Борис Барабанов
От Кремлёвской стены до Стены плача… Автобиографический роман

© Барабанов, А.Б., текст, 2023

© Издательство «Наш мир», оформление, 2023

Предисловие

Обычно предисловие пишут после того, как книга написана. А у меня все будет наоборот. Вот Андрей вчера позвонил и говорит:

– Папочка, может, тебя заинтересует такое дело?

Я спрашиваю:

– Какое такое дело?

– Ну я не знаю, я вот хотел бы, чтоб ты книгу написал, свои воспоминания, а я ее издам в хорошем переплете, и будем вручать на твое 80-летие всем родным, близким и знакомым.

Ну вот дети у меня думают, что я на пенсию вышел и очень скучаю – как будто мне делать нечего, я сижу, и вот у меня уже вроде трудовая деятельность закончилась, и нет никакой трудовой деятельности, и меня надо, чтобы я подольше пожил, загрузить какой-то интересной работой. И вот дочь загружает. У меня двое детей – сын и дочь. Все они уже взрослые люди, и вот заботятся – как бы отец от скуки не потерял интереса к жизни. Вот и говорит Андрей:

– Начнешь писать книгу, сразу у тебя появится интерес к жизни.

Но у меня вообще, откровенно говоря, и так интереса хватает. У меня и времени-то нет, чтобы я чего-то сидел и писал. Может, никто и читать не будет. Но он говорит:

– Это неважно, что не будут читать. Важно, что ты будешь ее писать.

Я говорю:

– Да, хорошо, попробуем, ладно.

– Ладно, этого мало, ты давай подготовь сетевой график работы над книгой, когда какие у тебя сроки, и чтоб к марту 2014 года ты книжку написал. Вот так сразу быка за рога. Дал согласие, полезай в кузов.

Вот и дочь тоже такая, она все план составит, а в основном этот план выполнения для меня. Она и для себя, конечно, его составляет. Вот такие дети. Они думающие и дают родителям теперь всякие советы, как жить, как думать, как что делать и т. д., и т. д. Вот я думаю, предисловие к моей книжке на этом может и закончиться, или я еще должен, как он называется, написать, какое-нибудь придумать такое, в начале книги печатается с правой стороны. И вот я помню, Пушкин, ли, написал это: «И ветер по морю гуляет и кораблик подгоняет. Он бежит себе в волнах на поднятых парусах…»

И вот мой жизненный корабль к берегу-то уже и причаливать должен. Там все эти разные наши поэты великие, и тоже мудрствовали, Маяковский, например: «Любовная лодка разбилась о быт», и т. д., все из-за любви, но непонятно, как любовь может разбиться о быт. Любовь – это дар божий, святое чувство, а Маяковский значит, по-настоящему не любил. Господь не дал, поэтому и кончил плохо.

Так что начнем свои воспоминания:

«Когда это было,
Когда это было?
Во сне? Наяву?
На волне моей памяти
Я поплыву.
А время бежало,
Бежало с тех пор, счет
Теряя годам,
Меня все кидало,
И здесь я, и там»

Муз. Давида Тухманова

Слова Гильена Н.

Перевод Тынянова.

Глава I
Раннее детство

Полагаю, пора перейти к своим воспоминаниям. Предисловие можно переработать потом. Я думаю, что вся моя книга будет разделена на несколько частей, связанные, с определенными периодами моей жизни и событиями, которые проходили у меня по жизни – встречи, разговоры, дела, и так далее.

Вот, я перехожу к первому сюжету, но до этого я должен несколько слов сказать, в каком положении я нахожусь сейчас. Нас трое, мы сидим на деревянных ящиках, вечером уже темно, перед нами горит костер, который Юра-китаец зажег. Он разломал три ящика, сложил и зажег. Пламя освещает лица еще двоих человек: Пети и Коляна. Мы сидим и бомжуем. Но никакие они не бомжи… Просто Юра-китаец, Петя и Колян выпали из современной системы, не смогли уловить момент, перестроиться, вот и опоздали к разделу пирога. Всю жизнь строили светлое будущее. Вот оно и наступило на ящиках в виде трепещущего пламени костра около платформы Рабочий поселок.

Юра-китаец – работник Мосфильма, занимался звукозаписью, участвовал во многих картинах. Колян ранее – Николай Иванович – работал в Госплане. А последний мой собеседник Петюнчик работал во Внешторге. Мы договорились, что каждый из нас должен рассказать историю своей жизни.

Я хотел бы начать с себя, потом перейду и к другим моим собеседникам. Как говорится, велика беда начало, для начала надо сказать о рождении и о детстве.

Родился я, по нынешним понятиям, довольно давно – в 1934-м году, по паспорту написано: село Александрово Рязанской области. Вообще-то, я родился не в селе Александрово, а в селе Редькино, потому что это единственное место, где был роддом… Почему получилось так, что я родился в селе Александрово? Потому что, когда меня привезли из роддома, председатель сельсовета и мой дед сидели за столом, поговорили немного и решили, так, родиться я должен в Александрово и что крестить меня будут в Александрово. Был конец мая, Григорий Иванович, председатель сельсовета, высокий старик, важный, представительный, седой, вид как у генерала и прихрамывал, хромал на одну ногу Они с дедом выпили, и выписали мне свидетельство о рождении метрику. Такая бумажка, даже и смотреть-то на нее жалко… Просто какая-то квитанция о моем рождении, и все.

Но село Александрово было довольно большим: сто пятьдесят дворов, церковь, заросшая густыми кустами сирени и жасмина. Церковь была поставлена так, что видно эту церковь было со всех сторон. Когда солнце вставало на востоке и освещало лучами крест, колокольню, крышу, купола, то все вокруг освящалось каким-то божественным светом. Как удивительно раньше умели строить, выбирать святое место без геодезии, без всяких там топографических карт. А построят храм, становится понятно, что лучшего места не найти. Храм виден издалека, с какой стороны не подходи.

Григорий Иванович, председатель сельсовета, уважаемый в округе человек. О нем говорили, что он раньше воевал с белыми и был ранен в ногу. Хотя знающие люди знали, что не был он в никакой Красной Армии, а грабили они поезда. Поскольку раньше на платформе у последнего вагона стоял охранник с винтовкой, то и ранили его в ногу в то время, когда они тюки с мануфактурой выбрасывали из вагона в поле.

Рядом с селом нашим проходила железная дорога, и был разъезд Зеленово. До разъезда от деревни было километра полтора. Внизу – речка, Листвянка называлась. Речка была перегорожена плотиной, около плотины – мельница. Мельник был зажиточный, довольно солидный человек, похожий на мельника из оперы Римского-Корсакова. У мельника была дочь красавица, юная девушка, но это уже другая история.

Железная дорога – «чугунка» называла ее бабка Маша. Не знаю почему – может, рельсы раньше были чугунные, или еще по каким-то причинам. Но разъезд был для нас таким тайным местом: почему-то один поезд стоял, другой его пропускал, и когда поезд шел мимо, то помощник машиниста спускался на последнюю ступеньку и бросал так называемый жезл. Это такое довольно большое железное кольцо с ручкой. Начальник разъезда в красной фуражке держал жезл, и помощник машиниста подцеплял его и поезд проходил мимо. Зачем они бросали эти жезлы, и что они с ними потом дальше делали, было для меня тогда совершенно непонятно. Это уже когда немного подрос, понял что к чему. Я потом, может быть, расскажу.

Дед мой в это время служил в церкви, был священником. Хотя мало мне было в то время лет, наверное, года два-три. Я помню, как дед собирался на службу в церковь. Там он служил, одевался в соответствующие, мне казалось, такие удивительные одежды, которые просто моего деда превращали в какого-то необыкновенного человека. Старушки в платочках шли к нему, прикладывались к ручке и просили:

– Батюшка, помолись ради Христа за моего сыночка, чтобы на войне не убили.

Он их крестил, исповедовал, отпускал грехи и отпевал. Служил он много. Ранние службы, вечерняя молитва, обходы в праздники всех дворов. Нельзя пропустить ни одного. Крестьяне не поймут, чем они провинились, будут переживать. Упрекать в чем-то священника было не принято.

Но через некоторое время церковь закрыли. Это было уже, наверное, в 1937-м году. Закрыли нашу церковь, а деда моего арестовали. Продержали его под арестом месяц – два. Спас его комиссар, который знал, что дед мой никакой не потомственный священник, а был сиротой с Черниговщины – с Украины приехал на Рязанщину в Зарайск в 10 лет. Пристроили его в приют при церкви, и начинал он маленькой служкой. Потом подрос и постепенно стал помогать священнику алтарником, потом дьяконом, потом стал и священником. Арестовали. Когда забрали его, я не понимал почему, вся его жизнь была у всех на виду.

Когда деда выпустили (он всю жизнь помнил спасшего его комиссара, а бабушка Поля говорила, что Господь его спас), он жил в шалаше на речке Листвянка, а я ходил утром к нему. У него там очень было интересно, сколько и какой он за ночь поймает рыбки, особенно такие были вкусные пескари. Бабушка их жарила, яйцом заливала – это такое было объеденье.

Дед был, по-моему, человек очень способный. Все снасти свои делал сам. Поплавки у него были хорошие, и нам ребятам, очень хотелось у него эти поплавки-то и каким-то образом утащить. Почему он жил на речке, потом я понял, он жил там, потому что боялся второго ареста. Хотя никакой он не был противник советской власти.

Отец мой в это время учился в Москве в институте, приезжал на каникулы, а мама с двумя детьми у отца жила в деревне и работала иногда в колхозе, помогала собирать урожай, вязала снопы, работала на току. А отец мой избирался во время учебы депутатом Моссовета, играл на кларнете в студенческом ансамбле. Ну, и приезжал, естественно, на каникулы в деревню.

Церковь закрыли, и дед, Михаил Лаврентьевич, остался без работы, и ему надо было как-то пристраиваться. Пошел он молотобойцем в кузницу. Работа в кузнице молотобойцем тяжелая. Я приходил часто к нему в кузницу. Мне нравилось там все: эти меха, там надо их качать, дует воздух на угли, угли разгораются, горят, дым идет, пахнет углями и гарью в кузнице – но мне очень нравилось это. Этот запах дурманил мое воображение и кружил голову. Вот вытаскивает кузнец раскаленный какой-то кусок металла и таким маленьким молоточком стучит то по наковальне, то там, где нужно хорошо ударить. Он так «тук-тук» – и дед в это место кувалдой лупил «ах». Создавался такой перезвон: тук-тук-ах, тук-тук-ax. Дед был мужчина крепкий, и они там все делали для колхоза: ковали лошадей, чинили плуги, сохи, бороны, чего только они там не делали. Жнейки ремонтировали. Потом дед стал сам кузнецом – он очень быстро освоил это дело и был в кузнице уже не почетным, как говорится, не уважаемым батюшкой, святым отцом для всего прихода, а нужным для села человеком – кузнецом. Дед работал в кузнице, а я ходил к нему.

Однажды я очень обиделся, по-черному. Произошел этот случай, когда дед с помощником ремонтировали жнейку. Для ремонта надо было у жнейки повернуть лопасти, а когда лопасти проворачивают, ножи начинают ходить туда-сюда, туда-сюда. Лошадь тянет эту жнейку, лопасти подбирают траву, а здесь уже ее скашивают ножи, которые ходят. Ну и провернули они эту жнейку, а я тут вокруг крутился, и чуть ногу мне эта жнейка не отрезала. Дед, а у него была рукавица кожаная тяжелая, такая, что вообще – он мне по заднице как дал этой рукавицей и говорит: «Если я тебя еще раз здесь увижу, – говорит, – здесь, то ты у меня не такое получишь!». Я так обиделся, что вот уже много лет прошло, а я до сих пор его помню, этот его удар этой рукавицей. Все равно я ходил в кузницу. Мне очень хотелось сделать себе большой нож. Он мне потом больше ничего никогда не запрещал.

Родная-то бабушка София Успенская из потомственной церковной семьи умерла, когда маме было двенадцать лет. Деду пришлось жениться второй раз. Появилась у меня вторая бабушка – бабушка Поля. Родная бабушка умерла от рака груди. Пошла за мукой, открыла крышку ларя, нагнулась, а в это время крышка упала и поранила ей грудь. Образовалось уплотнение, которое перешло в злокачественную опухоль. А бабушка Поля при церкви раньше была. Церковь закрыли, деваться ей, в общем, некуда, и дед, нарушив православный закон, на ней женился. Она была очень добрая. Когда она полола – в грядках ходит, полет головой вниз. Я был мальчишка озорной – я разбегаюсь однажды, как на нее, как на лошадь, запрыгивал сзади верхом. Она: «Ой!» – так вскрикивала, но не ругалась, и разговаривала она всегда тихо и спокойно.

Другая родная бабушка, бабушка Маша, была совершенно неграмотная старушка. Она мне казалась старушкой еще тогда, когда она была еще совсем не старушка. Вышла она из зажиточной, крестьянской, старообрядческой семьи. У нее было пять братьев, и одна только у них была дочка – это моя бабушка Марья. Поскольку землю давали раньше только мужчинам, то у них земли было много, и она была богатой. Фамилия-то ее была такая старообрядческая. Ну, вот настало время, было ей лет 16, сосватали ее за молодого красивого человека, но не очень состоятельного – говорили, что он был из пензенских обнищавших дворян. Они купили дом в селе Александрово. Село Александрово окружали фруктовые сады, поля ржи, овса, проса и заливные луга.

Напротив, через речку был барский дом. Барский дом с цветными стеклами – веранда, застекленная – стеклами цветными: красными, желтыми, синими, и внутри казалось, как мама вспоминала, был чудесный цветной ковер. Они раньше с отцом и в гости к барину ходили. Кругом дома была дубрава, огромные дубы, канавой была окопана вся усадьба такой ямой, рвом заросшим ежевикой, еще всякими колючими растениями. Очень такая была непроходимая естественная ограда. Ну и вот, мама-то говорила однажды, она с отцом пошла к барину в гости. Угощали детей манной кашей, которую мама не любила. Прислуга сказала, что кто манную кашу не съест, тому клубники не дадут. Пришлось ей съесть всю кашу.

Клубнику выращивал там по соседству, арендовал, землю арендатель звали, и его арендак, а потом просто Рендак. Такая стала у него фамилия. Он выращивал клубнику и возил ее в Москву и в Рязань на базар. Рязань – это, как известно, древний город, столица Рязанского княжества.

Местный помещик, занимался разведением лошадей, коннозаводчик был известный. С крестьянами никаких отношений не имел, потому что какие отношения с крестьянами могли быть после отмены 1861 г. крепостного права? Они ему были не нужны. Разводил он лошадей, были у него там работники, специалисты, ну а перед революцией он, конечно, заранее уехал отсюда – чувствует, чем это кончится, и правильно сделал.

Усадьба опустела. Однажды собрались мужики на сход. Долго кричали, орали на этом собрании, потом все пошли громить усадьбу помещичью. Мой двоюродный родственник, который у деда жил и был учителем в сельской школе, он тоже побежал со всеми этими мужиками. Прибежали, топорами как дали по стеклу, все разбили вдребезги. Окна посыпались, стекла кругом – и начали они тащить все, что там можно было растащить. И вот этот мой родственник тоже ценное принес, притащил чучело медведя чем-то набитое и несколько красивых вышитых ришелье салфеток под чайный сервиз. Короче-то говоря, все растащили, и потом она, эта усадьба, загорелась. Как вот здесь сейчас в Москве у нас так делают: надо ликвидировать какой-нибудь дом – смотришь, он загорелся, как у нас Дворец пионеров.

Общая атмосфера, которая там была – маленький, конечно, я еще был, и мало что понимал, да и понимать не мог. В основном бегали мы все по пыли. Кругом улицы были пыльные, пыль поднимали ужасную. Вот я говорил о железной дороге, так там, на железной дороге поезд «чух-чух-чух», паровоз пары пускает – и мы изображали из себя поезд. Бежишь, пыль стараешься взбить, из прутиков делали эти жезлы. Один – начальник станции, а ты тут вроде паровоз, и пыхтишь, едешь, и друг другу жезл передавали, и пылищу такую поднимали, что вообще.

Другое любимое место – это была наша речка. Это целый мир для нас был, но на речку меня особо не пускали. Дед был у меня строгий, и он не разрешал многое, ну, например, не разрешал вставать из-за стола во время еды, бегать туда: «Я за водой, я туда, я сюда». Пока ты не поешь, из-за стола выходить не должен. Вот, все-таки эти всякие мелкие такие замечания – они как-то раздражали меня в то время. А ребенок я был нервный, потому что когда мама была в положении, когда я должен был родиться – было это где-то уже в апреле, наверное, месяце. Все цвело кругом – деревья, яблони в цвету, сейчас так не цветут, вишни – угол там был засажен вишнями – вишни все в цвету, белый кипень кругом, и так было это замечательно, и так было радостно… сирень – вся церковь в сирени, красавица. И вдруг – был тихий день, все в поле, никого нет – и вдруг бежит по деревне Марья… как-то я уж и не знаю, как ее звали – и кричит на всю деревню:

– Убили! Убили! Убили!

Ну, мужики прибежали – мужиков-то тоже не было особенно много – и тут бабы собрались, кто, что, кого убили. А эта женщина Дарья была племянница бывшего старосты церковного. И вот она бежит, кричит, а на лугу и в огороде люди работают, прибегают: «Что случилось? Кого убили?» И все кинулись к дому старосты церковного, она впереди, открывает дверь, и вот этот староста церковный – я уж не помню, как его и звали – лежит на полу весь в крови, и рядом лежит здоровое березовое полено.

Мама моя молодая была, ей было всего-то девятнадцать лет, услышала «Убивают! Убивают!» – тоже побежала смотреть. Ну, видно, ее это сильно потрясло, такой вид. В результате, когда я родился, я плохо спал, что-то нервный такой был. Потом это все прошло, конечно, но сам эпизод, он очень на нее повлиял.

Убитый старик был такой сухонький, невысокий, всегда чистый, подтянутый такой, с ключами все ходил от церкви, проверял все ли в порядке, убрано ли перед службой. В дом прибежал его племянник тоже посмотреть, что они с дядей сделали.

А дальше как это было дело-то? Кто-то из сельских видел, что к дому старосты подошли двое парней не из нашего села. Такие ребята, видать, разбитные. Кто их видел, говорит племяннику:

– Побежали, вот, в сторону, туда, где старые скирды сена стоят.

Ну, этот, с ружьем, племянник, тоже кинулся туда. Племянник был отчаянный парень. Ему говорят:

– Вот тут вроде кто-то спрятался, может один из них, из бандитов-то из этих.

В скирде что-то шевельнулось. Племянник:

– Выходи, подла, из скирды.

Бандит выходит с поднятыми руками:

– Сдаюсь!

А племянник взял и выстрелил в него, и попал ему в грудь, тот упал. Второй тоже вылез – его связали мужики. Связали, закрыли его в амбар. На второй день приехала милиция, и забрали и племянника, и этого бандита, и труп второго увезли, и все. Долго расследовали это дело. Потом был суд большой в Рязани, и выяснилось, что они пытали, деда-то, говорят, вот этого старосту-то.

– Говори, черт старый, где деньги закопал.

Он говорит:

– Ребята, я… какие деньги могут быть в нашем приходе? У нас и сборов-то никаких нет, одни свечки да просвирки – хватало только покрасить церковь да забор подправить.

Они его пытали и, в конце концов, и убили. Вот, это мое первое такое вот внутриутробное впечатление, и какое-то, все-таки, наверное, передалось от мамы, какое-то острое восприятие таких острых моментов.

Да. Вот так я потом родился в Редькино – почему это Редькино называлось, до сих пор не понимаю. Раньше редька – говорят «надоел ты мне хуже горькой редьки». Вроде редька была у крестьян и не едой.

Бабушка, когда приезжала в Москву, могла только неделю тут у нас пожить, сходит в магазин, приходит расстроенная. И говорит:

– У вас тут за морковь и эту, редьку, или картошку деньги берут, да еще какие! Да разве можно тут у вас жить, – засобирается и уезжает домой.

А сейчас черная редька на рынке в большой цене, очень она полезная. Пишут, в Египте, когда пирамиды строили, обязательно обильно строителей кормили редькой.

А в деревне опять происшествие. Было это где-то в 1939-м году – наверное, в 1938-м, 1939-м… в 1938-м, наверное… в 1939-м году. Приехали в село люди. Они военные – не поймешь, кто там они – там бурили под церковью, потом заложили взрывчатку, и рухнула она под взрывом. И упала церковь, колокольня, и все остальное обрушилось поперек деревни.

Говорят, камень нужен на строительство чего-то. Ну какой там камень, когда не могли они его даже отделить кирпич от кирпича – так была построена церковь. Церковь Казанской Божьей Матери, престол был там такой. А до этого она стояла пока еще не взорванная, но пустая. Мы туда ходили. Там голуби жили, и нам страстно хотелось этих голубей поймать, потому что очень мне хотелось в детстве иметь голубей. А тут голуби дикие, и думали, залезем мы туда, возьмем молодого голубя, вырастим и будем мы, значит, голубятниками. Но какое там, пацан совсем маленький – но мечты такие были, даже у маленьких мальчишек мечты-то уже разные были.

И так она провалялась бедная наша церковь, все эти камни разрушенные, никому оказалось не нужные до самой, как говорится, войны. А так было с церковью уютно, как она украшала всю окрестность, а без церкви сразу село как-то потеряло свой пасторальный вид.

В селе-то и мужиков не было никого – они или в армию, или в тюрьму, после этого не возвращались в колхоз или в деревню.

Вот еще случай был. Был у бабушки Маши племянник, который приходил из соседней деревни на вечерку. На нем был какой-то пояс, к которому были нацеплены всякие нужные вещи: финка, кастет.

А соседка-то у бабушки была, говорят, ведьма. Потом, когда она померла, говорили, она себе под голову заранее капусту положила. Она была настоящая ведьма. Ну, о ведьмах мы потом поговорим. Вот этот Яшка придет, бросит свои манатки за сундук и идет спать.

Соседка, которую ведьмой-то звали, повадилась к бабке Маше лазить в сад. Залезет и яблоки обтрясет. Вот бабушка как-то говорит:

– Яшка, вот у меня соседка такая, такая дрянь, вот у меня яблоки все обтрясла.

Яшка говорит:

– Ну и что, тетя Маша?

– Ну как что, я бы у нее тоже чего-нибудь украла.

А этот говорит:

– А что б ты у нее украла?

– Ну как, я бы у нее, может, овец бы увела.

Поговорили они и забыли. Через дней три-четыре на соседнем дворе:

– Вай, вай, вай! – кричат, бегают, шумят, и все прочее.

Бабушка моя:

– Что случилось?

Она:

– Ой, Марья Филатьевна, у меня же пять овец угнали.

Она говорит:

– Да, как же такое случилось?

– Да как, как, открыли двор и вот, тихо увели, даже не слышно было.

Ну, бабка Маша подхватилась и побежала километров за семь, наверное, или за восемь, в другую деревню, где Яшка жил. Прибегает:

– Яшка! Что же ты, сукин сын, наделал? Зачем же ты у нее овец украл?

– Баба Маш, так ты же говорила, чтобы я у нее овец украл.

– Нет, ты давай верни. Ну что же ты наделал-то.

А он говорит:

– Поздно, уже в Пензе твои, ее бараны и все, уже ничего нет.

Вот, я тогда подумал, когда она мне рассказала, как неосторожно можно сболтнуть и получить результат такой. Ну, вот.

Это я рассказываю для чего? Чтобы показать общую атмосферу в этой деревне. Как все там поменялось к лучшему. Село стало разваливаться, а крестьяне стали разбегаться, а если бы не ввели особый режим, нельзя было уйти из колхоза, так бы все еще раньше разбежались.

Раньше бабушка Маша пойдет в церковь в платочке чистом, придет, вся светится.

– Батюшка мене ласковое слово сказал и обещал молиться за моих сыновей.

А теперь батюшка превратился в кузнеца, а нас дразнили, что «а топы-топы-топы, к нам приехали попы, один маленький попок, без рубашки, без порток». Это имелся в виду я, потому что я был маленький, и бывало, когда штаны сохли, ходил без порток, а тут старший еще брат был. Так мы в этой же деревне и жили. Пацаны местные, бывало, говорят:

– Иди, посмотри, дед твой спит?

А у деда землянка была, и летом, чтобы мухи не кусали, он там после обеда отдыхал.

Я говорю:

– Спит.

А они мне:

– Ну, тогда ты с нами не будешь дружить, и мы с тобой не будем дружить, как же ты это? Иди, посмотри.

Я посмотрел, прихожу:

– Да, дед спит.

– Ну вот, молодец, сейчас мы залезем к вам в сад и кое-какие яблоки там вкусные пообтрясем. А ты вот стой и смотри, чтоб дед твой не проснулся. Ну, ты хороший друг.

Я стою, смотрю, они все, яблоки обтрясут… Я смотрю, дед проснулся. Я испугался и прыгнул через забор с плетня, чтобы он меня не увидел – и прямо в яму. Пятку очень сильно разрезал… Но он меня не видел, что я участвовал в этом разбойном деле. Ну, а почему вот так было? Потому что уже, хоть я и был маленький совсем еще, но мне так хотелось научиться на лошади ездить, что я мог сделать все, лишь бы дали сесть на лошадь. Они мне дали там лошадь – Витя назывался, хромой мерин буланого цвета. Но у него было одно преимущество по сравнению с другими – он мог на дыбы становиться, и вроде как лошадь серьезная. Вот из-за этого мерина Вити, и чтобы ребята меня взяли с собой и дали хоть чуть-чуть прокатиться на нем, я готов был все делать, и стоять, и смотреть, дед чтобы не проснулся, и все прочее, куда бы они меня не посылали…

– Ну, садись, – говорят, – счастливчик, – и подсадили на мерина верхом.

А в это время табун-то, погнали в ночное. Витя хромал-хромал, хромал-хромал, я прыгал-прыгал у него на холке. Он потом развернулся, взял меня за штаны – и скинул с себя об землю. Ну, я так мягко упал, и он убежал. Я кричу бегу:

– Витя, Витя, остановись, ну что ж ты меня бросил?

Витя, он даже посмотрел еще раз на меня и говорит – ну, вроде как сказал:

– Ты, – говорит, – мне всю спину отдолбил своей задницей.

А как я уж себе задницу отдолбил, так это вообще говорить не стоит.

Были и вот такие воспоминания детства. Луг за речкой Листвянкой был покрыт росой, и когда кто-нибудь пройдет – след оставался через весь луг. И были праздники, вечеринки. Там молодежь собиралась, плясала, танцевала. Была на селе такая пара красивая. Он – красивый, высокий парень, девушка у него была, Полякова Люба, такая стройная, красавица, у нее такая белая кожа румяная – я-то пацан, и то она очень мне нравилась. И вот они идут из соседней вечеринки, уже на заре, тут солнце встает, все освещено, роса на каждой травинке… птицы поют, жаворонки уже начинают подниматься потихоньку.

И они идут – он играет на гармошке, а она поет, а голос чистый, красивый, звонкий. Частушки назывались страдания. «Эх, там, страдала, страданула – прямо с печки сиганула». Ну, это уже пацаны так пели, а они красивые частушки пели. Может, я вспомню, потом вставлю в текст, для украшения моего описания.

И вот эта вся атмосфера, которую я ощущал, дышал, чувствовал, что это моя родина, это я здесь живу. Хоть я и был маленький, но у меня какие-то были неописуемые чувства родины и ощущение корней, которыми связан с этим местом. А потом, как говорится, корни-то и потерялись, засохли. Засохло и все генеалогическое дерево.

Сейчас, я устроюсь немножко поудобнее… В спину так вступило, что вообще встать не могу. Делал гимнастику суставную, и вот доделался до того, что все болит, и отдает в колено.

Сегодня 9 марта 2013 года, вчера был праздник – женский день, праздник весны и труда. По этому случаю Марина организовала нам развлечение. Мы ездили в зоопарк смотреть обезьян. Марина всю неделю просила: «Давай посмотрим обезьян, посмотрим обезьян», а у меня так болела нога, что мне очень не хотелось.

Тем не менее, посещение было очень любопытным. Особенно привлекла наше внимание семья горилл. Все говорят: «Гориллы, страшные, свирепые обезьяны». Оказалось, что они очень симпатичные, и жизнь у них очень похожа на нашу человеческую.

Здоровенный папа лежал в углу, как я дома на диване, как будто дремал. Рядом с ним домашнее окружение – жена с ребенком, надо заметить. У обезьян в семье много жен. Обычно один самец и несколько самок. Так они живут и проблем не возникает.

В этой семье три самки и двое детей. Один совсем маленький грудной горилленок, а второй пацан, как ученик второго класса, очень баловной, видать, парень. То ходил по вольеру, головой мотал, а потом стал к отцу приставать – то его пальцем ткнет, то за шерсть дернет, в общем, хотел поиграть. Надоел, видно, отцу этот его сынок хуже горькой редьки, он его пытался поймать и шлепнуть.

Так вот, эта совсем маленькая мама бросились на мужа и треснула по голове лапой. И этот здоровенный мужик сделал вид, что испугался, запрыгал по канатам, и даже туда вниз убежал к внутреннему выходу.

Но что поразило потом? Пацан за мать сразу спрятался. А этот папа через некоторое время подошел к своей супружнице, погладил ее, приобнял слегка, и в глаза посмотрел так любовно, виновато. Она его простила, и они помирились, точно, как у людей. Вспыхнет между супругами какой-то огонь, если умные родители, проходит какое-то время, и они уже помирились. Только у горилл самец никогда не ударит самку с детенышем. Инстинкты не позволяют. А у людей цивилизация, видно, искривила врожденный характер и поведение. И часто слышишь: «Меня муж лупит». А передачи Малахова «Пусть говорят» разбирают, как это происходит и невольно допускают вообще такое явление.

Вот после того, как мы сходили в зоопарк на обезьян посмотреть, Мариночка пригласила нас в небольшой ресторанчик, где мы пообедали и кушали итальянскую еду. «Фахитос» называется. Мы так наелись. Пришли домой – животы полные. Удивительно, что ни изжоги, ничего не было – все прошло нормально. Фахитос – такие четыре лепешки не то рисовые, не то, наверно, кукурузные. Потом на сковородке горячую говядинку жареную принесли и всякие приправы. Я там выпил – на меня это уже не похоже вроде – бокальчик 0,6 литра пива, съел ребрышки и четыре штуки фахитос. Это мексиканская еда.

Когда Марина была в Хьюстоне, она это ела. Ей очень нравилось, и она нас решила тоже угостить, чтобы мы понимали, что это за мексиканская еда. Она вообще острая, но очень вкусная. Пивком запиваешь – ну просто разлюли-малина!

Потом Марина где-то вычитала, что вроде как благородным дамам администрация ресторана в день 8 Марта должны дарить коктейль и что-то еще. Принесли две специальные рюмочки для коктейля и по белой розе им. Это очень нам понравилось. Марина этот фахитос ела с курицей, а мы с Ритой – с говядиной. Нормально все. Народу много вообще ходит в ресторан. Потом заполнился весь, кругом все столики заняты. Там гардероба нет, там вешалка – вешаешь на вешалку. Вот таким образом, благодаря Мариночке, мы отметили очень содержательно 8 Марта.

У меня спина болит. Марина говорит:

– Ты какой-то стал капризный!

Ну да ладно, мы вернемся к своим воспоминаниям. Я живу в деревне. Отец учится в институте. На каникулы зимой, летом он приезжал к нам в деревню. Для нас это был большой праздник. Отцу было двадцать пять лет, совсем молодой парень.

