собрался?

–– У меня удофька в куфтах была плиплятана. Фоловал кто-то. Мою заблали, а эту лядом блофили.

–– Теперь понятно, почему у тебя удочка такая. А червей почему не накопал?

–– Щ-щёво плифтали, и чейфяков тофе фоловали. Не шумите, и так нищ-щёво не клюёт.

Новая Яма притихла, даже ветерок за берёзки убежал. Не одна стрекоза успела выспаться на стоячих поплавках, пока мы грезили долгожданными поклёвками, как вдруг тишь водоёма растревожили всплески трепещущего по воде рыбьего хвоста.

Мы со Славкой от неожиданности как очнулись, побросали свои правильные удочки и сорвались на смотрины. Балеля вытащил из вод огромного серебряного карася длиной в пядь. Мы и подумать не могли, что в нашей Яме такие гиганты водятся. Пока бегали за брошенными удочками, чтобы пристроиться около более удачливого рыболова, тишину стадиона потряс повторный всплеск видимо такой же громадины. Когда завистники были уже готовы закинуть свои фирменные снасти в полуметровую зону досягаемости Балелиной пробки, третий серебряный лапоть трепыхался под ногами конкурента.

Прибрежная поросль зарукоплескала порывами невесть откуда появившегося верхового ветра. В общей сложности не прошло пяти минут, как Балеля выловил из жадной Новой Ямы трёх серебристых карасей просто огромных по нашим понятиям размеров. Уже не спрашивая разрешения, мы нагло потеснили удачливого рыбака, а спустя минуту, три пары мальчишеских глаз, не моргая, упирались взглядами в два ленивых поплавка и одну тоже заленившуюся винную пробку.

Стойкие буйки безмятежно кланялись друг другу от дуновений низинного ветра, кружившего над столь рыбным балелиным местом со своим интересом. Поклёвок больше не было ни у кого даже мелких. Стрекозы снова начали засиживаться на поплавках, давая осознать, что раз уж их тут больше ничего не тревожит, то и рыбакам пора вроде-как отсюда двигать. Чем больше проходило времени, тем сильнее таяли наши рыбацкие мечты. От зависти у нас безудержно свисали сопли, слёзы предательски катились по щеке, показывая настоящую обиду и невинную беспомощность. Балеля сиял, мы рядом нюнили:

–– Миш, дай карася, – сопливилось с одной стороны. Надо же, вспомнили, что Балелю Мишей зовут.

–– Ну, Миш, ну ты же три штуки поймал, раздели на всех, – канючилось с другой.

–– Офтаньне, щ-щёво плифтали? Вы не дали мне хлюфька и я вам ни щ-щёво не дам!

–– Ну, Миш, ну пожалуйста!

–– Офтаньте говолю! Фсё, в этой луфе лыбы больфе нет! – категорически отрезал Миша, когда терпение кончилось.

Намотал нить вокруг удилища, забрал целлофановый пакет с богатым уловом и быстро исчез в кустарнике, в котором шуршал пару часов назад. Нам ничего кроме мальчишеской зависти не осталось, но мы долго продолжали шмыгать соплями, всё ещё надеясь выловить свою «Серебряную мечту».

До сих пор мы со Славкой думаем, почему Новая Яма одарила завидным уловом одного Балелю, да ещё на такую неправильную снасть, как подлый гвоздь с винной пробкой?.. Зато узнали, что собой представляет та самая рыбацкая удача!

## Индеец Брила

Этот эпизод детства оставил заметный след в той ячейке моей памяти, которая содержат привязки к середине семидесятых годов, взваливших на шестую части суши неожиданный всплеск рождаемости. Первые десятилетия после самой кровожадной войны за всю известную историю человечества пополнили население страны обнадёживающим темпом.

Дети росли и получали образование, которое к хорошими темпами улучшающемуся товарообороту и достатку хлеба всё больше требовало зрелищ. К самым массовым и приемлемым зрелищам можно естественно отнести кино…