Кавказцы или подвиги и жизнь замечательных лиц, действовавших на Кавказе. Книга I. Том 1-2
Под редакцией Гвардии полковника Семена Новоселова

© Составление, А.В. Блинский, 2004

© «Сатисъ», оригинал-макет, оформление, 2004

Редактор и издатель «Кавказцев», Плац-Майор С.-Петербургской крепости, Лейб-Гвардии Саперного батальона Полковник С.К. Новоселов.

Семён Корнилович Новосёлов (1812–1877) – русский генерал-майор, участник Кавказской Войны

Семён Новосёлов родился в 1812 году. Воспитывался во 2-м кадетском корпусе.

В качестве сапёрного офицера он принял участие в Кавказской войне в 1842–1843 годах и был контужен. В 1845 году Новосёлов был в пехотном генерал-фельдмаршала князя Варшавского графа Паскевича-Эриванского полку. Находясь в 1846 году в Самурском отряде, Новосёлов участвовал в ряде дел и 25 июля 1846 года при штурме хребта Тлия был ранен в ногу, но строя не оставил. В 1847 году, произведённый за боевые отличия в капитаны, Новосёлов принимал участие в штурме Гергебиля и 23 июня, во время фуражировки у села Чах, был вновь ранен; за Гергебильскую экспедицию был награждён орденом св. Анны 3-й степени с бантом. Новосёлов приобрёл, по удостоверению князя Воронцова, среди окружающих репутацию офицера отважной храбрости, хладнокровного и распорядительного. Самым славным временем службы Новосёлова на Кавказе был 1848 год, когда он в качестве коменданта укрепления Ахты мужественно сопротивлялся в течение 7 дней превосходным силам неприятеля. За отличие при защите Ахты одним и тем же Высочайшим приказом Новосёлов был произведён в майоры и подполковники и, кроме того, 17 января 1849 года получил орден Св. Георгия 4-й степени в награду отличных подвигов, оказанных при защите Ахтинского укрепления против многочисленных скопищ Шамиля.

В 1849 году Новосёлов был назначен плац-майором в Царское Село, причём ему было оставлено содержание, которое он получал на Кавказе. В 1850 году Новосёлов был переведён в лейб-гвардии Сапёрный батальон с оставлением в той же должности, в 1852 году произведён в полковники, отчислен от должности плац-майора и назначен в Екатеринославский гренадёрский полк. В 1853 году Новосёлов вновь был назначен плац-майором Царского Села с переводом в лейб-гвардии Сапёрный батальон, а затем плац-майором Санкт-Петербургской крепости с оставлением в том же батальоне. В 1857 году под редакцией Новосёлова стал издаваться с Высочайшего соизволения периодический сборник «Кавказцы», в котором печатались биографии героев покорения Кавказа, офицеров и нижних чинов, описания некоторых военных действий, портреты, картины и планы. Издание «Кавказцев» закончилось 17 сентября 1859 года.

В 1862 году Семён Корнилович Новосёлов был отчислен от должности плац-майора с зачислением по сапёрным батальонам и в запасные войска, но скоро был назначен в распоряжение командующего войсками Кавказской армии и, вернувшись на Кавказ, участвовал в действиях Пшехского отряда. Но прежние раны давали себя чувствовать, а потому Новосёлов был отчислен в распоряжение командующего войсками Виленского военного округа и в 1863 году назначен военным начальником города Шавли с уездом. При усмирении польского мятежа Новосёлов принял начальство над 3 сотнями 41го Донского казачьего полка и 20 июля 1863 года близ д. Белозерешки, Ковенской губернии, в перестрелке с повстанцами был ранен в левую ногу и сильно контужен в левую руку. За отличие в делах с повстанцами Новосёлову была пожалована аренда по 1 тысяче рублей в год на 12 лет. Отчисленный по болезни от должности военного начальника города Шавли, Новосёлов в 1865 году был назначен Подольским губернским воинским начальником; в 1866 году произведён в генерал-майоры; 26 ноября 1869 году был зачислен в списки Ширванского пехотного полка и в 1870 году уволен от службы.

Когда началась сербско-турецкая война, Новосёлов отправился в Сербию и там в сентябре 1876 году заменил серба Чолокантича в должности командующего Ибарской армией. Армия Новосёлова состояла всего из 12–13 батальонов пехоты, 4 эскадронов кавалерии и 3 батарей, кроме того, в эту же армию были отправлены 9 крупповских орудий. Ближайшей целью её действий было сбить турок с Яворских гор и вытеснить их с сербской территории. Ибарская армия ввиду своей малочисленности крупного успеха не имела, но возложенную на неё задачу выполнила довольно удачно. 13 октября 1876 года она заставила турок отступить и перешла на турецкую территорию в пределах Ново-Базарского санджака, а демонстрируя оттуда в направлении долины Теплица, привлекла этим на себя часть главных сил турецкой армии.

Новосёлов С. К. оставил после себя книгу «Описание крепостного Петропавловского собора».

Семён Корнилович Новосёлов умер 5 марта 1877 года в городе Санкт-Петербурге и был похоронен на городском кладбище в Павловске.

Генерал-майор

Семен Корнилович Новоселов

Предисловие

«Периодическое издание «Кавказцы», выходящее с Высочайшего Его Императорского Величества соизволения, имеят предметом передать потомству, пером и карандошем, замечательнейшие подвиги, совершенные на Кавказе, с сведениями о жизни лиц, ими прославившихся от генерала до рядового. О каждом лице говорится отдельно и, если можно прилагается его портрет, план местности, где происходило дело или рисунок, изображающий подвиг. Описания следуют одно за другим, не стесняясь каким-либо определенным порядком, а по мере накопления материалов, по мере их изготовления. Но наружный вид издания принят такой, что впоследствии можно будет расположить описания в порядке алфавитном или хронологическом…

Издание, хотя посвящено преимущественно описанию подвигов несравненных военно-сухопутных Кавказских войск, но на страницах его найдут также место доблестные дела и других лиц великой семьи Русской: а) славные подвиги моряков, совершенные ими при берегах Кавказа; б) неустрашимость и самоотвержение духовных лиц, достойных служителей Христовых, которые с крестом в руке укрепляют мужество воинов, внушением твердого упования на всесильную помощь Божию, успокаивают раненых, исповедуют умирающих, иногда под свистом пуль и гулом ядер; в) прекрасное исполнение святого долга медицинскими чинами, часто совершаемого ими под вражьими выстрелами; г) живейшее участие в кавказской брани наших соотечественниц, которые, как истинные Россиянки, усердно содействуют к обороне укреплений и д) ревностное исполнение своих обязанностей дипломатами и гражданскими чинами, которые своими действиями, часто сопряженными с лишениями всякого рода, а нередко и с опасностию для жизни, способствуют упрочению русской власти в крае. Сюда же войдут жизнеописания ученых, прославившихся своими исследованиями о Кавказе, облегчающие благотворные меры Правительства в этой любопытной части великого нашего Отечества.

Множество подвигов и лиц, уже отмеченнных Историей, и еще большее число новых, доныне не замеченных ею, оставленных ею без внимания, займут в предпринимаемом издании принадлежащее им место. В нем будут и те, которые славно пали на поле брани, и те, которые после геройских дел почили в мирной могиле, и те, которые отличены ныне почестями, и, наконец те, которые укрылись в уединении, на отдыхе после трудной жизни.

Редакция не делает блистательных обещаний, а дает только слово употребить все усилия, чтоб сделать издание вполне достойным его назначения. Она не будет щадить ни трудов, ни издержек и величайшею себе наградою будет считать, что сделает достоянием общим подробности о подвигах и жизни храбрых соотечественников. Вся чистая прибыль от издания, за покрытием издержек, предоставляется в пользу раненых Кавказцев и семейств убитых. Поэтому в конце каждого года будет приложен список гг. подписавшихся, как сочувствующих благой цели издания…

Воззвание Редакции к соотечественникам о доставлении сведений о жизни и подвигах Кавказцев, портретов их и рисунков, с признательностью скажем, превзошло ожидания. Со всех сторон обширной России получаются материалы, нередко драгоценные, которые иначе могли бы утратиться или, по крайней мере, долго бы, если не навсегда остаться неизвестными… Не должно останавливаться от мысли, что имеющееся в виду сведение незначительно, что материалы малы по объему, – часто одно слово, один анекдот, одна черта замечательного лица драгоценнее при составлении его жизнеописания, чем кипы писаной бумаги. В подобном предприятии скромность неуместна. Подвиг, совершенный для отечества принадлежит не лицу, но отечеству.

ВысокоМонаршее одобрение, которого имела счастие удостоиться самая мысль об издании, лестное внимание к нему высшего военного начальства и общее сочувствие, которым встречено известие о предприятии, налагает на редактора-издателя долг сделать все возможное, чтобы оправдать эти ожидания».

Редактор и издатель,

Плац-Майор С.-Петербургской крепости,

Лейб-Гвардии Саперного батальона Полковник С. Новоселов.

Генерал-лейтенант Григорий Иванович Глазенап

Генерал-лейтенант

Григорий Иванович Глазенап

Григорий Иванович Глазенап происходил из лифляндскаго дворянства, в которое предки его перешли из Померании, где издревле существует род Глазенапов, в одной линии имеющий титул графов. Он родился в 1751 году и получил воспитание в России, блестящее по времени: кроме основных наук, Григорий Иванович знал языки русский, французский, немецкий и польский.

В службу он вступил 14-го июня 1764 года, на 14-м году возраста, рядовым в 3-й гренадерский полк; чрез три месяца, 18-го сентября, был произведен в подпрапорщики; чрез год, 18-го сентября 1765 года, в сержанты и, наконец, после 5 % лет службы в нижних чинах, 1-го января 1770 года, пожалован прапорщиком с переводом в Симбирский мушкатерский полк.

В это время Россия вела войну с Турциею. Симбирский мушкатерский полк принадлежал к армии знаменитаго графа Румянцова, имевшей назначение довершить покорение областей, лежащих на левом берегу Дуная, и утвердиться на этой реке. Молодой прапорщик имел честь участвовать в славнейших делах кампании: 17-го июня – в обращении в бегство 20,000 турок, близ Рябой Могилы; 7-го июля – в знаменитой победе при Ларге, за которую Румянцев получил Св. Георгия 1-й степени, и 21-го того же месяца – в еще более беспримерном сражении под Кагулом, доставившем главнокомандовавшему фельдмаршалский жезл, в котором 17,000 Русских разбили наголову 150,000 турок, отразили 100,000 татар, угрожавших с тылу, взяли 60 знамен, 140 орудий, 2000 пленных и положили на поле битвы и во время преследования до 40,000 неприятеля. В следующем году Румянцев перенес наше победоносное оружие за Дунай и очистил оба берега реки от крепости Журжи до Чернаго моря. Глазенап, произведенный, 1-го января, в подпоручики с переводом обратно в 3-й гренадерский полк, а 24-го того же месяца пожалованный поручиком в Старооскольский мушкатерский полк, находился, 7-го августа, на приступе к Журже, который, не смотря на геройское одушевление наших войск, был неудачен; потом он участвовал, 22-го сентября, в победе под Бухарестом, а через день, 24-го – в занятии Журжи, бывшем следствием этого сражения. В 1773 году, Глазенап, переведенный в Лейб-Кирасирский полк, участвовал в сражениях под Силистриею и Карасу, а в следующем году – в походе к Силистрии. Вскоре заключен был славный Кучук-Кайнарджийский мир, и наши войска воротились в отечество.

В течение последовавшаго затем мирнаго времени Григорий Иванович получил чины: 24-го сентября 1776 года – ротмистра и 29-го августа 1784 года – секунд-майора.

Мир был непродолжителен. Началась вторая Турецкая война. Глазенап сделал кампанию 1789 года, в которой нередко командовал особым отрядом легких войск, всегда с отвагою и благоразумием. С 10-го мая он был отделен с частию регулярных войск, казаков и арнаут для содержания аванпостов по реке Пруту, что исполнял неусыпно, упреждая все неприятельские замыслы турок и, между прочим, освободил от них 1127 семейств крестьян, которых перевел и переселил на реке Глане. Потом он участвовал в сражениях: 3-го сентября – при Цыганке, 7-го – при Санге и Салкуце и под Измаилом, с бригадиром Орловым, от котораго получил аттестат, свидетельствующий о ревностных его подвигах; 14-го того же месяца – Григорий Иванович, быв командирован с тремя стами арнаут к местечку Карнатохе-Красне, нашел в нем неприятеля в числе 500 человек; он сперва заставил турок отступить на суда, а потом, когда они, получив в подкрепление 5 кораблей и 12 малых судов, покушались сделать высадку, не допустил их до этого в течение целаго дня, а в ночи сжег местечко и отступил к корпусу.

С 16-го сентября по 25-е ноября он находился в корпусе своего дяди, генерал-поручика Михельсона, с теми же легкими войсками, и был неоднократно употребляем в партиях, тревоживших Измаил, – что исполнял с желаемым успехом, как свидетельствует атестат, выданный ему от Михельсона.

Государыня, за эти дела, изволила пожаловать Глазенапа, 29-го сентября, в премиер-майоры; 9-го октября 1792 года, Государственною Военною Коллегиею он произведен в подполковники, с переводом в Орденский кирасирский, из котораго, 15-го марта 1795 года, переведен в Нежинский карабинерный полк; 30-го ноября того же года, Григорий Иванович удостоен первым орденом – Св. Великомученика и Победоносца Георгия 4-го класса, за 25-тилетнюю в офицерских чинах службу.

В кратковременное царствование Императора Павла Петровича Глазенап получил несколько перемещений. 21-го марта 1797 года он был, по собственному желанию, определен в Ямбургский кирасирский полк, именовавшийся тогда полком генерал-майора Чевкина; 15-го июля следующаго года – произведен в полковники, а 18-го октября – в генерал-майоры с прежним старшинством и с назначением, 9-го февраля 1799 года шефом в драгунский имени своего полк, который в 6 месяцев сформировал в Харькове в полном составе. Вскоре этот полк, вместе с многими другими, расформирован – люди и лошади поступили на усиления других кавалерийских полков, а шеф их, 4-го марта 1800 г., уволен от службы с пожалованием в генерал-лейтенанты. Но такой деетельный человек не мог оставаться долго в бездействии.

17-го марта 1801 года Григорий Иванович принят по прежнему в службу с состоянием по армии, а 30-го марта назначен шефом Нижегородскаго драгунскаго полка, о сформировании котораго, отделением 5-ти эскадронов от Нарвскаго драгунскаго полка, только в этот день последовало Высочайшее повеление. Новому полку положено было находиться на Кавказской Линии.

14-го октября 1803 года Григорий Иванович, в знак особеннаго Монаршаго благоволения, Всемилостивейше пожалован алмазным перстнем с вензелем Его Величества; а 13-го ноября этого же года он Высочайше назначен инспектором кавалерии Кавказской инспекции и командующим Линиею и войсками, там расположенными, с оставлением шефом Нижегородских драгун.

Занятия его по этим должностям были обширны, тем более что в то время чинов в управлении было очень немного; именно при нем находился личный адъютант и адъютант по званию шефа Нижегородскаго драгунскаго полка, и эти два лица с несколькими писцами заменяли нынешний штаб, состоящий из начальника, дежурнаго штаб-офицера, нескольких адъютантов, обер-квартирмейстера, офицеров Генеральнаго штаба и проч.

Счастливый случай доставил нам в руки замечательныя записки об этой эпохе, веденныя лицем, весьма близким Глазенапу; считаем долгом поделиться ими с читателями, которые, надеемся, не будут сетовать на то, что представляем несколько подробностей о тогдашней кавказской жизни, которые не могут быть не любопытными.

Начнем изображением Нижегородскаго полка (ныне Нижегородский драгунский Его Королевскаго Высочества Наследнаго Принца Виртембергскаго), которым непосредственно командовал полковник Сталь, – лицо тоже весьма замечательное. Насчет состава офицеров и образования нижних чинов можно было справедливо гордиться полком. Офицеры были люди образованные, нижние чины одевались ловко и опрятно. В пешем строю драгуны не уступали пехоте, а маневрировали еще лучше; конное же учение, начиная с манежной езды, на корде без седла, на седле без стремян, одиночная выправка и шереночное учение с разомкнутыми рядами, перепрыгивание чрез барьер и рвы – целыми шеренгами производилась беспрерывно. Эскадронныя ученья, по всем правилам и с чистым равнением, при сильной быстроте, делались на славу, так что смотревшие полк кавалеристы Кологривов, Уваров и другие были удивлены и отдавали преимущество пред гвардиею. Фланкеры и рассыпныя атаки, приспособляясь к образу тамошней войны, делались с знанием и ловкостию. Черкесы чрезвычайно боялись драгунов, даже в одиночку. Нарвский драгунский полк, из части котораго был сформирован Нижегородский, содержа долгое время кордон, по недостатку еще в то время и необразовании казаков, славился чудесами храбрости и наездничества. Кабардинцы и чеченцы от него дрожали.

Справедливо говорит старинная русская пословица о влиянии начальников на подчиненных. О душевных свойствах Глазенапа подробно скажем далее; здесь же не можем не привести сохранившихся подробностей о Стале, которые дают более близкое понятие о службе и жизни на Линии, во время начальствования над нею Григория Ивановича, у котораго Сталь находился, так сказать, непосредственным помощником.

Карл Федорович, как звали Сталя, был чистый лифляндский дворянин: видный собою, очень хорошо образованнный и достаточнаго состояния. Строгий по службе, пылкий, знающий свое дело и в строю горячий, без всякой, однако, жестокости, благородный, великодушный, он, кроме службы, ничем не занимался. Свое хозяйство и дела он предоставил один раз навсегда слуге Ивану (из чухонцев). Деньщик Артемий заведывал буфетом, лошадьми и охотничьими собаками, и Карл Федорович никогда не знал, что у него есть и чего нет. Все офицеры— после утренняго ученья и потом развода – бывали у полковаго командира и завтракали без всяких церемоний. Он никогда не угощал, был сам гостем, и ничего, повидимому, не знал, что подадут; держал себя дома в равенстве и без всякаго принуждения. Терпеть не мог, если в это время что-нибудь заговорят о службе; тотчас вспыхивал и прерывал отрывисто: «Оставим, господа, этот разговор!» На службе же Сталь был совсем другой человек, и никому не было пощады; но он только требовал дела и не был какой-нибудь притязатель и пустой суета, что выражал часто поговоркою: «суета есть зародыш всяких беспорядков». Во время тревог пред неприятелем, Карл Федорович выходил из себя за беготню и шум, и кричал командирским голосом: «Что за бестолковица в таком-то эскадроне. Смирно! Молчать!» Это, в ночи, когда его не было видно, магически восстановляло тишину.

На одном из пеших учений, поручик 3. делал ошибку за ошибкою, как нарочно, командуя невпопад, т. е. если надобно взвод завести правым плечом, он заводил левым. Сталь сделал несколько замечаний; наконец сказал, что его только султан отличает. Надо знать, что на этом ученьи приказано было нижним чинам быть в касках, а офицерам в шляпах. 3. сильно обиделся, и после учения явился к полковнику с обяснением, требуя удовлетворения. «Какого удовлетворения вы, милостивый государь, хотите? Я готов, хоть на бочку пороха…», – с жаром и решительно сказал полковник. 3., вероятно, не понравилось предложение совершить воздушное путешествие на бочке, и он смиренно ретировался.

Другой случай был серьезнее. На конном ученье, за болезнию эскадроннаго командира, майора Паскевича, командовал капитан К… всегда бывший в разладе с фронтом, и долго думавший. Разумеется, ему были сделаны несколько выговоров и, по окончании ученья, эскадрон оставлен для продолжения ученья. Пылкий Сталь загнал до усталости всех лошадей, и крупное слово, сказанное к нижним чинам, К. принял на свой счет, требуя за публичную обиду удовлетворения. Полковник, при собрании офицеров, просил прощения у обиженнаго, сказав, что он, правда, горячаго темперамента, но никогда не позволит себе оскорбить благороднаго человека грубою бранью, не знает почему К. обращенное к солдатам принял на свой счет, раскланялся и вышел. Между офицерами находились интриганы, промышлявшие тем, как бы только устроить историю; они подбили К… а тот предложил полковнику Сталю стреляться на смерть; но, как предстоял на днях инспекторский смотр, то дуэль отложили до роспуска полка по квартирам. Роспуск последовал, и соперники с секундантами выехали на назначенное место. К. требовал стреляться на шинели; Сталь, считая это хвастливою глупостью, предлагал стреляться в 12-ти шагах. Секунданты обеих сторон долго уговаривали непреклоннаго К. и, наконец, довели его до того, что он нашел себя удовольствованным тем, что его вызов был принят, и выстрелил вверх, прощая обиду, которую Сталь признавал, однако, небывалою. На другой день К. подал в перевод из полка, и хотя Сталь давал ему рыцарское слово предать забвению неприятное их столкновение, но уговорить не мог.