Из Москвы отец обязательно привозил подарки: разноцветные карандаши, конфеты, печенье, еще что-нибудь. Однажды подарил он нам цветные карандаши. Открыл я коробку, понюхал и попробовал рисовать картинку разными цветами. Запах карандашей, их было, наверное, 24 штуки, так меня поразил, что я до сих нюхаю каждый новый карандаш. А это были первые цветные карандаши, которые я увидел. Сейчас, по-моему, карандаши так не пахнут, а тогда это было для меня что-то необычное. Мы с отцом тогда рисовали много разного: лампу нарисовали керосиновую, старались передать свет от нее. У отца была способность к рисованию.

А перед окончанием института, отец купил велосипед. Привез этот велосипед… Это что-то! Это такая для нас была интересная вещь – такие надутые, упругие шины, ручки резиновые, звонок, колеса, спицы блестящие, когда крутятся колеса, от них отражается яркий свет. Отец возил на раме. Многие парни так возили своих девушек. Посадит он ее на велосипед и везет, и это их сближало. Замечательное зрелище. Отец, конечно, не смотрел, когда меня возил, куда я там ногами болтал. Однажды я в спицы свою ногу – ну, что мне там было, пять лет – и засунул. Очень сильно ободрал себе ногу. Зажило быстро, у детей быстро все заживает.

Вот еще один случай был. Этот случай со мной произошел, когда мы жили у деда. У деда был хороший большой дом. В доме было несколько комнат: две спальни, большой салон «зала», кухня и несколько подсобных помещений. В этот салон (залу) не пускали нас, детей. Там было очень тихо, застеленный диван, комод, стол, напольные часы, в углу в большой деревянной бочке рос фикус. Раньше-то, после революции, говорили, что фикус – показатель мещанства. Но какое же мещанство, когда этот фикус, он все-таки зимой зеленый был, чистил воздух и создавал уют? У него были такие огромные листья, не такие фикусы, как сейчас, с маленькими листиками.

В комоде хранились церковные одежды, и среди них был с французскими духами, назывались они «Сена». Духами дедушка пользовался, когда служил в церкви. Мама говорила, что духи сеном не пахли, а аромат замечательный. Потом-то, когда я сам был в Париже, понял, что духи никакого отношения к сену не имеют, а были названы в честь реки Сена.

Пахло в этом зале (салоне) удивительно приятно. Стол стоял по середине салона. Над ним лампа висела керосиновая, на красивой цепочке, которая спускалась с потолка. Когда приходили гости, их принимали в этом салоне, там пили чай и долго беседовали.

Дети на кухне ели, пили и проводили все время. Вокруг стола сидели на лавках и табуретках. И мы на лавках сидим и ждем, когда нас будут кормить, почему-то мы всегда хотели есть.

На кухне произошел со мной интересный случай. У русской печи есть такое место, где можно полежать, дети там спали. Печь теплая, очень нам нравилось там находиться. Вдоль печи протянута была веревочка, а на веревочке натянута занавеска, которую можно задернуть. На печке можно отдыхать и никому не мешать.

Вот, меня и посадили на эту печку. А поскольку я подвижный, баловной мальчик был, не хуже той маленькой обезьянки в зоопарке, и начал раскачиваться туда-сюда на этой веревке, так-так-так, качался вперед-назад… Вдруг оборвалась, эта веревка, и я лечу вниз. А внизу на лавке стоял такой здоровый чугун, в печке его нагревали, чтобы вода была теплая для хозяйственных дел. Как я в него влетел, я даже не могу себе представить, как я ухитрился так головой в центр чугуна попасть. Хорошо вода была холодная.

Ну, сколько мне было лет тогда? Года три – четыре. Но все обошлось, ни одной царапины.

– Господь спас, – говорила бабушка Поля, – Ангел Хранитель тебя поддержал.

А вот если бы вода горячая была, кипяток был бы? Не писал бы я сейчас эти воспоминания.

Конечно, меня поругали, я сам напуган был, за что меня особо ругать-то? Я не помню, чтобы меня розгами драли, как у Горького А. М. Дед у них был такой строгий, что он там нашему деду…

Потом я читал «Детство» Горького. Там по субботам пороли детей розгами. Розги – это березовые или из ивы прутья. Их вымачивали, чтобы они были помягче, не ломались, а хлестали как следует. И вот этими розгами пороли детей. Как их там пороли и за что неизвестно… По-моему, там накапливались у детей всякие безобразия за неделю, вот их пороли, а может для профилактики. В нашей семье от деда, по-моему, рассказывал, один раз рукавицей получил по заднице, и все.

В комоде лежали церковные облачения. Уже и церковь закрыли, и дед работал кузнецом в колхозе, но все равно церковные одежды сохранились. Я сейчас точно не скажу, ряса там, еще что-то, всякие, каждая деталь одежды имеет свое значение: поручни, еще сумка такая, называлась палицей.

Отец приехал, и опять уехал, и мы остались одни. Праздники кончились.

Часто ходили мы к бабушке Маше. У деда все строго, по правилам, обед в два часа, после обеда он отдыхал, в кузнице работал. У бабушки Маши, была полная демократия. Мы ее за это очень любили, она все абсолютно разрешала. Дед мой по линии отца был из обнищавших пензенских дворян. Дед мой был высокого роста, худой. С черными кудрявыми волосами. Нос немножко с горбинкой правильной формы, как у казаков или у кавказских людей.

Он женился на моей бабушке Марье Филатовне. Она была из зажиточной семьи староверов, крепких крестьян. Потом их, конечно, раскулачили и сослали в Сибирь, а там концы их потерялись. Часть ребят на войне побило, воевать приходилось много. Историю я эту не знаю.

Отец мой был красивый парень. Лицо чистое, черные волосы, голубые глаза. Мама его очень любила. Они поженились по любви в раннем возрасте, матери были 19 лет, а отцу 18. Надо было ей выходить замуж, чтобы сменить фамилию. В то время священники относились к деклассированным элементам – не классовые враги, а лишенные прав. Лишенцы – это значит, что их лишили прав избирать и быть избранными, поступать в школы и высшие учебные заведения. Мама нигде не могла учиться. Правда, училась она в частной школе у портнихи в Рязани.

К бабушке Маше мы ходили почти каждый день. Она припасет что-нибудь для внуков. Мой старший брат был на два года меня старше, он любил горох. И вот прибежит к бабке, а был он еще более энергичный, чем я, и физически сильнее, и говорит:

– Бабушка, горох варила?

Она говорит:

– Да, конечно, варила.

Достанет чугун с распаренным горохом, а горох такой, если его долго томить в печке, получается мягкий и вкусный. И вот он уплетает этот горох, гороховую кашу. Это была заурядная крестьянская еда. А сейчас говорят, это очень полезно кушать, бобовые.

К соседям бабушки приезжал молодой, стройный, красивый парень, одетый с иголочки. Брюки у него английские, кофейного цвета, ботинки коричневые кожаные, рубашка шелковая. Ходит всегда приветливый, уважительный: «Здравствуйте, бабушка Маша!», и со всеми раскланивается.

И я думал, как вырасту, тоже буду таким как он, а говорили, что он бандит, но это меня не смущало.

Однажды утром в деревне такой шум. Что случилось? Оцеплена вся деревня милицией, приехала конная милиция. Частушка есть такая «Из-за леса выезжает конная милиция, становитесь, девки в ряд, будет репетиция». И начали они обыскивать, по всем дворам ходят милиционеры: «Где он?», туда-сюда, и дом соседний обыскали. Нигде нет его, все обыскали.

Командир говорит:

– Все, по коням, поехали, нет его тут.

А этот, которого искали, спрятался над слуховом окном, услышал он все. Был там у него тайник.

– По коням!

Уезжают, и высунулся он посмотреть. А один красноармеец задержался, увидел его и кричит:

– Вон он, вон.

Ну, его выволокли оттуда, конечно. Руки ему связали, и за веревку взял, и повели. Мать рыдает, бросилась к нему:

– Ой, да как же, за что вы его берете? Он же такой хороший парень, замечательный!

А командир говорит:

– Не плачь, мать, сын у тебя бандит.

И вот этот ее сынок действительно был в банде, и они грабили поезда, убивали людей. С виду такой приветливый, культурный человек. Бандит. Я маленький был, думал, как говорится, вырасту, бандитом буду. Я не знал, чем они занимались, может быть бабушка обрисовала, что он такой хороший человек, не знаю. Но на суде было выяснено, что эта банда, много что натворили, в лесничестве убили 18 человек…

В общем, это времена после гражданской войны, НЭПа. Были зеленые всякие и не поймешь, какие. У меня бабушка Маша была членом трех или пяти партий. Приезжает какой-нибудь представитель трудовой партии и партии эсеров, потом еще какие-то партии, народники, трудовики. Митинг проведут, и всю деревню записывают в свою партию. И получалось, что она была чуть ли не в трех-четырех партиях одновременно.

В общем, такое было, примерно, как сейчас, сколько хочешь партий. Что за партии? Они же должны какие-то классы, общественные слои представлять, не просто быть партией любителей кошек или собак, или еще что-нибудь. Политические партии борются же власть. Ну, это другая статья, мы еще, может быть, вернемся к этому, и поговорим на эту тему.

И вот наша бабушка работала в колхозном огороде. Они выращивали огурцы, капусту, свеклу, морковь, немного помидоров. Помидоры вообще не считались овощами в России. Даже в Париже вначале-то ели у картошки – вот эти верхние ягоды, а не клубни. А про помидоры говорили: «Это дьявольское яблоко».

В пойме реки Листвянки, заливной луг. В половодье огород тоже заливался, после схода воды оставался плодородный ил, да и навоз туда возили каждый год. Земля была как пух, и росло все, а бригада женщин, в основном старушки, занимались огородничеством, имели в этом деле большой опыт.

Наша бабушка идет с огорода, если встретится ей внучок, а ты уже бежишь ей навстречу. У нее юбки широкие были, подвязанные вязаным шнурком, вроде поясом, и в складках образовался карман, и она из кармана из этого достает огурец: «На тебе огурчик». А он такой теплый, сочный, ну, просто не огурец, а мед. Ну, потому что есть нечего было, тебе и огурец будет медом казаться.

В 1922-м году голод был. Крестьяне, как могли, так кормились, а кому удавалось, из деревни бежали. Это сейчас говорят: «Вот советская власть всех оставила без земли». Да, в России все время были голодные годы, потому что-то засуха, то все замерзнет, или хлеб под дождем и градом поляжет. Это же район рискованного земледелия, не гарантированного.

Колхоз, конечно, выручал, что там говорить, особенно вдов и одиноких женщин. На щите перед селом Александрово хотя и было написано: «Колхоз доброй воли», а внизу кто-то написал: «Из-под палки». Ну, эту надпись пытались закрасить, но все равно видно было.

Но я хочу сказать, что даже вот эти вот колхозы, которые были созданы, вообще, по уму-то хорошо, но поскольку из колхозных амбаров выгребали все до последнего зерна, то колхозникам ничего не оставалось.

Причин тому было много то голод в Поволжье, то война. Индустриализацию надо проводить или еще что-нибудь. Конечно, этими государственными заготовками, колхоз-то и обдирали. А колхозникам раздадут по энному количеству зерна или еще чего-нибудь, что останется. Картошка выручала, еле-еле до следующего урожая дотягивали.

Где-то в 20-х годах, когда голод был большой, мама рассказывала, что колхозники даже лебеду ели, лебеда – трава, да еще сныть, тоже противная трава. Лишь бы только выжить. Ну, выжили, а без колхоза как моя бабушка, вдова с двумя детьми, могла бы вскопать огород, вырастить ту же картошку? Колхоз помогал, пахал. Мужиков практически не было, все они разбежались из колхоза. Одних в свое время раскулачили и сослали в Сибирь. У других путь героев в армию или тюрьму. Бабушке колхоз помогал, она была членом колхоза, работала в огороде. А деда раскулачили, когда он еще служил священником. Решили, что он очень богато живет. А что у него там было? Никакого богатства не было. Сельский священник, служил, у него доходов никаких не было, что прихожане дадут, и на том спасибо. Но старушки его предупредили, что раскулачивать придут. Комбед (комитет бедноты так решил), там самые бездельники были, в этом комбеде. Ну, комиссар приехал, конечно, из Рязани возглавлять раскулачивание более или менее благополучных трудолюбивых крестьян.

И деда раскулачили. А что значит «раскулачили»? Это значит, что все забрали, все, что было. У него была какая-то ткань для рясы, валенки, две пары, допустим, одни забрали, другие оставили. И в этих валенках ходил Кирюха, который самый бездельник.

Бабка Маша говорила:

– Да какой же он крестьянин? Он лен косой косит.

А лен, если косить косой, остается там 10 сантиметров. А лен то дергают, чтобы волокна были подлинней. Вот они на это беднейшее крестьянство и должна опираться советская власть. Но причина голода была не в том, крестьян раскулачили таких, как родителей бабушки Маши, а то, что отбили желание работать на земле, а тут еще неурожаи.

А раньше, когда бабушка замуж выходила за Федора, братья дали ей такое большое приданое, что она всю жизнь из сундука доставала – то сарафан достанет, то платок, то еще чего-нибудь.

И вот когда она открывала сундук, такой здоровый сундук, обитый железом, на нем спать можно было, открывает крышку – тут я уж не зевал, сразу подскакивал и рассматривал что у него внутри. А крышка изнутри была оклеена картинками – коронация Николая Второго, потом посещение Николаем Вторым и его женой Костромы, других мест, в связи с трехсотлетием дома Романовых в журнале «Нива» были такие картинки. Вся крышка была обклеена внутри.

Еще мне нравилась реклама: из журналов вырезанные картинки. Красивая девушка, затянутая, с бюстом, и парень, причесанный, с пробором, и написано: «Кушайте леденцы» там какого-нибудь Петрова. И вот эта реклама, и эта пара, мне очень нравилась. Эти люди как будто из другого мира.

Бабушка достанет что-нибудь, я ее спрашиваю:

– Бабушка, а это что, а это что?

Она говорит:

– А это мое приданое…

Домотканые холсты там всякие, одежда, сарафаны, платки. Она за счет приданого-то и одевалась. Потому что где она что могла купить? В колхозе раньше денег не давали, потому что говорили: «Земля есть, все, пусть колхоз суетится». Коров в личных хозяйствах всех тоже порезали – налоги задавили. Сады все померзли, столько яблок раньше было.

Но это по рассказам, конечно, потому что старики всегда говорят, что раньше было лучше, чем сейчас.

Хотя сейчас живут так, как и барыни не жили. Где это было видано, чтобы старушка (пенсий вообще никаких не было), в колхозе, ходила бы по селу и на ремешке собачку какую-нибудь оригинальную водила? Какого-то там пекинеса или еще какого-нибудь французского бульдога, как сейчас гулять водят по улицам Москвы. А она же никакая не барыня, работала где-нибудь там уборщицей, а сейчас уже идет с собачкой.

И вот если старушку представить в деревне, с собачкой на поводке, и она был по улицам ходила и гуляла, то все бы ее посчитали, что она просто не совсем в себе, потому что раньше старушки работали до тех пор, пока в борозду не упадут, или пока у них что-нибудь не парализует, работает до самого последнего вздоха. Они очень были нужны. А как же? Почему женщины дольше живут, чем мужчины? Потому что на них забота – хозяйство и дети, и внуки, и все прочее.

Ну ладно, будем дальше двигаться по течению времени. Вот, значит, дед Федор, муж бабушки Маши, был вначале вроде революционер, то есть разделял все эти идеи по созданию равноправного, свободного общества, и за них боролся, и был уполномоченным ВЧК по Рязанскому уезду.

Ездил он на тарантасе. Тарантас – это такая телега, двумя лошадьми запряженная. Дед Федор в кожаной куртке, впереди него возница, а сзади он с пулеметом сидит. И вот они гоняли этих всех белых, зеленых, синих и так далее, и просто бандитов, и против вооруженных кулаков выступали.

Кулаки боролись против колхозов, объединение земли, скота, овец и птицы. В Тамбове была настоящая война. Тухачевский особенно отличился в подавлении антоновщины. Дед Федор хоть и был разночинный дворянин, воевал на стороне советов. И вот с этим пулеметом ездили они по району, наводили порядок.

Но однажды попали в засаду, их обстреляли из обрезов. Обрез – это винтовка Мосина, она не автоматическая, надо затвор все время дергать, чтобы перезарядить, у винтовки отпиливали ствол, а ложу делали вроде рукоятки пистолета. Получался обрез. И раньше без обреза, как говорится, как без рук. И вот из этих обрезов бандиты обстреляли их бричку, тарантас, что ли, и ранили деда Федора двумя пулями, в грудь, и еще куда-то. Привезли его домой, он помучился месяца полтора, и помер.

И осталась бабушка Маша одна, у нее двое детей было, Степан Федорович и Александр Федорович, разница у них была четыре года, одному было лет, наверное, двенадцать, а другому восемь. Вот она и воспитывала одна, без мужика.

Мой отец уехал в Рязань учиться, а дядя Степа тоже уехал учиться в Ленинград, а потом его в армию забрали. Отец женился в 18 лет и вскоре, уехал, учился в институте в Москве, а до этого он окончил рабфак (рабочий факультет). Такое было заведение учебное, чтобы из рабочих и крестьян быстро сделать специалистов. Кто заканчивал рабфак, мог поступить в институт. Отец успешно закончил рабфак и поступил в институт. Мама в это время у деда жила вместе с детьми.

Бабушка Маша жила одна, очень было трудно. Она даже овцу не могла зарезать, приглашала дядю Гришу. Был в деревне глухой, высокий, здоровый мужик. Дядю Гришу в армию не брали, поскольку он ничего не слышал. Дяде Грише очень нравилась моя бабушка. Она ведь вдовой осталась совсем молодой, она его приглашала: «Приходи, Егорыч, вот поможешь мне там овцу зарезать», или не овцу, а валушка. Валушок – это кастрированный баран, его в зиму-то не будешь держать, потому что кормить нечем. А у бабушки было восемь овец. И вот этого валушка зарезать, к приезду там отца или дяди Степы, когда он возвращался, она дядю Гришу приглашала, потому что кто еще это сделает? Она про Гришу говорила:

– У него тяжелая рука, он как полоснет ножом и обделает этого барана очень чисто.

Вот она пригласит его, четвертинку надо купить водки, ему поставить, и потом поджарить печеночки, еще там что, почечки, вот этот вот каурдак, как казахи говорят, весь этот жареный ливер в бараньем жиру.

Дядя Гриша зарежет этого барана, все обделает, сядет за стол. Он такой солидный, тяжелый был мужик, глухой-то он был не от рождения, где-то ему дали по голове, после чего и оглох. И вот он нальет себе стакан водки, а бабушка поставит перед ним на сковородке жареное, а мы нюхаем – ой, запах, какой отличный запах. Ну вот. И потом он по сидит-по сидит, поговорят они о делах, и он уходит к себе домой. А бараниной бабушка сама распоряжается.

Надо ее проветрить, разделить на части. Вот такая она и жизнь была, без мужика в крестьянстве – жить вообще невозможно, и если бы не помощь колхоза – все, труба дело, умерли от голода.

Колхоз же госзаготовки замучили. Все выберут, вычистят амбары, зерно все заберут и все бесплатно. Приезжают колхозники на телегах с зерном в мешках в районный центр. Везут, с красными флагами, лозунг растянут «Первые пуды зерна Родине».

Значит, дело подходило к тому, что отец кончал институт, и наша деревенская жизнь подходила к концу.

Мне жизнь в деревне нравилась больше, чем потом вся остальная жизнь в городах. В деревне весело с ребятами. И интересно было летом и зимой. Особенно во второй приезд, когда во время войны мы снова оказались в деревне. Я потом подробности расскажу, когда до войны дойду, попытаюсь что-то восстановить, вспомнить.

Состояние души в моем маленьком теле, я, конечно, не могу описать, все закоулки и изгибы. Я просто, по-моему, неспособен как Достоевский в романе «Преступление и наказание». Убил Раскольников старуху, и терзается как-то… И Достоевский так это все описал, что чувствуешь, как вместе с Раскольниковым переживаешь, сам принимаешь участие в этом деле.

У меня такого дара нет. Я, может быть, и попытаюсь кого-нибудь обрисовать для оживления повествования. Наверное, если бы этот зуд, это желание описывать чувства и внутренне состояние души человека появилось раньше, я бы мог более точно излагать психологические и общественно-политические причины наших поступков.

Меня часто спрашивают: «Когда я начал помнить, сознавать себя, с каких лет?» Удивительно то, что, мне кажется, что я себя помню чуть ли не с древних времен. Потому что, видите, как жизнь устроена? Она устроена так, что когда ты изучаешь историю, получаешь информацию, и она до тебя доходит от этих древних времен, информация доходит, вроде ты в то далекое время жил. Вроде как в Древней Греции ты себя помнишь, и участвовал в походах Александра Македонского, наблюдал расцвет и гибель Византии, русских князей киевских, Крещение Киевской Руси, княжескую междоусобицу, татарское иго, непокорных рязанских князей и их борьбу с князьями московскими и многое другое.

Понятно становится некоторое пренебрежение москвичей по отношению к Рязанцам и эти выражения: «О, за счет рязанского мужика» чего-нибудь или там: «О, Рязань косопузая». Это вроде как Рязань отсталая и мужик рязанский ленивый.

А почему это так? Потому что московским князьям очень трудно давалось подчинение рязанских князей. Рязанские князья привыкли к постоянному сопротивлению и были, как говорится на передовой: какое полчище ни идет – орда, татары, половцы, все через Рязань, с юга, с востока на Москву идут. Рязань была форпост обороны. Потом старую столицу Рязанского княжества полностью всю разрушили, и называлась она Переславль – Рязанский.

Потом современную Рязань построили в новом месте. Название сохранилось, потому что много крови было пролито в этих местах.

А раньше как-воевали-то? Все ножиками друг друга резали, мечами рубили, стрелами пронзали. Были контактные войны, и кровища текла рекой. Они вот, мусульмане, в последний день поста барана режут на улице кровь течет, вода в арыках красная становится. А когда идут бои, с контактным холодным оружием, кровищи течет рекой… И вот она, Рязань, и получилась. А рязанские князья, они не особенно московским подчинялись. Вот чтобы, вроде как унизить их, говорили «Рязань, одна голытьба живет», а рязанцы ленивые, ни черта делать не хотят.

Делают они много, земля – глина одна, не сравнить с орловскими, тамбовскими и другими южными областями, куда ледник весь чернозем туда сдвинул, а здесь оголилось, одна глина – ну, соответственно, урожаи соответствующие. В Тамбове цветущие сады, а на рязанской земле совсем другая картина.

Так что я помню себя с давних времен, а вот что будет в будущем представить невозможно.

На этом с ранним детством пока закончим, потом может быть, еще что-нибудь и вспомним. Вот когда начинаешь разматывать свой жизненный клубок, распутывать. Тащить то за один конец, то за другой, то всплывают то одни события, то другие.

Это напоминает мне случай на рыбалке. Однажды ездил я Алжире ловить угрей. Закинул спилинг, и образовалась «борода – рыболовы это знают, что это такое. И вот начинаешь ее распутывать, ее надо вначале растянуть в разные стороны. И вот за одну потянешь нитку – другая тащится, и не сразу определишь за какой конец тянуть. И вот я целый час однажды сидел с этой «бородой», а со мной был приятель. Он мне потом говорит:

– Я думал, что ты помер, потому что ты в одной позе находился очень долго. Что такое, думаю, скрючило тебя, ты сидишь неподвижно.

А я эту «бороду» распутывал.

Так же и в жизни – потянешь за один конец, за другой зацепляется, вот это надо бы рассказать, и вот это рассказать. Ну, вот с детством ранним я пока, думаю, что завершу, потому что приехал уже отец после окончания института, его на работу в Брянск распределили.

Глава II
Перед войной

Сегодня утро уже. Считай и не утро – десять часов. Мои домашние уехали в магазин, в «Ашан» или еще куда-то. Им прямо не сидится дома. С утра обсуждали мою будущую книгу.

Марина говорит:

– Вот тебе надо красивый псевдоним придумать, чтобы это как-то сразу бросалось в глаза.

Мамочка, Рита, жена моя говорит:

– Ой, тебя будет неинтересно читать. Ты должен закрутить интригу какую-нибудь, чтобы до конца держало.

Но ведь я же, конечно, еще закручу, подождите, уйду к молодой жене.

Марина говорит:

– А может, тебе стихи написать, потому что проза – это долго. А стихи раз написал – и сразу знаменитым станешь.

Ведь я еще ничего не написал, может ничего и не напишу. Но интрига будет, потому что вся моя жизнь – это сплошная интрига. Как говорится: «Подожди-ка, детка, дай-ка только срок. Будет вам и дудка, будет и свисток», так что все впереди.

Вчера смотрели французский фильм, и там молодой мальчишка в лицее учится. Начал писать, вроде как у него талант есть. И все сводилось к тому, что он вроде как проник в одну семью и закрутил роман с хозяйкой – вот и вся интрига. Какая может быть любовь? Мальчишке 16 лет, и тетка – 35 лет. Непонятные отношения. Но не в этом суть интриги. Интрига, как говорится, в другом, в жизни нашей суетной, обидах и огорчениях, радости и мимолетного ощущения счастья.

Вернемся к своим воспоминаниям, как говорят, к мемуарам. Добрели мы до 1939 года. В 1939 году мой отец закончил Московский мясомолочный институт по специальности «Технолог мясной и молочной продукции». Почему он выбрал такую специальность, мне неведомо. Одно было ясно, что это было дело новое и государственное, и руководил этим делом А. И. Микоян. Дедушка мой советовал отцу пойти в адвокаты, поскольку столкнулся с этим, когда его арестовали. Поскольку у нас как-то в семье не было евреев, отец считал юридический факультет ерундой. И тут было как-то все-таки поинтересней: отрасль развивалась, иностранное оборудование, современные холодильные установки и многое другое.

По окончании института его направили по распределению на Брянский мясокомбинат главным технологом. Он приехал к нам в деревню в красивом костюме, в белой рубашке, с галстуком – все, уже инженер! Раньше матери говорила вся родня: «Ну, вы теперь забот не будете знать! У вас отец инженер». А для крестьян инженер – это было вообще недостижимым понятием.

Собрали мы все свои вещички, которых не так уж было и много, и приехали на поезде из Рязани в Москву. Приехали на Казанский вокзал и тут – такси.

Это была для меня первая в жизни поездка на легковой машине. И вот, когда я сел в эту машину, я почувствовал, как будто я прибыл в другой мир. Автомобиль-то я, конечно, видел, потому что по деревне ездил один парень, шофером работал в Рязани. И такой от него был приятный волнующих запах бензина, не то что коровьего навоза. Надутые шины, вспоминаю – поднимают пыль. Проехал по деревне этот автомобиль, и вышел водитель.

Сейчас так космонавтов не одевают, как раньше – водителей: кожаный шлем, в очках, в кожаной куртке, кожаных сапогах. И водитель автомобиля – это был специалист редкой уникальной профессии верх чего-то. Это был, по-моему, первый легковой автомобиль Горьковского завода. Ну вот, в такси мы сели, едем по Москве.

Я прилип к окну – мать честная! Вечер был – много огней, все горит. Приехали на Киевский вокзал, сели в поезд. Как мы доехали, уже не помню, тут и ехать-то ничего до Брянска. Сейчас по нашим понятиям на машине – раз, и все, а тогда это было целое путешествие.

Приехали, встретил нас там тоже автомобиль. Как ехали по железной дороге, откровенно говоря, я не помню. Но, по-моему, вечером мы сели в поезд, а приехали уже утром. Я, наверное, заснул и ничего не помню.

Приехали в Брянск. Мясокомбинат был за городом, 5–6 км от города. Кругом были дремучие брянские леса: сосны, елки, березы – большие деревья с 3-ехэтажный дом. Мясокомбинат был большой и новый.

В то время А. И. Микоян курировал пищевую промышленность. Места строительства мясокомбинатов привязывали с районным разведением крупного рогатого скота. В короткие сроки были построены крупнейшие современные мясокомбинаты, освоены промышленные технологии производства мясомолочной продукции.

Все они подчинялись напрямую центральной власти. Это было Министерство мясомолочной промышленности СССР. И все эти крупные предприятия, как локомотив, должны были вытащить перерабатывающую отрасль.

Раньше были примитивные скотобойни и небольшие колбасные фабрики. Эти построенные мясокомбинаты трудно даже с машиностроительным заводом сравнить. Пищевая продукция требует особого отношения. Молодое государство должно было показать людям, что может накормить народ качественной разнообразной продукцией.

Ну, вот на этот крупный мясокомбинат отца направили главным технологом. А мясокомбинат производил все, как говорится, использовалось все – от копыт до хвоста: и шкуры, и кости. И костную муку делали, и гематоген, и всякие эндокринные препараты. Был и консервный цех. Все перерабатывалось. Оборудование закупали за границей у ведущих, основных производителей мясной продукции: в Германии и Соединенных Штатах Америки. Вокруг комбината были построены коттеджи для иностранных специалистов. Они приезжали, помогали монтировать и осваивать новое оборудование. Это были годы индустриализации.

Если оглянуться назад, на годы после революции и гражданской войны, то увидим полностью разоренную страну. Потом этому В. И. Ленин выдвинул идею новой экономической политики (НЭП). НЭП есть НЭП – это торговля и в основном спекуляция. Поэтому у страны не было другого выхода, как все силы направить на индустриализацию, создание новых отраслей, предприятий, вот такие предприятия создавались.

Вокруг этого мясокомбината были построены шикарные коттеджи: европейской архитектуры, с террасами, колонами. После того, как иностранные специалисты уехали, в этих коттеджах разместили руководящие инженерно-технические советские специалисты. Для специалистов рангом пониже был построен трехэтажный дом.

Отцу дали временно комнату в коммунальной квартире. В квартире было еще две комнаты: в одной жили двое практикантов, в другой семья из трех человек. И у нас комната была довольно большая, просторная. И вот мы в этой комнате разместились. И после деревни мне показалось, что все очень хорошо.

Напротив был сад. Был небольшой центральный парк. В центре – памятник В. И. Ленину, вокруг цветы, большая клумба, душистый табак. Особенно мне нравился такой пьянящий аромат вечером! Ой, какой запах, какой запах цветов! Все это было рядом: парк, и лес – замечательный воздух. Вот они мгновения счастья.

Рядом дорога проходила, вымощенная булыжниками. Мостили в основном заключенные. Стоял конвоир с ружьем. Охрана была чисто символическая. Иногда конвоир говорил заключенному: «Подержи-ка ружье, я в туалет схожу». Никто не убегал, да и куда бежать. Заключенные на четвереньках лазили и булыжник к булыжнику выкладывали.

Булыжник – все лучше, чем глина по колено. Ну и потом, надо же было строить и дороги через Брянск к Центральной России и на Запад, в другую сторону. Ну, а поскольку не было тогда никакого асфальта, то мостили дорогу булыжниками. Это сейчас все избаловались: асфальтобетон, да еще чего-нибудь. Заключенные мостили дорогу булыжниками, оружием пролетариата.

Весь этот поселок и мясокомбинат были связаны друг с другом едиными задачами. Был хороший дом Культуры – дворец, парк, жилые дома. Все это вместе создавало общую гармонию. И мне, как ребенку, все это очень нравилось, тем более что я приехал из села.