Однако при всем этом, ни Сталь, ни Григорий Иванович, не допускали ни малейшей фамилиарности с подчиненными. Как бы не были довольны офицером, даже самым близким к ним, например, адъютантом, они не расточали похвал в глаза. Офицер никогда не смел при них сесть, и холодное служебное обращение, по мнению этих старых служак, вело к дисциплине. Эскадронные командиры тогда были штаб-офицеры, и держали себя в должной дистанции от обер-офицеров. Тогда были такия убеждения, что трудно управляться и сохранять тон начальника, когда почти равен чином, заслугами и опытностию. Сознавая, что для жизни в такой провинции, как тогда была Кавказская Линия, где не существовало благороднаго общества, сближение и приязнь конечно приятны, в то же время считали, что служба, особенно в важных случаях, от фамилиарности с подчиненными может потерпеть, где требуется безмолвное исполнение приказаний.

До обеда офицеры ездили со Сталем на охоту или стреляли из пистолетов в цель у него в зале, так что офицеры все время до ночи проводили вместе.

Охота была подлинно царская. Борзыя горских и псовых лучших пород, как у самого Сталя, так и у многих офицеров, были превосходныя; стреляли офицеры также отлично. Кабанов, оленей, коз, русаков много держалось в окрестностях Екатеринодара, по кустам и диким виноградникам. Фазанов было бездна, дупельшнепов и бекасов – без числа. Князь М. С. Воронцов, бывший еще в чине штабс-капитана, Кушелев и князь Козловский, – жители Петербурга, видевшие лучшия охоты в России, проведя проездом из Грузии более недели в Екатеринодаре и участвуя в этих охотах, удивлялись изобилию превосходной дичи и искусству охотников.

Черкесы, видя стрельбу наших по вальдшнепам, изумлялись меткости и приближаться не смели. Офицеры, прибывавшие из внутренней России, в короткое время так научались стрелять из ружья и пистолета, что попадать пулею в пулю считалось обыкновенным. Так-то тогдашние кавказцы постоянно готовились к войне.

Глазенап считал[1], что тогдашняя служба на линии требовала «недреманности, искусных стрелков, наездников и самую легкую артиллерию, по узким горным тропинкам удобно провозимую. «Всем сим обзаводимся», – писал он в августе 1804 года[2]. По этому-то охота, которая приучает ко вниманию, находчивости, меткой стрельбе и наездничеству, находила сильное покровительство как у самого Глазенапа, так и у Сталя.

Екатериноград, – местопребывание тогдашних властей на Линии, – заключал в себе: вдоль по реке Малке крепостцу, в которой находился исключительно один коммиссариат, станицу Волжскаго казачьяго полка и солдатскую слободку; в последней помещались два эскадрона нижегородцев и госпиталь. Строения, как и везде по линии, были довольно дурно выстроены и растянуты до того, что с промежутками от слободки до станицы было 2 версты.

В крепостце собственно, при основании Кавказской линии, имел пребывание главный ее начальник – граф Павел Сергеевич Потемкин. Дом, или лучше дворец, служивший ему помещением, отличался большею роскошью. Лес на постройку доставляли из Астрахани, а другие принадлежности из столиц. Потемкин окружал себя многочисленною свитою, давал затейливые праздники, и горские князья и дворяне (уздени) лучших фамилий всегда толпились около него. Дикарей этих ласкали, дарили и покупали их золотом. Поэтому Потемкин знал о всяком дурном предприятии горцев и, принимая меры, разрушал намерение в самом начале. Но главною системою его было поддерживать междоусобную вражду у черкесов и, не допуская до единомыслия, заставлять слабых прибегать под защиту русских, которая однакоже оказывалась с благоразумием.

Все это способствовало тому, что, хотя линия находилась постоянно в тревожном положении, набеги малыми партиями происходили часто; но замечательных происшествий, нарушавших спокойствие целаго края, не было, и о важных экспедициях почти не слыхали.

Линию охраняли регулярныя войска и казаки донские и линейные. На части кордона, подчиненной командиру Нижегородскаго драгунскаго полка, были расположены: донские полки Кутейникова и Попова и Екатериноградская станица волжских казаков. Они содержали частые пикеты, разъезды, маяки, а ночью секреты на берегах Малки и Терека; а в солдатской слободке и станице находились резервы от казаков и драгунов, у которых лошади бывали оседланы, а люди, в аммуниции и в готовности, ожидали сигнала к тревоге. Выстрелы на пикетах или секретах и зажжение маяков быти этими сигналами. Люди, вскочив на лошадей, неслись во весь опор. Линейные казаки отличались необыкновенным проворством, и хотя стояли далее драгунов, но поспевали прежде, завязывали дело и всегда удачно оканчивали прощанием воров, а если они успевали прорваться внутрь, то, давая знать в обе стороны, преследовали до невозможности, не смотря на чрезвычайно темныя ночи.

«Война неопасная для полков и отрядов, но гибельная для солдат и казаков, которые отваживались отделиться поодиночке за какою-нибудь надобностию», – по всеподданнейшему свидетельству Глазенапа[3],– представляло состояние линии в 1804 году. У горских народов мир означал робость и слабосилие. Если был случай украсть, увлечь в плен, застрелить для забавы, то их не останавливала ни честь, ни совесть, ни жалость. Они не ведали ни той, ни другой, ни третьей[4].

«Не какие-нибудь оскорбительные с нашей стороны поступки вызывали горцев на столь гнусныя дела, – писал генерал чрез несколько дней[5], – а ненасытная алчность к золоту, которое, по их образу жизни, им совсем не нужно и котораго они употреблять не умеют». «Правда, – прибавляет он[6],– что приобретают они из Багдада и Дамаска дорогое оружие; но оно, обыкновенно, достается в добычу нашим, поселенным по линии казакам, кои все почти имеют их шашки, пистолеты, бурки и седла, с боя отнятыя».

Вот несколько происшествий этого времени, которые приводим, как показывающия то состояние тревоги, в которой беспрестанно, денно и ночно, находилась линия, равно как и факты удальства наших войск.

27-го апреля 1804 года кабардинские хищники наехали днем к посту Есентуцкому, находившемуся на половине дороги от Константиногорска к Кисловодскому укреплению. Сначала, в малом числе, они вступили в перестрелку с сторожевыми казаками Донскаго полковника Кошкина полка, которых тогда было 8 человек, при офицере; потом неприятелей собралось из разных мест до ста человек. Казаки, видя превосходное их число, спешась, из-за лошадей отражали их. Кабардинцы же, когда увидели приближавшихся на помощь казаков с других притонов, тотчас обратилась в бегство; их преследовали, но бесполезно, – догнать никак не могли. При этой перестрелке убито казаков 2, ранено 4; со стороны неприятеля убито 2, ранено несколько.

Чрез три дня, 1-го мая, партия чеченцев, состоявшая из 200 человек, утром очень рано, отогнала рогатый скот и табуны лошадиные на противной стороне реки Терека, от деревни князя Бековича. Известясь об этом, моздокский комендант, полковник Протопопов, послал в погоню за хищниками 70 человек Кубанскаго казачьяго полка при офицере. Они в довольно большом расстоянии догнали хищников и отбили весь рогатый скот, ведя с ними перестрелку. При этом были ранены 3; с противной же стороны убито 4, ранено несколько.

В ночи с 10-го на 11-е число того же месяца трое кабардинских хищников, подкравшись к пикету, стоявшему за рекою Малкою, сделали выстрел по часовому. Донскаго Кутейникова полка урядник Щепакин, находившийся на том посту, с 10-ю вооруженными казаками пустился преследовать неприятеля и, гнавшись около 20-ти верст, неожиданно на реке наткнулся на партию кабардинцев, составлявшую около ста человек, которые тотчас отрезали казаков и открыли стрельбу. Урядник, сколько ни защищался, но видя превосходное число хищников, нашелся принужденным отъехать и, спешась, засел в лесу, и тем спасся от большой потери. При этом убито казаков 2, а у неприятелей 1.

Осенью, 1805 года, табун лошадей станичных казаков пасся близ границы при реке Малке, и ночью, хотя находился только в версте от селения, не был безопасен. Не далее как дни за два до происшествия, чеченцы захватили солдата, ехавшаго беспечно с мельницы и выведали у него о месте пастьбы табуна. Партия чеченцев, человек из 80-ти, ночью подехала так скрытно, что с пикетов ее не заметили. Половина переплыла реку Малку, другая ожидала на той стороне. Переплывшие, чтобы удобнее вогнать табун в реку, кинжалами прорубали в чаще кустарника дорогу, и ринулись на табун с пальбою и криком. Табунный караул состоял из 12-ти человек малолетков, казачьих детей, от 14-ти до 18-ти лет. Надобно заметить, что всегдашнее упражнение детей казаков на лошадях и в стрельбе, при всяких праздниках, встречах и проводах станичников на службу, в отряды, с младенчества изощряли их в наездничестве до того, что они превосходили даже старых казаков. И так эта молодежь, завидев злодеев, выступила им навстречу, а один взвился и полетел в станицу. С перваго раза они свалили четырех чеченцев и несколько их ранили. От станицы и от драгунов, по первым выстрелам, уже летели на место резервы, а по известию табунщика и все наличные казаки, служащие и отставные, на лодках пустились по быстрой реке вниз. Станичный начальник, есаул Лучкин, стоит, чтобы о нем упомянуть. Это был храбрый из храбрейших казаков, находившийся во многих переделках. Он распоряжался и начальствовал на суше и воде. Чеченцы не успели еще перегнать чрез реку табун, как были атакованы Лучкиным и лодочниками, и те из горцев, которые плыли, все заплатили жизнию за свое удальство. Партия же, поджидавшая на другом берегу, была сильно атакована, и с уроном скрылась, пользуясь темнотою ночи. Драгуны поспели во время сильной схватки казаков, и появлением своим принудили горцев к бегству, пустив им в догонку несколько пуль. Казаки в этом случае явили доказательство своего необыкновеннаго проворства и сметливости. Отбитыя чеченския лошади и оружие были розданы по принадлежности. Лучкину достался вороной конь, скакавший с быстротою птицы, без одышки и топота. Он всякий день приезжал на нем с рапортом— делая в карьер двухверстное расстояние от своего дома до подъезда начальника кордона, и драгуны не могли налюбоваться ездоком и конем.

Бдительность охранной стражи поддерживалась деетельностию кордонных начальников. Сталь этим славился на линии. Он часто сам внезапно поверял пикеты и разъезды, и посылал для этого, день и ночь, офицеров. Старались всеми мерами незаметно подъезжать к пикетам, и горе было тем казакам, которые не успевали сесть на коня и встретить, или попадались в какой оплошности. Их сменяли и наказывали строго, без жалости. Это было тогда необходимо; не следовало щадить неисправных для собственной их пользы. Донские казаки, придя из домов и не осмотревшись в этой сторонке, бывали очень оплошны, вялы и скучали по родине, да и были дурно снаряжены лошадьми и оружием, чрез что бывали жертвами своей неопытности, и нередко случалось, что горцы, напав на сонных донцев, вырезывали караул. С другими войсками это тоже случалось, но гораздо реже.

Например, на Тереке, близ Червленской станицы, однажды пикет моздокских казаков, разведя огонь, сначала грелся, а потом вповалку улегся и предался сну. Чеченец из-за реки все это высмотрел и, переплыв, подкрался к спящим, обнажил свой страшный кинжал и хотел начать резню, но рука не действовала, окрепнув от осенней воды. Он разогревал ее пред огнем, размахивая кинжалом, но не заметил, что верный своему долгу часовой, в удобном месте на дереве, сидел невидимкою и в него метил из винтовки. Раздался выстрел, положивший наповал врага; сонные встрепенулись и были ужасно удивлены незванному гостю, распростертому между ними с кинжалом в руке.

У горцев в то время не было обыкновения сдаваться в плен, ни при какой крайности, ни при какой невозможности к спасению. Фанатическая уверенность, что кто пал от руки гяура, тот непременно наследует царствие небесное – господствовала во всей первообразной своей силе. Примеры отчаянной обороны, которые их иногда и спасали, в то время были неисчислимы. Приведем две из таких удивительных защит.

Однажды, при всей бдительности пикетов, партия из 11 человек чеченцев прокралась, между Моздоком и Екатериноградом, внутрь линии к Можарам. Следы их были открыты по сакме, и преследование с разных пунктов устремлено за ними. Они долго летели стрелою на своих лихих конях, но и неизменные кони, будучи двое суток в езде и без корма, изменили. Тогда горцы нашли довольно глубокую яму и, отрубив лошадям головы, засели обороняться ружейными выстрелами. Число казаков постепенно прибывало. Осажденные не теряли духа, продолжали перестрелку, и положили несколько казаков и лошадей. Наконец патроны были израсходованы. Тогда чеченцы изломали свои ружья и пистолеты, переломили шашки, и остались с одними кинжалами. Казаки, ободрясь, ударили на них со всех сторон, перекололи всех пиками, не слыхав ни одного слова о пощаде.

Другой случай. На Кубани, близ Баталпашинской переправы, два горца, залегши в лесу за колоду, пол дня перестреливались с сотнею донских казаков Аханова полка; несколько людей и лошадей были убиты и ранены, и эта история долго бы тянулась, если бы не подоспели линейцы, которые, выманив у неприятеля выстрел, прямо на них бросились.

Бывало, что в схватке казаки ударяли тупым концем пики в голову и, ошеломив горца, вязали и брали в плен; но образумившийся пленный убивал или сам себя, либо других.

Зато, когда черкес попадался в злодеении и был присужден к прогнанию сквозь строй, которое горцы называли кизик-чекмень (красный кафтан), то ожесточенные солдаты били их не на живот, а на смерть, и редко которые выдерживали наказание, хотя бы и не много раз следовало пройти.

Мы уже заметили о крайне ограниченном составе чинов тогдашняго управления.

Адъютантам Глазенапа была бездна работы: они бывали в своих квартирах только ночью, потому что почти целый день проводили у начальника, где было положено всегда обедать и за столом разливать суп! Так уже водилось… Ученье, бумаги, посещение лазарета, музыкантской, унтерштаба и посылки с приказаниями по городу занимали все время. В канцелярии работали беспрерывно.

Все эти занятия по службе постоянно отправлялись в мундире, в белых лосинах и ботфортах, с шляпою в руке и саблею при бедре. Такая форма соблюдалась и у Глазенапа, где беспрерывно случался генералитет и высшие чины; иначе быть почиталось неприличным; и тогда все это почиталось нимало не затруднительным.

Вечером отрапортовав о состоянии частей, адъютанты должны были стоять, когда начальник лежал в вольтеровских креслах и, приняв приказания, должны были выслушивать историю о графе Петре Александровиче Румянцеве, о сражении под Кагулом и проч., что они слушали каждый день в продолжение нескольких лет. По пробитии 10-ти часов, адъютанты были отпускаемы и, забежав в канцелярию, летели к знакомым отвести дух.

В тогдашнем обществе в Георгиевске был обычай, что ни одна дама не могла обходиться без чичизбее и кандидата на случай отлучки. Потому молодым офицерам было весело. Танцовали иногда до шести и семи часов утра, и играли – только не в карты, а с дамами, бывшими всегда любезными и без церемонии.

В это время на всей линии был один только офицер Генеральнаго штаба, поручик Розье, который находился при всех экспедициях.

Остановимся на этом оригинале, давным давно забытаго типа тогдашних квартирмейстерских офицеров, всеми при том уважаемому и любимому.

Георгиевск крепость Святого Георгия

Розье носил мундир с признаками едва заметными, какой он части, кожаный картуз, бурку и ногайку. Лошадь ему служила по очереди от казаков; так он выступал и в поход, какой бы продолжительный не был; дома же ему оставлять было нечего. При беспечной и цинической жизни, это был офицер способный и распорядительный и отчаянной храбрости. Он в походе всегда с казаками впереди и первый в огне; везде успевал – и в боковых цепях, и в арриергарде; на месте же расставлял пикеты, учреждал разъезды и вразумлял казаков кратко и ясно. Ночью несколько раз вставал и осматривал цепь, а потому спал урывками и никогда не имел своей палатки, но приходил к кому-либо из офицеров невидимкою и, завернувшись в бурку, ложился на сырую землю и спал.

Розье многих удивлял такими нечаянными ночными посещениями, но преимущественно выбирал хозяина, у котораго мог найдти пунш, весьма им любимый. Казаки называли его: «Розьев птица», а прочие же, имея нужду подозвать его к себе, не называли его никогда Розье, – да и бесполезно было бы, потому что, находясь всегда в какой-то пассии, он никак бы не услышал, – а кричали «пунш!» Тогда он оглядывался, поднимал голову и галопировал пополам с иноходью на своей лошадке. Розье действительно служил отлично, на виду всех, нескончаемые годы, в одном и том же чине, и на особенныя награды не рассчитывал.

Оканчиваем эти рассказы, думая, что успели дать понятие о состоянии линии во время командования Глазенапа[7].

Несчастное происшествие на Беломечетском посту, где кабардинцами были вырезаны казаки, и другие приключения на линии вынудили князя Цицианова послать в Большую Кабарду отряд войск, под начальством Глазенапа, для наказания кабардинцев и восстановления между ими, по прежнему, родовых судов.

Григорий Иванович сам считал это необходимым. По его мнению[8], все случившияся на линии происшествия от нападения хищников показывали необходимость жестоко наказать их и вселить в них страх, потому что на азиятцев человеколюбие и амнистия не производят ничего добраго: они принимают это за знак слабости и трусость.

3-го мая 1804 года из Прохладной войска переступили границу, переправясь чрез реку Малку.

Отряд составляли 16 эскадронов драгунов, по 4 эскадрона от полков Нижегородскаго, Борисоглебскаго, Таганрогскаго и Владимирскаго, 8 баталионов пехоты и до 1000 линейных казаков, с 24-мя орудиями пешей артиллерии. Отряд сильный и из прекрасных свежих войск. Время было самое приятное. Кабардинцы, при самом вступлении в их пределы, приняли наши войска не как мирные, но как неприятели. От Малки до реки Баксана не было аулов, и жители не появлялись. На Баксане наши расположились лагерем, и 9-го мая, в день св. угодника Божия Николая, помолились в полковой церкви. После обедни офицеров зазвал на завтрак войсковой старшина Моздокскаго казачьяго полка Золотарев; ели бурсаки, балыки и запивали чихирем. Золотарев, маститый старец, с длинною белою бородою, известный своею храбростию, показывал посетителям свое оружие, с бою от азиятцев добытое: ружья и пистолеты с золотою насечкою, красивым рисунком расположенною, пику персидскую из натуральнаго камыша с копьем и оправою под золотом. Солдаты обедали, а лошади смиренно паслись на прекрасной траве между казачьих передовых пикетов и лагерем. Равнина, ничем не пересекаемая, кроме нескольких курганов, видневшихся издалека, расстилалась впереди отряда. Деревня, оставленная убежавшими жителями, состоявшая из каменных и плетеных домов, была версты полторы от лагеря. До гор все было открыто и ровно на двадцать пять верст. Вдруг из табунов и казачьих пикетов принеслись во весь опор вестники, что от гор показалась туча пыли, но нельзя распознать, неприятели то или что другое. Поднялась тревога, лошадей гнали в лагерь. Пехота, суетясь, становилась в ружье; приказания начальников громко раздавались, артиллерию уже запрягали. Казаки, имея лошадей под седлами, стреноженных, были на конях, готовы. Драгуны же ловили лошадей с большею неудачею: оне прорывались чрез арканы и бегали по полю к стороне неприятеля, который, постепенно приближаясь, обозначался в толпе конных всадников в числе 1500 человек[9].

Глазенап выслал тотчас 350 казаков, под командою Лучкина и Савельева, которым приказал спросить кабардинцев, чего они хотят? Между тем драгуны поймали и оседлали лошадей. Казаки же около упомянутаго аула раскинулись в свой боевой порядок, и за ними, под прикрытием части пехоты, спешили 4 орудия артиллерии. Не доезжая до аула, горцы остановились в двух толпах и, вместо всяких переговоров, выслали наездников, завязавших перестрелку с казаками, хвастливо джигитуя на конях. Представилась подлинно великолепная картина, достойная искусной кисти. Казаки, с свойственною им храбростию, состязались с удальцами. Не желая упустить случая проучить их, Глазенап немедленно подкрепил своих. Драгунская колонна, в 16 эскадронов, под командою генерал-майора Лецино, пошла на рысях. Колонна пехоты, кроме резерва, впредь до приказания, оставленнаго для прикрытия лагеря, подвигалась за драгунами. Казаки, ободренные приближением регулярных войск, начали выказывать свое удальстно. Равнина, по которой драгуны проходили, была уже устлана убитыми, лежавшими без одежды, как мать родила. Между прочим на встречу им медленно подвигался на белом, как снег, коне своем – Золотарев, смертельно бледный, поддерживаемый двумя казаками, не более часа назад так радушно угощавший отряд. Он был прострелен в грудь и, едва доехав до лагеря, скончался.

Казаки, ратовавшие впереди, смотря на драгунов, как на надежную опору, напирали сильнее и сильнее, и кабардинцы не решались ударить на них всею массою. Офицеры и солдаты нижегородцев кричали начальникам «в атаку надобно, в атаку!», но Лецино, бывший первый раз в жизни в огне, растерялся, и не придумал ничего лучшаго, как прежде построить каре, поместя артиллерию по углам, и потом спешиться! Покуда это построение производилось, на помощь явился генерал-майор Лихачев. Он вел с линии на присоединение к отряду свой славный 16-й егерский полк, с частию казаков и артиллериею и, не доходя до лагеря, видя с высоты перестрелку, переменил направление и двинулся в левый фланг и тыл горцам. Рассыпав целый баталион в ауле, егеря произвели убийственный огонь; горцы поспешно оставили поле битвы, уклонясь в горы; их даже не преследовали.

На нашей стороне были все преимущества. Прекрасные эскадроны на свежих и добрых вонях, горевшие желанием врубиться, и местоположение, как нарочно созданное для атак какого угодно фронта. Опрокинув неприятеля, наши могли его рубить на пространстве 25-ти верст. К удивлению и всеобщему негодованию этим не воспользовались. При шермицеле этом, – как тогда выражались, – убито: казачьих войск 1 есаул; 1 пятидесятник, 3 казака и ранено 16 казаков. С противной стороны убито до 40 человек.

На другой день, т. е. 10-го мая, войска наши поднялись из лагеря и двинулись по следам кабардинцев, к горам. Показавшиеся в разных местах аулы, вдруг запылали. Сами жители, желая выразить нам свою неприязненность, зажгли их. Неприятель нигде не показывался, и движение отряда, при приятной погоде, можно было почесть прогулкою. Драгунские лихие песенники заливались; майор Суржиков[10] басил среди их. Ночлег отряд имел на высоте, при речке Чегеме, у надмогильных каменных памятников. Чегем истекает из Черных гор, составляющих подножие гигантов Кавказа. Между отрядом и горами простиралась равнина, разрисованная изгибами речек Чегема и Шалухи, украшенных цветущими кустарниками. На этой равнине было сборище бунтующих кабардинцев, расположившихся группами и переходивших от одной к другой. Кони их, постреноженные, паслись среди их. Это все было от отряда не более двух верст. Кабардинцы выслали к Глазенапу своих старшин, чрез которых уверяли, что они на все согласны и готовы удовлетворить все русския претензии, только бы им дали для того два дня времени. С нашего лагеря часто туда переезжали, посыланные генералом, бывшие при отряде преданные князья, или переводчики из армян. При появлении таких посланных, отдельные группы кабардинцев сливались в одну огромную, и о разномыслии их можно было догадаться издалека, по происходившему волнению.

Наконец, Глазенап, зная неизреченное милосердие Государя, уважил их просьбу, как бывших покорных, возвращавшихся к своему долгу.

Переговоры длились до 14-го числа, и лагерь наш ни днем, ни ночью не был тревожим. Но, в этот день хищники, вместо того, чтобы заниматься выбором судей, вывезли все свои семейства с имуществом в ущелье гор, а сами укрепясь, – не были уже ни на что согласны. Видя такое их явное неповиновение, Глазенап принужден был действовать. Он построил из обозов вагенбург, и дав ему прикрытие из пехоты и артиллерии, с частию худоконных казаков, со всем отрядом, в боевом порядке, переправился вброд за быстрый Чегем. Вступив на равнину, войска приостановились: пехота стояла в двух кареех, между ними помещалась кавалерия в две линии, развернутым фронтом, а за срединою резерв из 3-х баталионов. Артиллерия была поставлена в разных местах впереди боеваго порядка, и все казаки, тоже с резервом, рассыпаны саженях в 200 перед артиллериею. Григорий Иванович объезжал фронт и ободрял войска речью. Солдаты крестились. Ударили барабаны и все двинулось. Кабардинцы, видя приближение русских войск, встретили их с гиком. Глазенап, – по его выражению[11], тотчас оказал им военную руку победоноснаго Его Императорскаго Величества войска. Кабардинцы отступили и потянулись влево к горе, и стали на нее подниматься, ведя перестрелку с казаками. Наконец, они взобрались на гребень довольно высокой горы и растянулись в виду нашего отряда, который, в том же порядке, следовал за ними. Казаки раздвинулись на обе стороны, егеря 16-го полка с генералом Лихачевым двинуты вперед. Этот полк был доведен до совершенства и стрелял превосходно, особенно из штуцеров. Обмундирован он был хорошо и не слишком строго придерживаясь формы: шапки светлозеленаго сукна, как черкеския, куртки и шаровары того же цвета, легкий ранец, через одно плечо, длинно, почти у бедра висевший, так что если хоть на минуту останавливались, – человек снимал эту ношу и клал у своих ног; патронташ кругом всей талии, ружье и более ничего. Егеря 16-го полка могли бежать сколько угодно, не отставая от кавалерии и умели садиться на лошадей позади драгунов. Зеленое это войско рассыпалось мастерски: по сигналу легло в траву и поползло. Их вовсе не было видно; только Лихачев, беспрестанно ездивший на белой своей лошадке, и барабанщик при нем представлялись отряду. Когда егеря подались уже вперед на прицельный выстрел, дан был сигнал стрелять. Стрельба таких молодцев оказалась чрезвычайно убийственною. Люди и лошади кабардинцев беспрестанно падали и катились под ноги отряду, так что неприятель был с горы сбит и спускался вниз. Егеря и казаки их преследовали. Когда и отряд взобрался на гору, ему открылось ущелие и долина с речкою Шалухою, а по ней большой аул с каменными и плетневыми мазаными саклями; в разных местах были еще и другие аулы. Егеря и казаки ворвались в ближайший большой аул и завязалась жаркая схватка. Драгуны стояли на высоте, с которой артиллерия громила по неприятельским толпам довольно удачно. Но казаки были выбиты из деревни, которая уже пылала в нескольких местах. Вызвали охотников от Нижегородскаго драгунскаго полка на подкрепление. Явилось гораздо более, нежели нужно. Охотники понеслись вихрем. Вскоре наши снова были в ауле и там закипел сильный бой и раздались победные крики. В тоже время вблизи позиции из-за высоты чрез овраг появились густыя толпы горцев, которые, залегши за камни, наносили отряду большой вред. Артиллерия, егеря и спешенные драгуны перестреливались. Наконец аул был очищен и весь горел; горцы, бывшие в нем, побежали по ущелию в горы, а наши пустились их преследовать; толпа, засевшая против отряда, видя это, также удалилась. Ночь остановила успехи, выстрелы редели, барабанный бой стягивал отряд.

Приказ генерала Глазенапа читали перед фронтом. Он отдавал всю справедливость начальникам за добрую распорядительность, похваляя отличную храбрость нижних чинов, изъявлял надежду, что при будущих случаях они также явят себя достойными тех милостей и попечений о них Государя Императора, какия Его Величество оказывать изволит, и что его дело будет – рекомендовать отличившихся.

Сражение продолжалось с 11 часов утра до 6 вечера; причем убито с нашей стороны: есаул 1, пятидесятник 1, егерь 1, драгунов и казаков 14; ранено 21 чел. Со стороны неприятеля убито множество.

Из частных дел отдельных лиц заметим, что драгун Кривошеин, из старых астраханцев, в единоборстве убил славнаго наездника-узденя и овладел его оружием, но лошадь из-под убитаго, бегая по полю, попала в руки таганрогских охотников, и их офицер завладел ею. Кривошеин требовал ее себе, по праву победителя, но чтобы не заводить с чужим полком вздора, Григорий Иванович пожаловал ему из экстраординарной суммы 15 червонцев и произвел в унтер-офицеры.

На другой день после этого дела, когда кабардинцы увидели, что русские снова готовы идти на них, то прислали письмо, в котором просили пощады, уверяя присягою и всем, что считали по своей вере святым, что раскаиваются в своих злодеениях, обещали быть верноподданными Государю Императору и избрать и учредить все, что надобно. «К этому принуждены они были, – прибавляет Глазенап[12], – не увещаниями, которые на них никакого влияния не делают, а военною рукою».

18-го числа Глазенап обязал выбранных судей присягою, а прочих клятвенным обещанием в том, что будут неизменно верноподданными России и все повеления исполнять. Усмиря их таким образом, Глазенап, 22-го числа, воротился благополучно в наши границы.

При этом двукратном поражении кабардинцев, Государь Император, находя распоряжения Глазенапа деетельными и благоразумными, – как выражено в Формулярном о службе его списке, – в Высочайшем рескрипте от 21-го июля 1804 года изволил изъявить Григорию Ивановичу совершенное Свое удовольствие; а вслед за тем, 23-го августа, за усмирение кабардинцев, которых, – опять по выражению послужнаго списка, – искусным распоряжением привел он в надлежащее повиновеиие и восстановил у них вновь выбор родовых судей и, в частности, за подвиги в сражении 14-го мая, он Всемилостивейше пожалован орденом Св. Равноапостольнаго Князя Владимира 2 ст. большаго креста. В начале этого похода при главном начальнике, в его свите, и в обществе между преданными России горскими князьями, виден был кабардинский князь, считавшийся в лейб-гвардии Казачьем полку, полковник Росламбек Мисостов, из значительнейшей кабардинской фамилии.

Вдруг, к общему изумлению, он скрылся из лагеря. Не долго терялись в догадках о причине к такому поступку. У Росламбека был племянник, молодой человек, не окончивший еще курса воспитания на руках ментора своего (аталыка), – как водится у черкесов, знаменитаго наездника и, если хотите, разбойника, – наставляющаго прежде в теории, а потом в практике разбойническому ремеслу. В одной из практических лекций на охоте за чужбиною, он был застрелен казаками. Росламбек, – надобно заметить, всегда нам преданный, – узнав об этом, воскипел, как азиатец, кровомщением, доходящим у них до исступления и помешательства. Удалившись из лагеря, он собрал своих подвластных со всеми семействами, и, напав на мирных абазинцев, живших около Кубани, принудил и их, волею и неволею, вместе с собою бежать в горы.

По получении донесения об этом происшествии, немедленно был отправлен генерал Лихачев с отрядом к Кубани, для преследования и возвращения беглецов; отряд же Глазенапа, в июне месяце (1804), направлен опять на реку Баксан до вершины Кис-Бурунскаго ущелья, для преграждения пути другим кабардинцам к бегству, вслед за первыми бунтовщиками.

Лихачев форсированным маршем поспешил к Кубани, но достигнув до Каменнаго моста, узнал, что Росламбек был уже за рекою и что при нем находится сильная партия из кабардинцев, абадзехов и закубанцев. Это не остановило предприимчиваго генерала. Взяв с собою шестидневный провиант, он пустился за Кубань; но едва успел отойти от реки на один переход, как был атакован превосходными силами. Трое суток сряду Лихачев сражался с свойственною ему храбростию, но убедившись, что ничего решительно сделать не мог, начал отступление. Однако мирные абазинцы, пользуясь этим временем, с своими семействами перебежали к нашим войскам и были направлены к границам. Неприятель жарко преследовал отряд, и бой кипел беспрерывно. При обратной переправе чрез Каменный мост, – природою в вершинах Кубани созданный, – натиск горцев особенно был силен и при этом, второпях, одно из наших орудий с моста свалилась в реку.

Отряд, отойдя не более двух верст, остановился и присоединил к себе вагенбург. Преследование прекратилось.

На другой день Росламбек начал присылать своих гонцев, и, говоря о раскаянии и покорности, просил личнаго свидания с Лихачевым, один на один. Согласие дано и, вдали от лагеря, они съехались. Росламбек просил Лихачева, как давнишнаго знакомаго, исходатайствовать ему прощения, оправдываясь в своих поступках тем, что он, как мусульманин, не потеряв чести и не лишившись благословения пророка, не мог оставить без мщения смерть племянника, и обязан был воздать кровь за кровь. Но когда это совершено, то готов сам, вместе с кабардинцами и абазинцами, оставшимися при нем, возвратиться на прежнее место жительства. При этом, между прочим, он объявил, что утопленное орудие приказал в сохранности доставить, ибо ему хорошо известна ответственность за подобныя потери. Лихачев дал обещания и ручательства, какия только мог и считал в праве сделать, и расстался весьма довольный Росламбеком.

На другой день послана была 16-го егерскаго полка рота капитана Волкова, 35 казаков и несколько артиллеристов, под командою майора Пирогова, для извлечения из Кубани орудия.

При Пирогове находился и сам Росламбек, с двумя узденями и переводчиком. Егеря и казаки, оставив оружие и раздевшись, пустились в реку искать пушку, не подозревая близкой опасности. Но как только они занялись этим, Росламбек, дав условный знак поднятием двух плетей, пустился бежать. Засада, лежавшая в лощине у самаго берега, с криком бросилась на наших, и они, не успев добежать до оружия, были побиты. Этой участи избавились только капитан Волков с 8 егерями и барабанщиком; успев засесть в кустах, они удачно отстреливались, получили по несколько ран, но не сдались и были выручены подоспевшею из лагеря помощью. Майор Пирогов, бывший на лихом персидском жеребце, пустился к лагерю. Но черкесы успели ему пересечь дорогу и захватили в плен. Этот достойный офицер, подававший большия надежды, в тот же вечер был убит выстрелом в спину из пистолета, сделанным совершенно неожиданно горским мальчиком, мстившим за смерть своего отца, где-то нашими убитаго. Так кончилась эта ужасная трагедия. Росламбек бежал за Кубань и многие годы продолжал набеги и испил много крови, не насытив свою бешеную азиатскую месть.

Лихачев воротился на линию, – а вслед за тем и остальныя войска вышли из Кабарды и расположились в вершинах реки Малки, у Беломечетскаго поста, для наблюдения за неприятелем; но как дальнейших покушений с его стороны не было, то осенью отряд распущен.

С 3-го декабря по 9-е января 1805 г. Глазенап снова начальствовал над войсками, ходившими за Кубань, для наказания тамошних народов, и «за отличную деетельность, усердие и благоразумныя распоряжения, при произведении экспедиции и к сохранению спокойствия на Кавказской Линии», – как сказано в послужном о службе его списке, – Всемилостивейше пожалован, 1-го марта 1805 г., кавалером ордена Св. Анны 1-й степени, с алмазным украшением.

Кабардинцы, как у них всегда водилось, скоро забыли свои обещания: они опять принялись за хищничество и угнали с Линии скот, и тем вынудили с нашей стороны новую экспедицию.

В начале марта 1805 года, в самое удобное время для овладения их стадами, которые зимою, по холоду и глубине снегов, не могут находиться в горах, а пасутся на равнине за Малкою, уже знакомой нашим войскам, внезапно был собран отряд в станице Прохладной, будто для поисков в Чечню, о чем с намерением распустили слух. В нем находилось до 300 человек спешенных нижегородских драгунов, по невозможности иметь фураж, а казаков состояло более нежели прежде. Выступление последовало ночью на 9-е число, без всякаго шума; переход был назначен в 60 верст, с намерением днем быть в средине равнины, чтобы успеть захватпть их табуны. Так и исполнилось. Горцев застали совершенно врасплох; они и не предвидели опасности. Значительное число голов скота паслось в разных местах. Казаки немедленно захватили почти все стада. На ночлег отряд пришел к Кис-Бурунскому ущелью, при реке Баксане, не ранее часов 10-ти вечера. После сделаннаго огромнаго перехода, по мокрому грунту, от усталости, люди ради были придти на место. Обозы растянулись, даже принуждены были кормить утомившихся лошадей и прибыли только на другой день. В ущельи, где отряд расположился, с правой стороны находится огромный отвесный утес, а с левой – река Баксан, по которой везде броды, а за нею тотчас начинаются отлогия и удобопроходимыя горы. По речке находился большой аул, беспорядочно разбросанный. Следовательно, правая сторона, по своей неприступности, была безопасна от нападения, но левую надлежало сильно охранять. Расположить на ночь пикеты за Баксаном, по горе, было опасно. Поэтому ограничились сильною лагерною цепью вдоль реки, с секретами и резервом. Ночь была очень темная. Едва отряд принялся за ужин, как был встревожен сильною ружейною пальбою. Горцы, спустись по отлогой горе, подошли к лагерю, и с криком открыли пальбу; секреты не дремали и живо отвечали. Суматоха в отряде сделалась общая: думали, что горцы уже ворвались в лагерь. Наконец, с большим трудом, все войска заняли свои места. Беспорядок, в подобном случае почти неизбежный, чрезвычайно затрудняет действия. Артиллерия открыла огонь картечью наудачу, бросив несколько брандскугелей. Однако крупный горошек и живая стрельба, рассыпанных по берегу егерей и гребенцев, скоро разогнали горцев; хотя они после и еще несколько раз повторяли тревогу, постоянно кричали и посылали ругательства. Это продержало отряд почти всю ночь под ружьем. Утром не было и следа неприятеля; но рекогносцировка, произведенная в три стороны, открыла, что далее в ущельи, верстах в восьми от лагеря, находится большой аул, занятый значительным скопищем. Между тем, люди и лошади требовали отдохновения и необходимо было время для распоряжений добытым скотом, который отправили на линию, под прикрытием; потому и отряд должен был остаться на Баксане.

В следующия ночи повторялись такия же тревоги, как и в первую, и хотя наши подвинулись ближе к скалам, но пули долетали и ранили; однако ж солдаты принимали эти тревоги уже за рассеение и не обращали на них внимания.

Секреты лежали с взведенными курками и на прикладе; лишь только появлялась вспышка, наши, как по команде, гремели залпами. При непроницаемой темноте такая перестрелка представляла чудесный эффект, и невозможно было ею довольно налюбоваться.

19-го марта часть отряда была командирована вверх по Баксану для прикрытия фуражиров, в то же самое ущелье, при начале котораго стоял лагерь. Это ущелье постепенно суживалось; дорога шла под утесом справа; с левой же стороны находилась речка, с возвышенным берегом, и горы, у подошвы которых и был раскинут аул, составленный из каменных саклей. Засевшие в нем горцы, пропустив отряд, открыли пальбу по фуражирам, от узкости места очень растянувшимся. Аул от дороги лежал на расстоянии менее ружейнаго выстрела; отчего фуражиры очень терпели, а отряд, зайдя в теснину, не мог им помочь. Наконец фуражиры стянулись, и, с четырьмя батарейными орудиями, заняли обрывистый берег, на котором стоял аул, и открыли огонь – безуспешный, потому что производился снизу вверх. Горцы стойко держались; а доступ к ним был весьма труден. По получении об этом известия, Глазенап двинул в бой почти весь отряд. Пехота перебралась за речку и начала по горе обходить деревню; прикрытие фуражиров делало то же с противоположной стороны, а 6 орудий Донской конной артиллерии, роты полковника Карпова, удачно действовали гранатами. Горцы стали перебегать из дома в дом, и принуждены были оставить аул и удирать в горы. Неприятеля преследовали, с значительным для него уроном. Тем дело и кончилось. Отряд сделал движение к рекам Чегему и Большой Шалухе, не встретив горцев; а как для лошадей не было подножнаго корма; фураж же, какой мог находиться по аулам, был сожжен вместе с домами, то ничего не оставалось, как возвратиться на Линию, – что и последовало, к общему удовольствию.

Таким образом, эта экспедиция была окончена Глазенапом, – по отзыву послужнаго его списка – с желанным успехом, действием военнаго оружия, и ему— по тому же выражению – «за благоразумный распоряжения и отличную деетельность», оказанную при этом, Высочайшим рескриптом, от 12-го августа, объявлено особенное Монаршее благоволение.

Вообще эта экспедиция доставила надолго спокойствие краю, а линейные обыватели получили за потери, понесенныя ими при набегах горцев, удовлетворение отбитыми, во множестве, табунами лошадей и разнаго скота.

Вслед за возвращением из экспедиции, Григорий Иванович был опечален известием о появлении чумы в Грузии.

На Линии еще не успели учредить карантинов, как Астраханская почта привезла страшную болезнь в Георгиевск. При разборе почты, почтмейстерский помощник вдруг упал, почувствовав припадок, а вслед за тем заболело и умерло несколько почталионов. Явились мортусы, названные простолюдинами мазаными (от дегтя, которым они были вымазаны), и крючьями начали таскать людей, чемоданы, бумаги и прочее. Всю губернскую почтовую контору вывели во временный карантин. Люди и многочисленное семейство почтмейстера, почтеннейшаго старичка, померли; его же самого судьба сохранила. Как ни бдительна была принятая предосторожность, но болезнь вскоре начала появляться: прежде на форштадте и в Казанском полку, а потом и в городе. Всякое утро прибавлялось по нескольку домов без окон и дверей, охраняемых караулом. Это значило, что в них кто-нибудь помер, или находились зараженные, вывезенные в карантин.

В цыганском таборе, бывшем под городом, чума взяла несколько жертв. Полковой квартирмейстер Нижегородскаго полка, большой добряк, имел кучера цыгана, который часто посещал своих чернолицых красавиц, и внезапно заболел. Квартирмейстер испугался, но имел неосторожность отдать больнаго, вместо карантина, цыганам, где он и умер. Чрез несколько дней деньщик, ему служивший, также заболел и отправлен в карантин. От этого квартирмейстер уже так потерялся, что бежал из дому ночью, вошел в спальню к адъютанту, когда тот находился в постеле, лег на полу посредине комнаты, имея штоф кизлярской водки в руках и, постоянно из него попивая, курил трубку. Положение адъютанта становилось незавидно. Однако квартирмейстер ушел еще ночью и, по милосердию только Божию, адъютант остался незараженным. Прачка адъютанта – жена музыканта – имела нескольких маленьких детей, и жила с ними недалеко от казарм лейб-эскадрона. Девочка, дочь ее, носила чистое белье в казармы и, придя оттуда, заболела. Тотчас отец, мать и девочка были взяты в карантин, а трое малолеток оставлены в землянке, потому что им в карантине, состоящем из балаганов, слегка прикрытых соломою, по осеннему тогда холоду и ненастью, была бы без смерти смерть. У землянки стоял часовой. Несчастная мать, в припадке чумной горячки, в темнейшую ночь, пробралась сквозь казачью цепь; по инстинкту, пришла в свою землянку к детям и, перевалясь чрез порог, умерла. Часовой, не умевший придумать, что ему делать, дал знать о происшествии дежурному офицеру. Тот, при виде малолеток, выбежавших от испуга на двор и замерзающих на холоде, приказал часовому, не касаясь ни к чему, длинным шестом достать из землянки шубу или одеело, – что и было исполнено; но часовой, сменясь с караула, в казармах заболел, а за ним и еще несколько человек.