И начали мы тут жить-поживать. Новый год встречали. Детей у родителей уже стало трое: Анатолий, мой младший брат, поменьше меня на два года, старший (на два года старше меня), и я.

Я помню первый Новый год, который там отмечали. Ходили в лес. Нас всех троих родители посадят в санки друг за дружкой и везут в лес выбирать елку.

Мы ходили выбирали елку. Выбрали елку такую красивую, всю пушистую. Там елок видимо-невидимо. Потом в этих брянских лесах укрывались партизаны. Так вот эту елку срубили, привезли – пахнет хорошо! Игрушки появились у нас: флажки, стеклянные бусы, игрушка из ваты, покрытая чем-то блестящим (слюдой, что ли) – мальчик едет на санках с горы, шары-шишки красивые и свечки.

Свечки – такие подсвечники были, которые крепились прищепкой к сучкам, а сверху вставляли свечку. Свечки были красные, зеленые, синие – разноцветные. Сверху была одета звезда на елке очень красивая. Вот мы из леса привезли елку, поставили – аромат!

Это у нас в деревне елку наряжали только у моего деда на Рождество. В то время Новый год меньше праздновали, больше – Рождество. Были рождественские елки. И у барина – мама моя рассказывала – была елка.

У крестьян никаких елок не было, даже несмотря на то, что Петр I давно уже подробно расписал, как нужно встречать Новый год: богатые должны елку ставить, а менее зажиточные должны украшать дома еловыми ветками. Петр I был редкостный руководитель и администратор, как говорится, таких мало. Он все вникал в суть и делал так, чтобы цивилизовать народ. А у нас на новом месте своей семье стоит как у господ новогодняя елка. Родители украсили и поехали в город.

Вот у меня получился такой новогодний случай. На елке конфетки висели, орехи в золоченой бумажке и прочее. Уехали родители в Брянск купить чего-то. Мама там сходила в парикмахерскую, завила волосы, причесочку сделала. Они с отцом купили нам разных гостинцев.

А я остался в комнате один, все братья куда-то делись. Может, они тоже тут были. Да, были они со мной. И вот я встал на стул, спинкой стула повернул к елке. И хотелось мне одну конфетку снять. Я думаю: «Там много. В ветках ее не видно. Я одну конфетку съем, и будет это нормально», и потянулся я за ней. И что же вы думаете? Стул меня перевесил, и я со спинкой стула упал на елку. Разорвались бусы, и флажки разломались, то есть разорвались. Старший брат Юра говорит: «Ну все, ты попал, парень!» Ну, он не так сказал, конечно. Говорит: «Ну тебе попадет!» Мы собрали эти бусы, связали кое-как флажки – вроде незаметно.

Но родители пришли и говорят:

– Что же вы сделали тут?

Я вначале не сознался. Отец нас строем построил. Говорит:

– Кто это разломал елку?

А мы как партизаны на допросе молчим. Он говорит:

– Ну что, будете говорить?

Я потом вышел вперед и говорю:

– Это я виноват.

Ну, конечно, меня не расстреляли, но сказали:

– Ну, что же ты такой? Зачем ты туда полез?

Я говорю:

– Я хотел игрушку поправить.

Если бы я сказал, что хотел съесть конфетку в тайне от всех, то это вообще бы отягчающие обстоятельства. Сказали:

– Ну, что ты наделал? Зачем ты?

Мама всегда защищала, и говорит:

– Ну ладно, чего там? Они все связали, старались, все сделали. Не надо портить праздничное настроение.

Ну, настроение я сам испортил всем и себе. В общем, как-то это замяли, а вечером гости пришли Новый год отмечать.

На новом месте уже у родителей появились друзья. Отмечали: за Сталина выпили, за Родину, за Новый год.

В общем, мне казалось, что жизнь налаживается. Кушетку купили, картину на стену повесили. Картина весенняя, я уже не помню, кто ее нарисовал. На картине ребята скворечник привязывают к дереву, готовятся к прилету скворцов. Появилась книжная этажерка с книгами, и все уже, как говорится, становилось культурно.

Мы гордились. Отец – инженер! Это третий человек на комбинате. Директор, главный инженер и главный технолог. А по производству отец считается самым главным. И мы так жили до мая.

Вот майские праздники мне особенно запомнились. На первое Мая Мясокомбинат организовывал так называемые маевки. То есть семьи брали свои самовары, закуску, еду праздничную, и их вывозили на машинах куда-нибудь на поляну. Все взрослые и дети, празднично одетые, красивые расстилали подстилку, скатерть и раскладывали свою еду. Выпьют немного, потом поют хором песни. Все это было организовано через клубы. Культработники работали с населением. Некоторые участники пели соло, но без микрофона, конечно, какие там микрофоны? Все вживую, все было живым.

А нас, детей, катали на автомобилях. На грузовой машине поставили скамейки, борта немного поднарастили, чтобы дети не кувырнулись оттуда. Лозунги, май, весна, оркестр играет духовой и так далее. «Солнце светит ярким светом…» – такие патриотические песни. Такой был душевный подъем! Май, тепло, а кругом лес. Вокруг села Александрово лесов-то не было, только в оврагах они остались. (Я потом, когда мы опять появимся в деревне, расскажу кое-чего об этих лесах).

Оркестр играет марши, звенят трубы. Как Окуджава писал в песне про мелодию: «После дождичка небеса просторны. Голубей вода – зеленее медь. В Городском саду флейты да валторны. Капельмейстеру хочется взлететь». Я потом может быть вставлю эту песню полностью. Хорошая песня, очень грустная.

А у нас здесь праздник продолжается. Солнце кругом светит, оркестр играет. Мороженое продают – такая тележка и три бочки, три длинных сосуда, обложенные льдом.

Продавщица молодая румяная, кровь с молоком, в белом отглаженном фартуке, в белом халате с нарукавниками, какая-то шапка белая. Она как из сказки продает мороженое. Раньше мороженое продавали в круглых формочках. Кладет эта красавица в формочку мороженое и спрашивает:

– Тебя как зовут?

Я говорю:

– Боря.

Она вафлю находит с именем Боря, кладет эту вафлю, потом набивает это мороженым, сверху – второй вафлей, и нажимает на формочку, и в руках у тебя получается мороженое. А еще эта молодая волшебница тебе дает небольшую салфеточку, бумажку, и ты это мороженое начинаешь с боков облизывать и кушать. Ой, какое вкусное мороженое! Такое ароматное, вкусное! И оно: из одного бачка, допустим, клубничное, из другого – такое-то, из третьего – такое-то. И вот мне нравилось клубничное, очень вкусное мороженое! Так смотришь и облизываешь его, чтобы не потекло и не упало на пол. Это драгоценное чудо!

А еще ситро продавали, причем ситро стоило очень дешево. Если две пустых бутылки сдашь, одну бутылку тебе дадут бесплатно. Бутылку потом ты должен вернуть. Еще газированной водой торговали с сиропом. Сироп был разный. Натуральный сироп! Не то, что химия сейчас – не поймешь, что пьешь! Всякие соки из Китая, разбавленные один к двадцати или того меньше, которые продают как сок, нектар или еще что-нибудь.

Вот праздники прошли, а меня записали в детский сад. Детский сад, наверное, в километрах двух был. И вот летом я ходил в детский сад.

Очень мне не нравилось в этом детском саду, потому что надо после обеда спать. А я днем не привык спать, не мог я спать днем. Я думал, днем спят одни старики. И вот этот тихий час для меня был, как инквизиторская пытка. Еще и в туалет, бывает, хочешь – не разрешают: «Не бегать туда-сюда! Спать!»

Воспитательница строгая. И потом, я не любил почему-то печенье. Я до сих пор отношусь к нему как-то… Конфетку могу скушать, а вот печенье мне не нравились.

У нас в детсаду были всякие игры, особенно мне нравились военные. Нам даже ружья раздавали игрушечные маленькие. Разделимся мы на две команды: эта – синяя, эта – пестро-полосатая – и воевали друг с другом, наступали по оврагами, по кочкам. Особенно, когда воспитатель по физкультуре говорил, что победили.

Я в среднюю группу ходил. Это еще не старшая, средняя группа. Ну, сколько мне было в 1940 году? Это уже, наверное, в 1940 году? Шесть лет. У меня даже подружка была там одна – Любочка. Очень я ей нравился, наверное. Она все ко мне обращалась: помоги сделать что-нибудь. Мы с ней возвращались вдвоем из детсада пешком. Идем, разговариваем обо всем с этой девочкой. Даже какие-то прямо необычные чувства были. И она прямо становилась мне как сестра, а то и более того… Грех вспомнить! Так вот, приходили домой сами. Никто нас не встречал, не провожал, и никто нас там и не воровал, и не обижал. И никаких всяких извращенцев не было.

Кончался 1940 год, и уже был 1941 год. Вот так мы жили, потихоньку обзаводились хозяйством, ходили за грибами. И однажды мы с старшим братом, нас было двое, сделали пожар.

В этот год нас постигло большое горе. Толя, наш младший брат, умер в Брянске. Но я-то маленьким мальчишкой был, ничего не понимал: был брат и вдруг его не стало – умер. Очень мне было грустно и больно без него.

Как это получилось? Оставили нас родители одних, а мы развлекались как могли… Из крана течет холодная вода, теплой воды не было. И вот мы в этой холодной воде в раковине и в ванной кораблики пускали.

Толя сильно намок, рубашка вся мокрая, сам весь синий, дрожит от холода, а ему было тогда годика четыре, наверное, даже поменьше.

И вот мы кораблики пускали, а к вечеру у Толи температура поднялась. Вызвали фельдшера. Он говорит:

– Да это он просто так подстыл и все прочее. Наверное, пройдет все. Вы вот ему давайте, – выписал какие-то порошки, – а утром врач придет.

Вроде как нас успокоил всех. И мы успокоились, и родители говорят:

– Утра надо ждать.

А утром у него температура еще выше стала. Пришел врач – а рентгена не было раньше, ничего такого не было – и говорит:

– У него, вероятно, крупозное воспаление легких. Это очень серьезное воспаление, и надо его в больницу класть.

Приехала автомашина, положили его в брянскую больницу, врачи говорят: «Ему стало лучше», а он бедный уже на следующий день-то и скончался.

Есть фотография, осталась с тех времен: родители стоят у гроба. Наш Толик был, по-моему, способный, умный мальчик. Мальчишка подавал большие надежды. Спокойный был, не дерганный такой, как некоторые.

И вот мы остались со старшим братом вдвоем. Он как-то вроде посолиднее, посерьезнее был, как мне казалось.

И мы пошли с ним в лес и решили развести там костерик. Огонь у нас так загорелся небольшой, а тут рядом сучки, валежник – и костер большой получился. Мы его начали гасить, загасили и вышли из леса.

А через некоторое время из леса дым повалил. Вот и пожарные машины приехали с мясокомбината, и давай разматывать – разматывать пожарные рукава, заливать костер… Залили, лес не загорелся.

Короче говоря, дел мы наделали. А мы бегаем вокруг этих рукавов. Они с дырками, оттуда струи воды льются. Пожарники:

– Ну, вы тут?.. Чего вы тут бегаете, под ногами мешаетесь!

А мы эту струйку ладонью закроем, и она так приятно по рукам бьет.

В 1941 году – уже жили мы в Брянске два года – отец засобирался. Где-то в начале июня его вызывает наркомат отца в Москву, поскольку никакой местной власти мясокомбинат не подчинялся – только центру. Все шло из центра, никуда ничего не девалось, от и до, напрямую, без всяких этих хозяйственных сервисов.

Его вызывают в Москву. Думает: «Что такое?», зачем его вызывают в Москву? Быстро он собрался. Костюм новый купили, а отец немножко поправился. И вот он все крутился перед зеркалом:

– Ну как? Вот меня нарком спросит, а я такой молодой, а уже растолстел.

Крутился-крутился перед зеркалом и какой-то важный документ свой забыл. Потом, правда, обошлось: никому не нужны были эти документы – дело в другом.

Вот вызвали его в наркомат. Вернулся он быстро из Москвы, где ходил по начальству, и говорит:

– Собирайтесь. Меня переводят отсюда в Каунас, в Литву главным инженером, – потому что раньше кадров было мало, их ценили.

В это время вся Прибалтика присоединилась же к Советскому Союзу. Сейчас некоторые говорят, что их оружием загоняли в Советский Союз… Да ничего подобного, там никаких не было насильственных действий. Сейчас пишут, что вот договорились Молотов с Риббентропом, подписали протокол, и все разделили между собой. История – наука конъюнктурная, многое зависит от того, как преподнести то или иное событие.

Я маленькое отступление сделаю. Потом свои воспоминания может быть переработаю. Иногда как получается? Археологи меня поражают: ищут-ищут что-то там, копают. Я потом геологом стал, а эта возня стала казаться детской забавой. И вот найдут археологи черепок и изучают: «Это вот к этой культуре относится…», и все культуры у них определены. И что это был вот горшок для чего-то, в нем зерно хранили или еще что-нибудь. Но ведь все такие реставрации культуры и событий на одном черепке не построишь, потому что вся культура идет от менталитета, как говорится, от сознания и всего прочего. А черепок можно превратить в горшок, но как он разбился на черепки – никто не знает: дали этим кувшином по голове кому-то в домашней драке, или он сам упал? Вот и реставрация отношений в обществе – дело условное. Или что-то найдут, расшифруют древнеарабские письмена. И то некоторые до сих пор расшифровать не могут. Или там берестяную грамотку найдут: «Вот культура уже была, на бересте писали».

А как люди жили и как они относились друг к другу, и какое у них было взаимное уважение – никто ничего не знает. Знают, конечно, специалисты, но вот истину трудно восстановить, а иногда просто невозможно.

Вернемся к моему отцу. И вот отправили его главным инженером в Литву, потому что кадров не было, а в Каунесе мясокомбинат большой строить начали.

Отец уехал к листу назначения. А тут, мать честная – война! И как она война в Брянске? Немец быстро дошел до Брянска.

Выкопали «щель» – это называлась траншея около дома. И как объявляют тревогу налет – все в эти щели, как тараканы, набивались. Некоторые жильцы в подъезде стояли, думали, что, может быть, бомба не достанет, и в «щель» не бегали.

Особенно евреи переживали:

– Тихо, дети! Не кричите. Там немец летит. Он услышит и на нас бомбу бросит.

Немецкие самолеты по-другому гудели, чем наши самолеты. Они как-то – «у-у-у-у», и все прочее. И мы прятались.

А отец уехал, мы не знаем, куда уехал, что с ним. Война идет. Литву немцы захватили, а отец все в Каунас едет куда-то. И мы думаем: «Останемся мы тут и без отца».

А у нас обстановка такая: скот гонят по нашей мощеной булыжной дороге, овец гонят, тракторы едут, эвакуируют людей, животных и техники сплошной поток. Поскольку бомбежки стали частыми, мы стали прятаться в лес.

Всегда я как-то не вовремя: то на елку упал, а этот раз во время бомбежки остался дома и прилег на кушетке, слышу что-то такое прогудело, наверное, самолет, а потом как ахнуло совсем рядом, как взорвалось! И я с кушетки этой слетел на пол, а картина упала и мне на голову нанизалась. Слышу топот ног снизу идут, бегут. Отец:

– Ты жив, жив?

Я говорю:

– Да, я жив, тут нормально.

– Собирайся, все, в лес пойдем прятаться.

Этот эпизод произошел, когда отец только что приехал из Литвы. Оказывается, он ехал навстречу фронту, а фронт шел навстречу ему. Когда он уже подъехал почти к фронту, его тормознули и говорят:

– Ты куда едешь?

А он говорит:

– Я куда? Вот, у меня направление на литовский мясокомбинат.

– Да она Литва, это Каунас уже оккупирован, а ты все куда-то прешь. Разворачивай оглобли.

А он говорит:

– Вы должны мне отметить в этой бумажке.

Военные ему поставили какой-то штамп. Он развернулся и поехал. Назад в Москву, а из Москвы его сюда назад вернули. Вот отец спрашивает меня: «Жив ты?» Оказывается, бомба упала совсем рядом на нашей дороге, по которой эвакуировали людей и все остальное.

Немцы эту дорогу стали интенсивно бомбить. Бомбы падали совсем рядом с жилыми домами, и потом на бреющем полете, вот как на известной картине нарисовано, «фашист пролетел». Я это воочию видел, как немец из пулемета, как дал по дороге: «ды-ды-ды-ды-ды-ды-ды», – и все эти, скот орет, мычит, разбежался по этим всем лесам тут в округе.

И мы пошли в лес. А брат тут тоже задержался – ежика, видите, надо ему спасать, ежик у нас жил, и он его искал под кроватью. Отец говорит:

– Давай быстрей, туда-сюда, тут налет, бомбежка.

А он все лазит под кроватью. Ну нашел наконец, он ежика в шапку посадил, пошли в лес. В лес пришли, сидим в лесу под елкой, думаем: немец лес бомбить не будет.

Вдруг кто-то не по-русски говорит: «Тыр-тыр-тыр-тыр-тыр». Беженцы говорят: «Это немцы, они десант высадили». Что-то там затарахтело. Куда же нам бежать? Давайте бежать дальше в лес. В это время один мужик, звали его Иван, говорит:

– Куда вы собрались бежать в лес, это же не немцы, а башкиры. Их специально прислали скот гнать в тыл, поскольку хорошо знают скот. Все сразу успокоились.

Иногда немцы сбрасывали осветительную бомбу на парашюте. Она загоралась и освещала, как второе солнце. Я рассказываю свои детские впечатления, поэтому в сознании всплывают отдельные моменты. В общем, налет кончился, утром мы возвращаемся домой. Мой брат все время ежонка в шапке держал, а утром он заглянул в свою шапку, а ежик ему накакал в шапку и убежал в лес. Что бы это ему возвращаться под бомбежку? И вот он вернулся в лес.

Отцу поручили эвакуировать оборудование всего мясокомбината, и он эвакуировал. Поразбирали то, что можно разобрать, а что нельзя было разобрать, то все взрывали. Водокачку взорвали, башню напорную, так она и рухнула вроде нашей церкви поперек дороги.

Кроме того, тут формировались истребительные команды и создавались партизанские отряды. Задачей истребительных команд было уничтожение большого немецкого десанта. Формировались они из гражданского населения. Отец возглавлял одну из таких команд. Они окружали место предполагаемой высадки десанта, прочесывали лес и уничтожали немцев.

Более серьезно готовились брянские партизаны. Создавались подпольные, партийные органы: подпольный обком, подпольный райком. Все делалось в больших масштабах. И завозилось все необходимое, делались базы в лесу, закладывалось продовольствие, оружие, одежда. И это не просто так – вышел Гаврила с топором или там с берданкой с какой-нибудь, с тульским ружьем. А это были сформированные постоянные, то есть это специальные отряды. И партизанское движение было организовано еще до того, как немец оккупировал захваченную территорию.

Глава III
Эвакуация. Начало войны. Опять в деревню

Немецкие войска уже подходили к Брянску, и нас эвакуировали. Подали теплушки, такие вагоны деревянные, скот в которых перевозили в основном, и нас всех туда нагрузили: детей, женщин и стариков. А мужчины остались. Отец тоже остался, все до последнего гвоздя чтоб вынести, погрузить, эвакуировать на новое место – Энгельсовский мясокомбинат. Это большой союзного подчинения комбинат располагался между Саратовом и Энгельсом, такая станция была, «Галушки» называлась. Вот в этом направлении они должны были вывезти все это оборудование.

Нас всех погрузили в вагоны, в эти теплушки, подсоединили нам паровоз, и мы поехали, но мы решили, что мы поедем в деревню к бабушке Маше. Ехали долго. Проедем один разъезд – останавливаемся. Старшие по вагону говорят:

– До гудка паровоза можно из вагонов выйти, в лес сходить недалеко.

Потом гудок – все бегут опять назад в вагон. Еще второй гудок там, третий. Третий гудок – и поезд может уехать и оставить вас на дороге железной, и иди пешком куда хочешь.

Короче говоря, доехали мы до разъезда около деревни Редькино и вышли из вагона и пошли по дороге к селу Александрово. У нас вещей никаких практически не было, два чемодана и несколько узлов. Маленький чемодан дали тащить мне, с тех пор я багаж не люблю. Тащишь этот чемодан – маленький, а волочишь за собой.

Пришли наконец-то в деревню к бабушке Маше… А дед-то мой уже уехал из деревни. Потому что нельзя было жить там, где он был, то батюшка, а то вдруг кузнец. Раньше все к нему с уважением: «Батюшка». Он им грехи отпускал, исповедовал, крестил, отпевал, а потом пропаганда у нас действует очень эффективно, и вот этот священник сельский превратился во врага народа. И какой он враг народа, я не знаю. Еще врагов-то больше среди тех, которые приспособились и вредили, где могли. Просто религия и марксистская идеология несовместимы.

Сейчас видно, сколько появилось врагов советской власти. А ведь это многие были ярыми партийцами. Бог вроде создал все, а по марксистской и вообще по диалектическому материализму все только в результате эволюции, и в единстве и борьбе противоположностей все развивается. Вот мой дед и попал под каток. Продал он дом и уехал к сыну в Снегири.

А сыну его удалось окончить ветеринарный техникум, хотя его нигде учиться не принимали. После окончания мой дядя Сергей работал ветеринаром в Снегирях под Москвой.

Дед продал свой дом, сад, огород, и все прочее. И уехал к сыну.

В деревне осталась одна бабушка Маша, о которой я вот говорил. Добрая такая, пример демократии. Я иду к ней с чемоданом, она меня увидела и говорит:

– Боря, никак у тебя гармонь?

Я говорю:

– А что?

– Ой, ты научился на гармони играть?

Я говорю:

– Да это чемодан.

– Ой, а я думала, ты на гармони умеешь играть.

Раньше, если ты умеешь играть на гармони, гармонист – все девки твои. И все, они вокруг него крутятся. Потому что какая была музыка-то? По радио можно слушать через наушник. Такой приемник появился у деда. Отец, по-моему, этот приемник привез из Москвы, когда учился. Через наушники по такому приемнику можно всякую хрипотень какую-то услышать. А в деревенских избах никакой музыки, ничего не было, только частушки и гармошка.

А какой там патефон, какой граммофон? Это только у господ. Это некоторые пролетарские поэты и писатели окрашивались под крестьян, а у них и граммофон, и патефон, и там черт те чего. В деревне же у простых крестьян не было никаких патефонов, граммофонов. И если на гармошке кто играет – ох, как вокруг него девчонки поют, ребята пляшут очень весело. Да, вот мы приехали к бабушке. Я ее сильно разочаровал, что не научился играть на гармошке.

Тихо в деревне, особенно осенью. А кому после бомбежек шуметь? На работе никого нет. Тихо так, тишина такая. Это была уже другая деревня, чем та, которую деды вспоминают с церковью, садами и огородами. Церковь взорвали, глыбы от церкви куда-то отвезли, раскололи их там кувалдами, вроде очистили место, и осталась одна паперть. Это высокий цокольный этаж, на котором строилась сама церковь… типа фундамента, и паперть эта, основной вход в храм, осталась. Остальное все растащили, и кусты сирени поредели, а они уж такие были густые. Рядом кладбище было. На этом кладбище моя родная бабушка София похоронена.

Вот, стали мы в деревне жить. А в сентябре отец за нами приехал. В деревне было жить интересно. Как-то проснулся я среди ночи, мама моя и бабушка Маша смотрят в окно и говорят:

– Вот, вот, вот, смотри-ка, смотри. Опять свеча горит на паперти.

Я спросонья:

– Где горит? Покажите мне, где она там горит, эта свеча?

Они говорят:

– Да вона, вон, смотри, вот там вот так вот прямо и на паперти.

И, бабушка говорит, каждую неделю, в день, когда церковь взорвали в четверг или в пятницу появляется на паперти свеча. Видно, Господь ставит, что вот тут святое место все-таки было, храм Господень. Да, и вот это, я так, в общем-то, смотрел-смотрел – ну может, спросонья ничего и не разглядел. Но вроде показалось, там огоньки какие. Они потому что, появлялись, что рядом кладбище. Может быть и фосфоресцировало что-нибудь. Ведь перекапывали жители кости-то по десять раз, хоронили одну и ту же могилу. Потом приехал отец и забрал нас. А они уже вывезли оборудование в Энгельс.

Глава IV
В эвакуации. Саратов

Собрали мы все свои манатки, какие были, и даже мне какой-то мешок дали, чтоб я нес. Вещей-то никаких не было. Все оставили там, в Брянске. Вот иногда я говорил родителям:

– Вот, вы жили всю жизнь, ни черта у вас нет.

А где оно все возьмется-то откуда? Сейчас какую-нибудь купишь, пора бы выбросить, а она стоит до сих пор. А тогда все побросали и уехали. Война.

Приехали мы в начале в Ртищево. Остановились в частном доме. Хозяйка и открыла маме сюрприз. Отец был, как говорится, молодец. Он завел себе подругу, когда ехал во время эвакуации. Мужик он был красивый и веселый. Эта девица была помощница вроде секретаря. Я не знаю, какие отношения у них там были. Ну короче говоря, несмотря ни на какие-то отношения, она нам подарила одному дудку, а другому – барабан. А мама сказала:

– Не берите у нее никаких подарков. Отдайте ей назад, не нужны нам ее подарки.

А вот эта хозяйка, где мы останавливались, она говорит маме:

– Они тут как жили. Я думала, что они муж и жена.

Видно, эти отношения были не очень серьезные, раз отец приехал за нами и забрал нас из деревни.

Поселили нас на мясокомбинате в коммунальной квартире, дали нам угловую комнату. Зима наступила. Комната промерзала со всех сторон, угловые две стенки выходили на улицу. Холодище собачий. А зима наступила суровая, и был 1942 год.

Отец вначале нормально работал главным технологом, а мы, значит, это зиму прокувыркались, а потом отец в начале весны пришел и говорит маме:

– Ты знаешь, что? Я вот ходил в военкомат и бронь с себя снял. Потому что я такой молодой. (Значит, если с 1912-го года, в 1942-м году ему было 30 лет). – Я такой молодой, на меня все пальцем показывают – вот, и от армии отмазывается, вроде как не идет воевать. Я пошел в военкомат и снял с себя бронь. И мне тут же вручили повестку. Так что я вот ухожу в армию.

А мать говорит:

– А как же мы будем тут жить, и это и все?

А он говорит:

– Ну, это дело такое. Надо воевать, Родина зовет.

Собрался отец и уехал, мама поплакала, а что поделаешь? Перед отъездом отца маму устроили на работу в колбасный цех, она там замеряла температуру, следила за режимом изготовления копченых колбас и других. В общем, должность была, больше благотворительная, чтобы мы с голода не умерли.

Отец уехал на войну и попал на брянский фронт, опять в брянские края попал. Потом отец рассказывал, как они воевали, в атаку ходили, а однажды чтоб не попасть в окружение в одних подштанниках бежали зимой, километров, говорит, три отчесали, не успели штаны надеть, чтобы лишь только в котле не оказаться, в окружении. Это по его рассказам так было, а как на самом деле было, один Бог знает.

Продолжим наши воспоминания. Сегодня 11 марта. Марина пошла на работу после праздников. Праздники прошли – и все прибавили в весе. Борются-борются, а потом встанут на весы и смотрят, что прибавили вес. Очень расстраиваются!

Мы вернемся в наше время. Это был 1942 год. Отец ушел воевать, а мы остались в Энгельсе на этом мясокомбинате. Мама ходила на работу, а мы дома были. У нас была своя жизнь, как говорится. Мама на работе, а мы тут развлекались, как могли.

Жили мы в коммунальной квартире. С левой стороны в комнате жила заведующая столовой. Дочка у нее была такая симпатичная. А с правой стороны в комнате жили две женщины. Не помню: не то они из Прибалтики или, может, немцы Поволжья. На непонятном мне языке говорили.

Единственное, что нас сильно беспокоило, – это еда. Давали там карточки – хлеба очень мало. Отоваривались по этим карточкам: немножко хлеба. А я, поскольку был меньше всех и активно рос, голод меня давил со страшной силой. И хлеб прятали: то под кровать его привяжут к сетке, то в шкаф спрячут мама с Юрой (моим братом).

Но я его все равно находил. А найду, маленький кусочек отрежу от него и думаю: «Съем я этот кусочек. Никто не заметит». Мама на мясокомбинате была и могла чего-то там покушать, а мы здесь дома. Иногда выдавали в рабочей столовой ужасно невкусный студень. Из шкуры он, что ли, был сделан. Его вообще есть было невозможно, мы его жарили на сковороде и потом только ели.

В столовой из окна разливали затируху. Затируха – это такой жидкий супчик из муки. Перед окном на улице очередь стоит. Я евреев уважаю, но как один встанет перед тобой, так обязательно их там человек пять-шесть пристраивается. И вот стоишь (мне уже было восемь лет – соображал) с котелком, часами ждешь, когда тебе плюхнут этой затирухи. А евреи: дыр-дыр-дыр-дыр – на идиш, что ли. Договариваются между собой, стоят друг с другом. А если что-нибудь скажешь – они от тебя отвернутся и скажут – какой гадкий мальчишка. Да я и сказать ничего не мог, был я не такой уж особенно смелый мальчик, как говорится, в отношениях со взрослыми. Дед воспитывал: уважать надо стариков, всех, кто старше тебя. Думаю: «Уважай их, уважай, а они, смотри, как прут без очереди, как танки! Даже затируху не получишь».

Заведующая столовой, которая жила с дочкой рядом с нами, иногда давала нам талоны на завтрак. Вообще-то выдавались эти талоны только определенным людям. Мы ходили по этим талонам в столовую позавтракать. Обычно давали там кашу, какую-то «размазню», политую сиропом и кисель. И вот кашу поешь, киселем запьешь – все, вроде нормально. Соседка видит, что ребята растут, питаться надо – и она помогала нам. Девочка у нее была чуть старше нас, Аллочка.

Брат уже много читал и рассказывал нам прочитанное, и представляли себя в прериях… мечтали хорошо бы в Америку уехать. «Давай убежим или на фронт, или в Америку» – все это планировали. Аллочка будет готовить нам еду в прериях, а мы на конях будем разъезжать и работать ковбоями, как в книге «Всадник без головы».

Отец, наверное, в марте где-то ушел на войну Зима закончилась. Весной дали нам от мясокомбината кусочек земли, типа бахчи. Где-то пять метров на пятнадцать, может быть, или того меньше. Мы вышли все втроем, пошли на этот огород. В то время практически каждой семье за городом нарезали кусочки земли, и она его обрабатывала. Я маленький был, но уже приду на огород и начинаю вскапывать землю – копаю, копаю… Посадили мы арбузы дыни, тыквы, помидоры и еще картошки немного в уголке, думали, ничего не вырастет. За этим огородиком мы ухаживали. Удивительно, в этих краях паслен рос, который мы ели. Там теплее, что ли? У нас в Средней полосе разве можно есть паслен? Он же говорят ядовитый. А там паслен кустами рос. Такая черная крупная ягода сладкая! И вот мы этот паслен тоже ели – и ничего, у нас животы не болели, все прекрасно.

К осени мне было удивительно смотреть, что посадили огород: арбузы, дыни, тыквы и помидоры – и смотрим, все выросло! Плети дал арбуз, одни в одну сторону, другие – в другую, помидоры. Никто их не закрывал пленкой, как сейчас у нас под Москвой, а они выросли. Даже ветви когда полегли, помидоры все лежали красные. Дыни – небольшие такие «колхозницы». Они более или менее ранние, спелые, а другие такие здоровые – какие-то там сорта не помню. Среднеазиатских сортов не было, как «вахарман» или еще что-то. Сейчас какие-то новые сорта придумали – «торпеда».