Глазенап пришел в отчаяние, узнав, что лейб-эскадрон, предмет его особенных попечений, подвергся заразе.

Упомянем здесь, что в бытность Григория Ивановича начальником линии, все, что на ней было лучшаго, рослаго и красиваго из людей, поступало в его шефский, т. е. Нижегородский полк, и из лучшаго лучшее в лейб-эскадрон. Бог внушил мысль, вывесть эскадрон в лагерь, не смотря на осеннюю погоду, и там совершенно пресечь сообщение между людьми, сделав каждому отдельный шалаш. Две недели провели, таким образом, в лагере, и все было благополучно; а как, при наблюдении подобных предосторожностей, было весьма трудно выполнять неизбежныя служебныя обязанности и продовольствовать людей, то, по очищении всего платья и по внимательном осмотре чинов, эскадрон ввели в казармы, предварительно очищенныя, где подвергли его снова карантину, в строгости соблюдаемому. Этим славный эскадрон был спасен, к чести благоразумнаго начальства.

Казанский мушкетерский полк, в котором незадолго пред тем шефом находился генерал от инфантерия Кнорринг, главнокомандовавший всеми войсками кавказскими, – человек отличных заслуг и свойств души, – по тем же причинам и средствам, был хорош, как гвардия; но, к несчастно, много потерял людей от чумы.

В городе зараза также продолжалась, но менее чем в начале. Каждый вечер после умерших сожигали балаганчики и, по этой адской иллюминации, все знали о числе погибших.

В начале появления заразы, как можно предвидеть, господствовало общее неустройство и беспорядок: ничего не было необходимаго; никто не знал, что ему делать и какия брать предосторожности. Лекаря боялись подступиться к больному; лекарства издали бросали зараженным. Но, впоследствии, учредилась чумная коммиссия, обнародовали правила о предосторожностях, и строго подтверждали, чтобы вещи от зараженных не прятать, а сдавать начальству, которому было вменено в обязанность, по сделании оценки вещам, предавать их пламени; деньги же выдавать выздоровевшим или наследникам умерших. Наконец, объявлено, чему подвергается нарушители предписанных правил.

Из медиков отличили себя два молодые немца: Нижегородскаго полка Геер (из пруссаков) и Казанскаго – Гинафельд, друзья между собою. Верхами, с трубками во рту, они быстро носились по городу в зачумленные домы и по карантинам; своими руками резали карбункулы, растравляли их и делали перевязки. Заболевавшие появлением знаков под мышками или в пахах (карбункулами) были наверно спасаемы, если успевали им произвести нагноение, прежде приступа горячки. К несчастию, часто бывали такия скоротечныя явления, что человек падал вдруг и, мучась злою горячкою, умирал в несколько часов, и только после смерти уже являлись на животе синебагровые знаки, как мак. Этот вид болезни был самый ужасный.

Достойные Геер и Гинафельд много спасли людей от гибели, и приносили везде утешения. Видя их скачущими по городу, все говорили: «Вот едут ангелы-хранители». Они курили беспрерывно табак, и нюхали уксус четырех разбойников, которым обмывали руки после всякаго сообщения с больными, имели на себе белье, обмокнутое в деревянное масло, а дома у них, как и у всех, постоянно курилась пресыщенная соляная кислота. У Геера два деньщика, один после другаго, страдали чумою, и все его вещи были два раза сожжены. К общей радости и к счастию, Бог сохранил этих друзей человечества, прямо заслуживших искреннейшую признательность.

Действие чумной заразы разлилось по Линии и крестьянским селениям. Большая Кабарда страдала еще сильнее, а потому на Линии было покойнее; как не сказать, что «нет худа без добра». Чумная коммиссия распоряжалась благоразумно, и жители, наконец, невольно сознали, что следует только не прикасаться к сомнительному, чтобы быть невредимым. Этим Линия была избавлена от значительнаго опустошения!… Но, некоторые из селений, по прекращении чумы и по очищению, вторично подвергались болезни. Дознано, что они, не смотря на предостережения, зарывали вещи, боясь сожжения их, и, по миновании беды, опять выкапывая, вносили заразу.

В соседних с Грузией владениях Дагестане и Лезгистане, в это время, не смотря на меры, принимаемыя тогдашним главнокомандовавшим, знаменитым князем Цициановым, кипело неустройство, угнетение несчастных грузин; нападения горцев на наши транспорты почти уничтожили торговлю с Астраханью и Кизляром.

Князь Павел Дмитриевич признал за полезное занять Баку и смирить враждебнаго Гуссейн-Кули-Хана. Наши войска готовились занять эту крепость, как главнокомандовавший был изменнически убит.

Несколько времени не было никаких известий об этом происшествии; наконец, чрез горцев, разнеслась молва в Кизляре о бедственном событии и об отступлении войск наших от Баку.

Кизлярский комендант первый донес о том генералу Глазенапу, в Георгиевск. В Тифлисе ничего не знали, а с нашей флотилии хотя и было отправлено донесение, но оно носилось по морю и скоро достигнуть не могло.

Григорий Иванович, не основываясь на одних слухах, послал нарочных в Кизляр, узнать, подтверждаются ли они, и велел отправить гонца из армян к преданному нам шамхалу Тарковскому. Когда же собранныя сведения подтвердили слух, тогда было донесено Государю, с прибавлением, что о наших войсках, бывших в походе, известий нет никаких. Из Петербурга прислали Высочайшее повеление Глазенапу вступить в начальствование краем, впредь до назначения главнокомандующего. Фельдегеря летали беспрестанно с вопросами о войсках, без вести пропавших, пока, наконец, получено было подробное донесение о случившихся бедственных последствиях, и что отряд отправился в Кизляр.

Кончина незабвеннаго князя Цициапова имела печальныя влияния на целый край. Князь Цицианов обладал необыкновенными военными и административными способностями, энергиею и непреклонною волею, и умел вселить страх в неприятелей России. Грузия впала в уныние при виде врагов, возникавших со всех сторон. Персияне, собрав значительныя массы войск, мечтали вытеснить нас из-за Кавказа; мусульманския провинции колебались; горцы готовы были действовать заодно с нашими врагами и становились дерзостнее в своих набегах. Отряд, находившийся под Баку, состоял из 12-ти орудий и 1804 человек, из которых выбыло от болезней и в схватках с неприятелем 301 человек.

Сверх того распутица, недостаток продовольствия, болезни, употребление обоза на дрова лишили отряд всякой возможности идти в Грузию, вынудили сесть на суда Каспийской флотилии, стоявшей на Бакинском рейде, и отплыть на остров Сару.

В таком невыгодном положении находились дела, когда Григорий Иванович принял главное начальство над войсками и краем. Не смотря на все затруднения, он умел их вести успешно почти около года, до самаго приезда новаго главнокомандовавшаго, графа Гудовича.

Глазенап начал тем, что тотчас предписал: для отражения нашествия персиян на Грузию и на восточный Дагестан составить отряды войск, под начальством генералов: Несветаева, Портнягина, Небольсина и Корягина, достойных учеников князя Цицианова. Все эти отряды не могли быть значительны, по недостатку войск в Грузии.

В то же время, сам он неутомимо трудился по званию временнаго главнокомандующего, и помышлял об отмщении Баке, для чего вошел в сношение с шамхалом Тарковским, имевшим тогда чин генерал-лейтенанта и орден Св. Александра Невскаго, Дом и владение котораго, поддавшиеся России при Петре Великом, были неизменно нам преданы.

Но для вернейшаго успеха в своих действиях, Григорий Иванович прежде всего решился овладеть Дербентом, считавшимся ключем Персии, вратами Каспия.

Известно, что этот город в 1722 году был взят Петром Великим, Который Сам избрал ему хана. По смерти этого хана назначен был от Надир-Шаха султан, а потом от народа был избран хан, который управлял до 1766 года. В это время Дербент был покорен Фет-Али, ханом Кубинским, а при сыновьях этого последняго был подчинен влиянию России. Таким образом, в 1793 году, хан Дербентский, по собственной его просьбе, принят под наше покровительство. Но вскоре после этого, вследствие побед Аги-Мухамед-хана, повелителя Персии, Дербент взволновался, а потому в 1796 году был покорен графом Зубовым, при чем был взят в плен и тогдашний хан Ших-Али.

Но великодушие главнокомандовавшаго и ханское достоинство избавило этого сатрапа от участи, следовавшей мятежникам. Ших-Али, с своей стороны, ничего не опустил также, чтобы заслужить благоволение русских: он жестоко порицал непостоянство и вероломство свое, выхвалял, с тонкостию политика, мудрость нашего правительства, говорил, что должно считать за счастие быть в подданстве Великих Самодержцев России и служить им рабски до последняго издыхания. Такою вкрадчивою лестию, открытым лицом и несколькими благородными поступками, он заслужил полную доверенность у наших начальников; арест его был ослаблен; он становился час от часу живее, любезнее и, наконец, бежал и овладел опять Дербентом. По милосердию Императора Павла, Ших-Али, в 1799 году, был снова принят в подданство России, утвержден Дербентским и Кубинским ханом, и даже пожалован в 3-й класс. Потом власть его распространена и над Бакинским ханом.

Такое великодушие не исправило Ших-Али, и он не перестал действовать коварным и двусмысленным образом против России. Во время экспедиции генерал-майора Завалишина к Баку, предшествовавшей походу князя Цицианова, Ших-Али, с значительным войском, явился на помощь к осажденным. Заняв Баку, он объявил Завалишину, что хотя этот город поручен ему по Именному повелению, но если начальник десантных войск действует против него с оружием, то он, с своей стороны, готов содействовать, как верный подданный Его Императорскаго Величества и просил уведомить о причинах экспедиции. Завалишин, в ответе своем, изъяснив повеление главнокомандовавшаго, требовал, чтобы Ших-Али, если имеят власть, принудил бы Бакинскаго хана сдать город, присовокупляя к тому, что желает решительнаго отзыва. Ших-Али, не находя уже возможности продолжать свои переговоры, отвечал, с обыкновенною его хитростию, что сдать крепость и впустить в нее русский гарнизон не может, по той причине, что Баку поручена ему по Высочайшему повелению и готов сам отвечать пред Государем. Завалишин, не находя никакой возможности силою заставить крепость сдаться, объявил письменно Ших-Али, что, не имея повеления почитать его за неприятеля, предоставляет ему оправдываться в этом действии, за которое потребуется с него строгий отчет; и, вслед за тем, удалился из-под Баку.

Эта неудача, вместе с коварными поступками Ширванскаго хана, побудили князя Цицианова предпринять лично поход в Каспийския владения, кончившийся несчастною его кончиною. Злодейство, как у нас было известно, совершилось также по совету Ших-Али.

Персидский шах, считая Дербентскаго хана одним из надежнейших опор своего государства, старался поддерживать в нем такой дух сопротивления, и постоянно посылал ему подарки и деньги, для найма лезгин, на случай нападения Русских на Дербент. Но хан ни мало не заботился даже о собственной безопасности. Увлеченный, как бы неизбежным роком, эти подарки и деньги он расточал на сладострастныя и роскошныя пиршества и осыпал ими своих любимцев. Погрузись во все пороки и злодеения, он похищал девиц, лучших красавиц в Дербенте, отнимал жен у отчаянных мужей и после со смехом отсылал их обратно; ни слезы красавиц, ни бешенство мужей, ни просьбы отцев и матерей не смягчили сладострастнаго деспота. С злобным смехом смотрел он на отчаяние своих жертв, хладнокровно внимал крику мятущихся граждан и, в часы ярости, лишал жизни знаменитых беков, богатейших купцов и почетнейших духовных, осмеливавшихся говорить ему правду. Негодование против него час от часу усиливалось и переходило в мятеж; но хан, ослепленный своим могуществом и надеесь на помощь персиян, презирал неудовольствие народа и продолжал заниматься пьянством и развратом. Между тем, туча висела над его головою и готовилась разразиться.

Шамхал Тарковский, исполняя желания Глазенапа, чрез своих агентов, подстрекал начинавшееся волнение, внушая жителям, что если они хотят удержать свои головы, то впустили бы в город русское войско и предались Великому Самодержцу, который один в силах доставить им жизнь покойную. Ответ дербентцев был удовлетворителен, и они убеждали поспешить присылкою войск.

Глазенап, сделав об этом донесение Государю, в ожидании Высочайшей воли, сосредоточил при Кизляре отряд из 3000 человек и сделал распоряжение, чтобы Каспийская флотилия, состоявшая почти из 200 военных и транспортных судов, взяла из Астрахани осадную артиллерию, снаряды, провиант, а при Складко-Еричной пристани посадила десантныя войска из остатков отряда, бывшаго с Цициановым, добавленнаго и освеженнаго в Кизляре. Флотилия долженствовала явиться к назначенному сроку на рейде Дербентском.

В апреле месяце 1806 г. отряд перешел на заграничную сторону, расположился в выгодном месте, при рукаве Стараго Терека и простоял здесь более месяца, ожидая разрешения из С.-Петербурга и доставляя время флотилии и десанту изготовиться.

Свобода от трудов, хорошее время года и невиданное изобилие стерлядей, осетров, шамай и всякой другой прекрасной и вкусной рыбы совершенно раскормило солдат, и больных почти вовсе не было, вопреки изъявляемаго медиками предостережения. Люди беспрестанно купались в реке, рубашками ловили рыбу и запаслись сушеною и вяленою для похода.

Предположение взять Дербент и следовать на Баку было тайною Глазенапа, скрываемою столь тщательно, что кроме Григория Ивановича, о нем знали только переводчик Мещеряков и, может быть, Александр Иванович Кривцов, бывший его адъютант и правитель дел; но им было запрещено об этом говорить.

В исходе мая отряд тронулся. Молва, предшествуя быстрому его движению, распространила известие, что Русские идут к кумыкам или на чеченцев! Но, вскоре, прошли Казикумыкское владение, преданное России, перешли реку Сулак и подошли под дружелюбные Тарки – к городу, расположенному по скату Кавказских гор амфитеатром и, разумеется, в приятном беспорядке. Шамхал сделал отряду парадную встречу с своим войском, простиравшимся до 1000 человек, опрятно одетых, богато вооруженных и на добрых персидских жеребцах.

На другой день он посетил наш лагерь. Войска стояли на линейке и караулы отдавали ему честь, как русской службы генералу и владетельной особе. Свита при нем была многочисленная и отборная. С своей стороны, он пригласил к себе на обед весь генералитет, штаб- и обер-офицеров.

Шамхалу отправили почетный караул, и все, кто желал и не был в должности, пустился в город и во дворец. Народ помещался на крышах и говорил дружелюбно свой «салей-малей-кум-баяр-якши». Женщины, вообще пригожия, особыми группами лепились на крышах и очень всматривались в наших и, когда ревнивцы их находились подальше, то русских хвалили, говоря: «Урус-якши».

Строения дворца каменныя и обширныя были окнами обращены в просторные дворы, посреди которых находились бассейны с светлою водою, искусно обделанные камнем.

Палаты эти, отличавшияся большою простотою, состояли не из зал, а из длинных казарм, одна подле другой. Мебели и украшений не находилось никаких, кроме низеньких диванов, покрытых коврами. Столы, соответственно диванам, были также низенькие и их, обремененные пилавом и бараниною, вносили и ставили пред гостями. Кроме того, подавали разныя жаркия из птиц, рыбу, водку и вареное виноградное вино, не совсем вкусное, а отличные фрукты и ягоды услаждали вкус. Потом следовали возлияния ароматических жидкостей и масл. Наши офицеры наелись, напились и навеселе пустились бродить по строениям и дворам. Многие домогались проникнуть на тот двор, где находился гарем, но это, как заповедное место, видеть запрещалось. Отвесная и даже несколько выдавшаяся скала торчала над дворцем и, казалось, хотела его раздавить. Офицерам рассказали, что несколько одалисок слетели оттуда, в мешке, за обнаруженную неверность. В это время у шамхала находилось 12 жен и до 100 наложниц: грузинок, черкешенок, армянок, жидовок и персиянок. Строение гарема было двухэтажное, довольно красивое, с цветисто-раскрашенными галерееми и занимало три стороны двора, посреди котораго находился бассейн, щегольски и изящно обделанный тесаным камнем, с прекрасными сходами к нему и скамейками. Тут красавицы плескались в воде, чистейшей хрусталя, а шамхал украдкою смотрел из окна, лаская свою пресыщенность.

Шамхал, слыша частыя напоминания, что он наш генерал, почувствовал, может быть, уже некоторую обруселость, и желая выразить свою любезность, решился стряхнуть, на этот раз, узы азиатских обычаев, и предложил Григорию Ивановичу, с немногими из офицеров, осмотреть свой гарем. Представляя своих жен, он сообщал посетителям подробности об их достоинствах. Когда его спросили о числе детей, шамхал стал в тупик, зная об этом менее всего. Жены, виденныя нашими офицерами, были не слишком привлекательны, а некоторые даже в летах. Одалиски, – это другое дело!.. Оне были одеты довольно нарядно и стояли длинным строем по галерее с опущенными головами. Шамхал повелительно приказал им снять покрывала, что и исполнено, будто неохотно. Наши увидели ряд красавиц с огненными глазами, стройных и некоторых еще очень молодых. Азиятцы, считая этих дев товаром, не слишком с ними церемонятся. Шамхал пропускал сладкия шуточки на их счет и спрашивал настойчиво Глазенапа, которая из всех наиболее ему нравится, и Григорий Иванович должен был указать на черкешенку, очень хорошенькую.

Вообще угощение, оказанное шамхалом, особенно последнее, осталось в памяти у присутствовавших и служило долго материалом для разговоров и мечтаний в труженической их жизни.

Поход был еще загадкою для всех, да и кто же мог вообразить, что горсть войска шла брать Дербент, – эту необоримую твердыню, врата Персии, которую Петр Великий и граф Валериан Александрович Зубов покоряли с целыми армиями. Однако, отряд двинулся по прямому туда пути; шамхал Тарковский присоединил к нему свое войско.

В Дербенте имели постоянныя известия о всем этом и, по мере приближения русских, оживали угнетенные граждане. Наконец, когда отряд наш был недалеко, пламя бунта вспыхнуло, и хан одному только поспешному бегству обязан был спасением от мести озлобленнаго народа. Постыдно оставил он Дербент, не думая об его защите; но, в минуту отъезда, еще грозил городу ужасным мщением, обещая в скорости возвратиться с новонабранным войском. Граждане, в ту же минуту, отправили к Русскому войску аманатов, предавая себя в совершенное подданство России и прося скорейшей помощи, на случай неожиданнаго возвращения злобнаго хана.

Не зная достоверно о происшедшем в Дербенте, и имея еще в свежей памяти пример вероломства с князем Цициановым, Глазенап не вдруг решился на просьбу аманатов, и отложил бы, может быть, это дело до утра, если бы не вмешался генерал-майор Лихачев, шеф 16-го егерскаго полка. Он, зная дух азиатцев, убедил Григория Ивановича послать небольшой отряд казаков к ожидавшим дербентцам, представляя, что тут всякая медленность не у места, что колебание и нерешительность могут произвести и в самых аманатах недоверчивость к русскому войску, а тем самым затруднить взятие города.

Глазенап согласился на эти доводы, и сам Лихачев— отважный герой, славившийся своею деетельностию, храбростию и дальновидностию, – отправлен был в Дербент, с шестьюстами казаков и 1 трехфунтовым орудием. «Честь – мой бог; я умру, если должно, чтобы я умер, стараясь о пользах своего отечества», – сказал храбрый генерал, прощаясь с окружавшими, вскочил на коня и скрылся в ночной темноте.

Перейдя около 60 верст в одну ночь, на рассвете Лихачев появился под стенами Дербента, к крайнему удивлению жителей, вовсе не ожидавших такой поспешности и едва веривших глазам своим. Не въезжая в город, он остановился и послал некоторых из бывших с ним аманатов объявить бекам и старшинам, что просимая ими помощь готова, и чтобы они вышли к нему.

Жители устремились навстречу своим избавителям. Стечение их беспрерывно увеличивалось, и вскоре все пространство между отрядом и городом покрылось народными толпами, образовавшими как бы живую улицу. Главнейшие из беков и старейшин также поспешили выехать и, поздравив генерала с прибытием, просили покровительства России.

Это происходило 21-го июня. На следующий день прибыл сам Глазенап, со всем отрядом, и был также приветствован радостными кликами народа. Ключи ему поднес столетный старец, бек, участвовавший в поднесение их Петру Великому. 23-го совершено было молебствие и, при пушечном и ружейном громе, пето «Тебе Бога хвалим» и многолетие Государю Императору. Наконец, 24-го, старшины города и знатнейшие из беков приведены к присяге на верноподданство Его Императорскому Величеству.

Никто даже из победителей, – как свидетельствует один из действователей, – не мог себе верить, чтобы все это случилось на самом деле. Знали важность Дербента и слабость своих сил, и потому тем более усердно поздравляли один другаго; а как приятно было смотреть, – продолжает тот же очевидец, – на почтеннаго начальника, незабвеннаго Григория Ивановича, принимавшаго поздравление и общее удивление. Не многим удавалось занять такой оплот на вечныя времена, с целою областию, без потери и одного человека и у народа, на уверения котораго полагаться было невозможно. Это обнаружило ловкость пользоваться обстоятельствами, решительность и зрелое соображение, особенно заслуживавшее внимание, имея перед собою, тогда животрепещущий, пример вероломной Баки. Нелицемерная преданность дербентцев Российскому Престолу оправдана пятидесятилетием. Ни Казимулла, ни Шамиль, восставившие против нас Дагестан и горцев, обитающих против леваго крыла Линии, не могли поколебать верности новых подданных. Это наипрочнейший памятник заслугам Григория Ивановича.

Ших-Али-хан поспешно бежал в город Кубу, к его владению принадлежавший, и за ним последовали не многие из преданных ему лиц. Дербент был чист от подозрительных людей. Алпано-Беку, как достой нейшему из граждан, поручено управление городом, по их обычаям, под личным наблюдением Глазенапа. Войско наше обходилось с жителями дружелюбно и, к отраде несчастных, истерзанных обывателей, воцарились незыблемая тишина и порядок.

Не вдаваясь в описание Дербента, скажем только о том, что свидетельствует о важности заслуги Глазенапа, и что относится к пребыванию нашего отряда в городе.

Дербент, как известно, лежит под 42° 3’ 40» с.ш. и 65° 56’ в.д., в расстоянии около 500 верст от Кизляра и занимает собою узкий проход между Табасаранским хребтом, – одной из отраслей Кавказа, и Каспийским морем. Обойти его горами чрезвычайно затруднительно, а с обозами и тяжелою артиллериею, в то время, было даже невозможно. Табасаранское ущелье почиталось проходимым только для пехоты, основываясь на его проходе отрядом Булгакова, посланнаго графом Зубовым; – но о трудностях, испытанных при этом, тогда еще живо помнили.

Дербент в 1796 году. По рисунку Г. Сергеева

Город стелется по берегу моря узкою полосою с запада на восток, амфитеатром по скату горы. С трех сторон он обнесен высокими и прочными стенами, из которых северная и южная имеют между собою расстояния— в восточном конце 480, в западном 120 сажен, а в длину – до трех верст. Оне продолжаются к востоку на несколько сажен в море, по отмели; в юго-западном же направлении подымаются на крутой утес, возвышающийся на 160 сажен, и соединяются с цитаделью, или замком, называемым «Нарындж-Кале», который, как будто бы, висит над городом и служил местопребыванием ханов. Юго-западная сторона этой цитадели возвышается над стремниною, у подошвы которой течет быстрая речка, и считалась формально недоступною; с прочих сторон она обнесена стенами с башнями.

Вообще стены окружающия Дербент так высоки (до 6 сажен) и сложены из камней столь огромных, что невольно заставляют подумать: какою силою последние добыты, какими средствами передвинуты на место и подняты на высоту? Масса их так крепка, что ядро из осаднаго орудия ударяя – отскакивало, оставляя по себе простое пятно, и можно было отколоть кусок камня только попав несколькими ядрами в одно место. Граф Зубов много громил стены, но бреши не мог сделать.

Над отмелью, по которой стены вдаются в море, в то время, у начала их находилось очень большая глубина. Сверх того, чтобы затруднить с этой стороны доступ в город и отдалиться от выстрелов, не доходя до моря сажен за 120, выстроена стена с обороною, за которою с запада и начинались жилища.

Первоначально войска расположились в нижней части города, но теснота места, сгущенный воздух, вследствие закрытаго от ветров стенами положения города, жар доходивший до 40°, вместе с появлением тарантулов, скорпионов и злой мошки, почти невидимой, но жестоко кусающей, в несколько дней довели отряд до отчаяннаго положения. На людях открылась чесотка и многие были укушены тарантулами. Поэтому отряд перевели за город, к берегу Каспия, в ханский сад. Тень, прекрасный воздух и купанья в море всех оживило. Досталось, однако же, садам Ших-Али-хана и бежавшим его сообщникам.

Ханский дворец и многие другие строения для гарема, придворных и для войск, расположенныя в Нарындж-Кальском замке, истинно недостунном, не имели никакого убранства. Все было увезено. Во дворце поместился Григорий Иванович. Из окон комнат, им занимаемых, были превосходнейшие виды: с огромной высоты замка, господствующей над городом, море, сады, живописныя окрестности открыты на неизмеримое пространство.

Наконец, приводим слова одного из приближенных Григория Ивановича о тогдашнем понятии военной важности завоевания. «В построившем Дербент, кто бы он ни был, – говорит этот участник славнаго подвига, – обнаруживается знакомство с стратегиею тем, что выбран такой пункт, который замыкает путь в Персию; потому что, не взяв крепости, невозможно пройти нигде, кроме по Военно-Грузинской дороге, сделанной нами уже в царствование Императора Александра I-го; но по этой дороге ужасныя горы, а тут равнина по берегу моря. Если стены исправны и вооружены, а гарнизон снабжен боевыми и съестными припасами достаточно, то нет никакой возможности овладеть городом блокадою. Осаду же, хотя какую, Дербент выдержит, потому что, строение все каменное, гореть нечему; а каменистый грунт делает невозможными производить траншейныя работы. Конечно, – прибавляет он, – берутся и не такия крепости, можно взять Гибралтар и Свеаборг; но это другое дело, и под правило не подводится».

Действительно, строение было в то время все из камня и состояло из зданий высоких, с плоскими крышами, залитыми каким-то составом, устойчиво противившимся мокроте и огню. Что жители не боялись пожару, свидетельствовало обыкновение сожигать сор на улицах, вообще узких и кривых. Все домы были на азиатский образец: окнами обращены на дворы, и во внешних стенах редко имели отверстия, кроме дверей. Высота некоторых домов превышала крепостныя стены. Между строениями не находилось красивых и особенно заслуживавших внимания. Торговлю Дербент производил незначительную, но сбор таможенный, от проходивших караванов, доставлял хану довольно хороший доход. Жители были по виду суровы и менее гибки и просвещенны, чем кизил-баши, но одинаково с ними ревнивы. Жен своих они крепко запирали и зорко смотрели. Наши могли встречать женщин только у фонтана, при проходе их в сады, кругом города раскинутые, и на кладбище, куда целыя семейства ходили для поминовения. Если при них не случалось мужчин, то оне откидывали чадры, затрогивали наших своими приветствиями и похвалами. Хотя некоторые ловеласы в отряде и говорили о своих победах, но это подвержено сомнению, и вернее можно сказать, что женщина в Дербенте была предметом недоступным.

Мужчины были повидимому набожные и охотники до духовных бесед с своими ахундами и муллами: часто, в летнюю пору, в таких беседах на улицах, они проводили время до поздняго вечера, сидя большими группами по прилавкам в непроницаемой темноте; ибо южныя ночи, темныя сами по себе, в Дербенте еще темнее от узких улиц, сверху закрытых, в предохранение от солнечнаго зноя. Не смотря на это благочестие, многие из жителей позволяли себе дикое и отвратительное удовлетворение страстей. Лица, промышлявшия развратом, почти явно торговали собою на улицах. Несколько раз, даже русские подвергались опасности сделаться жертвою общаго развращения. Однажды офицеры собрались, большою кампаниею, из лагеря купаться в садовом бассейне, и отправили, вперед, молодаго деньщика с разными принадлежностями. По дороге его остановили человек шесть персиян и уговаривали на преступление, показывая подарки, и когда не удалось его соблазнить, то хотели достигнуть своего намерения угрозами и стращали кинжалами. К счастию, в самую критическую минуту, когда бедный деньщик с трудом уже защищался тазом – единственным оружием, случившимся при нем, показались офицеры. Негодяи опрометью пустились бежать в густоту смежных садов, и хотя были преследованы, но успели скрыться. Другой раз, еще в большей степени, угрожала такая же опасность одному юнкеру, и он только чудом спасся.

Почетные жители и ученые старались заводить знакомство с нашими офицерами, из которых некоторые занимались даже прениями с стариками философами; последним, обыкновенно, предшествовали слуги, важно несшие на головах огромные фолианты истории и стихотворства. Судили много и долго, но результат всего этого покрыт неизвестностию.

Среди такого препровождения времени, наши с нетерпением ожидали появления Каспийской флотилии с десантом, тем более, что подвижной провиантский магазин и фуры опустели. Нижним чинам уменьшили порции сухарей, от 1 % фунта до одного фунта, а на усиление приварка не было средств. Глазенап постигал, что опасно изнурять людей, долженствовавших еще побеждать многие труды, и потому прибегал к крайним мерам. По его распоряжению конфисковали поля ханския и бежавших его сообщников, на которых, к счастию, хлеб уже созрел. Солдаты сами жали, молотили и мололи пшеницу и ячмень. Из смеси обоих сортов муки хлеб выпекался очень хорошо, но не было возможности довести порций до полнаго количества. Изнурение, а потом разныя болезни подкрадывались незаметно.

Наконец, с высоких стен цитадели, караул дал знать, что далеко в море видны несколько парусных судов. Все бросились смотреть, и долго находились между страхом и надеждою.

Однако, действительно, одно за другим, начали появляться суда, и вскоре насчитали их 18. Вслед за тем появились клубы дыма, вылетавшие, в чем нельзя было сомневаться, из жерла орудий, хотя звука не было слышно за отдаленностию. Это был салют русскому Флагу, гордо развевающемуся на главной башне замка, с бомбардирскаго корабля «Гром», находившагося под командою капитана 1-го ранга Веселаго, начальствовавшаго всею флотилиею. Со стен Нарындж-Кале приветствовали дорогих гостей из 36-фунтовой пушки, оставшейся в Дербенте, кажется, еще от времен Петра Великаго. Вскоре фтотилия бросила якорь; но, по мелководию рейда, не ближе 10-ти верст от берега. Сообщение тотчас открыто: прежде всего перевезли провиант, потом войска десанта, и, в заключение, крепостную артиллерию для вооружения цитадели. До 1000 человек тащили наших «матушек» в гору и ставили на приготовленныя места.

Закипела деетельность приготовлений к походу. Все знали, что покорение Дербента было особенно важно и тем, что, передавая в руки наши остатки исполинской стены, загромождавшей проход между горами и морем, что, делая нас обладателями ключей от железных ворот Персии, открывало возможность проникнуть в Баку, и тем оказать помощь войскам, расположенным в Грузии, развлекая внимание Аббас-Мирзы.

Тотчас по взятии Дербента отправлен был в Петербург адъютант Григория Ивановича – Александр Иванович Кривцов (после в отставке генерал-лейтенант) к Государю Императору с донесением о покорении города и для поднесения Его Величеству ключей. Монарх удостоил высокаго своего благоволения некоторых, – например из Нижегородскаго полка полковника Сталя и адъютанта Глазенапа, прапорщика Броневскаго. Сверх того, в Высочайшем приказе по армии от 21-го августа 1806 года тоже повторено. Орденов никому не было пожаловано, а сам покоритель Дербентской твердыни, Григорий Иванович, получил бриллиантовую табакерку и три тысячи рублей ассигнациями в год пенсии, покуда будет оставаться в службе на Кавказе. «Готов побиться, – прибавляет один правдивый участник похода, – что все были довольны и никто не тужил».

Между тем храбрые отрядные генералы вытеснили персиян из Грузии с большим уроном, а Несветаев и Карягин, поразив находившуюся против них часть персидских сил, прижали неприятеля к горам Дагестана близ города Кубы, где персияне, ограбив жителей и изнурив кавалерию, побоялись встретиться с Глазенапом, несравненно их слабейшим, и бежали в Персию. Города Куба и Баку, устрашенные успехами нашего оружия, прислали своих депутатов с предложением о сдаче и моля о помиловании.

Среди этих блестящих успехов, назначен главнокомандующим на Кавказе генерал-фельдмаршал граф Иван Васильевич Гудович, а командующим войсками на Кавказской линии – генерал от инфантерии Сергей Алексеевич Булгаков. Новый главнокомандовавший поспешил отдать повеление, чтобы отряд из-под Дербента не трогался до прибытия Булгакова, который должен был принять от Григория Ивановича команду. В войске выразилось общее непритворное сожаление, что оно теряло достойнаго, любимаго и покрывавшаго себя важными заслугами старца, остававшагося только при 200 человек своих Нижегородских драгунов. Надобно знать, что граф Гудович не любил Глазенапа, по каким-то частным отношениям, еще со времен Задунайскаго и Потемкина. Почтенный Григорий Иванович был непоколебим в исполнении своего долга и утешался тем, что план его завоеваний утвержден, хотя и не самому ему суждено привести его в исполнение. Наконец и Булгаков приехал, привезя с собою сына фельдмаршала, генерал-майора Кирилла Ивановича. Отряд выступил по дороге к Кубе, оставя в Дербенте надежный гарнизон. Неприятель нигде не показывался, хотя наши проходили леса, занимавшие пространство верст в 60. Это истинный сад, рукою Божиею насажденный. Огромныя шелковицы и грецкой орешник, груши, сливы и другие плодовитыя деревья, увитыя виноградником и обремененныя вкусными плодами, представляли обильное угощение нашему войску, утомленному зноем. Знаменитую реку Самур, имеющую крутые берега, чрезвычайно быстрое течение и чрез которую, весною и летом, когда вода на прибыли, с трудом можно переправиться, – одним словом стоющею ворот Персии, – отряд перешел вброд по убылой осенней воде, т. е. в удобное время; но и тут солдат отрывало от перетянутаго каната и валило с ног лошадей.

Приблизясь к Кубе, сентября 25-го в сумерки, войска остановились, не переходя речку, протекающую у города, в жидовской деревне, которую дограбливал Ших-Али-Хан, а за ним казаки. Жиды везде одинаковы. Они производили гвалт точно на тот же лад, как в каком нибудь польском местечке. Но как эта вечерняя серенада не понравилась начальникам отряда, то были посланы войска выбить грабителей, что скоро исполнено, и отряд провел спокойную ночь. По утру перейдя речку, стали у Кубы, – города тогда небольшаго, обнесеннаго глиняною стеною. Жители разбежались. Незадолго до нашего прихода Шах-Заде, с войском из 35,000 человек, пировал в Кубе с Ших-Али-Ханом; но устрашась преувеличенных слухов о нашей сухопутной и морской силе, он не решился на бой и отступил, оставив хана, укрывшагося в горах. В городе не только не найдено никаких продовольственных припасов, но не было и травы, а конница Шах-Заде съела даже все плетни; наши лошади околевали с голоду на привязи.

Жители были в полном сочувствии с дербентцами относительно своего хана. Ших-Али, будучи в непрерывной горячке от кизлярской водки, которую придворные льстецы подносили ему в изобилии, постоянно вел себя отвратительно неистово, раздражая постепенно лучших граждан. Благонамеренные и истинно хану преданные люди, которые могли ему служить верно и давать благие советы, происками негодяев были отдалены или умерщвлены, и Ших-Али погряз невозвратно в пучину зол. При таком расположении духа кубинцы, видя у себя хана, поддерживаемаго только несколькими кровожадными клеветниками, получив приказание оставить город и со всем имуществом убраться в лес и близлежащия горы, повиновались этому до прибытия наших войск. Но когда сообразили, как наши дружелюбно обходились с дербентцами, как хорошо устроено их положение и притом получив сведение, что хан, под предлогом умышляемой ими измены, собирается сделать на них нападение и ограбить, то прислали просить генерала Булгакова поспешить доставить им защиту и возможность возвратиться в свои дома. Отряд тотчас встрепенулся и, вслед за проводниками, беглым шагом пустился в горы.

Семейства кубинския въючили на ишаков и арбы детей и свои пожитки, распрятанныя в разных трущобах, и встретили наших с хлебом и плодами, уничиженно кланяясь, будучи не совсем чужды страха. Их успокоили и выпроводили в город. Нападения от неприятеля не было, и войска двинулись обратно. Город наполнился жителями; ему дали гарнизон и выступили к Баке.

Море отдалено от Кубы на значительное пространство. В Баку вело две дороги: одна по горам, трудная для обозов, другая степью. Булгаков избрал последнюю. По ней иловатый грунт в мокрую пору непроходим. Ни леса, ни кустарника не находится, и бурьян служил отряду дровами. Кое-где виднелись запустелыя деревни. Сарачинское пшено было уже убрано, а обыкновение напускать воду на пашни, по иловатому грунту, делало их недоступными, потому что можно было формально утонуть. Дорога, оставленная между полями, была узка и чрез канавки не везде находились мосты. Постоянно было много хлопот с артиллериею и обозами, тем более, что лошадей сильно изнурила бескормица. Изредко находили кучи обмолоченнаго проса и набирали его для людей и лошадей. Солдаты толкли зерно, сделав в земле яму, просеевали в руках и варили кашу. Находили также в ямах разные фрукты и овощи, и мигом все съедали. Хозяев даже и не благодарили, и они украдкою, из за гор, с кислыми минами, посматривали на такое распоряжение их запасами. После нескольких трудных переходов, отряд снова приблизился к Каспию, влажным своим дыханием прохладившему уставших людей. Купанье их оживило. К морю прилегают высокия горы Биш-Бармак или пять пальцев; один из них уродливо торчит на суше, а четыре высунулись из хляби морской, как страшилища для мореходцев. На горном пальце, старшим братом называемом, наши осматривали крепость, сооруженную Петром Великим, и дорогу к ней, сделанную также по повелению бессмертнаго Монарха. Все дивились, как деды чудо-богатыри могли туда забраться. Эта крепость оказалась оставленною, и Булгаков также не счел нужным ее занимать.

Продовольствие отряда продолжало быть скудным; особенно страдали от недостатка его лошади: оне ложились и отказывались идти, так что, при малейшем возвышении или грязи, люди тащили на себе обозы. Однако же, наконец, находились уже в одном переходе от цели. Тогда отправлен был легкий отряд для рекогносцировки. Крепость, по его донесениям, казалась в грозном виде; в ней все, что было на ногах, вооружилось. Но сам Гуссейн-Кули-Хан, предчувствуя неотразимую беду, решился бежать с своим двором и главными сановниками, особенно когда завидел русскую флотилию, приближавшуюся к городу. К несчастию, суда наши, от бури, едва все не потерпели крушение и были разъединены. Первый подошел к Бакинскому заливу бомбардирский корабль «Гром», растерявший свои гребныя суда. Ночью, под самым его бортом, проплыл хан на киржимах, спасаясь из города, и не было возможности этому воспрепятствовать. Вслед за тем, жители решили сдаться на милосердие победителей, клянясь, что убийцею князя Цицианова был один хан с его клевретами, которых уже нет в городе.

Ночью 2-го октября отряд приблизился к стенам Баку. Крепостная артиллерия гремела в честь Русских, и кругом, вместо иллюминаций, горели ярко подсветы, – зажженные лоскутья, обмокнутые в нефть. На другой день поутру весь народ, предварительно обезоруженный войсками, занявшими караулы в городе, явился пред нашим строем, предшествуемый армянским духовенством, в полном облачении, с крестами, св. иконами и хоругвями. Персияне находились в таком страхе, как бы к смерти приговоренные. Старейшины поднесли Булгакову ключи, и народ, по своей вере, присягал пред батареею на верноподданничество Государю Императору.

Вид Бакинской крепости. XVIII век

Производили по городу розыски о злоумышленниках, но, кажется, все остались правы. В ханском дворце, который очистили для Булгакова, обратили внимание наших офицеров историческия картины персидских войн, писанныя весьма искусно на стенах масляными красками и раззолоченныя. Их для победителя откололи от стен длинными долотами, и некоторые даже, к удивлению, не попортились. Вообще этот дом выказывал богатство: двери и рамы краснаго и чинароваго дерева, много дорогих ковров, шелковых материй и даже, против азиатскаго обыкновения, находились зеркала. Видно было, что хан очень не торопился выездом. Всему этому добру досталось порядком, и наши так подчистили, что ничего не осталось.

Караван-сараи были наполнены разными товарами: персидскими, индийскими и даже русскими шелковыми материями; бурметы, терма-лама, ковры высокой работы и ценности, бирюза, жемчуг и разные цветные камни, золотыя и серебряныя изделия находились в них в изобилии. Персияне бросились на наше серебро, с обманом обменивая его на свои абазы, весьма легковесные и низкой пробы, и принялись из наших рублей перечеканивать свою мелкую монету; но это скоро воспретили.

Торговля бакинцев с внутренними областями Персии, Индиею и Россиею, в Астрахани и Кизляре, была значительна. В заливе постоянно видны были киржимы, перевозившие товары.

Купечество персидское и армянское – последнее в особенности – показалось нашим очень ловким, гибким, придерживавшимся правилам мошенничества, и в плутовстве далеко образованнее дербентцев. Купцы и граждане всем генералам подвели персидских жеребцов. Один только Григорий Иванович не принял, по вкорененной привычке не брать ничего чужаго. Это правило переходило у него даже за педантство: много или мало, ему было все равно. С привычкою такою, казалось, родился этот беспримерный человек и с нею он и умер, беден, как солдат, но с чистою совестью.