И вот мы это лето так и прожили, развлекались как могли. Правда, немцы стали уже долетать до наших мест и нас изредка бомбили. По ним наши из зениток лупили снизу со всех мест, а мы по крыше лазили. Там самолеты летают, собираются бомбить, зенитки лупят, а мы по крыше ходим и осколки собираем от зенитных снарядов.

От бомбы вряд ли долетали, а вот от снарядов валялись осколки. И вот кто самый фигуристый (еще и теплый он должен быть) осколок найдет – тот молодец и самый что ни на есть хороший человек. «Зажигалки» они не бросали, потому что это была авиация дальнего действия. Они в основном бомбы сюда привозили и целенаправленно бомбили объекты.

В это место не только мясокомбинат эвакуировали, но и военный завод. Рабочие военные заводы тоже плохо жили, есть нечего было.

Все предприятия, которые вывезли с оккупированных территорий, они здесь, можно сказать, в чистом поле образовывались. Кругом голая степь. Правда, туда, ближе к Волге, кустарник рос, а здесь – нет. Сухо все, степь.

Но весной – удивительное дело – преображалась сухая земля, наполнялась жизнью! Птицы поют, суслики бегают, пищат, стоят, как столбики. Потом увидят человека – раз все, как будто их рукой смело. Цветы растут: тюльпаны желтые и красные. Вся степь покрыта тюльпанами до самого горизонта! Все цветы, цветы, цветы! Саранка растет среди них – такой цветок, тоже степной. Такая красота! К осени стали урожай собирать: дыни, тыквы, помидоры.

Летом без дела не сидели, ходили на мясокомбинат работать. Мне было уже восемь лет, в мае исполнилось. Кстати сказать, имя-то мое Борис. В мае ближе были святые Борис и Глеб. И мой дедушка, отец и мать назвали меня Борисом. Говорят:

– Какой он Иван? Он не похож на Ивана и на Василия не похож. Будет Борисом в честь святого.

Вот так я и стал там Борисом. Мы, мальчишки, тоже работали на оборону. Мы чем занимались? Приходили на мясокомбинат. Это был тоже крупный базовый комбинат. Пришло еще оборудование из Брянска. Мы приходили в цех, где стояли большие ванны.

Вокруг ванны ящики с брикетами: суп-пюре гороховый, кисель, разные каши. Они, видно, хранились где-то как неприкосновенные запасы, и, конечно, уже стали с душком или подплесневели. Надо было их как-то обработать.

И вот нас в цех приводили. Мы вокруг этой ванны садились и растирали эти брикеты друг о друга, превращали их в такую муку. Потом их заливали водой, переваривали. Это уже делал сам комбинат. Наш труд не требовал квалификации: просто растирай и превращай в муку – и все. Это большая вроде была польза, и мы туда ходили охотно работать.

Нам, конечно, никто никаких денег не платил, но мы зато там так могли наесться брикетами, что щеки становятся как у хомяка. Всего набьешь в себя: суп-пюре гороховый еще какая-нибудь каша. Вот так вроде подкармливались, правда, животы такие были вздутые и болели.

Юра, брат мой, в колхозе работал. Его летом тоже посылали работать. Мне было восемь, а ему 10–11 лет. Он работал на сборе помидоров. Когда наступил сезон собирать, их всех мобилизовали, и они собирали помидоры. Не знаю, какие у них нормы были, но они справлялись со своим делом. Им за это давали помидоры.

И мы с ним пошли туда получать заработанные помидоры. Пришли, ждали-ждали. Пришла девица-кладовщица. Она отвесила, наверное, килограммов десять (мы же маленькие были), и вот эти десять килограммов мы положили в корзинку, ее – на палку, и вдвоем понесли. А далеко идти, километров, наверное, пять. И мы так по степи топ-топ и принесли.

Мама пришла с работы: «Ой, какое богатство! Смотри-ка, помидоров-то сколько! Куда же мы их будем девать?»

А потом поспели дыни, дыни принесли. Вот эти «колхозницы» – маленькие дыньки, круглые такие, желтые, они ароматные, но не так, а вот эти дыни, которые здоровые и зеленые – они сверху зеленые, а так они уже поспевшие, ну они не зеленые, а зеленоватые – они все в рубчик такой, как будто потрескались от солнца, просто они рубчиком, ячейками.

И вот мы их под кровать положили. Прошла неделя – какой был аромат! Какой аромат замечательный! Сразу в квартире казалось тепло. Ну, это лето было, конечно, и тепло. И этот аромат так долго сохранялся и зимой… А они долго лежат вот эти «дубовки», их там по месту так называли. И они вот лежали, и так они хорошо пахли, что просто замечательно. Ну, вот так еще картошки выкопали – все было, все росло, все нормально.

Мама продолжала работать на мясокомбинате, а мы развлекались. У нас была мечта – завести собаку. Был такой рассказ о пограничнике Карацупе с собакой, он служил на границе. И этот Карацупа со своей собакой всех, кто шел через границу: шпионов, диверсантов – всех с этой собакой ловил, и поступали с ними как положено. И мы тоже думаем: «Вот заведем себе собаку, и будут нас сразу все уважать. И она будет нас охранять».

Рядом с нашим домом было картофелехранилище с деревянной крышей, присыпанное землей. И вот туда, где в землю идут скаты с крыши, там жила собака, и она ощенилась. У нее было четыре щенка. И мы троих этих щенков притащили домой. Принесли, а одного там оставили, чтобы матери было нескучно. Вот, принесли мы этих щенков, а они еще только, по-моему, ходить начали – маленькие совсем. И мы уже разделили: «Вот это моя собачка, вот это – твоя, а эту маме отдадим».

Значит, она является с работы и видит такую картину с этими собаками. Она говорит:

– Что это у вас такое?

Мы говорим:

– Вот мы будем на благо Родины выращивать собаку, она будет на границе служить. Может, мы и сами вместе с ней уйдем на границу.

А она говорит:

– Ну ладно, сейчас темно уже. Вот ночь пройдет, а утром вы их, пожалуйста, отнесите туда, где взяли.

Мы эту ночь как-то плохо спали, а эти щенки как начали выть в три голоса: «У-у! У-у! У-у!», плачут – матери нет. Тычутся, молоко с хлебом не едят из миски. Да и молока не было, я не знаю, чем мы собирались их кормить. Так вот, еле-еле только появился рассвет, мама говорит:

– Ладно, сейчас уже на улице светло. Забирайте своих собак и тащите их назад, где вы их взяли.

Ну, мы их отнесли, конечно, мы даже сделали маленькую забастовку:

– Мы объявляем голодовку, что ты так отнеслась к нашим хорошим делам.

Она говорит:

– Ну ладно, хорошо, объявляйте, что хотите. Но собак чтобы не было.

Ну, мы тут покочевряжились немного, а голод – не тетка, конечно. Пришлось сдаваться.

А вот некоторые были, видно, люди опытные. В углу комнаты у них стоял комод, и он так перекрывал угол, получался треугольник. И за этим комодом у них стоял большой мешок, вроде как наматрасник полосатый, полный сухарей. Где они их насушили, как они там их насушили?.. Ну, все-таки неясно было. В этой комнате женщина жила с дочерью, которой было лет 20. И они уйдут на кухню, я залезу рукой за комод, загребу сухарей, сколько можно. Ну, сколько я могу там утащить у них, сухари-то мелкие. Сделаешь иногда налет, и грызешь эти сухари очень вкусные.

Вольная жизнь кончалась, приближалась пора идти в школу – 1 сентября. Ой, с этой школой была целая эпопея. Меня записали в железнодорожную школу, на станции «Галушки», здесь в бараках была школа. А поскольку эвакуированных детей понаехало видимо-невидимо, то учеников было по 40 человек в одном классе только первоклассников.

Никто, конечно, меня к школе так не готовил, как сейчас и считать, и читать они умеют. Мы встретили в лифте нашего дома одну девочку, она и читает в 1-м классе, и считает, и музыкой занимается, и рисованием, а нас никто к этому делу не приобщал. И я пришел в школу как родившийся только что, чистый лист бумаги.

Конечно, с одноклассниками у меня были правильные отношения, а вот со знаниями-то было не очень. Учительница посадила меня далеко от доски. Учительница нам:

– В тетрадку будете палочки писать карандашом.

Писали палочки, палочки, палочки. Потом – крючочки, вот эти крючочки, крючочки. Потом она достает из кассеты букву, все классом кричат: «А!», потом: «Б!», а уже в дальнем углу, где я сидел, там и не слышно ничего, так: «А-а-а…», я там: «А, а», и все.

Походил я в школу около месяца, да и ребята – одно хулиганье. У нас была вражда между собой, кто жил в больших кирпичных домах враждовали с тем, кто жил в бараках. Пойдет один из бараковцы ему поддадут. А из домов попадется – ему попадет тоже. Бывало, камнями бросались друг в друга, это кто постарше. Но очень скоро мне все это надоело! Я думал: «Неужели, это такое мучение я буду 10 лет испытывать?»

У нас внизу на первом этаже жил один парень. Я в школу во вторую смену ходил, а он был постарше, лет 13–14 ему было. Он ходил в первую смену, а я ходил во вторую. Ну вот, и он приходит из школы, а я вместо школы все в сумку соберу – все, как надо, и к нему вниз. А он увлекался – паял, и вот я там смотрел за ним. И он говорит:

– Вот тут держи, вот туда-сюда…

Я говорю:

– А что это мы делаем?

И он меня посвятил, что мы будем изобретать ракету, что у него есть схема, которую он разработал. Этот мальчик был еврей.

– Мы вот тут припаяем лопасти, сюда забьем порох.

Я говорю:

– А где же мы порох возьмем?

– Ничего, не волнуйся, мы спичками набьем с этой стороны, – и так вот все там по технологии, им разработано. И мы паяли.

И так меня увлекло это дело, что – ой.

Я дней 20, наверное, в школу не ходил. А учительница, которая у нас была, она, конечно, тоже, как говорится, мученица, как Христос – каждый несет свой крест, и мучилась она с нами бестолковыми детьми.

Она увидит мою маму и говорит:

– А ваш Юра в школу не ходит.

А вечером мама его спрашивает:

– Ты почему в школу не ходишь?

А я сижу, вроде как уроки делаю: пишу там, все. Она спрашивает:

– Почему ты в школу не ходишь?

– Да что ты? С чего ты взяла, что я в школу не хожу? Я все время хожу в школу.

– Ну, как же? Вот учительница говорит, что: «Юра ваш в школу не ходит».

Ну, так один раз, второй раз. Потом мать пошла в школу, когда я должен заниматься. А учительница, оказывается, перепутала: меня-то – Боря, а брата – Юра. Я не ходил, а она сказала, что брат мой не ходил. Ну, и вот тут и вскрылся обман. Ух, что тут было – просто ужасно! Да, вот так мы и начали учиться.

А к этому времени – это где-то в октябре, наверное, начал отец писать письма: «Что вас там держит? Приезжайте в деревню к бабушке, будете тут жить. Я тут в Кинешме стою в резерве. Это близко – от Рязани, меня могут отпускать к вам на день-два». Мама пошла со своими начальниками разговаривать: как, что? А начальник колбасного цеха такой толстый, крупный, какой-то прибалт говорит: «Ну, куда ты собралась? Здесь ты работаешь в тепле, сытая, смотри, какая вся? А там ты отощаешь, как щепка». Ну, тут и бабушка прислала письмо, она сама-то писать не умела, кто-то ей написал, что: «Приезжайте, картошки у меня много, и будем жить», отец ее, наверное, настроил, что: «Зови ее, пусть они едут сюда». Он пишет матери: «Я все равно в Энгельс не вернусь».

Глава V
Война продолжается. Снова в деревне

Ну, мы тут потужили-потужили, да и нам не нравилось в эту школу ходить – хуже горькой редьки. А еще Юра заболел малярией, трясло его каждый день. Врачи рекомендовали сменить климат.

И вот собрались и поехали. Приезжаем в Саратов – ни одного билета на поезд нет. У нас было разрешение, что едем по вызову. Раньше в войну нельзя было перемещаться так, как сейчас: приедут таджики, какие-то киргизы, узбеки – тут в Москве работают. Никто их не трогает, они – нелегалы. Какие там в войну нелегалы? До первого столба – и снимут тебя с поезда, да еще и дадут срок, или отправят на принудительные работы.

Ну вот, приехали в Саратов – нет ничего, что делать? А мы уже сорвались с места, собрали все манатки. У нас там и вещей совсем не было. И тут кто-то подсказал:

– А вы можете плыть пароходом из Саратова до Рязани.

Мы говорим:

– Как же это такое может быть?

– Да, да, да, это очень хорошо – на пароходе. А здесь вы не доедете, потому что идут литерные поезда военные. Если вы даже купите билет, то вы будете месяц ехать от Саратова до Москвы или до Рязани.

И мама пришла, купила билеты на пароход. Нам по карточкам харчи дали. Я скажу, очень мало, совсем негусто. И мы сели на пароход-колесник «Илья Муромец». У него два колеса с боков как в фильме «Волга-Волга». Нет, у него там сзади, а это с боков два колеса. Они – шлеп-шлеп, шлеп-шлеп, шлеп-шлеп. А он еще плывет против течения. В наше время экскурсия по Волге считается элитой. «Ой, мы экскурсию совершили по Волге до Астрахани и назад!»», а мы на этом пароходе чуть не загнулись.

А пейзажи такие: он шлепает-шлепает, а потом поворачивает, как речка течет, там какая-нибудь загогулина у речки. И опять оказываешься вроде как в том же месте, откуда плыл, те же пейзажи.

Ну, вот мы «дошлепали» дней, наверное, за семь или больше. На пятый день все, есть нечего – все съели. И не только у нас, а у всех пассажиров есть нечего. Капитан когда совсем оголодали дал команду повару: «Ну все, вари там им затируху из муки или какой-нибудь жиденький кулеш свари». Он нас все-таки кормил, наверное, дня два кашей-размазней и какой-нибудь супчик.

Мы доплыли до Горького. Пейзажи мне, конечно, совершенно не запомнились, потому что вода в одну сторону, впереди вода, сзади вода и кусты вдалеке, степь и больше ничего. Приехали. Вот, Жигули, по-моему, проехали – холмы, ничего интересного. В Горьком нас сняли с парохода и пропустили через санпропускник. Что это значит? Это значит, что снимали всю одежду и обувь, и прожаривали ее в печке, а нас всех мыли. Нас всех помыли, правда, с мылом – такие куски коричневого мыла. Ну, там один кусок на всех.

И вот нас помыли, одеваю я свою одежду. У меня ботиночки были все-таки – ах, а они-то на меня и не налезают. Они так скрючились, что горько смотреть. Я думаю: «Ну что, босиком мне, что ли, до Рязани теперь идти?» Кто-то дал совет – ботинки размочили, немного растянули. Мама долго возилась с этими ботинками. Ну, я их кое-как напялил, она говорит:

– Ты их не снимай, а то они опять засохнут, когда высохнут.

Я так в ботинках и спал.

Дальше в Горьком пересели мы на другой пароход, вот этот, у которого колесо сзади, и поплыли по Оке: шлеп-шлеп-шлеп опять, шлеп-шлеп-шлеп, шлеп-шлеп. Ну, и «дошлепали» до речного вокзала «Рязань».

Выходим – уже морозец стоял такой – погода стояла солнечная, воздух прозрачный, звенит – просто хрусталь! Мы все свои вещи взяли, погрузили на себя и пошли потихоньку. До города дошли, а пристань далеко относительно. А я говорю:

– Ну, мама, куда же нам деваться? Мама, куда мы пойдем? У нас же тут ничего нет, – все. А надо же до деревни ехать.

И она говорит:

– Я сейчас вспомнила, у меня здесь в Рязани есть какая-то дальняя родственница. Мы пойдем к ней и попросимся переночевать, а утром уже поедем в деревню.

Она, значит, нашла эту свою знакомую или родственницу, пришли мы к ней. А мне сразу как-то там понравилась природа по сравнению с Саратовом. Там жарко летом, хоть и дыни хорошо пахнут. И потом, меня отвратила железнодорожная школа, ну что это такое? Думаю: «Как же я буду дальше учиться?» И вот переночевали мы у маминой родственницы, она нас попоила чаем.

Она работала уборщицей в школе. И для меня она жила как барыня, какая у нее теплая комната, и сама она такая чистая, в фартучке. У нее и самовар был или чайник, нет, по-моему, самовар. И мы вот пьем чай, сидим у самовара, а она такая ухоженная, не похожа на деревенскую. Говорит так правильно, не так, как говорят в Рязани: «Грибы с глазами: их едять, а они глядять», вот они как-то это «-ять» выделяли. Нет, у нее этого не было, у нее была правильная речь. И она как барыня, а может, и бывшая барыня, дочь какой-то барыни, кто их знает. Или, может, из священной семьи. Линия родной бабушки Успенской Софии, маминой мамы, в Зарайске. Там у них в роду были в основном священники.

И вот мы переночевали и потопали в деревню, поехали на «кукушке» – паровоз сейчас его можно рассмотреть на выставке на Курском вокзале.

У нас сейчас в Москве есть выставка старых паровозов. Вот эти самые первые «кукушки» с длинной тонкой трубой. И на этой «кукушке» приехали – разъезд «Зеленово», и опять мы оказались в деревне. Вспомнились слова, как говорили односельчане маме: «Ну, ты теперь – жена инженера, заживешь! Ты теперь будешь как барыня», и так далее. Ну вот, мы приехали. Бабушка Маша нас встретила: «Ой, внучки!», обрадовалась, думала, мы будем за отца много получать, крышу починим, но надежды ее не оправдались.

Начали мы жить в деревне, и я продолжил учиться в школе. Брат тоже учился, естественно. Но я учился в 2-м классе, а он уже в 4-м. Ну, я не знаю, дело в том, что мы с ним не сидели в одном классе. Как было в школе образование построено? Класс, где с одной стороны сидят те, которые учатся по программе 1-го класса, а с правой стороны – 3-го. А потом в другой комнате был 2-й и 4-й классы. И были две учительницы Актямовы.

Когда мы приехали, бабушка нас встретила очень приветливо, сварила нам картошки, молоком нас угостила, у нее коза была. И мы начали тут жить. И пошли, записались в школу. Классная комната была небольшая, учеников 6 человек, я сидел близко к учительнице – стал писать крючки, закорючки, нолики. И все довольно быстро освоил. Чернил не было, свеклу натрет бабушка красную – свеклой пишем, вроде как красными чернилами.

Тогда уже начали писать не карандашами, а чернилами, но чернил не было. Значит, макаем в свекольный раствор и пишем всякие буквы. А поскольку в одной комнате сидели ученики 4 класса, невольно слушаешь, что там в 4-м классе преподают.

Учительница у нас была высокая и некрасивая, с большими крестьянскими руками. Она была относительно молодой женщиной. А ее старшая сестра с таким голосом важным была директор школы. Она все время говорила: «Дети, не шалите!». А помоложе нас учила писать, читать, считать, складывать слова: «Маша мыла раму», всякое такое по букварю. Я веселый стал, в школу с удовольствием бегаю.

Учительницы были две старые девы без мужей, как говорят в деревне, «вековухи». Одна вот старше была, которая преподавала во 2–4 классах, а другая помоложе. Я уже забыл, как их звали, но фамилии помню – Актямовы, известная школьная фамилия.

Школа была кирпичная. В школе еще работала дежурная или уборщица-техничка, она следила за началом и концом уроков, звонила звонком – пора нам с перемены возвращаться. Печку топила, чтобы тепло было детям. И вот такая была школа.

Наша учительница на балалайке играла и частушки пела: «А мой Коля разъезжает по канавам на коне», что-то вот в этом духе. И мы дети знали, что у нее был дружок Коля, поэтому она, наверное, и частушки пела про него.

Этот Коля все-таки ее где-то приласкал на сеновале, потому что она такая стала веселая, и у нее, видно, возникла первая поздняя любовь. Однажды я видел случайно их и думаю: «Что это они там?» А они так обнимаются, и нежно целуют друг друга. Я ушел, не стал особенно разглядывать.

Прошло некоторое время, приносят Коле повестку, забирают в армию. Ему исполнилось тогда 18 лет. А она и так-то была странная учительница, но любовь, видно, резко все изменило, она до этого вроде и не жила, а тут как проснулась, стала веселая, энергичная. А здесь повестка – уходит ее дружок воевать. Она очень плакала. Мать его, и она обнялись, стоят, плачут. И она была одета не так, как деревенские бабки в широких юбках подпоясанные шнурком, а была одета по-городскому.

И вот уехал этот парень на войну. Примерно месяц прошел, а в нашем селе почтальонша жила, разносила письма. Как придет:

– Ну мне письма нету?

– Нет.

Все боялись, что принесет неприятное известие. И вот почтальонша пришла к нашей учительнице, а она радостная бежит к ней навстречу:

– Ну что там, есть мне письма? Есть?

Он ей писал очень часто. Она такая радостная – прочитает, веселая, она после дружбы с Колей (или после любви на сеновале) помолодела, стала как роза.

Почтальонша говорит:

– Вот тебе письмо.

Она взяла письмо, прочитала – ах, как же она изменилась!.. Какое же у нее стало страшное лицо, прямо какой-то ужас: глаза закатились и все прочее. А тут такой бугорок был, заросший травой. И она как рухнула прямо на этот бугорок, и как она рыдала, как рыдала, всю ее трясло.

Оказывается, это прислали похоронку. И еле-еле успокоили ее… Сестра ее пришла, женщины. Уговаривают ее, а она ничего не понимает, ничего не слышит, о всего отключилась. Некоторое время прошло, она стала поспокойней, но ее счастье прямо на глазах оборвалось. Может быть, он бы и женился на ней, почему бы нет? А тут, значит, вот такое случилось. Мне так ее было жалко, так жалко! И я стал прилежно учиться. Меня и сейчас-то чуть слеза не прошибает.

И после этого случая она вообще как будто немножко «подвинулась» головой. Она вот иногда расскажет, а потом опять повторяет это. Ну, ей сестра помогала, но тем не менее она нас как-то учила.

В деревне я все-таки давно не был, и надо было налаживать отношения с местными ребятами, городской приехал – надо как-то с ними налаживать контакт. Они на горке сидят, эти ребята местные. Я подхожу, надо поздороваться, говорю:

– Здравствуйте, ребята.

А они говорят:

– А, городской? Ну, иди сюда, – я подхожу.

– Ты курить умеешь?

– А как же! – потому что я же не хочу быть хуже других.

Я говорю:

– А как же?

А они говорят:

– Ну-ка, на-ка затянись, – и дали мне самосад.

Я затянулся и упал. Голова закружилась, и я упал, закашлялся. Они говорят:

– Ну, слабак! Иди отсюда, – и меня прогнали.

Вот это вот такие были первые контакты. Потом мы все подружились.

Сегодня 10 марта 2013 года. Умер писатель Борис Васильев, Царство ему небесное. Девяносто шесть лет прожил. Замечательный писатель, особенно мне нравится его повесть «А зори здесь тихие». По этой чудесной повести снят патриотический фильм. В общем, талантливый был человек. Так вот, он говорил, что некоторые писатели или кто из любителей пытается что-то написать, ждут вдохновения – ждут этого вдохновения, ждут, а оно может и не прийти, если ничего не делать, не работать. Дождешься – так ноги протянешь, и никаких воспоминаний и не останется. А если ты начнешь работать, у тебя и вдохновение появится.

Вот, я, исходя из этого, попытаюсь сегодня вспомнить кое-что из этой нашей деревенской жизни, второго этапа. Кончил я первый класс в деревне. Мама как встретит заведующую нашей школы, спрашивает:

– А как же у меня там Боря-то учится? Как у него там дела?

А она:

– Боря молодец, молодец, Боря молодец, Боря молодец.

И на этом разговор кончался. Требования были в деревне не очень высокие.

– Букварь сдал? – спросила наша дежурная техничка.

Я говорю:

– Да, сдал.

Все, переведен во второй класс. Занятия в школе закончились и наступило лето, чудесная пора. А зима тянулась так медленно, так медленно, в избе холодища собачий, у бабки там хозяйство кое-какое было: куры, восемь овец и коза Зорька.

Овцы нужны в хозяйстве, нужна шерсть для валенок, чулок, варежек. Коза Зорька молока давала нам. Каждый день литр молока, а то и полтора бывает, хорошая, умная коза. У нее только одна была нехорошая страсть: она зимой по сугробам залезет на крышу, и давай солому старую с крыши сгрызать.

Крыши были крыты ржаной соломой. Хотя дом-то каменный был, а крыша была соломой крытая. Когда строители покроют соломой, то очень красиво получается – блестящая солома, золотистая, стебли один к одному. Создание такой крыши – многолетняя технология. Были опытные умельцы, если они правильно все сделают, то крыши не протекали, вода с них скатывалась, солома не гнила и весь дом дышал. Даже железные крыши были хуже соломенных. Железом покроют, начинает на них конденсат оседать, сыреют дома, хотя и сейчас подкладывают под железо специальную пленку.

В избе каждую неделю необходимо даже летом топить русскую печь, потому что хлеб надо печь. Магазина в селе не было. Иногда привозили хлеб в сельпо соседней деревне и налаживали нас детей туда за хлебом.

Стоишь, ждешь-ждешь, ждешь-ждешь, когда же этот хлеб привезут, все глаза проглядишь, и смотришь – едет! Зимой везут на санях, летом на телеге. Перед будкой с хлебом возница сидит, везут его из далекой пекарни. Привезут – он довольно-таки свежий… кирпичами, буханками. Можно было купить не более половины буханки.

Я вспоминаю, когда дед жил в деревне, был магазин, и хлеб продавали. Кроме черного хлеба продавали хлеб белый, он назывался, пеклеванный, что ли. И вот, я помню, отрежут ломоть такого хлеба и вареньем вишневым намажут. На улицу не пускали с хлебом, чтобы не дразнить других. Дед говорил:

– Сидите и съешьте здесь, не надо на улицу с куском хлеба ходить.

А иногда в голодные годы мама на стол насыплет кучечку песочку, ложки две столовых, а то и одну, и хлеб нарежет кусочками небольшими. И сидишь за этим столом, макаешь хлеб в сахар. Кусочки макаешь в песочек и ешь – и такое было это вкусное блюдо. Сейчас пирожные на каждом углу продают, неизвестно, правда, из какого там маргарина сделан крем.

У бабушки Маши каждую неделю хлеб надо печь самим. Вся деревня, было хлебное дело так построено – сегодня печет хлеб, допустим, моя бабушка вместе с мамой. На следующей неделе в другом доме напекут хлеб, но часто его на неделю не хватает, поэтому ходят друг к другу занимать. Всегда отдавали.

В первый год нашего нахождения в деревне у бабушки еще мука была. Однако для ее экономии в тесто картошку добавляли, натрут, процентов 30 сырой картошки, остальное мука – и за ночь тесто с закваской подходит. А утром можно каравай в печь сажать. Печку надо топить хорошо, а то ничего не испечется. Дров не было, спилили в саду на дрова все яблони.

Рано утром, когда хлеб пекут, для нас большой всегда праздник – пышечки испекут. Коза Зорька молока даст, отломят половину пышки и дадут с молоком перед школой. Такая казалась нам эта вкусная еда.

Всю войну чувство голода нас не отпускало никогда. Все-таки голод хорошо выпрямляет душу людей, очищает, можно сказать. Не даром посты-то введены. Все религии, на мой взгляд, приспособлены к образу жизни. Христианская религия, например, подходит и определяет быт крестьян, потому что в России до революции 96 % населения жили в сельской местности, остальные в городах. В пост – нельзя мясное есть, а его и не было. Съели бы мы козу Зорьку, кто бы молоко давал. Пост очищает не только душу, так и всю, как говорится, всю физиологию.

Делают из теста караваи, сажают их на деревянной лопате в печь. Он печется довольно долго. Через некоторое время чудесный аромат стоит в избе, хлебом пахнет – вкусно! Зима все-таки нас достала.

В середине зимы еще у Зорьки появляются козлята, у овец – маленькие барашки. Вся эта живность, чтобы не замерзла на холодном дворе, оказывалась в избе. Козлята, бывает два, по избе прыгают, на ногах, как на пружинках, прыг – на стол может запрыгнуть, а ты за столом уроки делаешь или картошку ешь. Бывает, по избе куры ходят – во время сильных морозов, их сюда берут. Куры, козленок и барашки бегают – все в одном месте. Правда, это ненадолго.

Вот такая крестьянская жизнь. А летом крыша бывает протекает, не очень-то приятно.

Зимой мы с братом с керосиновой с лампой сидели делали уроки. Весь первый и второй класс старался. Меня этот стресс с учительницей так потряс, что стал очень ее жалеть, что начал хорошо учиться, старался.

С дровами были большие проблемы. Печку надо хорошо топить, дров нет никаких. Ходили в бывший лес и хворост собирали, и разламывали все, что только можно.

В это время немцев от Москвы отогнали, но у немцев остались планы – через Курск, Рязань прорваться в Москву. Вокруг села противотанковый ров вырыли, настроили блиндажей с деревянным накатом из осиновых стволов, и землей засыпали.

Но они оказались никому не нужны и вот, мы их, эти блиндажи разбирали, бревна потом пилили и кое-как топили, или у соседей, которые уехали из деревни, бросили дома – потихонечку то одну палку вытащишь, то другую со двора. Мужчин-то в селе практически не было, мы же, пацаны, совсем маленькие были.

Ну ладно, пережили мы первую зиму, кончил я школу – и началось лето. О, это совсем другая жизнь! Мы подросли, мне было лет десять, а брату двенадцать, и он уже официально работал летом в колхозе конюхом. А я помогал ему. И вот днем, лошади работают, пашут, боронят, а вечером их в ночное гнать надо.

Я уже освоил езду на лошади верхом – не то что, как раньше, на Викторе на этом, на Вите-мерине. А здесь я уже все: «Стоять!» – за уздечку возьму, к плетню ее подгоню, сяду и поехал. Ребята тоже в ночное ездили.

В ночном было очень интересно, костер – мы вокруг него точно, как по Тургеневу, в рассказе «Бежин луг». И лошади ходят кругом, стреноженные прыгают, едят траву всю ночь, а чем свет ни заря, надо их пригонять в конюшню, чтобы они работали.

А мы допоздна сидим с ними и костер жжем. Ребята, которые постарше немного – они закрутят самокрутку самосада, курят. Я тогда курнул один раз, и через некоторое время к этому делу приобщился.

Ночью тишина, только кричат какие-то ночные птицы, мы тихо разговариваем. Мальчик был один у нас, приехал из Москвы к бабушке на лето. Вот удивительно – он прочитал Шерлока Холмса и чуть ли все наизусть знал, и «Пляшущие человечки», «Пестрая лента» и другие рассказы.

Рассказывать он умел. Интригу сохранял во время всего рассказа. Завязка, развязка, все как у Конана Дойла. Случайная, может быть, эта встреча была, но у меня появился интерес к литературе.

Однажды был такой случай – лошади стали какие-то пугливые. В табуне были две трехлетки: молодая кобылка, Зорька и жеребец Скворец. И эта Зорька такая добрая была – а тут я хотел к ней подойти, а она оскалилась и чуть меня за голову не укусила. Что такое, не пойму.