Положение Баку оказалось и невыгодным, и некрасивым: место плоское, воды хорошей не было вовсе. В городском водохранилище собиралась вода или дождевая, или проведенная издали трубами; но солонцеватый грунт и подпруживание с моря делали ее неприятнаго вкуса. Садов кругом находилось множество; в них виноград различных родов и превосходнаго вкуса, груши, винныя ягоды, шелковицы, персики и многие другие плоды – в изобилии, а каштанов было более, нежели ныне у нас картофеля. Овощи и зелень в огородах произрастали роскошно. Не смотря на неблагодарность почвы, хлеб, при помощи поливки полей, родился хорошо; но трав и леса в окружности, может быть, верст на 50, не было вовсе. Вместо сена употребляли мякину и солому, да какую-то сееную крупную траву, продававшуюся вениками. Дрова привозились не в большом количестве, и они продавались высокою ценою. Для отряда за три коротеньких полена платили по гривеннику. Промысел Божий, отнимая одно, по благодати своей, вознаграждает человека другим. В окрестностях города большое изобилие нефти: она служит отоплением и освещением. Отряд хотя в ней и прокоптился, но употреблял ее с удобством на кухнях и в пекарнях. Однако, и это топливо вскоре было прекращено. Начальство рассудило, что выгоднее отдать нефтяные колодцы на откуп армянам за 60,000 рублей в год!!! Солдаты же, стоя в лагере на морском берегу, октябрь и ноябрь, подверженные холоду и сырости, принуждены были ходить верст за 10 собирать бурьян и отапливаться им; но он, будучи мокр от сырой погоды, не горел, и, случалось, что одни хлебы сажали по три раза в печь и все не допекали. К этому дурная вода произвела болезни и, в особенности, кровавый понос, от котораго люди умирали на ходу. Наконец, на наших напала вошь, которую огребали горстями из лазаретных карет. Солдаты жарились в искусственных банях, которые устроивали весьма просто: вырыв яму, накладывали в нее каменьев, разгорячали их несчастным бурьяном, закрывали (по неимению палаток) размоченными провиантскими кулями[13], и поддавая водою на камни, преизрядно холились. За нефть, на которую бросались как голодные волки на стадо, происходили беспорядки и наказания. Несытые солдаты, толковавшие о родимой говядинке, с которою давно не видались, употребляли преостроумные способы достать скотину от жителей, или из своего подвижнаго магазина, так чтобы и след, что называется, простыл. Зима застала отряд в летнем платье. Изнурение и болезнь, следствие всего этого, унесли в преждевременную могилу много людей.

Григорий Иванович, зная дух азиятцев, у которых «куй железо, пока горячо», еще из Дербента засылал в Эривань проведать о тамошних обстоятельствах. Когда же так счастливо овладели крепостями Дербентом, Кубою и Баку, следственно и вообще Дагестаном, то он предлагал итти из Баку на Эривань, ручаясь в успехе, который, по всем вероятиям, действительно был несомненен; но фельдмаршал предоставил эту честь лично себе, а отряду предписал возвратиться на линию, в свои квартиры. Какими печальными последствиями сопровождался поход графа Гудовича и его приступы к Эривани, совершенно неудавшиеся, довольно известно, и мы об этом будем говорить в другом месте.

Обратное движение отряда Булгакова происходило по прежней дороге, где по снегу, где по грязи. Погода стояла холодная; люди одели все, что имели при себе, т. е. рубахи, сколько у кого было, одну на другую, мундир, шинель, и при всем том, без прибавления скажем, видны были голые локти. На ночлегах первым делом считали рыть яму, вроде могилы. В ней разводили огонь, варили кашицу; поужинав, гасили угли, выметали и ложились в теплое логовище спать, и – по словам участника похода – как спалось приятно и тепло! Нужда всему научит! Мы сейчас говорили об искусственных банях, теперь скажем, как на стоянках пекли хлеб. Опытные копачи, рассмотрев грунт, в каком случалось под рукою яру, вкапывались горизонтально на сажень, и это образовало печь, с природным сводом и подом. При ней рыли яму полушаром, уколачивали колушками и покрывали рогожками, умазанными клейстером из муки. Это составляло квашню. Из сухарей делали дрожжи, месили хлеб, и он выходил недурен. В этих же квашнях, по напечении хлебов, в то время, когда сушили сухари, заводили даже добрый квас. Чудо русский солдат! На все ума-разума хватит. Его мочит и корчит, а он себе песенки попевает, острит и балагурит.

К счастию, по пути отряда, в некоторых местах находились магазины, а в Дербенте, на ханских лугах, накошенное вовремя сено. Это поддерживало людей и лошадей, но при всем том больных было много, и, к сожалению, открылись побеги. Из Дербента еще попробовали бежать трое солдат. Начальство, предчувствовав, что если им это удастся, то такому примеру последуют многие. За большия деньги, чрез лазутчиков, достали беглецов, и немилосердно прогнали сквозь строй, объявя гласно, что и другим, которые решатся изменить присяге, то же будет. После этого, как рукою сняло: побеги совершенно прекратились. Кроме того, пользуясь походом, до 150 человек выбежало к отряду и выкуплено пленных, а может быть и беглых в давния времена. Но, на обратном пути, эти мнимые пленники, узнав, что им, по приходе в наши границы, назначен разбор, вероятно, опасаясь его, не только все бежали, но подговорили и некоторых из отряда; остался только один старик с женою.

Вообще об обратном движении на линию особеннаго ничего сказать не можем: шли так беспечно, как по России. О неприятеле нигде не было и слуха. Персидския войска, предводительствуемыя Шах-Задою и сераскиром тавризским, покушались было проникнуть в Дагестан и поддержать тамошних ханов; но храбрые генералы Несветаев и Карягин, с войсками из Грузии, перерезали им путь и задали такого трезвону, что они едва унесли ноги. Зима того края, конечно, не может идти в сравнении с нашею; но случались, однако, стужи, хотя на короткое время, – что, в летнем платье и еще без дров, делало положение отряда не весьма ловким.

За 60 верст до Кизляра завернул мороз с ветром, доходивший до 10° Реомюра. Солдаты, в один голос, просили провести их без ночлега. Удовольствие ли видеть свою родимую сторону, или нестерпимая стужа, проявили такую силу в людях, что они, пройдя без привала первыя 30 верст и, пообедав наскоро, остальныя не шли, а бежали. Приблизясь к Тереку, и увидавши, что паром, по причине плывущаго льда, не мог ходить, все бросились в брод по пояс, и после в рассыпную ринулись в город и сами рассеелись по домам, кто куда попал. Обозы тянулись бродом, и где лошади не могли вывесть фуры, там фурьеры их выпрягли и покинули, уехав сами в город. Фуры, как были, так и вмерзли в лед, покрывший в ту же ночь реку; потом уже их вырубали топорами.

Кизлярские жители очень радушно приняли постояльцев. На другой день все было забыто; всякой принялся за свое дело, как будто в походе и не бывал. Глазенап отправился в Георгиевск к полку и своей кавалерийской инспекции.

Кизлярская крепость 1735 г.

В это время, от Кизляра до Моздока, Линия тянулась по Тереку, и переселения на Сунжу еще не было, хотя уже об этом поговаривали. Чеченцы частенько, по дороге, подбирали, что им легче доставалось, и без конвоя никого не пускали. Почтовыя станции содержали ногайцы, на двухколесных арбах. При всякой станции находился табун лошадей. Не справлялись, которую лошадь запрягать, а на какую попадет аркан. Дикий ногаец на дикой лошади верхом бывало гикнет, ударит плетью по всем, и кони бьют и несут прямо, без дороги, степью, не думая о том, что делает пассажир с арбою по кочкам. Если случится на пути озеро, то, чтобы лишняго не ездить, возничий отправлялся прямо через воду, хотя иногда и не мелко. Если ногайцу кричать, чтобы ехать тише, то это повело бы еще к худшему. Не понимая, что ему говорят, он, вместо ответа, погонял лошадей пуще прежняго. Подлинно в то время была прекурьозная почта.

Григорий Иванович, по возвращении из персидскаго похода, взял отпуск, будучи крайне недоволен отношениями к нему графа Гудовича, который если бы знал его хорошо, то, конечно, не расстался бы с почтенным старцем и нашел бы в нем самаго лучшаго сотрудника, по его знанию края, удачным соображениям в важных обстоятельствах и беспримерной честности. Но фельдмаршал, прежде нежели Глазенап приехал на Линию, отправился в Грузию, и они вовсе не видались.

Из отпуска Глазенап воротился больной подагрою. Но не смотря на это, зимою, в его зале, единственной в целом городе, устроили музыкальный собрания. Главным учредителем был генерал П. М. Капцевич – со скрипкою, артиллерийские генералы, бароны Н. К. и Б. К. Клоты и губернский казначей – все виртуозы. Полковые музыканты нижегородские, казанские и артиллерийские составляли огромный концерт, под управлением Клотов, и еще более скрипача и кларнетиста Сазонова, ученика Сарти. Разыгрывали неслыханныя до того на Кавказе увертюры: «Ладоиску», «Калифа Багдадскаго», «Двух слепых» и, на услаждение, «Польские» Козловскаго и Огинскаго, особенно «Гром победы раздавайся». Бывали и славные квартеты, потому что Клоты, по страсти своей, готовы были играть до втораго обморока.

Городския дамы посещали эти концерты, и, как серьезная музыка не дает большой пищи, то затеелись танцы, мало по малу превратившиеся в великолепные балы, то у Григория Ивановича, то у генерала Мейера, шефа Казанскаго мушкатерскаго полка, всегда приглашавшаго не от себя, а от общества своих офицеров.

Так текла мирно в это время жизнь Глазенапа. Войска стояли неподвижно; кроме черкесских разбоев, мелкими партиями, спокойствие прилинейных жителей ничем не нарушалось. Это была последняя зима во время службы незабвеннаго генерала на Кавказе.

27-го января Григорию Ивановичу повелено состоять по армии, а 4-го февраля он назначен инспектором Сибирской инспекции и начальником Сибирской Линии. Хотя не по его воинскому духу было такое мирное назначение, но должно было решиться ехать с Кавказа. Возраставший разлад с графом Гудовичем делал неприятною его тамошнюю службу.

Шефом Нижегородскаго драгунскаго полка назначен был Сталь. Благородный этот воин, тотчас как узнал о своем назначении, приготовил почетный рапорт Глазенапу о состоянии полка и квитанцию о наисправнейшем приеме нижегородцев, и поспешил прибыть из Екатеринограда в Георгиевск. Явясь немедленно к Григорию Ивановичу, Сталь отрапортовал ему о состоянии полка, сказав: «Это рапорт о полке, а это квитанция в исправном приеме его от вас». Глазенап, приятно удивленный, отвечал: «Вы, Карл Федорович, еще не осмотрелись, и, может быть, найдете некоторые недостатки». Сталь возразил, что он, будучи прежде полковым командиром, знает исправность полка и, в этой уверенности, просит считать дело конченным и ни о чем не беспокоиться. Тут эти достойные люди бросились в объятия друг другу.

Глазенап скоро выехал в Воронеж и в нем ожидал позволения заехать в С. Петербург, но военный министр граф Аракчеев не нашел удобным разрешить ему проезд в столицу, и Григорий Иванович, чрез Казань, отправился в Омск, в котором кипела его деетельность в продолжение одиннадцати лет.

Прежде изложения благотворных распоряжений Глазенапа по новым обязанностям, сделаем краткий очерк города и представим характеристику тогдашних сибирских нравов и понятий, и главнейших действователей, с которыми ему надлежало быть в соприкосновении. Не думаем, чтобы за это на нас посетовали читатели, тем более, что с такими подробностями связана история одного из храбрейших полков Кавказскаго Корпуса.

Омск, как известно, лежит под 54° 59’ с.ш. и 91° 3’ в.д., в расстоянии слишком 3,300 верст от С.-Петербурга, на небольшом возвышении берегов рек Оми и Иртыша. В то время это была крепость и город. Первая, построенная в 1708 году, состояла из землянаго вала со рвом, покрытым путем, траверзами и гласисом, расположенными по правилам Вобана; пред гласисом были утверждены рогатки с надолбами. Стоило только на берме, или на подошве рва, поставить палисад, чтобы доставить храброму гарнизону полную возможность держаться, хотя против какого неприятеля. На левом берегу Иртыша находился ретраншамент или цитадель. Цель его построения была – укрывать проезжающих от нападения хищников, в то время, когда не предстояло возможности переправиться чрез реку, в бурную погоду или за ходом льда.

Все строения в крепости состояли в инженерном ведомстве: церкви соборная Воскресенская и лютеранская Св. Екатерины, дома: главной гауптвахты – двухэтажный, главнаго начальника и коменданта – одноэтажные, и несколько казарм и кордегардий; пороховой погреб и денежная кладовая – все каменные. Об архитектуре и изяществе отделки, разумеется, тогда и спрашивать не следовало.

Омская крепость. Омск

Собственно город состоял из восьми форштадтов, раскинутых, каждый почти отдельно от прочих, вокруг крепости, за эспланадою, и бедных строением. Домы, кроме небольшаго числа посредственно хороших, состояли из избушек, крытых дерном или берестою, с бревенчатыми и даже плетневыми заборами. Вот какую физиономию имел Омск в 1808 году, когда Григорий Иванович в нем поселился.

Экипажей тогда еще ни у кого не водилось; генеральския семейства имели, правда, кареты и коляски; но они, по редкости, были на диво целому городу.

Дом командира Линии и инспектора войск стоял в крепости, на площади; низменный, в один этаж, он представлял квартиру, достаточную для помещения. Мебель, до последняго стула, была сделана только пред самым приездом Григория Ивановича, в солдатских мастерских, и состояла из самых обыкновенных предметов, простой отделки, выкрашенных и обтянутых затрапезом. Это составляло уже роскошь, потому что у всех жителей мебель была еще проще, даже не везде крашеная, и без подушек. Диваны, вроде лавки, прикрывались коврами тюменскаго рукоделья или киргизскими.

Общество было порядочное; но здесь жили не так, как в Георгиевске и Екатериногрзде. В Омске господствовала тихая семейная жизнь, в чистоте первобытной, подчиненная строгим приличиям. Молодой человек не смел и подумать – извините за выражение – завраться. При подобном покушении, чепцы на головах у старушек мигом, бывало, задвигаются, и горе неосторожному. Тогда старики любили журить молодых, и делали это не всегда мягко; но никогда их от себя не отталкивали, и были рады, когда получивший справедливое замечание, не принимая его очень серьёзно, приходил снова в дом. Хлебосольство и приветливость были общия всем сословиям. Если, бывало, поддаться, то, в буквальном смысле, запоят и закормят. С ссыльными жители обходились снисходительно и разделяли с ними последнюю копейку и кусок. Никто не доискивался: кем прежде был ссыльный и за что он наказан; но все знали его под общим именем: несчастный. Ни происхождение, ни религия, ни нация не делали различия в обхождении с ними, хотя и часто случались разительные примеры неблагодарности некоторых преступников.

Между холостыми служащими, офицерами и даже генералами было в обыкновении заводить постоянныя связи с простолюдинками, дочерьми солдатскими и мещанскими. Это происходило, повидимому, от строгости нравов в семейных кругах. Такия связи укреплялись привычкою и прижитием детей, а желание примириться с совестию побуждало согрешавших вступать в законный брак с обольщенными. Этим путем простолюдины нередко входили в родню старинных дворянских фамилий, – что, по уважению местных обстоятельств, необходимо извинить.

Войсками, до прибытия Григория Ивановича, командовал генерал-майор Антон Антонович Скалон, шеф Иркутскаго драгунскаго полка. Комендантскую должность исправлял полковник Елфимов; окружной инженерный командир был генерал-майор Вознов – первообраз старинных инженеров! Он никуда не выходил, занимаясь счетами и сметами, сидел, заперев накрепко ворота, окруженный, впрочем, прислугою из крепостных арестантов. Ежемесячно, иногда и чаще, он пускал себе кровь, а чтобы в это время не скучать, то и ближайшей прислуге, для компании, приказывал тоже делать кровопускание.

В Омске тогда квартировали: Омский гарнизонный баталион (командир полковник Волосатов), Омская инвалидная команда, инженерная команда, артиллерийская гарнизонная рота и крепостной штат, Ширванский мушкетерский полк, две роты полевой артиллерии – батарейная и легкая, составлявшия бригаду, линейных казаков до 100 и военно-сиротское отделение кантонистов. В Ширванский полк, после выбытия шефа, генерала Лаврова, был назначен полковник Федор Васильевич Зварыкин; артиллериею командовал полковник Парфенек. Между офицерами было много лиц, вполне достойных своего звания, из дворянства казанскаго, оренбургскаго и симбирскаго.

Все части войск, – по словам очевидца, – ожидая смотров новаго начальника, постоянно обучались. Ежедневно происходил развод с церемониею; музыка и барабаны гудели целый день, напоминая, что Омск военное место. Ширванский полк и артиллерия выступили в лагерь для практических занятий. Лагерь полка находился за Казачьим форштадтом, а артиллерии – за Бутырским, совершенно в противоположных сторонах. Палатки, расположенныя в одну линию, были поставлены только для красы, а люди жили в плетневых бараках, довольно прочно устроенных. Все ожидало Григория Ивановича с трепетом, не потому, чтобы могли опередить его какия-нибудь неблагоприятные слухи, а так! В Сибири редко случались встречи и приемы главных начальников, поэтому многие были одержимы подобострастием, доходившим до смешного.

Наконец Глазенап приехал. Разумеется, отборный караул, ординарцы и все офицеры поспешили представиться новому начальнику, ласково их приветствовавшему. После краткаго отдохновения, Григорий Иванович поехал по городу и в лагерь Ширванскаго полка. Оказалось, что лагернаго караула не имелось, люди не жили в палатках, и Глазенап видел, как офицеры перебегали, в халатах, по лагерю. Мимоходом скажем, что самого Григория Ивановича и камердинер даже никогда не видал в шлафроке, и их во всю службу у него не было. Знаменитый его дядя, генерал Михельсон, давший ему первоначальные уроки воинской службы, вселил в него сериозную ненависть к шлафрокам, а потому можно догадаться, как расходилось командирское сердце. Командующему полком, подполковнику Дьячкову, дан был строгий выговор, и предписано, по получении, выступить из квартир (разумее под этим плетневыя бараки) в лагери, где, кроме палаток и форменнаго обоза, ничего не иметь, и лагерное место еженедельно переменять, сохраняя весь воинский порядок по уставу. Халаты только что не преданы анафеме и всесожжению. Таким образом, не весела была первая встреча ширванцев с начальником. Они, имея прежде шефом инспектора, воображали, что нет уже полка лучше их, и, оканчивая почти лагерный срок, теперь, вместо того, чтобы идти на выгодныя квартиры по деревням, начали снова лагерь с перекочевками. В это же время к ним приехал новый шеф, полковник Зварыкин.

Должно и стоит того, чтобы сказать, что такое был Ширванский полк. Офицеры в нем, как уже замечено, принадлежали к очень хорошим семействам и были люди достаточно образованные. Нижние чины – все исполины и стройные красавцы; старика ни одного; рост с 2 арш. 13 вершк. до 2 арш. 6 вершк., особенно между гренадерами. Музыка изрядная для фронта (тогда не наступило еще время щеголять многочисленною музыкою); обоз превосходный; лошади все одной масти, не хуже драгунских, сбруя блестящая с набором; шанцовый и прочие инструменты, полированные, укладывались в футляры, обитые сукном. Григорий Иванович называл это галантерейною лавкою. Квартировал полк в лучших деревнях, широко и прихотливо, отъедаясь на отвал; солдаты шагу не делали пешком, все на подводах, с обилием съестной провизии. Шествие ширванцев в лагерь составляло эпоху. Другой, увидя нескончаемые обозы, подумал бы, что это идут две армии, или целая губерния колонизуется в места обетованныя. Но артели не были так богаты, как в других полках. Щегольство в одежде было замечательно: перевязи, портупеи, ранцовые ремни и сапоги чистили под лак, пуговицы и пряжки полированы. Мундиры и панталоны сшиты отлично. Выправка и стойка были неправильны и некрасивы; маршировали на каблуках с вздернутыми носками, шаг был короток, и потому качки и стуку было много; ружейные приемы делали сильно, но без ловкости и развязки в руках; стреляли залпами хорошо, но рядами слабо. Наконец, шумели во фронте, суетились, толкались. Такия замечания сделаны новым инспектором на первом ученьи новому шефу.

Отличный служака Зварыкин, в полном смысле командир, круто занялся одиночным ученьем, и чрез две недели дал такой развод, что всех удивил быстрою во всем переменою. Натиск этот на Ширванский полк оказался очень кстати. Вскоре получено Высочайшее повеление о выступлении в Россию из Сибирской инспекции полков Иркутскаго и Сибирскаго – драгунских, Ширванскаго и Томскаго – пехотных и 19го егерскаго. Россия заблаговременно притягивала к сердцу государства силы свои на отражение страшнаго неприятеля. Сибиряки, уделив для гвардии цвет свой, – особенно ширванцы, из которых поступило более 600 человек, – в Отечественную войну покрыли себя славою. Каждый знает, как храбрые ширванцы хладнокровно выдержали в Бородинской битве удары несметной французской кавалерии, раз за разом разбивавшиеся о стальную грудь сибиряков.