В это время, пастух погнал стадо, выгоняли всех: колхозных и частных коз, баранов, коров на пастбище. Очень маленькое стадо, частных коров практически не было.

Просто удивительно, как оно обнищала деревня, ничего не стало. В середине дня прибежал в деревню пастух.

– Ой, – кричит, – бегите быстрей в лощину. Волки стадо порвали.

В войну волков расплодилось очень много – наверное, все-таки боевые действия, и там, извините за выражение, еды было много, уж больно там много народу погибло. И они расплодились, а когда боевые действия от Москвы отодвинулись, напали на наше колхозное стадо.

И удивительное дело, что значит волчья натура! Стали волки кружить, пастух убежал, у него никакого оружия, только кнут один. А волки в гущу стада ворвались, догонят овцу, рванут ее за мягкое место, и вырвут кусок и бросят, и дальше овец – половину стада попортили. Часть утащили, а остальных порвали просто так, из хулиганства, как говорится. Наших лошадей сильно напугали.

Сейчас в Москве другое хулиганство: возьмут граффити намалюют на новом доме – черт-те что. И сколько не гоняют их, этих художников, они как эти волки дай им только испоганить свежевыкрашенную стену. Открыли железный занавес, и вот все дерьмо к нам и поплыло.

А пока война идет. Люди гибнут тысячами: Курской дуге, под Сталинградом, Ржевом и других местах. Мы в деревне тут от голода мучаемся.

Дожили мы до первых урожаев. Скосили рожь на небольшом поле, обмолотили и выдали колхозникам по мешку зерна. Она, рожь, растет хорошо на любой земле, высокая такая, среди ржи голубые васильки, сорняки, конечно, но красиво. Я маленький был, она меня с головой закрывала. Я мог ходить во ржи, никто меня не видел.

В огороде стали поспевать огурцы, помидоры. Бабушка всю свою жизнь в огороде работала, в колхозном. Она так и продолжала всю жизнь в этом огороде, все это полола и полола, и у нее руки были такие, как – вот мы заходили в зоопарк – такие жесткие, не хуже, чем как у наших дальних родственников обезьян.

В это время порвали волки баранов. Что с ними делать-то? Решили их прирезать, и по небольшим кусочкам колхозникам раздали. Так случилось, что потеряли овец, когда они должны будут дать приплод, – дадут и так далее. Я уже писал, что посты-то они все с умом были сделаны, мяса нельзя есть.

Как это, какой осел будет есть и резать баранов или какую другую живность, когда на носу лето и будет кормов полно? Сейчас говорят:

– Ой, мяса нету, мяса нету.

А откуда оно возьмется, если каждый день люди мясо едят? Времена другие были, я сейчас вспоминаю, что от наших дней рукой подать до тех времен. Время сжимается, как кто-то написал: «Чем мы старше, тем годы короче».

Летом можно кое-какое пропитание найти: на лугах грибы «говорушки», в реке рыбка, а потом в оврагах дикая клубника пошла. Рязанские пейзажи особенные, лощины поросшие мягкой травой. Раньше лес был кругом. Рядом с селом, где помещик жил, дубрава была.

После революции из-за отсутствия топлива крестьяне попилили на дрова. Их, конечно, наказывали за это строго и сажали в тюрьму. Во время войны могли посадить за самую мелочь, унес четверть мешка ржи, а то всего полкило, могли посадить, как делать нечего.

Сажали в тюрьму – а куда деваться-то? Армию кормить надо, такую ораву огромную, рабочих на заводах, городское население кормить надо, а продовольствия не хватало.

В деревне никакой механизации. Создали машинотракторные станции, а работать некому. Подростки и женщины даже трактор не могли завести. А денег, конечно, никто не платил, паспортов тоже не было, не убежишь.

Брат Юра работал конюхом, а я ему помогал. Я на жеребятах, на молодых лошадях лихо ездить научился без седла. Молодые лошади мягкие такие. Бывает, на старой кобыле сядешь весной – так и отобьешь себе всю задницу, потому что у нее хребет такой с голодухи, как все равно на доске сидишь, всю задницу разобьешь. Потом привыкаешь и ничего не набиваешь, не подпрыгиваешь на два метра от лошади, едешь нормально.

Вот так прошло лето – особым миром для нас, детей, была речка. Раньше на речке была плотина, воды в речке было много, потому во время половодья плотину смыло. Эта речка, Листвянка, была в ширину метров тридцать и впадала в р. Оку. Мелкая была речка, но в некоторых местах были темные глубокие омуты. А в половодье становилась, как взбесившийся зверь, разливалась. Все пойменные луга затопляла, а после половодья в пойме ил откладывался, почва удобрялась, и луга были отменные. Половодье на реке особенно занимательное зрелище: вот сарай плывет, туалет, какое-нибудь бревно, старые ворота, стулья и часть стола. И все это по речке в Оку несло, а из Оки – в Волгу. Часто выходили смотреть, когда уже половодье начинается, ждешь.

Потом Пасху ждешь, она после половодья наступала. Любил я этот праздник. Хоть и церкви не было, но бабушка куда-то ходила, куличи святила. Принесет в платочке завязанные яйца, кулич, пасху. А все сядем за стол. Дадут нам кусочек кулича, пасхи и по яйцу. Напекут они с мамой пироги с капустой, с луком, с картошкой или еще чем-нибудь. И праздновали.

У бабушки на полке образа стояли в красном углу. Особенно мне нравилась икона Скорбящей Божьей Матери, она о всех нас скорбящая и плачущая, а мне было ее жалко. Перед иконами лампадка горела потихоньку, все время была зажжена в углу. Тихо бывает ночью, а лампадка горит, освещает, наполняет избу каким мирным чувством, все спят.

Летом ночи короткие, чем свет ни заря, все уже на ногах. Бабушка печку истопит. Мама принималась шить. Когда была девушкой, она училась на портную, вспомнила это дело и стала принимать заказы. Шила целыми днями, у нее ручная машинка была «Зингер». И она на этой машинке, машинка была наша кормилица, мама всех обшивала.

Председатель сельсовета – надо ехать ей на конференцию, она принесла ткань красивую, в цветах, и мама ей за ночь сварганила ей шикарное платье. Сшила, примерила – а председательница такая здоровенная баба, кровь с молоком – одела, ох, красавица какая получилась! Она принесла ей пуд муки – не деньгами, а мукой, 16 килограмм примерно, пудик муки.

Все-таки мы как-то этим делом поддерживались. Картошка была у бабушки. Еще и жили, по-моему, этим летом с нами бабушкины внуки, дети Степана Федоровича. Она их больше жалела, чем нас, потому что у нас отец был живой, а Степан Федорович на войне пропал без вести.

И вот она набирает в подполе картошку, какую грустную песню напевает, переходит на плач. «Ой, мои сиротки, мои милые», – их двое было, Тамара и Анатолий. А мама их, тетя Зина, в Рязани работала. И вот, плакала она, что потерялся ее сын.

А тут раз – и он объявился! Это уже было, наверное, в сорок третьем году. Объявился живой, а бабушке сообщили, что считать его погибшим. Дядя Степа, оказывается, был в партизанах. Их окружили где-то в районе Вязьмы. Вот они из этого котла разбежались кто куда, много побили, а остальные разбежались по лесам. И они в лес убежали, встретились там с партизанами и тоже стали партизанами, куда деваться-то? Это же в тылу врага. Произошло это еще до битвы под Москвой. На фронте дядю Степу контузило, стал плохо слышать и немножко прихрамывать. В армию его уже не брали.

Приехал он, мы довольные, все радостные, устроили праздник: он водки купил бутылку, курицу зарубили, и курицу, закуску приготовили: огурцы, лук, картошка, помидоры. Дядя Степа партийный был, у него даже какие-то награды были – партизан не награждали особенно, потому что не поймешь, с кем они воевали.

Как старый анекдот, выходит в деревню партизан из лесу и спрашивает:

– Бабка, а какие у вас в деревне, немцы или красные? – еще Красная Армия была.

А она говорит:

– Милок, да у нас война-то уж три года, как кончилась.

А он:

– Да что же мы до сих пор поезда-то под откос пущаем, когда уже и война кончилась?

Вот так они там воевали, поэтому партизан не награждали особенно, которые не были в крупных отрядах. Неизвестно, как они там, в тылу врага. Сражались, проявляли героизм, но к окруженцам власти относились подозрительно, устраивали проверку.

Дядя Степа прошел эту проверку и ему доверяли. Назначили его председателем сельсовета в соседний район, и он должен был уезжать со своей семьей в другую деревню.

Перед отъездом в подполе с бабкой делили картошку, сколько кому оставить, спорили и потом ругались. Вот бабушка иногда из подпола выскакивала, как чертик из табакерки с криком:

– Ой, ой, убивает меня, убивает!

– Что такое?

– Как же, он все забирает и мне ничего не оставляет.

В результате разделились они мирно, тихо, и дядя Степа с семьей уехал в другую деревню, а мы остались здесь дальше коротать.

Это лето прошло. Осенью колхоз на трудодни дал зерна, бабушка овец остригла. Шерсть в огромных мешках стояла, и рожь в мешках, рожь и просо за русской печкой.

Школе тоже был выделен участок земли, мы вместе с учителями его засеяли просом, скосил колхоз, потом мы его обмолотили, обрушили, и получилось пшено. В школе пшенную кашу варили и давали на большой перемене детям.

Осенью из колхозного огорода привезли целую телегу капусты. В колхозном огороде сторож был на вышке, но нас это не останавливало. Мы по-пластунски между грядками проползем, огурцов, помидорчиков нарвем – и к речке. Этот огород рядом с речкой, потому что старушки вручную поливали все, на коромыслах воду носили из речки – так и жили, работали, не хуже лошадей.

Привезли из колхоза воз соломы, сложили около дома. Колхоз дал по количеству трудодней, и даже Юра получил на трудодни кое-что. Он уже был как настоящий колхозник.

После первого урожая устраивали праздник. Проходил он очень весело с песнями и плясками под гармошку. Юра после такого праздника пришел очень веселый. Я говорю:

– А чего ты такой веселый-то? – а он, оказывается, на обеде водки хлебнул.

– Я же теперь колхозник.

Вот, думаю, какой. Ну смотри, хоть ты и колхозник, но от мамы получишь. Ему было тогда тринадцать лет.

Лето пролетело, как один день – не успели мы насладиться теплом, тут опять завьюжило, снег выпал в ноябре. У нас в селе Казанской Божьей Матери престол раньше был, и как-то люди это все отмечали. Ну кому надо было эту церковь ломать? Я не знаю, некуда даже пойти, там клуба-то не было никакого, какой там клуб!

Вот, собирались на вечорки к какому-нибудь, вдове какой-нибудь одной, она пускала молодежь, и они там сидели, развлекались как могли. Игры такие простые: бутылочку крутят, бутылочка на кого покажет, того, кто крутит, девушка должна поцеловать. Или в карты играли, вот и вся культура.

Иногда, очень редко, в школу привозили кино. Картины были хорошие, увлекательные. Вначале фильмы неозвученные, немые, а потом появилось звуковое кино. Например, «Александр Невский» или «Чапаев». Потом еще был фильм «Волшебное зерно». В фильме добрые люди вырастили большое плодовое дерево, а вредители хотели его погубить.

А Чапаева мы смотрели, если могли каждый день. Однако привозили кино редко, привезет механик передвижку, крутит, по-моему, ручку и показывает: то герои фильма бегают, то вдруг остановятся, лента порвалась на самом интересном месте.

И вот, закрутило, завьюжило, и опять наступила эта длинная зима. В избе вторые рамы вставили, между рамами вату на нее положили, разбитые елочные игрушки, чтобы украсить как-то, смотреть-то на них всю зиму. Зима для тех, у кого были коньки или лыжи была тоже веселым временем года. Но у меня не было ни коньков, ни лыж.

Приезжал отец с войны в отпуск, привез трофейный пистолет. Ребята об этом знали и думали его у нас выманить, поэтому давали свои лыжи, а иногда коньки покататься. Они думали, что отец оставил пистолет в доме, и просили его найти и им отдать. Особенно один из них подлизывался и лыжи давал покататься. Пользовался этим мой брат Юра. И вот, ребята уезжают из деревни, в овраге катаются, возвращаются румяные, веселые, а я сижу дома. Окно все замерзло, я дырочку такую сделаю во льду и смотрю, что там за окном делается.

Правда, были развлечения и для меня. Сейчас для катания пластмассовые ледянки продают, а раньше – берет бабушка решето старое, навозом с коровяком намажет, потом водой польет и сделает из решета, типа ледянки. Такую ледянку надо на улице держать, чтобы не растаяла. Берешь эту ледянку и идешь на горку, а там уже раскатали дорожку и полили водой – садишься в свое решето, крутишься, вокруг своей оси крутится, и ты летишь – ды-ды-ды-ды-ды – сверху вниз, и до этих огородов, а то даже дальше, до самой речки. Очень хорошее было развлечение.

А вот на лыжах-то кататься не удавалось, и решили сделать себе лыжи, мы с братом нашли две доски, как-то их обстругали – у нас рубанка, по-моему, не было, – потом пытались загнуть. Вначале распаривали в чугуне с кипятком и пытались загнуть носы. Вот, если дадут два-три раза на этих лыжах покататься, то и хорошо.

А зимой в избе как обычно, холодище, крыша хреновая, дров нет. А напротив был брошенный дом. Хозяин Вася Красненький, такой был, старик ушел к сыну, а дом здесь оставил без присмотра. Ну, мы забор разломали на дрова, весь двор, конечно, разломали, надо же чем-то печку топить.

Пришел Вася Красненький к нам и говорит:

– Вот, у меня скоро весь мой дом разберут, не хотите в него переехать жить?

Мама говорит:

– Ну ладно, мы переедем к тебе жить, потому что дом твой более сухой и нам будет лучше.

К зиме мы переехали в его дом.

В школе мне премию дали как хорошему ученику, наградили меня валенками. Валенки – но они не очень хорошо были сваляны, но для меня и такие валенки радость. В начале зимы я в этих валенках пошел гулять.

Деревенские ребята постарше делали самопалы. Железную трубку возьмут, пропилят щель, другой конец загнут. Около щели колечко из гвоздя сделают, вставляют в нее спичку. Эту трубку крепко прикручивают проволокой к деревянному прикладу. Набивают такой ствол серой от спичек, рубленными гвоздями, сверху закрывают пыжом. И потом коробком чикнут по спичке, которая вставлена в колечко, спичка загорается, загорается внутри ствола сера, и получается выстрел, такое оружие. Поджиг назывался.

Я к этим ребятам подошел, а они мне говорят:

– Вот, мы сделали поджиг, наверное он очень плохо стреляет. Как бы нам испытать его? Ну-ка, давай, ты свои валенки поставь, такие толстые, а он их не прошибет.

И вот, поставили валенки, а я говорю:

– А я что, босиком стоять буду?

Они:

– А мы вот тебе дадим опорки какие-то.

Я согласился:

– Ладно, – говорю, – хорошо.

Поставили они мои валенки к какому-то пеньку и подожгли, долго что-то шинело, и как – ш-ш-ш – горела – ш-ш-ш – потом как даст из ствола! И мне насквозь голенища и прострелили. Дырки получились, больше пятака.

Я пришел домой, мама говорит:

– Что же ты, елки-палки, такой бестолоковый, вот вечно с тобой одни проблемы! То ты одно, то ты другое, теперь ты валенки изуродовал, пробили их тебе. В чем будешь ходить в школу?

Я говорю:

– Я их буду чинить, – нашел кожицу, зашил эти дырки.

Но мне было очень обидно, что я, мне вроде как хорошему ученику дали валенки, а я так небрежно к ним отнесся, оказался таким глупым.

Во втором классе мы учились вместе с четвертым. 4-хклассники Некрасова наизусть учили. «Мороз-воевода дозором обходит владенья свои», – а у нас все еще «Мама все мыла рамы». Только-только считать начинали. Учить, осваивать математику, арифметику мне было очень легко, выучил таблицу умножения, а остальное как делать нечего. А вот с чтением было тяжеловато мне.

Я уже во второй класс ходил, и мне бабушка, которая читать не умела, говорит перед каким-нибудь праздником:

– Боря, ты уже во второй класс ходишь, почитай мне Евангелие, Новый Завет.

Я говорю:

– Да, конечно, – какие проблемы.

– Ну, где оно это твой Евангелие, где читать?

– Вот здесь, давай от Матфея.

От Матфея, так от Матфея и я начинаю – а там на старославянском языке написано, и я это:

– Ибо он ее хотяше, соблазняше, а она же не возхоче, и он ее зело побивахи (слышал я такую где-то фразу и запомнил ее).

Бабушка спрашивает:

– Это что это ты сказал-то?

Я говорю:

– Ну как, пришел Христос в Иерусалим, – я более-менее знал содержание Евангелие.

– Ну, а дальше что?

– Ну как, дальше его арестовали.

– Ну, где там написано, арестовали?

– Тут это сложно объяснить, тут, видишь, какие буквы, я такие не учил.

– Ну ладно, все равно спасибо, у меня как-то настроение поднялось.

Вот она со Словом Божьим, и тянула лямку в колхозе.

Кому повезет убежать из колхоза, в город приедут, выбьются немного, в дворники, уборщицы и они уже городские. На своих односельчан там говорят: «Ай, деревня!» Как, кушать хлеб, которые вырастили эти натруженные руки, это приятно, а если не сядет или сморкнется не в платок, то сразу: «Неотесанная деревня, лапотники!»

А я застал лапти, очень удобная обувь. У бабушки этих лаптей висела в сенях целая сниска. Я однажды эти лапти приладил, летом хожу себе замечательно, лучше, чем босой, мой ноги каждый день, а то от грязи цынки образуются.

Прошел еще второй год с этими стихотворениями со всеми, перешел в третий класс, все нормально. Сорок пятый год наступил. Немца-то уже раздолбали, гнали его до самого Берлина, и стала поступать американская помощь была, но все это деревни не касалось, она как жила своей жизнью голодной, так и продолжала жить.

Витаминов не хватало, распространенная болезнь была – куриная слепота. Вот, днем ребята видят, а к вечеру уже все, ничего не видят, без витаминов они слепли. А если чуть подрастают, раз в армию, и хоп – уже смотришь, не успел повоевать, уже повестку прислали, убитый.

Летом старушки в огороде работали, а осенью все уберут и подготовят грядки к зиме и их переводили на другую работу, уже как говорится, выращивать нечего. Сторожами на току.

Сидят они около зернохранилища, на току, где обрабатывают зерновые, рожь, пшеницу, овес – огромные кучи гороха понавозят. Он еще не обработанный, с полей его собирали и возами привозили. И вот, эти старушки сидят там, под кучей этого гороха – стручки уже подсохли и хорошо чистятся.

Бабушки смотрят на звезды и рассказывают сказки друг другу. Я с ними тоже ходил ночью и мне нравилось поводить ночь на току. Возьму тулуп – такая большая шуба – и сижу, закроюсь шубой, слушаю, что они рассказывают. А они шелушат горох и в мешочки складывают. Сколько нашелушат за ночь, то и понесли домой. Да еще оденут валенки с широкими голенищами, зачерпнут этими валенками пшеницу из бурта – и так идут домой. Все думали, как внуков кормить.

Вот один из таких рассказов наших бабушек:

– Да, это нечистая сила у нас завелась, как церковь сломали – кругом нечистая сила. И вот то здесь нечистая сила, и то там проявляет себя.

Жила в деревне бабка Поля – у нее сын был, даже сватался к моей маме. Бабушка Поля очень хотела, чтобы мать моя вышла за ее сына замуж. Как же тогда бы я и родился, и не было бы меня. А может, какой-то другой там родился, совсем не я. Как природа судьбы устроена: чуть повернул влево, и уже получается другая дорога.

Взяли ее сына на фронт, не успели оглянуться – его там убили. И она жила одна, вдова как и моя бабушка. Все время воюют, то воевали тут, то там, то сям, как еще народ-то сохранился? И вот получила бабушка Поля похоронку, плакала и очень тосковала, горевала, места себе не находила.

Прошло некоторое время и стал сын ее к ней прилетать. Чувствует нечистая сила, что у человека такое горе, и стал этот нечистый дух к ней прилетать. Она только чуть-чуть заснет, задремлет, тут вспышка какая-то вроде, и все кругом освещается – и она вроде встает, а это ее Петруша входит:

– Мама!

Она:

– Петруша! Так ты же не убитый, ты же живой пришел!

И вот, выходят они из дома, идут, они идут по полям, разговаривают так хорошо. Бродят они, бродят по полям высокой ржи. И потом уже ночь кончается, петухи начинают кукарекать – и все, исчез Петруша.

Она очухается – никого нет, она среди поля, или луга, или еще где-то. Вернется домой в полусознательном состоянии.

Бабушка рассказывала очень образно, детально. И подобных рассказов у них было очень много: и про черта, который одну бабку заездил… Черт может и не заездил, а вот баран-то одну бабку закатал.

Колхозный баран был, для стада надо обязательно его иметь. Баран – рогатый такой, крутые загнутые рога. Вот этот баран сбил бабушку с ног и закатал насмерть. А тут черт, он особые имеет способности народ доводить до жуткого состояния.

После этих рассказов мне становилось жутко страшно, я чуть не дрожу, закутаюсь в тулуп, в овчину, потрясусь-потрясусь и засыпаю. Просыпаюсь утром, звезд на небе уже нет. Бабки стоят около стога пшеницы, они немного вздремнут ночью по очереди. Нельзя оставлять ток без присмотра, а то могут все зерно вывести. Так летом и жили в деревне.

Прошло некоторое время, и я уже в четвертый перешел. Все, книжки сдал, все нормально, учитель мне говорит:

– Боря молодец, отличник, хорошо учится, старается.

Я старался, конечно, уже перестал школу пропускать, как говорится, изобретать ракеты.

Мы эту ракету с мальчиком, у которого я школу прогулял в Энгельсе – запустили. Вынесли ее на улицу, поставили ее на треножник, подожгли – и она полетела, не вверх, а кругами начала летать – ж-ж-ж – и чуть одну тетку не стукнула, но ладно, это все прошлое.

А тут такие вот случаи. Некоторое время прошло, война закончилась. Победа, все. В деревне радио-то не было, репродукторов никаких. Тарелки, громкоговорители – какие там тарелки? Ничего, даже столбов-то не было.

Власть работала, оповещала население как могла. Быстро все друг у друга узнавали. Объявили – победа – все обрадовались, думают, сейчас мужики придут. И вот, стали они появляться, герои наши – вся наша армия в основном из деревни. Здесь пришел, и там пришел, и гуляют на последние… лишь бы только встретить, угостить родных солдат и чтобы все как следует было.

В соседней деревне один парень героем стал, другой три ордена «Солдатской славы» получил. Герой наш награду получил за форсирование Днепра, когда наступали уже около Киева. Кто из первых форсировал Днепр, был представлен к награде. Вот, один из них был как раз наш земляк.

Взятие Киева была кровопролитная, жертвенная операция, очень много погибло народу. Земляк наш герой, да, он со звездой вернулся домой. Вокруг него народ собирается, а он рассказывает, как они форсировали, как на воротах деревянных удалось ему добраться до противоположного берега, как они там закрепились.

Сейчас много про войну фильмов снимают, показывают, но такие инсценировки и батальные сцены, как бы ты их хорошо ни ставил, они отличаются от жизни, потому что жизнь – она жизнь, а кино есть кино, и не приведи господь, как говорится, пережить еще войну.

Сейчас мутное время. Война-то идет без видимого фронта, а сводки, новости как с фронта. Вот, этого убили, того застрелили, другого взяли в заложники. При советской власти такого не бывало, чтобы взяли и застрелили какого-нибудь. Или артисту лицо обожгли – это что это такое? Это не годится никуда.

А война – это страшное дело. Вот, говорят все: «Вот, Брежнев Л. И. застой организовал». Почему Андропову доску мемориальную повесили, что он жил в доме 26 по Кутузовскому проспекту, а Брежнев в этом доме жил, никакой доски нет, а тридцать лет прожили в брежневские времена без войны.

Эстрадные клоуны издеваются: «Вот, он награждал себя, в последние годы нечетко говорил», – а ведь войны-то не было серьезной. Только за это можно дать звезду героя. Это уже потом, Афганистан появился. Были выступления в этих странах народной демократии, шевелились, я знаю по событиям в Чехословакии была выпущена белая книга. Потом они куда-то исчезли, все книжки-то.

Ладно, а то я уйду в другую сторону. А то я, как бывший министр внешней торговли Патоличев, в академии, где он рассказывал о себе, читал лекции. Он мог рассказывать о своих воспоминаниях сколько угодно. Часа через 1,5 он говорит:

– Вот, я что-то заболтался с вами, мой помощник уже смотрит на меня, как удав на кролика, пора закругляться, а вы видите, как я ходил-ходил кругами вокруг, а потом опять к началу и пришел. То есть, мне еще на пенсию рано.

Война кончилась, по деревне частушки поют. Идет бык, рогами качается, а на рогах у него написано, что война кончается. Только не на рогах, а что у него болтается там. Все весело, всех встречают. Думаем, ну, сейчас отец придет, сколько можно воевать, уже война закончилась.

Получаем от отца письмо. Во время войны приезжал в деревню, его отпускали раза два-три. Саша-то родился в августе, значит, он где-то в ноябре был, в деревню приезжал. Пишет, некоторое время прошло, и пишет: «Я на Сахалине, на Курильских островах, будем воевать с Японией уже, войну объявили». Вот-те, думаем, раз, у всех все пришли домой – а этого как всегда, отправили с Японией воевать, на край света.

Слава богу, что и ее, эту Японию быстро раздолбали, американцы бросили бомбы атомные – я потом коснусь этой атомной проблемы, потому что… не буду говорить вперед. А его – нет, отправили туда. Мы ждем, уже осень на носу, а его нет и нет, не приезжает и не приезжает. И Японию вроде там раздолбали, и уже она сдалась, Квантунская армия тут, ее окружили всю, разоружили, японцев много в плен взяли.

Тут, правда, отца демобилизовали. И он где-то в октябре объявился. Мне он нравился в офицерской форме. Он в отпуск приезжал в новой форме, я помню, золотые погоны, как в царской армии, и портупея, и все прочее. А сам он такой худой, а мама говорит:

– Ты такой худой, что тебя можно одной шинелью два раза завернуть.

Кормили в резерве одной капустой, там особенно не баловали. Во время войны отец заслужил две медали: за победу над Японией и за победу над Германией. Хотя, говорит, мы и воевали наравне со всеми, а кто поближе к штабу, там, может быть, и побольше было орденов.

– А там, – говорит, – где это разглядишь героизм какой, если бомба упала на все подразделение.

Окончательно отец приехал, уже без погон, и мне было без погон больно на него смотреть-то. Раньше мундир очень украшал мужчин – погоны красивые, золотые погоны, портупея, ремень, стройный такой парень. Ему было-то в сорок пятом году тридцать три года, молодой совсем. Сейчас вспоминаю свои тридцать три года – пацан пацаном. Ладно, я на сегодня на этом закончу.

Продолжим наши воспоминания. Сегодня 13 марта 2013 года. Как вы видите, получается, что 13.03.2013 – день какой-то необычный. Это как в «1000 и одной ночи»: «был день, и была ночь, и наступило следующее число». У нас тоже 13-е – это второй день Масленицы. Масленица – это проводы зимы и начало весны: чучело сжигали, веселись. Так же и в деревне Масленицу отмечали: блины пекли, кушали. Хоть мы и скромно жили, но, тем не менее, отмечали. Каждый день Масленицы имеет значение, и я хотел бы это немножечко вспомнить.

Первый день. Утром в первый день Масленицы свёкор со свекровью отправляли невестку на день к отцу и матери, а вечером сами приходили к ним в гости, обговаривали, где и как гулять будут, сколько будет состав гостей, делали снежные горки, качели, балаганы, начинали печь блины. Первый блин отдавали малоимущим на помин усопших. В понедельник из соломы, старой одежды и других подручных материалов сооружали чучело Масленицы, которое, как я уже говорил, насаживали на кол и возили в санях по улицам.

Второй день Масленицы называется Заигрыш. В этот день происходили смотрины невест. Невест приводили. Все масленичные обряды по своей сути сводились к сватовству. Для того чтобы после Великого поста на Красную горку сыграть свадьбу. Сегодня тоже такой день, только я вам рассказывал про 1945-й год, а сейчас мы очутились в 2013 году, видите через какое время. Все обычаи, в общем-то, сохранились.

Мы остановились на том, что отец у меня наконец-то приехал. Приехал он с Сахалина, с Курильских островов. Я уже третий класс кончил. По карте в школе смотрел и удивлялся, какая же у нас огромная страна. Карта Советского Союза висела в школе. Я долго искал, где же этот Сахалин. Посмотрел на карте, мать честная, это же какая даль-то – это же дальше, чем Камчатка. Я в первом классе сидел далеко от учительницы, как на Камчатке. Она что-нибудь говорит, а ко мне уже доходит с замедлением звука на самую дальнюю парту, то есть от слова остается вообще ничего. Посмотрел на карте Курильские острова, Шикотан и другие острова. Я еще маленький был ребенок и не особенно это понимал, но то, что далеко – это я хорошо понимал в первом классе.

Говорят, что империя у еще больше, чем Советский Союз была, разделена на губернии. Как царь умудрялся управлять страной. Указы царя доходили с большими задержками до губернаторов, а бывало так, что царя поменяют на другого или же что-то произойдет, например, царь помрет, а другого поставят на трон. Пока до Сахалина дойдет такая весть, до Курильских островов, а они все еще Екатерине II поклоняются, а царствует уже Павел.

Сейчас также это далеко, каждый день на Сахалин не полетишь. Вот и сейчас сдают школьники единый экзамен на Сахалине, а ответы передают в Москву. У меня младший брат работал в Курчатовском институте, окончил он Московский инженерно-физический институт МИФИ, а поехал на Сахалин за любовью. Полюбил девушку, она его звала к себе на Сахалин. Он приехал, а она с другим любовь закружила, и все кончилось трагически. Об этом я потом расскажу.

Глава VI
Окончание войны. Начало мирной жизни

Отец приехал с Курильских островов, демобилизованный, без погон. В форме он был в моем понимании как царский офицер, дворянин, а мы его дворянские дети. Он офицером был всего лишь капитан. Когда пришел домой в гражданской одежде – какой там дворянин. О своих геройствах особенно не рассказывал. Воевал под Ржевом, участвовал в кровопролитных боях, я уже писал, как они отступали, чтобы не попасть в окружение.

Через некоторое время разведка донесла на самом высоком уровне, что немцы хотят химическое оружие применить. Отец воевал и не думал, что его переведут в химвойска и будут держать в резерве в Кинешме, на тот случай, если «немец» применит газы. В Первую Мировую войну немцы не стеснялись газы применять. У отца была военно-учетная специальность химические войска, и преподавал на курсах по срочной подготовки офицеров и солдат-химиков.

Кончилась война с Германией, его на Японский фронт отправили. Привез он нам подарки: четыре палочки сухой черной туши, китайской или японской. Эту черную тушь я никак не мог растереть, привык свеклой писать. Трешь, трешь эту палочку туши в блюдце – ничего не получается. Наверное, какой-то секрет есть в растворении этой иностранной туши. И еще чего-то привез, но трофеев никаких.