Инспектору Сибирской инспекции подчинялись войска, растянутыя по всему пространству от Тобольска до Камчатки. За выступлением упомянутых полков, принялись за образование остальных армейских и переформировку гарнизонов, значительно усиленных, например: Омский гарнизонный баталион сделан 3-м баталионным полком; на других пунктах линии составлены новые баталионы. Все это вместе открывало обширное поле деетельности Глазенапа.

Провожание полков до границы Сибирской и осмотры их, как акуратная отчетность, требованная графом Аракчеевым, доставили занятия хлопотливыя. Тогда штабов никаких не было. Адъютант да три писаря с несколькими переписчиками из солдат успевали исполнять все предметы, которыми теперь занимается корпусный штаб. Говорим отнюдь не в осуждение, но обращаем внимание на прежнюю малосложность военных канцелярий, а как дешево оне обходились правительству! Между тем войска находились в порядке, не менее нынешняго; казенное все было сбережено, а быстрота распоряжений изумляла. Начальник, бывало, призвав адъютанта, приказывает: пиши то и то, а нарочный с повозкою был уже готов, стоял у крыльца, и чрез каких-нибудь полчаса скакал по назначению. Не утомляли себя длинными инструкциями, как идти и что делать, т. е. бесполезным повторением того, что каждый офицер с перваго чина должен знать и затвердил. Так бывало, что если кому-нибудь старший скажет: «Вы не знаете службы, вы не знаете своих обязанностей», – это составляло стыд, удар – хоть убирайся в отставку. «Тогда любили служить, а не прислуживаться», – говорит старый воин и очевидец.

На место Ширванскаго полка, в Омск вступил Селенгинский мушкатерский из крепости Усть-Каменогорской. При прохождении его церемониальным маршем, вьючная лошадь с кашеварными котлами, украшенная на голове букетами разноцветных перьев и погремушек[14], вероятно, чрез меру отягощенная, легла и остановила такой торжественный акт движения перед новым начальником. Скотина не рассуждала, что она делает это вовсе некстати, и что пока ее тащили на сторону и ставили на ноги, полковому командиру досталось порядком.

Селенгинский полк составом людей и исправностию далеко не равнялся с Ширванским; но по фронту был едва ли не лучше. В нем незадолго находились два шефа из гвардии – Скобельцын и Талызин, знавшие службу во всей тонкости: от этого образовались свои фронтовики. Не прошло и полгода после описаннаго смотра, как полк нельзя было узнать и в остальных отношениях. Выбор людей из гарнизонов и рекрут сделал его гвардиею. Мелочь пошла лучшая в егеря, а похуже в гарнизоны и инвалиды. Назначен был новый шеф, на место умершаго генерал-майора Зубова, полковник Мещеряков, – премилое, добрейшее создание. Свободное от служебных занятий время, по старинному обычаю, он любил проводить в кампании за стаканом пунша, но умел держать полк в руках.

В 1809 году и остальные армейские полки: Селенгинский, Томский, 18-й егерский, и бригада артиллерии выступили в Россию. Военное Министерство предписало Глазенапу – каждому из них произвесть по два смотра: один на походе; а другой при переходе чрез Сибирскую границу, не принимая в соображение, что отправление других занятий местнаго линейного начальника и расстояние тому противоречили. Полки шли с разных пунктов, более или менее отдаленных от границы Сибирской; почему надлежало избрать одно из двух: или, живя в деревне, ожидать по месяцу и более полков, шедших побаталионно чрез два перехода, или всякой раз снова приезжать на границу из-за 700 верст. Последнее было избрано. Сохраним рассказ очевидца о смотре Томскаго полка, – как характеризующий тогдашние нравы. Шеф его, генерал-майор Г… служивший в Гатчинских полках Императора Павла, в бытность Его Величества Наследником престола, был лихой командир по фронту, не чуждый образования, но любил кутнуть. Как отличный служака, по вступлении на престол Государя, он получил в команду один из гвардейских полков; но, однажды, на параде, упал с лошади, от излишняго количества выпитой веселой влаги, и за это был переведен шефом Томскаго полка, под начальство, младшаго его в чине, генерала Лаврова. Последнему было предписано: доносить Государю ежемесячно об его поведении. Явясь к Лаврову в веселом расположении духа, на первыя его приветствия, что они иногда видались в Петербурге, Г… не запинаясь отвечал: «Как-же, и тогда именно, когда я имел счастие командовать гвардейским полком, а вы были плац-майором, и разъезжали верхом на пегой лошадке». Лавров оставил без возражения такую выходку и, раскланиваясь, спросил: как он о нем должен доносить Государю? «А что он по-прежнему пьет это самое»[15], отвечал Г… вышел и уехал в свой полк, в Барнаул. Однако, надобно отдать справедливость, Г… не смотря на слабость, был одним из самых лучших шефов. Полк его, при посредственном составе людей, был вышколен до утонченности, превосходно обмундирован и всем снабжен изобильно. Внутреннее хозяйство находилось в устройстве, достойном удивления и отличалось богатыми артелями. Показывая Глазенапу 1-й, 2-й и 3-й баталионы, и сам всегда командуя, Г. истинно тешил старика; но при выступлении последняго баталиона, во время прохождения церемониальным маршем, отсалютовав Григорию Ивановичу, он повторил историю, бывшую с ним в Петербурге, и огромною фигурою своею остановил движение баталиона. На свидании, за этим последовавшем, он дал слово честнаго человека не пить до окончания последняго смотра на Сибирской границе, или по день выбытия из-под начальства Глазенапа, и строго его сдержал.

В ту же зиму разнесся слух, что, расположась на зимовку в Лаишенском или Тетюшском уезде, Г. кутит с помещиками. У него был стакан с изображением турка, вмещавший целую бутылку, из котораго он исключительно попивал пунш. Если Г. чувствовал не очень большую жажду, то приказывал налить это самое по колено, – что составляло одну треть величины; если жажда была несколько более, – по горло, а уже если очень сильна, то: а утопи турка, – я, это самое, терпеть не могу бусурманов, и по такому приказу стакан, или вернее стеклянная кадушка, наливалась с краями вровень. Стоя на свободе по деревням, Г. вел превеселую жизнь.

Кто-то ему сказал: что один судья славится по губерниям – Казанской и Симбирской тем, что сколько бы он не выпил, пьяным не бывает. Г. обрадовался от всего сердца, что, наконец, находит достойнаго состязателя, и просил их познакомить. Случай скоро представился. Начался стаканный поединок, не на живот, а на смерть. Толстый судья, осушая влагу, непоколебимо просидел до полуночи, но не мог выдержать экзамен, т. е. сказать чисто два слова: луковка зазеленелась! Потом начал на стуле покачиваться, и, наконец, рухнувшись всею массою на пол, захрапел и умер. Г… вместо печали, как победитель, как триумфатор, предался веселию, и на радости, – по общему обычаю, – все пил, и в тот же день после обеда умер от удара. Благородный и со многими достоинствами, этот человек не мог победить силою ума и воли слабости и заблуждения. Впрочем, не должно его строго осуждать: всякий век имеят свои слабости; мы же приводим такие анекдоты, как уже заметили, для характеристики тогдашней службы.

В это время почтенный Григорий Иванович много терпел неприятностей. Передаем их также, как случаи из прежняго управления, с благодарностию в душе, что нынешним учреждением правительственных мест они отстранены.

Инспекции были превращены в дивизии; Сибирская инспекция в начале 1808 года получила такое же наименование. Инспекторам давалось особое жалованье, сверх окладнаго по чину, 2000 р. асс.; но об этом производстве дивизионным начальником коммисариатская коммиссия замялась распоряжением. В тоже время прекращена была Григорию Ивановичу пенсия за Дербент, потому что в указе, как видели, повелевалось производить ее только во время его службы на Кавказе, – хотя существовало другое общее повеление, чтобы в подобных случаях, т. е. при перемене мест служения, ожидать на прекращение пенсии особаго указа. В рассматриваемую эпоху все ведомства копили деньги и сильно прижимались расходами на счет лиц, из которых многие терпели крайнюю нужду. Это была господствовавшая система, называемая аракчеевскою. И так почтенный старец, отброшенный на край России и обобранный войсками, остался с 3 т. р. асс. оклада. Положение гибельное, а еще у него находилось два сына в гвардии, которым он помотал, продавая жалованные перстни. В такой крайности, Григорий Иванович прибегнул к дружбе Федора Петровича Уварова, описав подробно все происходившее. Уваров, бывший в постоянной милости у Императора Александра Павловича, доложил Государю в тот же день, и Его Величество серьезно заметил это Аракчееву. Федор Петрович запретил адъютанту Глазенапа, бывшему по делам службы в Петербурге и привезшему к нему письмо, говорить об его ходатайстве.

Аракчеев действительно потребовал к себе адъютанта и спросил: какия инспекторския деньги, и какая и за что пенсия получалась Глазенапом. Выслушав внимательно от адъютанта самое подробное обяснение и то, что хотя Казанская коммиссия и выдала деньги, но взяла реверс, что при требовании они будут возвращены, граф велел написать генералу, что он будет получать все ему следуемое безостановочно. Один из адъютантов Аракчеева, вслед за тем спросил у адъютанта Глазенапа, не жена ли Григория Ивановича, которая была в Петербурге, хлопотала у Государя? И получил в ответ, что это может быть, тогда как Григорий Иванович с женою был в разрыве до такой степени, что если в который день вспомнит о ней, то делался нездоров. Но такая выдумка прикрыла участие Уварова.

Действительно, в Казань послан был запрос по эстафете. Коммиссия отвечала, что деньги выдавались, а о затруднениях своих и о реверсе – умолчала. Не знаем, было ли это доложено Государю, но только старцу написали грубую бумагу, с собственноручными прибавками графа Аракчеева, что он, получая сполна все ему принадлежащее, жаловался в Петербурге письмами, которые Его Величество изволил читать, и поставляли на вид такое предосудительное действие. Между тем коммиссия, сочувствуя неблаговолению верховнаго своего начальства, вовсе прекратила выдачи. Григорий Иванович вопиял; но все его рапорты оставлены без ответа. Почтенный воин терпел и получил ему следовавшее не прежде, как Барклай-де-Толли сделан был военным министром: – тогда, по простой записке об этом, распоряжение последовало в один день. Но до того времени добродетельный Григорий Иванович терпел много неприятностей. Эта тем более достойно сожаления, что происходило опять по совершенно ошибочным понятиям, и еще при явных знаках милосердия Государя Императора. Стоило только раз взглянуть на старца, чтобы убедиться в доброте и чистоте сердца его: он в 60 лет был красавец. Но что делать с судьбою!

Сибирским генерал-губернатором был Иван Борисович Пестель, умный и способный человек, но не пользовавшийся общею любовью и бывший к некоторым из подчиненных строгим, даже до ожесточения и несправедливости. В переписке с Григорием Ивановичем он употреблял часто несоответственный тон. Таким образом, например, хотя имел чин тайнаго советника, но, ссылаясь на IV пункт инструкции генерал-губернатору, которым войска по части продовольствия и расквартирования подчинялись ему, по странному заблуждению, писал к старому и заслуженному генерал-лейтенанту: «Милостивый Государь мой!» (в одну строку, – что, по тогдашнему обычаю, имело вид повеления). Григорий Иванович отвечал ему точно также, делая строгое подражание всем его выражениям. Пестель жаловался Аракчееву, с которым был в хороших отношениях.

Чтобы характеризовать Пестеля, припомним читателям некоторые происшествия, в то время известныя всей России. Когда он принял в свое ведение провиантское управление, то начал губительное преследование всех служивших по этому ведомству, с главнаго лица – генерал-майора К… котораго, без вины и прежде исследования доносов, отрешил от должности и содержал в Тобольске, как бы самаго важнейшаго и опаснейшаго государственнаго преступника. К… сидел в пустой избе, окруженный строжайшим караулом, отторгнутый от многочисленнаго семейства; к нему никого не допускали и всякая переписка с ним совершенно воспрещалась. Несчастное семейство не выдержало гонения: сам К. и дети его, от горести, один за другим, или поумерли, или сошли с ума. Кроме того, множество коммиссионеров безвинно томились на гауптвахтах. Так продолжалось 12 лет, и, наконец, по самому строжайшему исследованию, генерал К. и его подчиненные – совершенно оправданы.

Довольно было одной этой истории, не говоря о многих других, чтобы добраго Григория Ивановича оборотить к Пестелю спиною, и началась бумажная война.

Пестель почувствовал, что дела его могут принять дурной оборот, если лично не будет их наблюдать в Петербурге, и потому отправился в столицу и жил в ней 10 лет – до самаго своего падения, управляя Сибирью. Государь не один раз приказывал напомнить ему, что пора отправиться к своему месту, но Пестель являлся к милосердому Монарху и объяснял, что его дела находились в таком положении, что если он только выедет за заставу, то погиб! И это, не смотря на могущество его протектора Аракчеева; следовательно, можно судить каковы были эти дела! Однажды, при разговоре во дворце, переданном стоустною молвою, о том: кто хорошо видит отдаленные предметы, присутствовавшие называли многие известныя лица, но Нарышкин заметил, что далее сибирскаго генерал-губернатора Пестеля никто не видит. При вопросе Государя: как это? – он сказал: «Пестель отсюда видит до Камчатки; кажется, дальше видеть невозможно!» Посмеелись этой остроте, – но Пестель сидел в Петербурге.

Пестель находился от Глазенапа дальше, но не сделался лучше; однако же реже получались его бумаги, и почтенный старец становился попокойнее.

Всегда одушевленный любовью и усердием к службе, Григорий Иванович нашел и в мирной Сибири предметы, возбуждавшие пылкую его деетельность.

За выводом из Сибири всех армейских полков, как мы сказали, остались гарнизонные полеваго положения. Занялись их переформировкою и усовершенствованием, как в составе, так и образовании. Разводы и ученья производились ежедневно. Введено одиночное обучение, до того совершенно опущенное. Стойка, ружейные приемы, марширование и затверживание солдатских записок, известных под названием пунктиков: об Императорской Фамилии, начальниках, начиная от капральнаго унтер-офицера и фельдфебеля до военнаго министра, о количестве казеннаго содержания, солдату определеннаго, о сроках вещам и, в заключение, так сказать, военный катихизис, – об обязанностях солдата, о присяге и важности знамен и проч., и проч. Этими пунктиками занимались по старинным руководствам. Они разосланы были во все части войск, и солдаты, по вечерам, затверживали их наизусть. Глазенап, кроме смотров войск, в летнее время, объезжал их и зимою, для осмотра поротно и в одиночку каждаго солдата. Вот как это делалось: если не находилось удобной залы в квартире, то в казарме ставился стол и стул. Старец наш, чувствовавший слабость в ногах, садился и выкликал людей по списку. Солдат подходил и, остановись в шести шагах, делал на караул, спрашивая, что прикажете? Следовали вопросы из пунктиков, например: «С котораго года в службе? Кому служишь? Кто у нас Государь Император?» и проч., и проч. Потом просматривались ружейные приемы и маршировка. Кто военный министр, Глазенап не спрашивал никогда, не любя графа Аракчеева за его несправедливость к себе. При таких разговорах с солдатами часто происходили комическия сцены; Григорий Иванович сохранял непоколебимо хладнокровие, тогда как присутствовавшие, потихоньку, помирали со смеху. Те части, которые сам не мог видеть, он поручил осматривать адъютанту или другому лицу, на котораго мог полагаться. Глазенап знал важность такого рода упражнений, и хотя казались они механическою школою безграмотных людей, но переливали в нижних чинов некоторые понятия о нравственности: любви к Богу, верности Государю и своему долгу, и, в то же время, сибирское наречие исчезало, и солдаты, особенно унтер-офицеры, начинали объясняться в приличных выражениях на чистом русском языке. Вообще эти полки вскоре устроены были ничем не хуже армейских, доведены по фронту до совершенства, наполнены видными людьми, комплектовались уже рекрутами, а не, как прежде, неспособными к полевой службе, и получили палатки и обозы с подъемными лошадьми.

Сибирское линейное казачье войско обратило, наконец, на себя более внимания. Григорий Иванович полон был желания создать из необразованной массы его род легкой кавалерии, приспособленной к образу тамошней войны и местной линейной службы. Он застал войско в следующем положении. По списку состояло служивых казаков с чиновниками до 5700 человек. Будучи растянуто своими поселениями на самой черте границы, по крепостям, форштадтам и редутам, оно отправляло кордонную службу на 2700 верстах. Престарелый старшина Телятников заведывал войском, не нося никакого звания, т. е. ни атамана, ни командира, ни командующаго. Не было разделения на бригады, полки и сотни. Просто называлось войско, хотя несло службу не так, как другие казачьи войска по очереди; но все способные записывались в службу непременную, как солдаты, с тою только разницею, что срока службы им не полагалось, и они в ней оставались, пока находились в силах. Большое влияние на казаков имели дистанционные или кордонные начальники, т. е. коменданты. Ни войсковой канцелярии и никаких заведений общественных не имелось. По этой причине и суммы войсковой не существовало.

Сибирский казак. 1814 г.

Люди в войске и в физическом и в нравственном отношениях были превосходны; честность, доброта, верность своему долгу, вместе с казачьею удалью и расторопностию, сохранились неприкосновенно от первобытных времен. Семейная жизнь со стороны нравственной стояла на высокой степени. Казаки линейные, с некоторым исключением, не были собственно земледельцы, а скотоводы и торговцы. Домостроительство, относительно ко времени, было довольно удовлетворительно, не смотря на то, что их всякой, кто хотел, без разбора и отчета кому-либо, гонял во все стороны. Офицеры были большею частию престарелые, мало или вовсе безграмотные. Между урядниками и казаками находилось много стариков, служивших свыше 40 лет, между тем как в отставных и малолетках считались люди молодые и совершенно годные к службе.

Одежда их подходила к древней казачьей, но сделана была дурно и некрасиво; предметы же вооружения – до возможной степени ветхи и негодныя. Лошадей достаточные из казаков и охотники имели хороших, но наибольшая часть войска была худоконна. Регулярства никакого и в заведении не имелось; обучались иногда пред смотром эволюциям своего сочинения: стреляли на скаку, на ветер и многие не умели зарядить ружья или пистолета, ни на лошади, ни пешком. Пиками отдавали честь, командуя «на караул», – что с перваго раза отменено Григорием Ивановичем.

В таком положении войско, при выбытии из Сибири драгунов и артиллерии, не могло долее оставаться. Занялись тотчас проектом штата собственно войсковой канцелярии; войско делили на 10 пятисотенных полков с двумя ротами конной артиллерии, и с резервом из излишних людей, остающихся от формирования этих частей; требовали войсковаго атамана и знамена. Проекты были отосланы в Петербург к графу Аракчееву. Начались сношения с Пестелем, и поэтому многое было изменено или составлено вновь, – но, наконец, утверждено Государем Императором в 18-й день августа 1808 года. Атаманом назначен Телятников; знамена богатыя и красивыя пожалованы с Высочайшими грамотами. Всей этой работой в Петербурге занимались не более трех недель. Такая живость! В этом отношении Аракчеевская метода достойна всегдашней благодарности и подражания.

Григорий Иванович радостно принял положение и был доволен предстоящею деетельностию. Собрали до 600 казаков, кое-как поставили в ряд, и совершив с подобающею честию освящение знамен, вручили их атаману. Небывалый никогда церемониал тронул многих казаков до слез, и они после, попивая винцо, славили Великаго Государя!

Сибирский Городовой казак

Григорий Иванович, для формирования полков и обучения их строевой кавалерийской и пешей службе, отдал руками атаману Телятникову любимаго адъютанта своего Семена Богдановича Броневскаго, состоявшаго при нем в этой должности еще на Кавказе[16],– оставляя его, впрочем, при себе для письменных дел по частям военной и пограничной. «Вот тебе помощник, – говорил Глазенап Телятникову, – котораго я знаю, и ты чего не разумеешь по формированию и устройству полков, приказывай ему». И так, с 1809 года, С. Б. Броневский начал действовать по войску, сначала в виде помощника, а по смерти атамана, – перваго и последняго у Сибирских казаков, – как командующий, которым и оставался до 1825 года, быв истинным отцом-командиром и благодетелем войска, в котором имя его навсегда благоговейно сохранится.

Со введением строевой службы у казаков, по воле Государя Императора, потребовались некоторые перемены и дополнения к штату, и, по представлениям Григория Ивановича, последовало несколько изменений в составе офицеров, урядников и казаков и их обмундировании; но мы не имеям возможности войти здесь в очень любопытныя подробности трудов по этим предметам Глазенапа и Броневскаго, и должны ограничиться только следующими строками. 10 полков и две роты конной артиллерии были прекрасно сформированы, заведено училище для 300 человек, где дети офицеров и казаков получали воспитание, делавшее их способными к занятию мест офицеров и урядников в артиллерии и полках. Вспомогательныя школы учреждены при каждом эскадроне. Выгоды, штатом предоставленныя казакам, дали средства единообразно обмундировать и вооружить войско, снабдить его хорошими лошадьми и приводить в регулярное состояние. Вообще войско сделалось надежною защитою края от хищных соседей.