Некоторые пользовались моментом. Например, вернулся в соседнюю деревню парень, он у генерала деньщиком был. Они с генералом всю войну прошли по Европе, Берлин взяли. Отправляли трофеи: ковры, мебель, хрусталь, картины и другое. Вот деньщик для генерала старался и про себя не забывал. Все равно все было брошено в разбитых, пустых домах. Набил полную избу всякого товара. В избу-то много не набьешь, но не каждому так повезет быть при генерале адъютантом или порученцем. Конечно, те, кто сидел в окопах под снарядами, не думали о трофеях.

Приехал отец с войны с двумя медалями «За Победу над Германией» и «За Победу над Японией», на одной стороне И. В. Сталин на Запад смотрит, на другой – на Восток, и говорит:

– Все, собирайтесь.

Он по дороге в деревню заехал в Москву, в свой наркомат Мясомолочной промышленности. По-моему, другой был уже нарком, не Микоян. Министерств еще не было, сохранялись наркоматы. Мы говорим:

– Куда мы поедем-то? У нас нигде нет ни кола, ни двора.

Мама говорит:

– Мы поедем к деду.

Дед из деревни уехал, дом продал, распрощался с родными местами, с церковью, где он служил. Собрали они вещи и уехали к сыну в Снегири, а потом из Снегирей к Валентину Михайловичу (брату моей мамы). Деда звали Михаил Лаврентьевич, он переехал в поселок недалеко от Щелково. В этом поселке была ткацкая фабрика. Другой не было никакой промышленности, кроме этой фабрики. Вокруг фабрики были дома и люди жили, церковь была, полуразрушенная стояла, как сирота.

В Гребнево недалеко была церковь знаменитая, дед ездил туда потихоньку, не афишируя. Когда они с сыном переехали на новое место, купили, по-моему, полдома старого типа с мезонином: внизу кухня, две комнаты, наверху одна комната, двор, выгребной туалет и все. Ничего, нормальный дом был.

Мы приехали к деду где-то в конце сентября. Отец говорит:

– Я быстро получу назначение, и мы тут недельку поживем у деда». В это время мне уже в школу надо было идти в четвертый класс, я в школу еще не пошел. Мы приехали к деду, они нас там поселили кого как. Я уже опытный парень, кое-чему научился в деревне: на лошадях ездить и курить. Уже в четвертом классе, то есть в третьем классе летом, после третьего класса, уже курил самосад. Даже посадил рассаду за бабкиным двором, которую дали ребята. Вскопал грядочку и посадил табак турецкий. Он вырос уже прилично, но мы тут уже уехали, какой там табак.

Был такой случай. Поскольку я был самый младший среди ребят, они меня использовали в своих интересах. У нас в деревне был дед один, его в армию не взяли, хромой с палкой ходил, в одном ухе была у него большая серьга, курчавая борода, сам он черный, говорили, что он цыган. В деревне жил давно, и все его считали коренным жителем, а ногу сломал, когда конокрадом был. Угнали они лошадей у кого-то из крестьян, их поймали, побили изрядно, потом с моста сбросили в речку, и он повредил себе ногу.

Он ходил по деревне с грозным видом: с палкой, с бородой, с усами, кудрявый, черный, глаза сверкают. А ребята говорят:

– Иди у деда Кирилла попроси табаку.

Я подхожу. Использовали ребята меня, потому что я самый маленький среди них, ничего тебе не будет, а если не будешь слушаться, то:

– Иди тогда отсюда, мы тебя не берем в свою компанию.

Вот тебе испытание – иди к деду Кириллу и попроси закурить.

Я подхожу к этому деду, он идет с палкой. Я говорю:

– Здравствуйте, дед Кирилл.

А он отвечает:

– Здравствуй, здравствуй.

Я говорю:

– Дед Кирилл, дай-ка закурить.

Он на меня так:

– Ты что захотел? Закурить? Я тебе сейчас как дам палкой по горбу, ты у меня курить забудешь на всю жизнь.

И он меня отогнал. Я ребятам докладываю, что дед Кирилл меня чуть не охреначил своей палкой. Они говорят:

– Ты успокойся, мы этому деду Кириллу покажем.

Они потом, как мне рассказали, ему отомстили.

У деда Кирилла табак был отменный, турецкий, коричневого цвета. Такого табака ни у кого не было. Его резали, а не рубили в деревянном корыте сечкой, чтобы получилась махорка. Дед Кирилл потом идет по дороге и жалуется всем:

– Весь табак кто-то утащил.

Он его повесил на чердаке у себя, сушиться, крыша соломенная, продувается и условия очень хорошие для созревания и сушения табака. Эти ребята залезли и оставили ему четыре пучка, остальное все сняли, и украли. Они тоже учились в школе, в пятый класс ходили в другую школу подальше в километрах пяти-шести. Так получилось с курением.

Хорошо мама не узнала, были бы у меня большие неприятности. Очень я еще не любил деревенских старух. Встретят мою маму, обязательно гадость какую-нибудь скажут:

– Ваш Боря курил.

– С нами не поздоровался.

– Матом ругался.

Может и было один раз.

Приехали к деду на недельку. Дед уже работал по плотницким делам, где-то строили коровник. Сын его Валентин воевал в 1941 году, забрали его в армию. Он еще пацан был, женился на медсестре. Она была жгучая брюнетка, такая черная, сердитая. У нее был очень строгий вид. Я ее боялся и, когда был совсем маленьким, называл почему-то «дядя Лена». Все время меня поправляли: «Не дядя Лена, а она же тебе тетя Лена». А я никак, воспринимал ее, как будто она мужчина, к тому же она еще курила. И было у нее трое детей. Жила она в небольшой отдельной комнате.

Мужа ее, Валентина, убили на войне. И даже не то, что убили, а вначале ранили, после чего он попал обстоятельства, попал в госпиталь и там скончался. В поселке на доске «Погибшие на войне» написаны его фамилия и отчество. Тетя Лена осталась совсем молодая, красивая женщина с тремя детьми – мал мала меньше. Она всех смогла вырастить и дать образование.

Старшего сына тоже назвали Валентином. Он стал военным, окончил училище, потом Военную академию. Служил в стратегических ракетных войсках, в звании подполковника вышел в отставку. В ракетных войсках он служил где-то под Оренбургом. У него из подразделения солдат с оружием сбежал. Командир говорит Валентину:

– Иди с ним договаривайся.

Они узнали, где он находится, окружили. А он им:

– Не подходите, всех перестреляю.

Валентин:

– Перестань дурить, брось автомат.

Валентин из бронетранспортера в мегафон с ним разговаривал:

– Сдавайся, если добровольно сдашься, то ничего тебе не будет, прошло всего три дня.

Еле-еле его уговорили. Солдат сдал оружие. Валентину присвоение звания полковника притормозили из-за такого чрезвычайного происшествия. А сейчас в армии происходят чуть ли не каждый день. После этого Валентин, как только отслужил 25 лет, сразу из армии демобилизовался.

У Валентина была сестра Лилька и младший брат Сашка. Очень любил театр. Ходил в драмкружок. У него лицо такое, как у негра. Очень хорошо играл в спектакле «Хижина дяди Тома».

Когда приехали к деду, думали, надолго не задержимся, но сроки назначения отца задержались. И сели мы на шею нашему деду и тете Лене. Долго тянулось это назначение. Мы с братом не учились около месяца.

Оказывается, отца предполагали назначить в Новосибирск главным инженером на крупнейший сибирский мясокомбинат. Кандидатуру отца нужно было вначале на коллегии министерства (наркомата) утверждать. На коллегии в центре стола сидит нарком, члены коллегии. Начальник управления кадрами докладывает: «Предлагается такой-то на должность главного инженера» и кратко излагает его биографию и трудовую деятельность. Потом документы идут в секретариат ЦК. После чего нарком издает приказ. Для всего этого нужно время.

Глава VII
Жизнь в Сибири. Новосибирск

Наконец-то отца назначили и поехали мы в Новосибирск. На дорогу «отоварили» карточки, почему-то одними копчеными лещами. Такие талоны были «Мясо – рыба», получай или мясо или рыбу. Вместо хлеба дали сухарей. Был конец октября. Зима наступала, прохладно. Мы наконец-то освободили наших родственников от нашей обузы. Сели в поезд на Казанском вокзале и поехали, а ехать до Новосибирска семь суток. Едем-едем мы на восток. За окном вагона пейзажи меняются: поля, леса. Родители решили сэкономили на мне, мне билет не купили. И когда контролер идет по вагону, они положат леща на столик, вроде как кушать собираются, а меня под тряпкой спрячут. Они говорят, что «тебе билет не надо», а потом оказалось, что билет мне нужен был. Ничего, обошлось. Долго ехали, проехали Свердловск, потом Омск, всякие города большие и мелкие и приехали в Новосибирск.

В Сибири уже морозы наступили. Сибиряки уже ездят на санках, запряженных лошадьми. Сидит в санках парень мордастый. У него шапка легонькая и он с красной рожей, сытый такой и развозит людей по городу на лошадях.

Мы приехали с дороги, оголодали, с этих лещей. Сами лещи тощие, а сухари и хлеб дорожный, и на хлеб не похож. Я говорю сейчас своим домашним: «Не выбрасывай еду, вы не знаете, что такое голод». И я приучил всех домашних, чтобы хлеб не выбрасывали, хоть голода нет. Уважение должно быть к продуктам питания.

Приехали мы в Новосибирск, поселили нас в холодной, большой, квартире. Стеклянная дверь в одну комнату, другая – хоромы большущие, но холодно. Приходилось топить печь.

В соседней квартире жила семья, у них была девчонка лет 12–13. У нее был красивый альбом, она песни всякие записывала в этот альбом, какие-то цветочки нарисованы, песни. В основном в Сибири кто раньше жил? Выселенные. Там и песни такие – «Бежал бродяга с Сахалина» или еще что-нибудь, и такие про любовь – любил и потом в тюрьму попал. Все неприятности в этих песнях получались из-за любви. Она такие песни подбирала и в альбом записывала.

Отец вышел на работу, он начальником до этого ни разу не работал, а тут оказывается он самый главный, все производство на нем. У директора комбината Мышкина брат был руководителем джаз-оркестра, и Мышкин где-то мотался с братом на гастролях все время с этим джаз-оркестром. Как руководитель он себя особенно не проявлял. Все рухнуло на отца – забот полно. В первый день нашего приезда, как скромный человек, даже никому не сказал, что мы ничего не ели. Ему говорят:

– Александр Федорович, что же вы, хоть поели бы в столовой? У вас еда дома есть?

– Нет, – говорит, – ничего.

– Сейчас принесем.

Из столовой притащили всякой еды. В термосах жареная картошка, огромные куски жареной свинины, наваристый суп, соленые огурцы, помидоры, молоко. Мы никогда такой еды не ели. И я думаю: «Смотри, как хорошо сибиряки принимают. Замечательно». И все мы остались очень довольны. Люди в Сибири действительно очень добры и просты.

Отец взбодрился и стал понемногу понимать, он действующий руководитель. У него большой кабинет, стол Т-образный для совещаний, шкаф с книгами, секретарша в приемной. Но он особенно в кабинете не сидел, все время мотался по комбинату. Мы начали жить потихоньку. Комбинат находился в Заельцовском районе, район в Новосибирске очень известный. В Заельцовском районе был и есть авиационный завод имени Чкалова. В наше время Путин В. В. ездил в 2013 году на этот завод. На этом заводе, как он сказал, будут строить новый истребитель. Рядом с мясокомбинатом начинался сосновый бор, стадион общества «Пищевик». Были команды футбольная, волейбольная. На стадионе проводились районные и городские спортивные соревнования. Большой трамплин. Мы познакомились и дружили с детьми тренеров. Зарплату тренерам платил мясокомбинат.

Однажды, когда мы с отцом проходили на мясокомбинат через проходную, охранник встал по стойке «смирно» и докладывал: «Товарищ, главный инженер, на посту № 1 все в порядке». Я почувствовал, что отец у меня не последний человек на этом мясокомбинате. Отец был в то время беспартийный и это ему, как руководителю мешало. Я его спрашивал:

– Что же ты в партию не вступил и почему? Ведь твой брат Степан Федорович в партии, и отец у тебя был ЧКистом.

– Ну как в партию? Я же автобиографию должен написать. В автобиографии я должен написать, что я женат на дочери священника, в партию могут не принять, а если я утаю это, то вообще могут расценить, что сделал я это умышленно, и доверять мне нельзя. А потом я думал, что как-то я еще не дозрел до партии и молодой был.

Осенью 1945-го года ему было 33 года, а он уже крупным начальником стал. Он ездил в пролетке, вроде кареты, раньше возили начальника не на персональной машине, а на лошади. Ехать до управления всего ничего, но ему положен персональный кучер с лошадью. У этой пролетки поднимается кожаный верх. Когда дождик идет, кучер закроет, верх поднимет, и дождя нет, отец едет на работу. До работы 800 метров, но если положено пролетку, то к подъезду подавали. Сначала мы жили в квартире на втором этаже управления, а потом нам дали квартиру более комфортабельную, уютную.

На мясокомбинате работа художник из воинской части. Он рисовал этикетки для консервов, для бутылок. Образцы этих этикеток рассматривали на совете, чтобы вот так было написано, то-то нарисовано, чтобы все выдержанно было, и утверждали. Художник, молодой парень, у нас жил и заодно картину нам одну нарисовал: осенний лес, две фигуры идут по лесу. Известная репродукция, но я не знаю, кто нарисовал такой пейзаж. С правой стороны картины озеро, и по нему лебедь плывет. Слева красивый цветок. Красивая картина была. Расписал он на потолке плафон под лампочку, розетку нарисовал красочную, получилась, как будто она вылеплена из алебастра.

Отец начал руководить днем и ночью. Приходят вагоны, а если раньше простаивают вагоны, то штрафуют или вообще могут посадить в тюрьму, а их надо быстро разгрузить, он и мотался там. Грузчиков нет, надо мобилизовать всех сотрудников на разгрузку вагонов, у нас все на общественных началах. Комбинат расширялся, нужны материалы. В тайге выделили часть леса, у комбината лесосека. Лес пилили, сплавляли по Оби и обрабатывали. Отцу приходилось часто туда ездить, на эту лесосеку, и оттуда он привозил отличную стерлядь.

А нам надо было в школу идти, меня записали в четвертый класс, а и так из сельской школы, да еще, считай, первое полугодие пропустил. Пошел я в четвертый класс, учителя говорят:

– Что-то мы не поймем, вроде бы для четвертого класса он не дотягивает, а третьего у него вроде больше знаний, чем у наших учеников.

Потом начались диктанты серьезные, все по городской программе. Она отличалась от сельской, и поэтому посыпались у меня двойки, и грамотность закладывалась с детства. Я мог, например, в таком предложении «карета подъезжала к подъезду» налепить всякого: и без твердого знака «подезжала» написать. Учителя говорят:

– Да, он, наверное, не перейдет в следующий класс, наверное, может его пересадить в третий? А то он как-то вроде не тянет.

Мама пришла в школу, они с ней поговорили и решили: «Да ладно, пусть он учится в четвертом классе, тут осталось всего ничего». Четвероклассники по программе ушли вперед, а я полгода не учился. С математикой не было проблем, а с литературой и русским языком были, конечно, загвоздки.

Я так кое-как «доковылял» до конца года, и на следующий год опять пошел в четвертый класс. Поэтому я по сравнению с другими сверстниками на год вроде как должен оканчивать школу позже. Я уже рассказывал, какой у меня стресс произошел после гибели любимого человека моей учительницы, я ее очень жалел, и старался хорошо учиться.

Так и здесь, я уже начал работать над собой серьезно, а мама за этим присматривала. И когда уже пришел на следующий год в четвертый класс, начал программу с нуля. От этих хвостов избавился. Стали у меня четверки, пятерки. Почему-то меня классным организатором учительница назначила.

Мне надо учиться, как следует, не отвлекаться, а она мне еще повесила общественную заботу. Классный организатор – это вроде старост в классе – дали мне дисциплинарный журнал, в этом журнале я должен всех записывать, кто плохо себя ведет, на уроках разговаривает. Такие были порядки.

Школа меня поразила этими своими порядками. Классная руководительница всегда говорила:

– Вы должны войти в школу или, если на улице директора увидите или преподавателя, вы должны снять шапку, поклониться, сказать: «Здравствуйте, Павел Иванович» или как-то, вежливо, и потом только одеть шапку. В школе шапку сразу снимать надо, старшим не грубить». Так нас учили хорошим манерам.

Дали мне дисциплинарный журнал и записывай. Как же я должен записывать? Я кого-нибудь запишу, выйду из школы, а у нас такая публика училась, что они с уличной шпаной тесно связаны были. Попробуй я кого-нибудь запиши, мне так накостыляют, да и пытались накостылять, что мало не покажется.

В классе тоже шпана была, что учебник положишь в парту, а один из них проползет и учебник украдет и все. А потом ты будешь по чему учиться? Нету. Еще другой пример: одно время в нашем четвертом классе был учитель-инвалид, с войны пришел без ноги.

Немного отступлю от воспоминаний и вернусь в 2013 год. Недавно меня поразила передача по телевизору у ведущего Малахова. Разбили лицо учителю вдребезги и совершенно серьезно обсуждают: правильно поступил или неправильно этот великовозрастный идиот ученик Данила. Данилу этого надо от чего-то спасать, который лупил своего учителя. Где это видано было у нас в то время, чтобы учителя кто-то пальцем тронул? Никогда. Даже уму это непостижимо. Тогда наш учитель пришел с войны, хромой, с палкой, добрейший человек не мог на детей влиять, строгости не хватало. Вот никто ничего не учил.

Он, выходит дело, военный бывший, врага не боялся, участвовал в кровопролитных боях, а в классе никакой дисциплины. Во время перемены ученики что только не вытворяли, как черти по решеткам лазают вверх ногами, у нас на окнах решетки были, как у Гоголя в «Вие»: «…рассвет начался, и все черти застряли в решетках церкви». И тут они как черти лазают, орут, кричат, бегают как сумасшедшие. Вроде уже четвертый класс, здоровые ребята, по крайней мере, по сельским понятиям. В деревне как, если вырвет подросток плуг из борозды и переставит его в другую борозду, то он уже все – мужик здоровый, курит, работает, пашет, содержит всех, кормит. А в городе, как мне показалось, что они как дети, но были злые хулиганы, издевались над своим учителем.

Доска стояла на ножках, за ней батарея. В каждом классе есть такие остряки веселые, смешить любили. Кто-нибудь из этих клоунов за доску залезет, учитель отвернется спиной от доски, а он сверху рожи всякие строит и тут класс весь «ха-ха», смеется, а военный не понимает в чем дело. Мне его было очень жалко. Надо выходить из класса и входить строем. Учитель:

– Ребята, стройтесь, ребята, стройтесь.

Никто его не слушается. Входит уборщица:

– Сейчас я их построю.

Берет швабру «бум-бум», одному шваброй по заднице, другому подзатыльник. И смотришь, она всех за пять минут выстроила:

– А ты вот, ну что ты за учитель.

Он месяц с нами промучился и ушел.

В школе нам на большой перемене давали булочку, такую небольшую булочку, чтобы мы подкрепились. Шпана у нас эти булочки отнимала, в классе их была целая группа. В это время в кинотеатрах шел фильм «Секретарь райкома». В этом фильме секретаря подпольной партии райкома поймали немцы. Он партизан, а прикидывается простым человеком – крестьянином, придуривается. Его немец уговаривает:

– Слушай, ты будешь есть бела булка, ты будешь иметь три корова, ты нам помогай, делай нам помогать.

В фильме ему удалось от немцев убежать.

Вот у нас в классе подходит кто-нибудь: «Ты, хочешь есть бела булка, иметь три корова», – и возьмут булку у тебя и отнимут.

После этого учителя военного пришла учительница старой закалки, ей уже лет было, наверное, 50, но нам казалось, она уже такая маленькая, сухонькая, но очень строгая. У нее в руках всегда была длинная линейка. Она эту линейку не выпускала из рук. Сейчас говорят: «Нет, детей строго воспитывать нельзя». Но только дети почувствуют вашу слабость, панибратство – все, они вас уважать перестанут. Новая учительница объясняет урок или спрашивает домашнее задание, кто-нибудь начинает болтать или фокусы устраивать, как раньше, она треснет линейкой кому-нибудь и сразу он притихает, смирно сидит, рожи не строит.

И в такой военно-политической обстановке я и был назначен классным организатором с этим дисциплинарным журналом. В классе большинство хотело учиться, а эта группа всех терроризировала, мешала учиться. Я по-хорошему подхожу и говорю:

– Слушай, парень, ты на уроке не кричи, если ты еще будешь кричать, я тебя все-таки запишу.

А он говорит:

– А мы тебе по морде надаем.

Я говорю:

– Ладно, хорошо, надаете по морде, но мне все равно, перестаньте хулиганить, все равно запишу.

Я в открытую говорил. Кого туда запишешь в журнал дисциплинарный? И сидишь и думаешь. В итоге дисциплинарный журнал был пустой. Учительница у меня журнал дисциплинарный брала, пишет в нем красными чернилами. «Что у тебя все тихо сидели что ли?» Учительница наша была с огромным с опытом и, видно, понимала, что такой советский способ организации дисциплины в классе ставит меня в крайне затруднительное положение и перестала проверять мой журнал, а вскоре их вообще отменили во всей школе. В учебе я заметно подтянулся и четвертый класс я уже завершил нормально.

Однажды, правда, попал с этой булкой, которую нам давали в школе. Рядом со школой была толкучка, это маленький базарчик. Люди толкутся, у одной один товар, у другой – другой товар. Сейчас бы это назвали тусуются. Перекупают друг у друга. Я выхожу из школы, булку эту в карман. Через рынок иду, а тут рядом с военного завода рабочие выходят и эти булки покупают у школьников: «Булка есть? Есть булка?» Три рубля, что ли, она стоила по рыночным ценам. Подходит:

– Парень, есть у тебя булка?

Я говорю:

– Да есть.

– Давай, на, тебе три рубля и отдай нам булку, а то у меня ребенок болеет.

Я только отдал свою булку, меня милиционер за шиворот поймал и повел меня в милицию, в отделение. Он говорит:

– Ты зачем булками торгуешь, спекулянт?

Я говорю:

– Какой же я спекулянт, если она просила ребенка кормить.

Он говорит:

– А зачем тебе деньги, что ты ей продал?

Я милиционеру не сказал, что мне надо папиросы купить или что-нибудь, кто мне денег даст, я же втихаря покуривали. Милиционер говорит:

– Ты из какой школы?

Я ему какую-то назвал школу. Он в блокнотике вроде чиркнул чего-то. Я думаю: «Все, сейчас поймали, тюрьма». Он мне говорит:

– Ладно, иди, если еще раз попадешься, все пока. Не буду родителей вызывать.

Я думаю: «Ну и на том спасибо, что родителей не вызываешь», – так про себя, конечно. Я ему:

– Дяденька, спасибо. Спасибо, что отпустили, – и я побежал домой.

Некоторые ребята подрабатывали, всем деньги нужны, то резинку для рогатки купить или клетку для птиц. Как подрабатывали? Купят пачку папирос (100 штук), такая большая была пачка бумажная, сядут у магазина, откроют пачку и по одной продают. Если целую пачку покупать, то получается подешевле, а по одной они подороже. Идут рабочие, денег нет на большие пачки, а 2–3 папиросы могут купить. И уже бизнес получался: пацаны распродадут сигареты, вторую тащат коробку, и так пошло. Денег у них всегда карманные были. Или некоторые сделают себе ящик. В ящик положат ваксу, крем сапожный, щетку и сидят: «Кому почистить сапоги?» – чистят сапоги и получают за это деньги.

Уроки стал делать тщательно, некоторые стихотворения я знал наизусть заранее, потому что брат учил вслух все это, и я по второму кругу пропахал всю эту программу.

Когда в пятый класс пришел, я очень любил новые учебники. Перед началом занятий в пятом классе дали мне новые учебники. Ботаника особенно понравилась. Красивый цветок нарисован на обложке, шиповник, по-моему. И новые книги так хорошо пахли, я их несу, нюхаю, принесу и нюхаю-нюхаю: и так корешки понюхаю и так понюхаю. Мама говорит:

– Ты что это все нюхаешь? Что ты там нашел?

Я говорю:

– Мне так нравятся новые книжки нюхать.

Она говорит:

– Ты лучше почитал бы их заранее и посмотрел, а то все нюхаешь. Уже один раз пронюхался в деревне, что на второй год остался.

Я говорю:

– В деревне все учебники были старые и много учеников нюхало и пахли они навозом.

И так и тетрадки нюхал, карандаши нюхал. Все очень мне нравилось.

Нравилось приходить в школу после ремонта, когда осень приходит, деревья в золоте, освещенные мягким прощальным солнцем. Все покрашено, пахнет хорошо свежей краской.

Директор у нас был строгий, лысый, с клюшкой. Бывает, раз – за шею зацепит, аккуратно, конечно, чтобы не повредить ничего: «А ну-ка, иди сюда. Ты что тут бегаешь?» Перед институтом я был пионервожатым в пионерском лагере и знаю, что такое дети и какие они непредсказуемые. И сам был такой, поэтому у меня опыт воспитания детей большой с пятого класса. Лавируешь между разными детьми как корабль между льдинами, чтобы тебя и там не задавило, не затерло и тут, если ты их сильно поприжмешь. Но они понимали, когда я им внушал нехорошо нарушать дисциплину. Я говорю:

– Вы не хулиганьте, не шумите на уроках, потому что все равно учителя узнают, кто как себя ведет.

Они говорят:

– Нет, все, нормально. Не будем.

Если так по-хорошему поговоришь, никто тебя не будет считать стукачом, а по другому будешь изгоем, поэтому ребята меня уважали.

Жили мы так, не тужили, прилично. Отцу после лошади дали мотоцикл. Мы на мотоцикле тоже обязательно вдвоем научились ездить. Старший брат за рулем, я его держу, чтобы он не упал с мотоцикла, когда трогаться надо было, потому что у него ноги не хватали до земли. У отца был Harley – здоровый мотоцикл. Я соскочу быстро и держу его, а брат тогда слазает с мотоцикла, и мы вдвоем его закатываем в ворота.

Отец в авторитете был, по радио выступал. Знакомые и друзья – местная власть у него были: военком, областной прокурор, директор спиртзавода, директор киностудии и так далее. И все они приходили с сумками на мясокомбинат и там им вроде образцы продукции отпускали, и полные сумки набивали всем: колбасой, копченостями и всем прочим. И они были очень ему благодарны:

– Александр Федорович, мы все организуем на студии фильмы о вашем мясокомбинате.

Военком говорит:

– Ты ведь награжденный?

Он говорит:

– Да, у меня две медали за победу над Японией, над Германией.

– Наверное, ты был представлен, ты просто не знаешь. Мы это запросим, тебе еще какой-нибудь орден найдем.

Наверняка бумаги были и они наградили, а вручать-то и не вручали. А мне как на пенсию выходил, кадровичка сунула без всякого торжества медаль «Ветерана труда» и иди, говорит. А отец в городе был большой человек, по радио выступал, разговаривал с большими людьми, организовывал производственные дела.

Родители собрали в Новосибирске всю родню. Благо с питанием проблем не было. Дед с бабкой из Трубино приехали и бабушка Маша погостить на короткое время приезжала. У нее же хозяйство, не могла долго отсутствовать.

В это время случай такой получился. Военком дал отцу большой револьвер. Он этот револьвер в шкафу наверху на полке держал. И однажды мы револьвер достали с полки, а в барабане три патрона было, остальные пустые дырки. Мы знали, что пустые дырки не стреляют. И знали, как курок взводить, «шлеп», звук есть, а выстрела нет.

И брат направляет револьвер на часы и говорит:

– Вот сейчас бы в часы, – и щелк, а выстрела нет. Там три было патрона, а четыре, по-моему, пустых.

Примеряется, говорит:

– Вот сейчас в картину.

Я говорю:

– Ты в меня только не целься.

Это когда он уже по всем предметам прицелился. Я говорю:

– Ты вон туда прицелься.

В закрытую дверь. Там вместо двери шкаф получился с полками, его застеклили, и в этом шкафу на полке стоял графин со спиртом.

Потому что спирта на мясокомбинате было много. Отец иногда принесет консервную банку, на ней написано «Почки», а отец две дырки пробьет, проткнет, а из банки спирт течет. Вот все, очень удобно. Брат прицеливается в этот графин, я говорю: «Давай вот в графин, и щелкни». Вот он щелкнул, а вместо щелка получился выстрел и хорошо – пуля попала в доску под графином. Графин подпрыгнул, спирт разлился по полу и крашеные полы вспучились.

А с другой стороны, за дверью в комнате дел спал, отдыхал после обеда. Если бы не полка, а выше, пуля попала в деда. Этого не случилось. Пуля ударилась в полку и улетела вверх, а если бы она просто в дверную доску ударилась, то могла бы и деда зацепить.

Дед выскакивает, дым, выстрел, схватил телефонную трубку, отцу звонит: «Вот тут ребята перестрелялись». Слышу шаги – д-д-д-д – по лестнице летит кто-то. Это отец, значит. А старший брат – раз, и увильнул в сторону, а мне сунул револьвер в руки, а я его закинул на полку в шкафу.

И отец мне отвесил такую оплеуху, что я со второго этажа кубарем по лестнице почти до самого низа долетел. Мать отца очень ругала, говорит:

– Что ж ты это, взрослый человек, а хранишь так оружие.

Ему было положено оружие по должности. Вот наган был, потом небольшой коровинский пистолет.

Отца расхваливают везде, хороший организатор и т. д. Он стал выпивать. Приехал из Москвы начальник главка Воронцов и ему говорит:

– Партком информирует, что неправильно себя ведешь, мы тебя переведем в Омск.

Отец стремился ближе к Москве перебираться. Закинула нас судьба коренных жителей центральной России в середину Сибири. Вот мы «карабкались» обратно в родные края поближе к Москве.

– Но придется тебя в главные технологи перевести, если ты хочешь поближе, – сказал Воронцов.

Мне лично жизнь в Сибири очень понравилась. Тут много что можно рассказывать: был парк большой, сосновый бор рядом с мясокомбинатом, стадион, мы активно участвовали в спортивных соревнованиях. Недалеко великая Сибирская Обь. Мы очень увлекались рыбалкой и часто ходили на реку. Я там плавать научился. С плотов рыбу ловили. Эти плоты из бревен подчаливали к берегу. Вот сидишь на двух бревнах и бросаешь в одну сторону удочку с червяком, не успеешь оглянуться – раз, и уже поймал ерша. А потом случайно бросишь в другую сторону, с другой стороны бревна тоже он зацепится. И вот так вот бросаешь туда, сюда, туда, сюда, и только успевай с крючка снимай. А ерши и окуни заглатывают капитально. Здесь около плотов я плавать научился. Зашел как-то поглубже и чувствую ушла земля из-под ног, а я гребу руками и ногами. Все, поплыл. Любили мы на речку ходить летом, так замечательно.

В нашем доме было много детей, мы часто в подъезде собирались, моего возраста и постарше. Жила в соседнем подъезде хорошая девочка Клара, она казалась мне девушкой. Я ее встречал, когда она из школы шла, портфель нес. Стоим мы в подъезде всей компанией кто-то что-нибудь рассказывает. Она меня обнимет сзади и прижмет к себе как ребенка, и такие чувства уже стали проявляться, как говорится, девочки стали нравиться, хоть и был я еще маленький, хотя мне было всего 12 лет. Ну не маленький, уже подросток. И вот она меня так обнимет сзади, и я так ее спиной чувствую: живот ее такой уже упругий, она была спортивная девочка.

Друг у меня был, его звали Виктор, а кличка Вица. Он постарше меня года на 2 был, и уроки делал по 5 часов, сидит и уроки вроде делает, а мысль у него совсем не об уроках. У Виктора две двоюродные сестры 15 и 17 жили в этом же доме. Он мне про них рассказывает:

– Ты знаешь, вот она полезла там за книжками по стремянке на верхнюю полку, а я ей под юбку заглянул, и ты знаешь, она уже…

Я говорю:

– Чего ты, уроки делаешь или думаешь черт знает о чем?

В третьем подъезде девочка жила, Алла ее звали. Она такая пухленькая, и она мне очень нравилась. Я тогда по деревенской привычке ходил, даже там в Новосибирске, летом босиком, я как Аллу увижу, начинаю вроде как прихрамывать, как будто я ногу обрезал, чтоб мне помедленней идти. И она вроде ко мне относилась… потому что мне другая девочка говорит: «Она тебя любит». И я думаю: «Ну, что, любит – чего делать? Она мне тоже нравится, что ж мне теперь». На этом все кончилось.

В Новосибирске исполнилась наша мечта – завели собаку, такую типа овчарки, смесь дворняжки с овчаркой. Она в сарае у нас жила. На мясокомбинате много всяких отходов, кормили мы ее отменно. И она быстро выросла и превратилась в огромного пса. Мы гордые были, что у нас есть собака.

Со мной произошел такой случай. Вечно как мама говорила, с тобой что-то происходит. И вот играли мы в футбол босиком, а в траве нижняя часть бутылки, и края разбитые – острые-острые. И вот мне кто-то пас дал, я вместо мяча по траве, а в траве вот эта бутылка разбитая. Я как дал по этой… и следующий палец за большим на правой ноге чуть не отрезал совсем, отрубил. У меня до сих пор он как-то нависает, шрам есть – лапка такая куриная. Отец пришел и тоже – нет, чтоб помазать кругом йодом аккуратно, а он мне приложил, намочил бинт, еще и сжег кругом кожу этим йодом. И у меня очень болел долго, никуда я не ходил к врачу, никакого столбняка – не делал укол, само зажило как на собаке быстро, потому что парень я был энергичный и непоседливый и вот попадал в такие истории.

А в соседнем доме девочка была, Зайцева Зина, и у нее был брат поменьше, лет 10, наверное, 12. Он дома живет-живет, потом раз – и убежит из дома. Вот исчез однажды он из дома, пропал, а моего приятеля Виктора, парень он крепкий, таскать начали в полицию. Следователь говорит:

– Вот вас видели последний раз, вы шли к Оби, вы его, наверное, утопили.

А мы еще пацаны были, а он самый старший. И следователь все приезжал и его спрашивал, где, куда делся этот Зая, Зайцев фамилия, а его Зая: Зая куда делся. А у него были приятели, такие же как и он бродяги, и они уехали на Дальний Восток из Новосибирска. Нашли его, но нервы трепали Виктору долго, вызывали без конца, что вы его утопили. А этот Зая сам, кого хочешь, утопит. О своих подвигах он в подъезде охотно рассказывал:

– Вот на путях сои вагон стоит, мы крышки внизу вагона откроем, и вся соя китайская высыпается под откос.

В общем, это были такие дети – послевоенные, отчаянные.

Мы ловили птиц, клетки делали, синиц ловили – надо же как-то развлекаться, особенно осенью. Клетки так – две ловушки с двух сторон, такая палка накручивается, птица садится, палка падает, и дверка закрывается, и синица оказывается внутри клетки. А в центре клетки посадят обычно синицу- самку, и она там свистит, и самцы прилетают как на мед – хоп – и попались. Кроме синиц и щеглов, чечеток ловили. Чечетки репейные червяков очень любили. На этом и ловились.

Этих птиц у нас скопилось очень много. Они по комнате летают и гадят везде. Мать говорит:

– Что вы напустили своих птиц? Почему они летают по квартире?

А мы говорим:

– Они сами вылетели из клетки или может в окно залетели.

А она говорит:

– Все-все, сейчас я метлой всех на улицу выгоню, – и откроет окно и всех этих птиц выгонит на улицу. Мы огорчались, но что делать.

Я вот помню все-таки, когда в деревне-то жил, какие-то воспоминания более плотные и больше остаются в памяти. Кроме собак, страстно я хотел иметь голубей. В деревне жил один парень – Кулек его звали почему-то (Кульков что ли он), и только у него были голуби. Я, наверное, уже это рассказывал… да, наверное, я уже это рассказывал. У меня не было голубей, я возьму за лапы курицу и трясу, а бабушка говорит:

– Понятно, почему она не несется?

А я думаю, что голубь перепутает, подумает, что это голубка и ко мне прилетит. Ну, конечно, курица-то оказалась ему не нужна, пусть петух занимается курицей, а не голубь.

И рыбу ходили ловили на Обь. Однажды даже нельма попадалась на донку, но это очень редко, обычно официальные рыбаки сети ставили. В них не только нельма, но и стерлядь. Для ловли всякой другой рыбы ставили корчажки такие плетеные из ивовых прутьев корзины, похожие на чернильницы-непроливашки. Эти корчаги привязывали к колу на мелководье, внутрь клали приманку. Утром корзины проверяли, и обычно в них набивалось очень много чебаков, подлещиков, язей и прочей белой рыбы.

Прошло много лет и я опять попал в Новосибирск. Бродил по почти родным местам, и раньше мне казалось все большим кругом: и дом большой, и стадион, и сосновый бор. Думал: «Неужели мы здесь жили». Жили мы весело и интересно, общались всей детской дворовой командой, которая жила в нашем доме, дружили мы со всеми ребятами.

А еще я мечтал велосипед, чтобы у меня был велосипед. В нашем дворе мальчик, у которого был велосипед.

– Ну, дай прокатиться, – я уже научился кататься на велосипеде, – ну, дай прокатиться.

А он такой гордый стоит, не дает:

– Ты сломаешь.

Иногда он катал на раме девочек. И передо мной возникла картина: парень стоит с девушкой и он держит велосипед, и они так мило разговаривают. Хороший, видно, художник нарисовал эту картину. И вот я думал, я б девочку Аллу на раму посадил и покатал бы, а потом мы вот так же стояли бы и разговаривали. А велосипеда нет – и все, ни у кого к тебе никаких интересов.

Долго просил купить велосипед и наконец, поехали мы на рынок, на толкучку и купили велосипед. Старший брат сел на него, поехал. Только доехали почти до нашего Заельцовского района и оп – какой-то парень схватился за велосипед: «Это мой велосипед, мой велосипед».

Милиционер подошел, посмотрел и говорит о пропаже этого велосипеда. Есть описание его, точно совпадает с этим велосипедом. Мы купили, оказывается, ворованный велосипед и у нас его отняли, не доезжая до дома.

Ой, я как расстроился, даже расплакался. Вообще раньше плакал иногда, хоть и старался быть мужественным, но это так меня огорчило. И отец говорит:

– Ладно, не плачь, следующий велосипед будет через месяц.

– Ну месяц – лето пройдет уже.

– Ну, ладно, купим, поедем, давай на следующей неделе поедем, купим.

Мать говорит:

– Вы хоть паспорт бы у него спросили, кто продавал-то, а то что же вы такие растяпы (лохи как сейчас говорят).

Поехали мы где-то через дня три и все: посмотрели документы у продавца, паспорт и т. д., купили этот велосипед. Он, конечно, собран был из старых запчастей, но тем не менее я на нем носился, сломя голову, и сколько раз я в столб летел кверху ногами и так далее, то без рук поеду, не держусь, то еще что-нибудь. В общем, весело. Только один раз девочку посадишь на раму и повезешь, а ребята дразнят: «Что ты с девчонкой связался?»

Еще мне очень нравилось ходить в Новосибирский театр оперы и балета. Красавец, большой театр, не уступает нашим столичным театрам. В те годы он только что был построен. Отцу давали талоны – книжечку, по ним можно было ходить без билета. И вот мы ходили в театр. И я там много слушал и смотрел: «Пиковую даму», «Лебединое озеро». Мурадели написал оперу «Дружба народов», там горцы что-то, я уж содержание не помню, но знаю, что ее обругали потом в «Правде».

Я был мальчик стройный и меня смотрели в балетную группу, в класс при театре. Говорят:

– Он староват, конечно, для начала, а так вообще бы надо бы ему заняться танцами. Есть у него задатки, слышит он ритмы и музыку чувствует.

Мама говорит:

– Иди, ладно, занимайся балетом, только ты учебу не запускай.

Между прочим в балетную группу на просмотр пришел сам, как-то меня тянуло это дело. Меня так опера «Евгений Онегин» поразила, когда я первый раз эту оперу послушал: ходят они там по сцене Онегин, Ленский, стреляют друг в друга. Я думаю, чего они друг в друга стреляют, чего бы им спорить из-за этой Татьяны, Ольга. Неужели стоит убивать друг друга из-за любви. У нас в деревне девок было пруд пруди, потому что всех ребят побили, а девки кровь с молоком, красавицы, в девках сидят, никто их замуж не берет. Татьяна унижается, пишет этому прохиндею Онегину, что очень любит его. Это письмо Татьяны я знал наизусть, а тогда я не понимал, что такое любовь. И вот, значит, чуть я не определился в балетную школу. Это сейчас если на меня посмотреть, я такой полноватый пожилой мужчина, а тогда я был мальчик аккуратный. Я тогда к молодой зубной врачихе ходил уже в Омске, она говорит своей подруге: «Смотри, какие ко мне стройные мальчики ходят».

Еще такая история случилась, как-то повлияла на мою психику. В нашем доме жила одна пара, такие дружные, ходили под ручку, они в кинотеатре перед кино выступали. Он играл на трубе, в небольшом оркестрике, а она отлично пела. Минут 20–30 перед началом сеанса они пели в фойе популярные песни, романсы, арии. Особенно мне нравилось, как она пела Хабанеру из оперы «Кармен». Они одевались артистично, модно, не так как мои родители. Отец ходил в военной форме без погон, в которой демобилизовался. Это потом ему в мастерской ширпотребе мясокомбината сшили костюм и шубу. А эти артисты всегда ходили элегантно одетые. А мы все по чердакам лазили, везде по крышам, как обычно, тайны все раскрывали. И вот однажды заходим на чердак, смотрим: веревки висят, белье сушится. А эта певица вроде стоит около белья. Мы думаем: ну, наверное, она белье вешает. И уже собирались уходить, потом посмотрели – мать честная, а она на веревке висит, повесилась. И с чего бы это? Вроде дружные такие были, и любили, под ручку все время. Мы оттуда убежали, взрослым сказали, приехали санитары и ее забрали. А вскоре уехал из города этот музыкант. Почему она так поступила, никто ничего так и не узнал, и на меня произвели глубокое впечатление. Эти моменты в детстве откладываются в психике.

Сейчас приучают по телевизору: каждый день убивают, как будто люди как мухи. Пишут перед показом фильма – смотреть детям до 12, до 16 и т. д., а они что, у родителей спрашивают, смотрят все подряд. Как французы говорят, (По-французски.): все проходит, все забывается, но все оставляет в душе человека следы.

Глава VIII
Жизнь в Сибири. Омск

Перевели нас в Омск, уже на сутки ближе к Москве. А в Омск приехали… тут у меня не было проблем, чтоб я как-то учился, я уже учился хорошо в этом классе. Вот я не знаю, по-моему, все-таки вот Роберт Рождественский тогда учился с нами где-то в 5 классе, наверное, или в 6-м, что ли. Город Омск мне очень понравился, тут Иртыш рядом, река Омка, парк прекрасный. И у нас квартира была, в доме на улице Революции, центр, а тут рядом и Иртыш, и пляж песчаный. Очень там молодежи много и хороший город такой.

В городе было несколько театров: «Красный факел», «Театр комедии». В театре комедий мы смотрели «Свадьбу в Малиновке», так брат мой чуть челюсть не вывернул от смеха. Все герои очень смешные. Попандопуло, Яшка-артиллерист, в театре все хохотали до слез. В «Красном факеле» ставили драматические спектакли.

Я участвовал в сборе пионеров Сибири. От каждой школы на эти сборы отправляли учеников. Этот сбор был очень хорошо организован, много было спортивных секций, кружков, и водили нас в театры.

В школе нашей учился мальчик Роберт Рождественский. Очень похож на нашего знаменитого поэта. Я не знаю, жил он в Омске или нет. Нигде об этом мне не удалось прочитать. По возрасту он практически как я. В классе звали его Робка, а вот родинка на лице уже тогда была.

Нам дадут какое-нибудь задание – изложение написать или сочинение «Как провел лето». Робка напишет так, что учительница наши даже изложения и читать не хотела, а вот все: «Вот Робик написал…», – он что-нибудь в стихах ей так отмочит, что она прям взахлеб читает и очень хвалит. У него талант видно тогда проявлялся. Отец, по-моему, у него был военный, и Робик однажды принес пистолет в школу и направил в парту и чуть малому одному ногу не прострелил.

Я, конечно, не уверен, что именно этот мальчик стал знаменитым поэтом. У меня не научное исследование, нет документальных подтверждений. Пишу, как я жил и душой своей воспринимал эту жизнь, какие вокруг меня происходили события на моем уровне развития.

В нашей школе в Омске были отличные учителя. Немецкий язык преподавала очень требовательная учительница. Она была депутатом Верховного Совета РСФСР, и очень строгая. Она по происхождению была из немцев Поволжья. Немецкий, который один год я учил, я за счет этого багажа всю жизнь прожил, и экзамены без проблем сдавал в институте. Другие учителя немецкого языка, по сравнению с нашей пожилой немкой, были просто пустое место. Одна из таких Матильда просто обомлела, когда узнала, что я знаю немецкие модальные глаголы, и стала меня чаще других вызывать читать немецкие тексты.

Омск – столица Колчака во время гражданской войны. О Колчаке я бы мог много чего написать. Сейчас его хотят выставить чуть ли не героем, спасителем России, а он был просто марионеткой стран, осуществлявших интервенцию в России. Дом, в котором мы жили, был построен еще до Колчака, и мы на чердаке искали какие-нибудь вещи колчаковских времен. Нашли медаль, которой Колчак награждал своих подчиненных. На медали был выбит символ в виде глаза в расходящихся лучах и надпись «И вознесет вас Господь в свое время».

Отец поработал в Омске год с небольшим. В Москву вызвали его и говорят: «Давай, переводим тебя в Армавир». Он обрадовался, в Армавире тепло, а всю жизнь мечтал жить на юге.

Мне не хотелось уезжать из Омска: там и рыбалка, и отдых, и ребята все свои, и во дворе тоже, подтягивались мы на турнике. Турник поставили – надо к армии семь раз подтянуться элементарно, я тут уже подтягивался на турнике, тренировался каждый день. И вот как раз и был главного инженера сынок, такой маменькин, намажет себе вареньем хлеб кусок белого и ходит ест, а у нас слюни текут, хоть особого уже голода не было, но все-таки голодновато было.

Улицы на окраине г. Омска назывались – 5-я, 6-я и так далее. После этих линий был пустырь, на котором организовали сельский рынок. Казахи, киргизы приезжали на рынок, привозили – баранов продавать, гусей, уток и многое другое, а сами закупали, что им нужно. А он приедет, у него кнут и он сидит в санях. А мы подходи к нему, вот так возьмем полу куртки, зажмем – и получается вроде уха, и мы ему: «Киргиз, свиное ухо надо?» А они же свинину не едят. «Ах вы, черти», – и нас старается кнутом этим опоясать. А мы все: «Киргиз, свиное ухо надо?» – дразнили их. В театр ходили, в парк, все интеллигенты, там я приобщился к чтению, читал много, уже научился читать быстро.

Продолжим мы свои воспоминания. Сегодня 14 марта, четвертый день, четверг у нас сегодня, четвертый день Масленицы – он называется, вообще говоря, «широкий четверг», или разгул, перелом.

В этот день приходилась середина масленичной гульбы. Позади уже три дня прошло, впереди три дня.

В этот день все гуляли с утра до вечера, плясали, водили хороводы, пели частушки. Молодоженов, которые женились недавно, сажали в сани и спускали с горы, при всех заставляли целоваться. Если уж кто отказывался – сталкивали в снег и засыпали их по самую шею.

Выходили в тот день и на кулачки, кулачные бои. Это, как говорится, бои без правил, как сейчас лупят друг друга до полусмерти. Но тогда, раньше, было более гуманно: по правилам, нельзя было прятать в рукавицу что-то тяжелое, бить ниже пояса, по затылку, как сейчас. Словом, в любой схватке русскому бойцу следовало помнить о чести, не терять голову.

Сходились на реке, бились сам на сам или стенка на стенку. Ну да ладно, бог с ней, с Масленицей, сейчас еще я несколько слов скажу, а потом уже перейдем к воспоминаниям.

Мы будем отмечать масленицу, в воскресение Прощеный день и окончание Масленицы перед постом. Будем печь блины, а сегодня мы ходили на рынок, прикупили кое-что к блинам.

Я очень люблю блины с селедкой и с лучком завернутые, с салом почему-то люблю, может, оттого что у меня дед был из Чернигова, то есть, хохол – хохлы-то, они очень сало любят. И говорят, холестерин – а что же у них холестерина нет ни у кого, хохлов? У нас давеча хохлы работали с утра до ночи, такие подтянутые, здоровые ребята. Сало едят и горилку пьют. Я тоже сало люблю завернуть в блин.

Вот, мы походили там туда-сюда по рынку, еще купили кое-что, сметаны, творогу, и пошли домой через железнодорожные пути.

Очень у нас неудобно ходить на рынок – просто очень опасно, особенно пенсионерам. Перехода рядом нет, вот и ползут старушки как муравьи через две железнодорожных линии: на Уваровку и вторая на Минск, я по ней ездил, я потом расскажу, как было дело.

Никто же из богатых людей-то не ходит на Кунцевский рынок, где подешевле. А пенсионеров малоимущих – он выручает, там можно купить все, неторопясь походить, посмотреть, чем торгуют.

Но я вспоминаю другие рынки, в Новосибирске, в Омске. Хоть в те времена особенно не поощрялась частная или ее называли колхозная торговля, но на рынках все была: овощи, мясо и т. д. Оторвусь на минутку от рынков.

Я вспомнил один сюжет, когда мы жили в Новосибирске, приключилась у нас такая история. Как я уже писал, мы очень любили реку Обь – река замечательная, широкая и полноводная. На реке были довольно большие острова, на которых росло много черной и красной смородины, и очень много черемухи, а также огромное количество грибов.

И вот, мы втроем – я, брат и еще один мальчик – ничего не говоря родителям, сели на пароход и поехали на острова, вниз по течению за ягодами. Километров, наверное, 15 отъехали от города, а может, и больше. Напротив острова причал, пароход остановился, мы с него сошли на берег.

Местный рыбак на лодке перевез на остров. На острове целый день. К вечеру должен пароход проходить к городу, и мы рассчитывали на нем вернуться домой.

На острове набрали много ягод, особенно черемухи. В Сибири черемуха почему-то очень сладкая. Из нее сибиряки даже начинку делали для пирогов. Пироги с черемухой, сладкие, вкусные, совсем другая ягода, чем у нас в центральной России.

Где-то после обеда, должен был пароход пройти мимо. Мы с острова кричим мужикам, которые на том берегу: «Лодку давайте!» – орем все втроем, как можно громче, громко, голоса уже надорвали. Один рыбак наконец-то услышал и приплыл за нами. Мы переехали с острова на берег, к причалу. Перебрались на причал, стоим, ждем.

Вокруг нас местные жители с мешками, все кто с чем, и мы с кошелками ждем этот пароход, обратно ехать. И выплывает наконец-то, как говорится, «из-за острова на стрежень» наш пароход.

Раньше пароходы плавали так медленно, как черепахи. Если еще вверх по течению, то это вообще – гаси свет, еле-еле. Пароход-то наш назывался хорошим именем: «Товарищ». И вот этот «Товарищ» прошпарил мимо нас во все лопатки и не остановился.

Народ заволновался, люди стоят на причале, трудно назвать причалом – сбитые бревна. Люди, орут: «Товарищ, товарищ! Куда же ты!» – а он, этот «Товарищ», и усвистел. А потом другой «Товарищ» еще через три дня должен приплыть.

Долго думали, что делать – один мужик говорит, здесь где-то узкоколейная железная дорога была, и там станция должна быть. Мы все:

– Давайте пойдем пешком.

Нам объяснили:

– Пойдете по этой дороге, потом повернете на небольшую дорогу. Не заблудитесь, идите.

Вот, мы пошли. В лесу быстро потемнело, ночь. Кругом кочерыжки эти, корни, спотыкаемся о них, у нас фонаря нет. У каждого у нас ножик был. Вынул я из кармана, вперед иду, нож в руке держу, страшно. Кругом светлячки светятся на головешках даже и летают.

Набрели мы в темноте на какую-то избушку. Для какой цели она была здесь поставлена, непонятно, может быть лесорубы жили, или может, охотники останавливались. Мы в эту избушку вошли, думаем: «Ну что, мы не дойдем так, потому что ночь, не видно ничего, давайте будем ночевать». И мы в этой избушке расположились, на нарах сбитых из жердей.

Только я стал задремывать, слышу – шлеп, шлеп с потолка и какой-то шорох кругом. Все начинает чесаться, что-то ползает по нам и кусается. Мы – спички были – зажгли спичку – матерь божья! Сколько же там клопов! И эти клопы, они так нас облепили, обрадовались – видно, давно не ели – что ребята пришли очень вкусные. И начали они нас сосать, кровь пить. Настоящие вампиры. Вылезли на воздух, на улицу, а там комаров полно, мошки.

И вот еле-еле мы прокувыркались без сна всю ночь, но я нигде не видел таких жирных, здоровых клопов. Хотя после войны клопы в Москве были, у моего тестя, они в старой мебели жили. Он боролся с ними отважно и изобретательно, но результат был небольшой. Мне было тогда страшно и удивительно: как же, там же людей практически не было, а клопы такие здоровые и жирные?

Светать стало, солнышко встает, осмотрелись, вот, она, дорога, ночью мы не сбились с нее. Пошли, топали, топали, топали – притопали на разъезд. Не разъезд, а маленькая станция, узкоколейная дорога, дрезина ходила. Ждали мы долго его, приехала маленькая дрезина. Мы сели в нее и поехали в Новосибирск.

Приехали домой – какой же нам закатили скандал! Вначале обрадовались, что вот, нашлись, молодцы все-таки.

– И где же вас черт носил? – они нас спрашивают.

Отец говорит:

– Я тут всю на уши, весь мясокомбинат, всю охрану, и всех пожарников и речников на уши поставил искать вас.

Они искали – искали и так где-то там… не знаю, где уж они нас искали – и на воде, и под водой, куда мы делись. А мы с корзинками, с ягодами заявились домой.

И мы не думали о том, что родители за нас беспокоятся – они так особенно не беспокоились, когда мы тут болтались где-то по речке недалеко, в пределах парка Заельцовского, бора соснового. Здесь-то мы – и ночью нас не было, и вечером не пришли.

Этот эпизод, он настолько мне врезался в память, что нельзя так поступать с родителями.

– Да что с нами случится! Что вы тут…

А они говорят – мама особенно воспитанием занималась – говорит:

– Если вы еще раз так поступите, я вас так выдеру, что вам… не хуже как раньше, как розгами отдраю.

Но она не розгами, она так, конечно, пугала нас, никто нас не лупил, ничего. Но вернусь я к своим событиям, которые происходили в Омске. Уехал отец в Москву – в Омске он как-то не прижился, работа вроде у него там неинтересная.

В Омске, я ничего так, подтянулся уже, немного подрос. К зубному врачу ходил, зуб лечил. Молодая врачиха, я ей нравился, наверное. «Ох, какие ко мне мальчики стройные приходят», – как она рассказывала другим женщинам.

Глава IX
Элитная школа в Подмосковье

Отец через некоторое время вернулся из Москвы и говорит:

– Все, собираемся, уезжаем. В Армавир меня пошлют.

Он очень хотел на юг попасть работать, потому что на юге там теплее, мы намерзлись зимой у бабки и везде.

Нам казалось, что юг – это вообще райское место, виноград растет, Армавир, красивое название. И мы заявились в Москву – оказывается, тут жить негде.

Оказывается, отец и от Армавира отказался. Встретил своего приятеля и устроил тот его в трест «Росмясо» – организацию республиканского подчинения, который заведовал всеми подмосковными мясокомбинатами. Он ушел из союзного министерства, говорит:

– Перспектив нет для роста.

Но я думаю, что он и сам в этом виноват: если б хотел расти, вырос бы. Он бы, может, и в министерстве замминистра бы был, а так… И вот, он встретил своего приятеля по институту и тот говорит:

– Вот я сейчас ухожу в Госплан, меня берут, а ты на мое место механиком в трест, главным механиком.

Отец, он же кроме института сельхозтехникум кончил, на Ростсельмаше работал, крутил гайки на заводе, молодой когда совсем был – лет 18. Грязный всегда ходил, руки были всегда в машинном масле, не отмывались. В институте холодильные установки изучал и другое мясоперерабатывающее оборудование знал, не только как колбасу делать. «Это, – говорил, – любой хохол тебе сделает», – а вот как сохранить продукты, как их перерабатывать – это очень сложная техника. Механиков тогда в области было очень мало.

Подмосковные мясокомбинаты по тем меркам были большие: в Можайске большой комбинат, в Клину, в Волоколамске, в Егорьевске, Серпухове. Во всех районах были мясокомбинаты. Трест осуществлял руководство над этими комбинатами: заготовкой сырья, планированием производства, различной продукции – ассортимент был большой. Трест кормил Москву. Продукция всегда была свежая и вкусная, поскольку комбинат располагался недалеко от магазина. Отец смотрел за оборудованием.

Мы стали жить в дачном поселке «Старые горки» недалеко от ст. Болшево. Щелковский мясокомбинат в Старых горках купил дачу для проживания сотрудников, но летом жил в ней управляющий треста. Принадлежала раньше эта дача Земляной А. В., по-моему, была такая детская писательница. Я, правда, никогда не встречал ее книжки, но она имела эту дачу.

Дача была для круглогодичного проживания, довольно большая, две веранды, второй этаж, мезонин, кухня, много комнат. Но дача немного была не достроена, кое-чего внутри недоделано. И мы поселились в этой даче. Поселились мы в этой даче, фанерой стенки обили в двух комнатах на втором этаже и поклеили обоями. Печку надо дровами топить каждый день, чтобы обогреваться. Нагревалась быстро и в этих комнатах было тепло.

Мама-то была беременная, Сергея родила. А мы опять в нищету в такую тут рухнули. До такой степени, что когда она в роддоме лежала, а отец ей мало что мог принести поесть. Другим роженицам сумками таскали, но мама была очень совестливая и ничего не брала. Да и не особенно угощали. Нет, трескают сами, а ей хоть бы предложили чего-нибудь.

Когда мы приехали в Москву, а это была наша основная цель, была осень и мне надо идти в шестой класс. Принесли мы документы в школу и нас зачислили: меня в шестой, а брата в девятый класс. Мы жили в Старых Горках, называлось это дачное место, в доме, который стоял на берегу с левой стороны реки Клязьмы.

Клязьма мне запомнилась еще, когда мы после войны-то останавливались в Щелково, у знакомых родственников, на один день. В то время это была широкая речка, на лодках парами катались. Как в той песне из фильма «Первая перчатка»: «Милый друг, наконец-то мы вместе, ты плыви, моя лодка, плыви», – и так далее. А когда мы приехали, Клязьма стала совсем узкой, обмелевшей речушкой.

В школу надо было ходить около 2 км через небольшой ручей, который впадал в Клязьму, по мостику, и поднимаешься наверх, проходишь там немного, вот и школа.

Школа была особенная что-то типа спецшколы, потому что там учились испанцы и русские, не каждого брали. Испанцы учились – это дети тех, которые в 36-м году – или в каком году, после гражданской войны – в Испании республиканцы воевали с Франко. Наши испанцам помогали, а после прихода Франко к власти всех республиканцев вывезли в Советский Союз, а их дети учились вместе с нами в школе № 1 им. И. В. Сталина.

И вот я пришел в школу на первый урок, посмотрели аттестат, табель, характеристику. Учился я уже неплохо. В Омске-то опять назначили классным организатором, но мне удалось спихнуть с себя эту должность. В нашем классе учился такой здоровый малый. Он все схемы рисовал. Что уроки преподают – ему до лампочки, он сидит и рисует электрические схемы, какие-то конденсаторы, сопротивление, потом лампы какие-то, и был он так увлечен вот этим. А литература какая-нибудь ему до лампочки. Я говорю: «Будет он старостой», – то есть, классным организатором. Классный руководитель – женщина меня пожалела и согласилась. В Болшево посмотрели мои успехи… доспехи… и говорят: «Мы его берем в нашу школу». Так я попал в эту элитную школу.

Я пришел первый раз на занятия. Везде, где я ни учился, ребята все были такие разболтанные, дисциплина там была, конечно, желать лучшего. А в этой школе совсем другая обстановка, посадили меня рядом с испанцем – Аурелио Мартин. Типичный испанец, что их описывать. Как говорится, испанец – он и есть испанец.

Анекдот хочется рассказать. Ехали двое в купе, черный негр и хохол, и сидят закусывают, каждый ест свое. Этот негр достал банан и ест – а тогда негры это была такая редкость, а тем более банан.

Хохол его спрашивает:

– Ты чего это такое ешь?

Он говорит:

– Чего – ешь? Вот, банан называется.

Хохол говорит:

– Ну дай попробовать.

Он ему отломил половину. Попробовал, поморщился этот хохол:

– Да, удивительно, такая еда есть.

Достает в свертке, в тряпочку завернутый кусок сала, отрезал, на хлеб положил и наворачивает – а они, вообще, прижимистые, конечно, хохлы-то. А этот негр его спрашивает:

– А это ты чего ешь?

А он говорит:

– Я это ем сало.

Негр говорит:

– Ну дай попробовать.

А хохол полный рот и отвечает:

– А чего его пробовать, сало оно и есть сало.

И вот таким образом и разошлись.

И что говорить об испанцах, испанцы и есть испанцы. И вот, посадили меня с этим испанцем. Начался урок, представила меня классу классный руководитель: «Вот, у нас новый ученик, так, так-то, Зарайский, Борис Зарайский. Зарайский, да? Ну ладно». А у меня двойная фамилия была, потому что родня, она и из Зарайска, и из Редкино, и у меня фамилия была Борис Редкин-Зарайский. Редкий я старался пропустить, упустить, спрятать, а Зарайский – «Зарайский», говорю, и все. И вот она представила меня классу. В классе было два испанца и две девочки: Аида Гонсалес и еще одна девица, но не помню, как звали.

Начался урок, недаром школа называлась «Школа № 1 имени Сталина». Раньше как, если Сталин – это все, самая лучшая фирма, гарантирует. И вот эта фирма – начался урок, все руки сложили перед собой и в рот учителю смотрят, никто не колыхнется, слышно, как муха пролетит, такая тишина.

Вначале как-то и непривычно мне это было, учиться так. Все сидят, как говорится, ручки сложив, и слушают. Учитель говорит: «Вот, запишите», – все – «хоп» – хватают тетрадки, карандаши, ручки и пишут.