Дети военно-сиротских отделений (что после баталионы и полубаталионы кантонистов), поступившие под начальство Григория Ивановича, в числе восьми тысяч человек, также представляли беспорядочную массу, не имелось добраго надзора, мало находилось хороших учителей; здания отделений были ветхи и тесны до того, что едва третья часть могла собираться в классы, – остальные расходились по обывателям, ко вреду нравственности. Глазенап тотчас обратил на кантонистов внимание: вскоре во всем порядок был восстановлен и возведены удобныя строения, благодаря пожертвованиям сибирских капиталистов и благоразумной экономии в употреблении собственных средств отделений. Известно, какую добрую славу заслужили эти заведения; выпуском на службу способных молодых людей в корпус топографов, в военно-топографическое депо, в артиллерию и в армию.

В Омском отделении Григорий Иванович бывал ежедневно. Закон божий, русская словесность, алгебра, геометрия, черчение и рисование доведены были в нем до высшей степени, и производили удивление в С.-Петербурге, где лучшие топографы, писаря и художники были сибирские кантонисты. В «Северной Почте» – газете, издававшейся при министре Казадавлеве, была напечатана статья о методе учения Веля и Ланкастера. Глазенап приказал ее испробовать над кантонистами, вновь поступающими от родителей и грамоте не знавшими. Столы, таблицы и регалии разныя поспели в миг, дело началось – и 10 мальчиков, над которыми производилось испытание, через две недели умели уже свободно читать, писали на песке и по дощечкам разведенным мелом. Эволюции, для уничтожения скучнаго детям единообразия, проделывались без ошибки. Метода признана превосходною, сравнительно с прежними способами, как скорее ведущая к цели, менее изнурительная для обучающихся и обходящая дешевле, – что при скудных тогдашних средствах отделений много значило. Таким образом метода взаимнаго обучения введена во все заведения сибирских кантонистов, в 1810 году, в то время, когда нигде в России об этом не было и мысли.

Сибирская Линия, охраняемая линейными казаками, не редко была обеспокоиваема набегами киргизов. Предместники Глазенапа постоянно стремились к их усмирению, но никогда не могли успеть в этом окончательно: сообщения в степи все еще были далеко не безопасны и предприимчивость купцов сильно стеснялась. Устройство Сибирскаго казачьяго войска оказало решительное влияние на дерзких киргизов. Жестокое преследование хищников, которые нигде не могли укрыться от удальства казаков, сделало их совершенно покорными: Русские, даже поодиначке, начали безопасно ездить в их орды на промысел и для торговли; купеческие караваны стали смело двигаться по степям, не страшась грабителей.

В то же время Григорий Иванович не переставал содействовать распространению азиатской торговли. Одобрение купечества имело ближайшим следствием отправление первых караванов в кокандския владения и в китайские пограничные города Чугучак и Кульджу. Торговыя сношения с Бухарою и Кашмиром также участились. Сверх того, – политическия сношения с султанами Большой Орды, Кокандом и Бухарою и разрешение различных сомнений – ощутительно содействовало развитию торговли на Сибирской Линии и значительно возвысило таможенный доход.

Государь Император Александр Благословенный Всемилостивейше пожаловал Григория Ивановича: 30-го апреля 1811 года, «за деетельность и усердие в открытии новыми путями с Азиею торговли», – табакеркою с Высочайшим вензеловым Именем; 26-го марта 1812 года, «за долговременную и отличную службу, и за успешное образование Сибирскаго линейного казачьяго войска», – орденом Св. Александра Невскаго; а 25-го декабря 1815 года Высочайше утвердил его командиром Отдельнаго Сибирскаго Корпуса.

Глазенап скончался 10-го марта 1819 года, на 69-м году от роду, в Омске, прослужа Государю и отечеству 55 лет и оставив по себе живое воспоминание.

Наружности он был привлекательной; рост имел выше средняго; взгляд приятный, внушавший доверие. Это был человек, посвятивший себя навек службе с честию, беспримерным бескорыстием, даже до педантизма, тонким знанием своего дела, чрезвычайною деетельностию и редкою добротою сердца.

Одушевленный усердием к службе, он и в преклонных летах, удрученный болезнями, всегда подавал пример подчиненным: без мундира никому не показывался; был гонителем праздности; один день не объездить всего по службе считалось у него важным упущением; правильное расположение занятий давало подчиненным возможность успевать во всем, хотя ничего в дальнее не откладывалось, и курьеры с ответом отправлялись тотчас же по получении запроса; Он был веселаго нрава, говорил чрезвычайно приятно и до старости был любезный дамский кавалер. Строгий по службе и вполне добродетельный, Григорий Иванович был беспредельно любим своими подчиненными. Все, кто имел счастие соприкасаться к нему, не могут, до сих пор, без восторга о нем вспомнить. Кавказская Линия и Сибирь не забудут его ввек, да и как можно забыть такого друга человечества, от котораго никто не утирал слез и который часто принимал грехи других на себя. Если впавший в несчастие признавался чистосердечно в своей вине, то получал, конечно, горячий выговор и угрозы; но, выпроводив виновнаго, Григорий Иванович тотчас спрашивал близких к себе: «Скажите мне, как я могу спасти этого несчастнаго?» Тут придумывал он справедливыя средства спасения, и, не окончив этого, не мог лечь спать; когда же приходилось подписывать приговор, то часто плакал. С обер-аудитором своим, законником и человеком необыкновенно злобным, по привычке осуждать и выказывать все мелочи к усилению обвинения, он был постоянно в большом разладе, подвергая сильным замечаниям его доклады.

Честность и бескорыстие составляли всегда отличительную черту Григория Ивановича. Без всякаго наследственнаго состояния, одним жалованьем, жил он не великолепно, но пристойно; не терпел долгов и их не имел. Любил он незванных гостей к столу и с ними предавался веселости без принуждения, – отпечаток истинной доброты сердца и спокойствия совести. Все наперерыв искали его благосклонности, искали случая угождать доброму и справедливому начальнику; гонимых никогда не было. Потому невозможно выразить глубокой печали об его смерти: старики и молодые окружали гроб почившаго и, как дети, неутешно рыдали. Григорий Иванович умер как жил, в тишине, христианской покорности, оставив в наследие детям только добрыя дела.

Первым делом подчиненных, отдав ему последний долг, было изявить признательность сооружением на могиле его памятника. В самое короткое время собраны деньги, и воздвигнут монумент в Омске, на Немецком кладбище, состоящий из высокой белой пирамиды, отлитой из алебастра, по рисунку Академии Художеств, с бронзовыми украшениями и фамильным гербом, обнесенной чугунною решеткою.

Надписи на пирамиде, – сочиненныя Карлгофом, – помещены по чугунным лакированным доскам бронзовыми литерами, и заключают следующее:

На первой стороне под гербом:

Здесь лежит тело усопшего Командира Отдельнаго Сибирскаго Корпуса, генерал-лейтенанта Григория Ивановича Глазенапа, родившагося в 1751 году, преставившагося в Омске 1819 года Марта 10 числа.

На второй:

Признательные подчиненные, на память любимому начальнику, соорудили сей памятник в лето от Рождества Христова 1826-ое.

На третьей:

«Тем же прежде времен ничтоже судите, дондеже приидет Господь, иже во свет приведет тайная тьмы и объявит советы сердечные – и тогда похвала будет коемуждо от Господа».

На четвертой:

Эпитафия.

Он действовал, как муж, жил как дитя счастливый;
Неправду он всегда неправдою считал,
Но сердце доброе, рассудок справедливый
На пользу родины счастливо сочетал.
Не славы громких дел искал в полезной жизни,
Старался кротостью привлечь к себе сердца,
И имя чистое взял в гроб без укоризны!
Здесь дети погребли прах добраго отца.

Подвиги при обороне крепостей Чхери и Мухури

Подвиг команды Белевского мушкетерского полка под начальством унтер-офицера Чеботарева во время блокады крепостей Чхери и Мухури (1810 года)

В 1810 году две команды Белевского мушкетерского полка, одна при подпоручике Шеншине, другая при унтер-офицере Яковлеве, обе вместе простиравшиеся до 40 человек, обороняли в Имеретии крепости Чхери и Мухури, во все продолжение бывших в том краю беспокойств.

Целый месяц находились они в строгой блокаде и, по недостатку провианта, стали уже ослабевать в своих силах; но мужество подкрепляло дух их по прежнему. В это время они произвели несколько самых важных предприятий, так что признано было справедливым довести об этой защите до общего сведения в приказе Военного Министра.

Особенно отличили себя: унтер-офицер Чеботарев, который с несколькими рядовыми, посыланный в ночное время из крепости за водою, храбро отбился на обратном пути от множества неприятелей, и доставил в крепость воду; и рядовые Иван Терещенко и Адриан Никифоров, которые, отправленные с известием к ближайшей нашей команде о бедственном положении оборонителей крепости, с неустрашимостию миновав все толпы неприятельские, исполнили свое поручение, и потом с новою очевидною опастностию, пройдя мимо их, возвратились с ответом.

По донесении об этих подвигах от главнокомандовавшего в Грузии Государь Император Александр Павлович Всемилостивейше пожаловать соизволил подпоручика Шеншина – в поручики; унтер-офицерам Яковлеву и Чеботареву знаки отличия военного ордена, жалованье гвардейских фельдфебелей в пенсион по смерть и единовременно по сту рублей; рядовых Терещенко и Никифорова в унтер-офицеры; сверх того им же знаки военнаго ордена и единовременно по пятидесяти рублей; всем же прочим нижним чинам, оборонявшим обе крепости, каждому по 25 рублей.

ГЕРОЙСКИЯ ЗАЩИТА КОМАНДЫ МИНГРЕЛЬСКОГО ПОЛКА

В 1853 году была выслана из крепости Закатал команда из 30-ти человек, под начальством подпоручика Мингрельского полка Барабашева, для доставления, на 60-ти вьючных лошадях, провианта войскам, находившимся на горе Месельдигере. На половине подъема, у оврага, команда наша наткнулась на сильную засаду, в числе 300 человек горцев. Подпоручик Барабашев, не смотря на потерю 9-ти нижних чинов убитыми при первых выстрелах неприятеля, не теряя присутствия духа, ободрил своих мингрельцев, и не только что с остальными 21 человеками устоял против горцев, но успел их рассееть, так что горцы оставили на месте этого происшествия 12 человек своих убитыми. По получении известия о нападении горцев на нашу команду, князь Реваз Иванович Андронников с двумя ротами Тифлисского полка был командирован на место происшествия; но уже неприятель был рассеен, и в числе убитых горцев шесть человек умерло от ран, нанесенных штыками. Это доказывает сильный напор горцев на нашу команду и геройскую защиту со стороны ее.

Генерал-фельдмаршал граф Иван Васильевич Гудович

Граф Иван Васильевич Гудович

Граф Иван Васильевич Гудович, сын тайнаго советника Василья Андреевича[17], родился в Малороссии, в 1741 году и обучался, вместе с братом своим, Андреем Васильевичем, в Кенигсберге, Галле и Лейпциге и, на девятнадцатом году, по экзамену коммиссии, наряженной из инженернаго генерал-майора и артиллерийских и инженерных штаб-офицеров, «за приобретенныя науки в иностранной земле, на собственном иждивении, по узаконению блаженной и вечной славы достойной памяти Петра Великаго»[18], 1-го января 1759 года, принят в службу прямо инженер-прапорщиком. В следующем году, 1-го октября, он поступил флигель-адъютантом к генерал-фельдцейхмейстеру графу П. И. Шувалову. Когда скончалась Императрица Елизавета Петровна, он произведен, по повелению Петра III, 28-го декабря 1761 года, в генерал-адъютанты при генерал-фельдмаршале графе А. И. Шувалове[19], подполковничьяго чина, без выслуги майорскаго; по кончине графа Шувалова, в феврале 1762 года, переведен, по именному повелению, к принцу Голштинскому, числясь при Конной Гвардии ротмистром; а по отходе Его Высочества определен в драгунские полки, без означения в который именно.

Быстрым этим возвышением одолжен Иван Васильевич своему брату, бывшему тогда генерал-адъютантом и первым любимцем Императора Петра III.

В 1762 году последовала перемена в правлении, – Императрица Екатерина Великая взошла на престол. Гудовичи лишились своего значения при Дворе, а Иван Васильевич был даже арестован и три недели содержался под строгим караулом; но 17-го апреля следующаго года он пожалован, по старшинству, полковником Астраханскаго пехотнаго полка.

В это время, по смерти короля Августа III (в 1763 году), Польша сделалась театром беспорядков, распрей между партиями католиков и диссидентов и дерзкаго своеволия аристократии. Екатерина, в таких обстоятельствах, вознамерилась Сама дать Польше короля, и Ее выбор пал на Станислава Понятовскаго, который, находясь некогда при Дворе Русском с английским посольством, обратил на себя внимание Монархини. Напрасно Франция, Австрия, Пруссия и часть самых поляков, защищая права малолетнаго курфистра Саксонскаго, противились этому избранию; Екатерина повелела своим посланникам в Варшаве (графу Кейзерлингу и князю Репнину) дать знать чинам польским о Своей воле, в подкрепление которой двинула к Варшаве значительный корпус войск. Фридрих Великий, сначала державший противную сторону, вскоре заключил союз с Россиею и, 7-го сентября 1764 года, на избирательном сейме, Понятовский объявлен был королем, под именем Станислава Августа.

Гудович при этом сделал первый свой поход, находясь в корпусе генерал-поручика Штофельна[20], и оказал значительное содействие в избрании Станислава Августа тем, что, быв послан к гетману Ржевускому, находившемуся тогда в нынешней Галиции, – котораго зять, Радзивил, действовал неприязненно против наших войск, – склонил на сторону России как самого Ржевускаго, так и князя Чарторижскаго. Потом он был отправлен, с своим полком, за Вислу, в Сандомир, для наблюдения за сеймиками в Кракове и в окружных местах. При возвращении в Русския границы, по избрании короля, в начале 1765 года, Гудовичу повелено было забирать наших беглых, и он успел переловить их слишком три тысячи человек, большею частию старообрядцев.

В Польше вскоре образовались конфедерации, наши войска были усилены и, 13-го февраля 1768 года, заключен трактат, по которому Россия получила решительное влияние на тамошния дела. Франция и Австрия с неудовольствием видели эти происшествия, и, не смее действовать открытою силою, прибегли к тайным проискам. Особенно французское правительство с завистью и беспокойством смотрело на возраставшее могущество России в Европе, и, не имея никакого непосредственнаго способа к ослаблению нашего Отечества, решилось воспользоваться своим влиянием в Константинополе, чтобы восстановить турок против нас. Ничтожный повод был причиною войны. Один из наших отрядов, преследуя мятежных конфедератов, перешел, по ошибке и неведению, границу на турецкую землю и сжег небольшое селение Балту. Порта, по проискам герцога Шуазеля, управлявшаго в то время Версальским кабинетом, начала настоятельно требовать, чтобы Русския войска вышли из Польши, и, получив отказ, объявила, 1-го октября 1768 года, войну России.

Екатерина достойным образом приняла вызов. Армии, предводимые князем А. М. Голицыным и графом П. А. Румянцовым, и корпуса генералов барона Медема и графа Тотлебена выступили к границам Турции. Флоты Кронштадтский и Архангельский поплыли в Средиземное море, для освобождения древней Греции, от тягостнаго над нею ига. В этой, блестящей и славной для нас, войне Гудович принимал самое деетельное участие.

Замыслы турок при начатии военных действий были весьма обширны. Они хотели, увеличив до 300,000 человек армию великаго визиря на Дунае, овладеть Каменец-Подольском и наводнить области польския для изгнания оттуда русских. Этой армии долженствовали помогать крымские татары.

При внезапном вторжении хана, в начале ноября 1768 года, в Новороссийский край, далее крепости Елисаветградской, с многочисленною ордою, Гудович, с полком своим, был поспешно отправлен к стороне Днепра, в город Перееславль. Но как наступившие холода и выпавший глубокий снег вскоре заставили хана отступить, то Астраханский полк и оставлен был в Перееславле до 2-го января 1769 года, когда Гудович двинулся, чрез бывшую Польшу, на рандеву армии, собиравшейся близ Днестра, ниже Хотина.

Это была армия князя Голицына, в числе 65,000 человек, имевшая главнейшее назначение воспрепятствовать туркам утвердиться по сю сторону Днестра, и, между тем, не пропускать случая к нападению на отдельные неприятельские корпуса. Преимущественно главнокомандовавшему Высочайше предписано было распорядиться так, чтоб начать действия наступательныя к осени, когда турецкия войска обыкновенно распускались и уходили по домам.

14-го и 15-го апреля армия Голицына перешла Днестр и двинулась к Хотину. Трехдневный поход к этой крепости от переправы, хотя и происходил без малейшаго от неприятеля сопротивления, но «великия, однако ж, в тамошних гористых местах трудности преодолевать надлежало, так что артиллерию, по большей части, на канатах спускать должно было, причем недостаток в хорошей воде, днем великий жар, а по ночам стужа, не малое безпокойство причиняли»[21]. Голицын надеелся, что одного его появления будет достаточно для занятия города без бою, и, вероятно, эта надежда исполнилась бы, если б в Хотин не прибыл Караман-Паша, который явно восставал против коменданта, желавшаго сдать крепость. Раздраженный гарнизон изрубил коменданта и объявил своим начальником Караман-Пашу. Турки, сверх 20,000 гарнизона в городе и крепости, имели еще 40,000 человек, стоявших в лагере, под самыми пушками Хотина. Русский генерал, обманувшийся в своих ожиданиях, решил напасть на укрепления, разбить турок и тогда, смешавшись с обращенным в бегство неприятелем, ворваться в крепость. 19-го апреля, в день Светлаго Воскресения, часть наших войск, в которой, кажется, не находилось полка Гудовича, произвела нападение. Турки, не дожидаясь атаки, бежали из укрепления в величайшем беспорядке. Наши преследовали их до прикрытаго палисадом пути, но не могли вторгнуться в крепость. Чрез день после этой неудачи, 21-го, в уважение, что Хотин, без прямой осады брать невозможно, и что важность этой крепости не могла вознаградить потери на штурме, армия отступила и, 24-го, перешла обратно Днестр, для сближения с своими магазинами.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Письмо Глазенапа от 16-го августа 1804 года, напечатанное в Славянине, 1828 г., № XI, стр. 104.

Вернуться

2

Там же.

Вернуться

3

Письмо Глазенапа от 2-го июня 1804 года, помещенное в Славянине, 1827, № XXУС стр. 447.

Вернуться

4

Там же.

Вернуться

5

От 6-го июня. Там же, стр. 448.

Вернуться

6

Там же.

Вернуться

7

Везде, где только удобно, мы будем сообщать подобныя сведения, по убеждению, что, кроме удовлетворения любопытства, в этом случае простительнаго, они проливают свет не только на жизнь и деения действователей, но и могут служить для объяснения самаго хода событий в крае.

Вернуться

8

Письмо Глазенапа к генералу В. из лагеря в Кабарде, на реке Чегеме, от 18-го мая 1804 года, напечатанное в Славянине 1827, № XXV, стр. 412.

Вернуться

9

Письмо Глазенапа, от 25-го мая 1804 г., в Славянине, 1827 г., № XXV, стр, 413.– В рукописи, о которой мы говорили, число кабардинцев показано от 5 до 6 тысяч человек.

Вернуться

10

У него в эскадроне было два хора – русский и малороссийский. Он всеми мерами вызнавал хорошие голоса в разных полках в перепрашивал к себе. Много любителей съезжалось нарочно слушать его песенников.

Вернуться

11

Там же, стр. 414.

Вернуться

12

Там же, стр. 415.

Вернуться

13

Известно, что русской человек не может обойтись без бани, и потому на Кавказе, в экспедиции, если один или два дни есть свободные от похода, то солдатики устроивают бани следующим образом: вырывают яму и складывают комелек из камня. За неимением дров, нагревают его бурьяном, кизяком и т. п. Когда он достаточно нагреется, ставят сверху двойную солдатскую палатку, и снизу укладывают дерном, а чтобы пар не выходил, палатку снаружи обливают водой. На камелек поддают пар, и пар этот чистый, легкий. Советую в подобной бане попариться.

Вернуться

14

В то время кашеварные котлы возились на вьючных лошадях перед полком.

Вернуться

15

Всегдашняя поговорка Г.

Вернуться

16

Впоследствии генерал-лейтенант, генерал-губернатор Восточной Сибири и сенатор; ныне в отставке.

Вернуться

17

Гудовичи происходят от выехавшаго, в 1680 году, в Россию из Польши дворянина Павла Станиславвча Гудовича. (Гербовник I, 128, и IV, 8.)

Вернуться

18

Слова Формулярнаго о службе графа Гудовича списка за 1817 г.

Вернуться

19

Бантыш-Каменский в Словаре достопамятных людей Русской земли (1836; ч. II, 165) и в Биографии Российских Генералиссимусов и Генерал-Фельдмаршалов (1840, ч. III, стр. 11.) принял графов Петра Ивановича и Андрее Ивановича Шуваловых, про которых состоял Гудович, за одного перваго. Эта же ошибка сделана: в Энциклопедическом Лексиконе Плюшара (XV, 216), в Военно-Энциклопедическом Лексиконе (1 изд. т. IV стр. 525.) и в Справочном Энциклопедическом Словаре Старчевскаго (III 499).

Вернуться

20

Христофор Федорович, умерший в 1770 году, близ Ясс, от моровой язвы.

Вернуться

21

Журнал действий армей Ее Императорскаго Величества в 1769 году, под 18 апрелем.

Вернуться