Дисциплина, не то, что в Новосибирске, конечно. Он учил нас – это я уже рассказывал, как он нас: «Шапку снимите, поклонитесь в пояс – здравствуйте, товарищ учитель… Петр Иванович», – даже надо знать, как называть его. А тут и учителя менялись, зоология появились, литература, русский, математика, Конституцию изучали, историю, географию, и так далее. Я попал, думаю: «О! Смотри, какой класс-то, мне надо как-то налечь».

Девочка одна прихрамывала на одну ножку, на первой парте сидела – она отличница, у нее все пятерки, она такая аккуратная. Одета всегда отглажено, с белым воротником. Да и все ученики аккуратно одевались, девочки все с белыми воротничками, ребята тоже в выглаженных брюках, у кого ковбойки, у кого куртки – все было, родители к школе готовились как к Пасхе. Испанцев одевало государство в хорошую темно-синюю форму. И начали мы учиться.

Я думаю, и мне как-то: «И эта отличница, и эта», – Синаевская, девочка такая, Зоя, она мне очень нравилась, я прямо влюблен в нее был. Она как-то в шестом классе – она вся была сформированная, и бюст у нее был, и талия тонкая, и все остальное, которое привлекает ребят, да и вообще всех мужиков – она уже очень привлекательная. Я думаю: «Ну ладно, надо мне как-то тоже в передовики выбиваться, что ж я?»

И я начал тут, вспомнил старые наставления своей учительницы сельской и начал каждый день долбать эту науку, только перья летели. А потом, я не только долбал, я говорю, я хромал по русскому языку, потому что системных знаний не получил с первых шагов. В деревне какой язык – народный, все мать да перемать. А я подтянулся, но хромал, конечно.

Учительница русского языка и литературы – она старушка такая была высокая, с палкой, ей тяжело в школу с книгами и тетрадками ходить было – я ее все: «Людмила Ивановна, сейчас, давайте, я вам принесу эти тетрадки», – а у нее тетрадок целая куча, она их наперевес – и идет. А я у нее тетрадки возьму, на плечо повешу, и быстро мы с ней докандыбаем до школы.

Она надо мной так шефствовала: мы с ней начали писать историю этого поселения Болшево, Горки. Она писала, а я переписывал аккуратно в альбом со старыми фотографиями. Хотели мы с ней сделать такой красивый альбом, чтобы осталась чего-то для истории. И у меня почерк красивый был, я работал над почерком. Дочь моя Марина говорит:

– Ты сейчас так пишешь, что можно в рамку вставить вместо картины.

Как мусульмане, они изречения из Корана, каллиграфия у них хорошая, у мусульман – в рамку, и все, «Аллах акбар».

Лидия Ивановна меня выделила из всех учеников, а литературу я любил, стихи эти у меня как от зубов отскакивали, я их наизусть, трам-трам, та-ра-рам. И шестой класс я кончил, уже практически одна четверка была какая-то.

И спортом занимался, и эта школа, она такая была образцовая, по всем статьям. Физкультурой занимались: бегали и прыгали. Я однажды – как это было дело – на лыжах мы ходили, а у нас преподаватель по физкультуре все с секундомером ходил на шее, замерял чего-то, потому что сдавали нормы ГТО – «Готов к труду и обороне», а для нас, мальчишек, было БГТО – «Будь готов к труду и обороне», нормы. И вот эти нормы мы должны сдать и быть готовыми к труду и обороне.

Президент Путин В. В.сказал вчера, что «надо вернуться опять, как было все». А массовый спорт ушел куда-то. Съехали на профессиональный бокс, только и могут разбивать рожи друг другу, и вот до такой степени, что упадет один без сознания. Все, «Нака-ут», публика в восторге. Спорт должен быть частью национальной идеи. Как вообще в Торе говорят у евреев, там написано, что еврей не должен пить и быть физически здоровым парнем. Будешь трезвым и здоровым и в остальном будешь успешным.

В школе, на физкультуре, зимой нормы сдавали на лыжах – я встал на лыжи, поехал. Я в шестом классе-то подтянулся, уже повыше ростом стал и как-то постройнел. В шестом классе – это сколько же мне было тогда? Наверное, пятнадцать лет, что ли. Учитывая мои скоростные темпы бега в учебе с препятствиями в четвертом классе, я остался на второй год, я, конечно, на год был старше остальных учеников.

И я на лыжах когда бежал, видно, сбился и срезал половину дистанции, и прикатываю туда, еще никто не приехал, а я первый пришел. А Кузьмич говорит:

– Ну ты даешь, молодец, хорошие ты показал результаты.

Секундомер он посмотрел – нет, чтобы посмотреть, что я там срезал половину – а он это:

– Все, теперь мы тебя будем записывать на районные соревнования по лыжам.

И потом эти подтягивания на турнике, на брусьях, упражнения – руки вверх, руки вниз – комплекс упражнений БГТО мы все сдавали и участвовали в соревнованиях.

И этот год очень быстро пролетел. В коллективе месяц, два прошло – и я уже стал своим парнем. И нас было пять человек ребят, и мы все дружно всегда ходили вместе и играли в футбол зимой. Бегали по колено в снегу. У Юры Юдакова был фотоаппарат «Фотокор». Работал он как все старые фотоаппараты. Вставляли в него пластинки и открывали крышку «щелк» затвором – негатив получается. Мы занимались фотографией, кружок у нас был по фотографии – в школе кружков много было. И по фотографии мы ходили в школьный кружок, а дома у него наверху, на втором этаже, – у него дача была большая – мы там занимались, проявляли пластинки и печатали фотографии.

Некоторые серьезно занимались лыжами. Друг у нас был Виктор Боговик – он побыстрее стал расти, уже в седьмом классе готовился стать военным летчиком. Много времени спортом занимался. Бегал на лыжах, и тренировался на спортивных снарядах.

Он первый вкусил плоды женской ласки. Было ему лет семнадцать. Родители его погибли в войну, разбомбили их где-то под Днепропетровском, и его воспитывала тетя, которая работала сестрой-хозяйкой в доме отдыха газеты «Правда», она сняла Виктору комнатку рядом с домом отдыха. Виктор свободно ходил в дом отдыха, хотя туда так не пройдешь, только по пропуску, режимный объект, издательство газеты «Правда», ведущая партийная газета. А он туда ходил как к себе домой. Тетка – уважаемый человек. Однажды как он рассказывал, что одна какая-то отдыхающая глаз на него положила, и никуда он от нее не отвертелся, она его в свой номер зазвала, он у нее всю ночь провел. А днем нам все рассказал.

Он утром:

– Я вот в первый раз с женщиной.

У нас глаза на лоб вылезли, говорим:

– Как ты это такое?

А он говорит:

– Ну, – детали рассказал, все, как, что и зачем.

Мы так были поражены:

– Что это, как это ты, – еще не дозрели, видать, до этого.

Наша компания была очень дружная, спортом занимались, катались на лыжах, бегали вместе на разные дистанции.

Сижу я дома, слышу, свистит кто-нибудь с улицы, два пальца засунет в рот – как свистнет! Мама говорит:

– Вон, твои пришли, свистят, иди.

Я пошел, они мне разрешали, мы не хулиганили, ничего, хорошие у нас ребята были.

У Севки была большая библиотека наверху в мезонине. Его дед – академик, собирал книги всю жизнь, когда он умер, читать эти книги охотников было мало. И я ходил в гости к Севке, брал и читал все, что хотел. Особенно приключенческую литературу – взахлеб. И всех я перечитал, и Данте, письма Вольтера к Екатерине II.

Кроме книг хранились альбомы с гравюрами – каждая гравюра тоненькой бумажкой переложено, открываешь, смотришь – мать честная, как нарисовано глаз не оторвать! И мы этой дружной компанией так и кончили шестой класс. Я кончил шестой класс без единой четверки, а экзамены мы сдавали с четвертого класса.

Наступило лето, это речка, волейбол, танцы. В волейбол играли каждый день, приезжали ребята из Москвы, дачники, некоторые из них в волейбольных секциях занимались. Так что уровень игры был очень высокий, и мы насобачились, подтянулись. Хоть я еще не мог допрыгнуть выше сетки-то как следует. Но к седьмому классу я подрос, вытянулся и пас у меня был отличный.

В седьмом классе комсомол приняли. Все происходило серьезно и торжественно. Ездили мы в Мытищи, в районный комитет комсомола. Там с нами в начале беседовали за красным столом сидели старые большевики.

Спрашивали, политграмоту, как, что, зачем устав ВЛКСМ, обязанности комсомольца. Мы все это отрапортовали, и нас приняли в комсомол. В комсомоле мы были, старались отвечать повышенным требованиям в нашей школе имени Сталина – это тебе не просто так, колледж какой-нибудь, шалтай-болтай.

Из нашей школы вышли очень многие талантливые ребята: Юра, брат мой, учился в десятом классе, с ним учился будущий актер, он и сейчас жив, Юхтин Геннадий. На школьной фотографии стоит в строю высокий первым, вторым мой брат. Брат был выше меня, 1.80, наверное, а Юхтин 1.90.

У них в классе училась Тулякова Вера. Она за Назыма Хикмета вышла замуж. Она была блондинка с роскошной толстой косой. А Назым Хикмет, турецкий поэт, в нее влюбился до невозможности, и женился на ней. Вера школу кончила, потом институт и работала на телевидении. Одно время она вела программу «Музыкальный киоск». Когда она жила с Назымом, была счастлива. После его смерти замуж, по-моему, больше не вышла. От мужа у нее осталось большое наследство.

Многие выпускники школ в технические вузы поступили и успешно трудились в закрытых отраслях экономики. Один из них стал хорошим математиком, он успешно работал в центре в Королеве. Работа в этом центре была секретной. Раньше Королев так не назывался. Шумели какие-то двигатели, а что там делалось, никто толком не знал.

Вечером летом мы ходили на танцы. Кто-нибудь вынесет на улицу радиолу, крутит пластинки. А тут молодежь танцует, пляшет, веселится, знакомятся друг с другом. Часть дачников каждое лето менялась.

Наступал сентябрь, и мне пора идти в школу. Родители купили мне портфель, новую ковбойку, брюки, ботинки. Начались занятия, привычная школьная жизнь. Я продолжил участие в школьной самодеятельности. Мы ставили разные художественные и учебные спектакли. Вот один спектакль назывался «Заседание геометрического клуба». Я выступал в роли председателя этого заседания. Для этого спектакля сделал шар красный из бумаги на круглом каркасе, влез в этот шар, голова торчит и ноги под столом. Ассистент мой – куб, тоже сделал себе костюм. Остальные фигуры: треугольник, параллелепипед и другие выступали перед председателем и его ассистентом. Во время беседы с прямоугольным треугольником он что-то не так ответил. Я ему говорю солидно:

– В знак порицания и укора зовись навек от закона Пифагора, – и в этом духе, сейчас я уже не помню это.

Наше театральное искусство пользовалось успехом. У нас появились поклонницы. Аида Гонсалес, испанка, говорит:

– Пойдем, погуляем по культбазе вечером.

Я погулял с ней раза два. Девчонки становились взрослыми быстрее мальчишек, то есть, не взрослые, а интересы разные. Аида была красивая девочка, как Кармен, или как цыганка Эсмеральда. Видно, я ей нравился. А мне Зоя Синаевская нравилась.

В школе порходили вечера, и мы учились танцевать. Во время вечера была игра в почту: бегает какой-нибудь из четвертого класса пацан с коробкой, почтовым ящиком, среди участников, а у всех приколотые номера. Пишешь записочку: «Как ты мне сегодня нравишься, № 225». Отдаешь записку почтальону, он тут чешет, смотрит, где этот номер, найдет девчонку, если она пишет – мальчика, и передает эту записочку. Я написал записку: «Ты очень нравишься», – она мне ответ прислала: «Давай встретимся на платформе на станции, и поговорим».

Я пошел на свидание в большом волнении, стеснялся. Когда особенно девчонка нравилась – меня это сковывало всего. Так-то у меня не было этой проблемы, когда тебе девочка не нравится – тебе просто. Марина Бесчетнова была, я сидел рядом с ней за одной партой. Я ей видно нравился, и она очень волновалась. Спросят по основному закону Советского Союза, Конституции, например, – и она поплыла, так руку выгнет, молчит.

Девочки эти жили тоже в Старых Горках и мы с ними дружили. Зимой играли во флирт, в карты, все культурно. Один мальчик не из нашей компании Женька дружил с другой девушкой, у них вроде любовь. Наш классный руководитель за подобными отношениями следила. Мы придумали название нашей компании Шатком – Шатающийся комитет. Вот это мы ходили, болтались все, осенью песни пели, горлопанили, ходили по культбазе: «Путь – дорожка фронтовая, не страшна нам бомбежка любая».

А зимой к девчонкам ходили общей компанией. Так вот пошел я на свидание с Зоей на платформу, и она пришла, я совсем недолго ждал. Но ничего не вышло, дружба не продолжилась. А мне она очень нравилась. А Марина Бесчетнова – она все, прямо чувствуется, что она прямо так бы и повисла на шее на всю жизнь. А она мне не нравилась, не прошла искра между нами.

Эти всякие контакты бывают – бывает это как оно, находишься, допустим, не видишь в темноте человека, протягиваешь руку – а она тебе навстречу уже руку протянула. Что это тебя к ней навело? Это как невропатологи поверяют, дотронься до носа, до глаз, еще до чего-то. Ты находишь, но это твой нос, глаз, а здесь какая сила вас соединяет. Ты протянул руку, а смотришь – ее рука в твоей руке. Как это делается, что это такое? А другой как ни тяни – все равно ничего не найдешь. Как эта песня была: «Если любишь, приди, если хочешь – найди, этот день не пройдет без следа. А если нету любви, ты меня не зови, все равно не найдешь никогда».

В классе часто проводились Комсомольские собрания, все обсуждали: то успеваемость, то олимпиаду, то спартакиаду – ребята постоянно были заняты каким-нибудь делом. И я окончил с похвальной грамотой 7-ой класс, это мой был труд.

Вот здесь у меня возникло желание, которое меня все время мучает, на всю жизнь, и это, наверное, неправильно. Я хотел быть первым. Вот, я думаю: «Ну почему я не первый? Что я, хуже других, или что?» И вот я рвался в первые – не остановишь. И, короче говоря, седьмой класс, там уже экзамены у нас были по ведущим предметам. А мы тогда экзамены, по-моему, сдавали чуть ли не каждый год: начиная с четвертого класса. Сейчас я не знаю, как они учатся, по-моему, и экзамен у них один раз в году, то есть, за всю школу. Да и то какой-то «ЕГЭ» – единый государственный экзамен, единый…

Я кончил семь классов, а Юра, мой брат, кончил десять классов. У всех выпускников нашей школы практически было стопроцентное поступление в институты. Часть отсеивалась, но это по состоянию здоровья. В целом был очень высокий уровень образования. Я тоже семь классов кончил с похвальной грамотой, а похвальная грамота давала преимущество при поступлении в среднетехническое учебное заведение без экзаменов.

Выделялись из людей честолюбивые, можно сказать, которые отличниками хотели быть с хорошей памятью. Не то чтобы я долбал с утра до ночи – у меня еще было дел полно других, но я быстро схватывал, у меня хорошая была зрительная память. Один раз объяснит, когда учился в техникуме, у нас математик Котлов объяснит доказательство какой-нибудь теоремы и потом сотрет все с доски тряпкой: «Кто может повторить?» – я выхожу и раз, раз, раз, раз – все, «5» поставил, нормально. Говорит: «Молодец!»

Юра стал поступать в институт, а я семь классов кончил, думаю: «Что же я буду в школу один ходить? Мне тоже надо приобретать какую-нибудь специальность». Семья была большая уже и Саша, брат, и Сережа подрастал, а работал один отец. «Что же на шее сидеть? – я думаю. – Надо куда-то сваливать, как-то прибиваться».

Юра поступил в Московский авиационный институт, а я хотел, думаю, я сейчас поступлю в военное спецучилище, в артиллерийское. Мне нравилась курсантская форма, притом буду я приодет, приобут, и я буду на казарменном положении, с шеи у родителей слезу.

И поехал в училище документы подавать. Приезжаю, медкомиссия, а они мне:

– Левым глазом посмотри, – врачиха, – правым глазом посмотри.

Артиллерийское училище – я что, из пушки, что ли, стрелять, из рогатки должен – «левым посмотри»? И у меня в одном глазу не хватало 10 %, и в другом что-то процентов 15.

А они говорят:

– Нет, не годится, все. Близорукость. Медкомиссию не прошел, даже и не думай.

Я забрал документы, думаю: «Куда же деваться-то?» Мне еще нравится железная дорога – с тех ранних лет «чугунка». Кто-то работал на этой чугунке, большие деньги получал и жил спокойно, всегда при деле. Я думаю: «Пойду в железнодорожный». Тем более, Женька Коченов, который ухаживал за девушкой из нашей компании, он поступил в железнодорожный. И говорит:

– Это хороший техникум, железнодорожный.

Я пошел, подал заявление на специальность «электропод-вижной состав». Господь меня спас от этого подвижного состава и от работы под колесами – подвижной состав, у них все моторы там внизу, и в яме под вагонами так всю жизнь и проведешь. И пошел тоже проходить комиссию – «все, по зрению не прошел, иди отсюда».

Я забрал документы, пошел. С братом встретился:

– Ну что мне делать, что посоветуешь?

А сосед у нас тут рядом жил, у них дача была большая цветочная, красивая клумба, к дому вела липовая аллея. А рядом геологи жили. Они рюкзаки весной за спину и куда-то уезжают. Денег получали немерено и жили хорошо, у них тоже большая дача была.

В Старых Горках было много дач знаменитых людей: Маршака С. Я., министра финансов Зверева, огромная дача с большим участком земли Папанина – известный исследователь Севера, сейчас не знаю, знают читатели Папанина. Этот Папанин не всякий раз ездил на персональной машине, а приходилось и на электричке ехать. Ходит он по платформе, ждет поезд, у него завязки от кальсон развяжутся, и он их топчет в грязи.

На даче у него было полно деревьев. Он их спилил, а пеньки современным методом выкорчевывать начал. Он, как привык, наверное, где-то в глуши работать, подложит шашку динамитную под пень, как даст – и пенек летит. Его не вырвешь ничем, а динамитом, все – пеньки летят через забор, а забор у него 3-хметровый сплошной, деревянный. Участковый бегает вокруг забора, а внутрь его никто не пускает. Участковый орет: «Вот, твою, Папанина, мать…» – вот такими выражениями кричит, а Папанину хоть бы что. А может быть на этой даче он и не был. Сталин И. В. выделил герою Севера несколько дач. Но прошла волна, и у него все дачи забрали, одну оставили.

Вот и я мечтал, заработаю денег, построю себе дачу и буду в халате выходить, и кругом будут цветы и всякие посадки, клумбы, как наш сосед. Сосед работал главным агрономом в совхозе «Ленинский».

В нашем классе училась одна девчонка. Она была не то племянница, не то внучка Гайдара – это того Гайдара, Аркадия Гайдара. А вот этот Егор Гайдар, который реформатор, был тогда сопливым пацаном. И он был вообще несобранный. Она нас, одноклассников, в гости к ним на дачу приглашала. На даче было все разбросано, такой бардак, и этот мальчишка неухоженный, вечно одна штанина выше другой – очень несобранный был в детстве. Может, я что-то где-то и не так описываю… я ведь не историк, у меня же произведение – воспоминания, то есть пропущенные события через мою память, душу и сердце. Кроме дачи мне очень хотелось, чтобы жена у меня была как у Тургенева в романах. В общем, выкристаллизовывался как-то образ жизни – это моя мечта.

А пока мне надо в техникум поступать. Брат-то быстро сдал экзамены, а мне? Приехали мы с ним в Мытищи – и встретили сына нашего соседа-агронома. Он уже учился в Мытищенском индустриальном техникуме. Он говорит:

– Ты знаешь, я тебе скажу, рядом тут, две остановки от Болшева, Подлипки и Мытищи. Техникум классный, для Министерства строительных материалов РСФСР, кадры готовит, специальности разные. Я там учусь на механика, буду работать с карьерными механизмами, будем разрабатывать месторождения стройматериалов.

Я говорю:

– А где ты будешь работать?

– Да везде, тут под Москвой, и Люберцы, тут песков полно, и там могу, и везде, и тут, и важно получить среднее специальное образование.

Медкомиссию проходить не надо, возьми в нашей поликлинике медсправку. Он учился уже там второй год.

Второй раз поехали в техникум с братом сдавать документы, я уже медсправку взял – в техникуме неважно было, 100 % у тебя зрение или нет, тебе не надо на светофор смотреть или стрелять «орудия заряжай, прямой наводкой». Разве современная артиллерия стреляет прямой наводкой? Мне было обидно, что я не попал в военные. Но Бог миловал, он знает, какую кому тропу определить.

Мы приехали, на доске висит перечень специальностей. Куда подавать документы, на какие отделения. Я говорю:

– На технологическое отделение.

Юра говорит:

– Технологическое? Я тебе не советую. Это колбы, будешь переливать, из одной в другую в лабораторию кирпичного завода. Там одни девчонки работают, ты там вообще, с твоим характером, всю посуду перебьешь. Даже если не перебьешь, а, в общем, не твое это дело.

Я говорю:

– А вот сосед у нас, горный механик?

Он говорит:

– Механик, вспомни, что отец говорил, когда он на Рязсельмаше работал – всегда весь грязный, в мазуте приходит домой. Кто с тобой из девчонок будет гулять, если от тебя соляркой пахнет.

А я говорю:

– Ну, и что дальше, это нельзя, горняк вроде плохо.

А какое же там еще отделение? Технологическое, горное, геологическое отделение. Он прочитал, говорит:

– Вот, геологическое отделение – это очень даже привлекательно.

Я говорю:

– А почему привлекательно-то?

– Ну как почему, ты видел, как у нас геологи живут рядом? Они все время ездят неизвестно куда, приезжают, лето проболтаются, потом сидят в Москве и материалы обрабатывают, отчет пишут.

А они, оказывается, эти геологи, работали в Академии Наук, в Геологическом институте Академии Наук СССР. Ученые, значит, были. А я-то думал: «Что, техникум кончу и также буду ездить на сезон». Брат говорит:

– И потом работа чистая, с молотком, молоток с длинной ручкой, стучи по камням и ходи.

Откуда он все это знал, специальности все? И говорит:

– Я тебе советую на геологическое подать.

И подал я эти заявления, никаких экзаменов у меня вступительных – раньше с похвальным листом седьмой класс закончил, техникум без экзамена, чик – и все, и поступил.

Я поступил в техникум. Каждое утро бежал на электричку, двадцать минут и я в Мытищах. Как-то меньше стал встречаться с приятелями. В это время у моего приятеля трагедия случилась. Мама его работала сестрой-хозяйкой в большом доме отдыха. В Старых Горках у них дача была. Она замуж вышла во второй раз. Первый ее муж, отец Юры погиб на фронте. В наших семьях, моего поколения, редко, чтобы все, кто уходил на фронт возвращались живыми. Она вышла во второй раз замуж за баяниста своего дома отдыха, а Юра его пасынок. Он на баяне играл, а она хозяйством занималась.

И вдруг раз – его, этого баяниста, в больницу положили, в Первую градскую в Москве. Проболел месяца два-три и умер от рака. Так быстро свернулся. И потом она тоже заболела, и раз, и хоп – и свернулась тоже, от рака умерла.

Мы с ним вместе в больницу ходили, навещали – она такая худая стала, полненькая была. Юра Евдоков был парень здоровый, физически сильный. Он когда в школе учился, в седьмом классе, у него уже грудь была вся в шерсти, кожа такая тонкая, мышцы крепкие под ней играют. Двухпудовую гирю в 24 килограмма поднимал двадцать раз. Мы тоже старались выжать эту гирю раз пять. Еще такое упражнение было: гирю ставишь сзади, садишься на корточки, берешь ее руками, гирю, и так поднимаешься, то есть, колени разгибаешь и поднимаешься вместе с гирей.

И вот, один раз я так поднимал, потом меня что-то качнуло, у меня гиря вырвалась из рук – и по каблукам, и подметки отлетели. Опять мама говорит:

– Ну что же ты, господи, вечно с тобой несчастья какие-то! Скоро в школу тебе идти, а ты оторвал подметки. Как ты мог такое сделать?

Я говорю:

– Ну как, сделать, несчастный случай, – рассказал ей, как на духу, как мы тренировались.

Она говорит:

– Ну что же ты за бестолковый такой! Приятель твой здоровый, как трактор, а ты тоже за ним тянешься.

Я прочитал где-то про Поддубного и других наших силачей. Или Рахметов – это который на гвоздях-то спал в «Что делать?» Чернышевского – закалялся.

Я тоже старался, на гвоздях не спал, но старался закаляться. И вот они гирей крестились этой двухпудовой, и я завел себе гирю-пудовик (16 килограмм) и пытался ими перекреститься.

Я тогда еще роман «Спартак» прочитал. Спартак мощный был гладиатор. У книги была иллюстрация, на ней у Спартака живот весь в квадратиках. Я тоже хотел такой пресс иметь и качал пресс. У Спартака были широкие плечи, а я как фитиль лампы, плечи узкие, длинный фитиль. Сколько не качался, ничего не получалось.

А Юра Евдоков – парень был здоровый, и он остался один, и начал роман писать. Про войну, у него был Орден Красной звезды, где он его взял не знаю, и настоящий автомат ППШ.

Однажды собрались мы у Юры нашей компанией, сидим за столом. Юра сидел напротив окна, а перед ним я с правой стороны. Юра с автоматом развлекался, поднял автомат и случайно выстрелил в окно. И пуля просвистела, ударилась в окно, и дым, и смотрю – Виктор-то лежит на столе лицом вниз. Мы все побледнели, думаем, он его пристрелил, а потом смотрим – он поднимается, поднимается, поднимается, поднялся. И улыбается.

А потом взял за волосы – а у него кудри были такие, лохматая шапка на голове – взял вот так и клок волос снял. Значит, Господь его уберег. Он взял гильзу, набил срезанными волосами, на цепочку прикрепил и носил как талисман. В Авиационное спецу-чилище после техникума поступил, и успешно кончил его.

Виктор в отпуск приезжал – летал он где-то из Мурманска, в Мурманске, по-моему, базировался, в стратегической морской, авиационной разведке. Они летали по нейтральным водам – это он уж потом по секрету нам рассказал, секретно было все.

Приехал он в отпуск, мы его встретили. Он пришел тогда молодой, стройный офицер – он уже старший лейтенант был и пилот ведущий – добился своего. И вот он летал на самолете, говорит:

– Мы летаем по нейтральным водам, потом раз – в Канаду, на самолете фотоаппарат стоит – щелк-щелк-щелк, что надо сняли – и назад возвращаемся.

Про другие полеты он не рассказывал, каждый вылет – это огромный риск, но он об этом не думал, мечта его исполнилась. Он стал военным летчиком. Позже мы с ним еще встречались.

Но вернемся к истории Юры Евдокова. И все, родители померли, остался он один и в большой даче. Надо как-то жить. И он стал сдавать дачу ткацкой фабрике, почему-то ее называли «Хива». Фабрика поселила в этой даче своих ткачих.

Вот они красивые, молодые девушки. Зарабатывали они прилично и одевались по-модному в пыльниках – плащи были такие белые, светлые. Подтянутые, стройные оденутся в воскресенье – куда там, загляденье! Не то, что сейчас, клюшки какие-то все это худющие, ноги, как макароны. А это такие настоящие русские красавицы.

Юра жил в одной комнате, а остальные сдавал, и жил, как говорится, не тужил, потому что у него получалось достаточно денег для беззаботного житья. И не знаю, как там он с ними обходился, какие у них были отношения.

Сидел он на даче и писал роман про войну. У него наши то наступали, то отступали. Как у нас в деревне пришел с войны один фронтовик, Герой Советского Союза, его спрашивают:

– Ну, Иван, ты расскажи, как ты там воевал?

– Да что там рассказывать. Ну как? Мы воевали-воевали.

– Ну и что, воевали?

– Две деревни отдали.

– Ну а дальше что?

– А потом воевали-воевали, три деревни взяли.

– А за что же тебе героя-то дали?

– Вот, за то, что мы воевали.

Скромный был парень. Вот так.

И у него так роман примерно, что они где-то воевали, где-то чего-то делали. Когда написал несколько глав, я говорю:

– А как нам поступить? Ты вот написал несколько глав, пойдем к Маршаку С. Я. и дадим ему почитать, чего он скажет о твоем творчестве?

Дача Маршака была рядом, и мы пошли. Но никто нас, конечно, не пустил к Маршаку. Мы взяли, в почтовый ящик ему засунули его тетради. И ждали-ждали, и так ничего и не дождались.

Друг мой роман перестал писать и поступил на завод карусельщиком – это станок такой карусельный, там что-то обтачивают, он мне рассказывал, станок большой, тяжелый, я так толком ничего не понял. Он на заводе работал до призыва в армию. В дальнейшем наши судьбы разошлись, я даже не знаю, где он и что с ним произошло.

А вот Севка Воробьев – он интеллигентный парень, он все изображал из себя какого-то студента царских времен. Он ходил – пальто нараспашку, шарф намотает на шею, и не дурак был выпить, говорил, раньше все студенты пили вино, вели богемную жизнь. У него были красивые руки, длинные пальцы, рисовал он хорошо, и сейчас рисует. Окончил Лесотехнический институт по специальности озеленение городов и ландшафтный дизайн. Женился он на девушке, в которую я был влюблен в школе. Как они нашли друг друга, мне не понятно, не было между ними никаких отношений.

Мы развлекались тогда: возьмешь пробку от одеколона и к девчонкам – особенно доставалось тем, которые популярностью пользовались. Там за какой-нибудь гвоздик зацепят ее и потом дергают из кустов за нитку, а эта пробка бум-бум по стеклу, бум – хозяева не поймут, что происходит. Потом выскакивают из дома, а никого нет. Только уйдут в дом, опять – бум-бум-бум. Вот такая была форма ухаживания. Девочка, конечно, знала, кто за ней ухаживает, но родителям не говорила.

Глава X
Определение жизненного пути. Геологический техникум

Продолжим наши воспоминания. Сегодня 15 марта, Масленица продолжается, каждый день там имеет свои значения. Сегодня, прежде, чем заниматься воспоминаниями, я скажу, что чего-то я очень расстроился: вчера мучился и сегодня. Потому что вот то, что я надиктовал, получился большой объем. И Андрей все говорит мне:

– Вот, присылай мне по электронной почте все, что ты надиктовал.

И мы с Мариной вчера промучились: не проходят они, большие файлы и все. Марина вчера вечером посоветовала разумно, она вообще очень умная девочка, она мне говорит:

– Папа, давай твой большой диск я возьму с собой на работу. На работе пошире компьютеры, память пообъемнее, и может быть, там все это пойдет.

Она попыталась, и ничего у нее не вышло, потому что и с ее компьютера тоже не проходит.

Я говорю:

– Можно же их разделить на кусочки.

Сам пытался разделить, большие файлы, часовые, допустим, я их начал дробить на два. А Марина тут позвонила маме, она пришла ко мне в компьютерную и говорит, что Марина тоже научилась их делить и удается переслать Андрею. Она кое-что там переслала, и у нее ящик почтовый забился, и говорит:

– Нет, все, не принимает пока.

Причем Марина файлы передавала не по порядку. Я думаю, что при такой системе все перемешается, такая будет каша, что по порядку вообще ничего от текста не останется.

Но я же не дурак: все-таки написал на дисках, и пусть это не будет никакой книжкой, а будут воспоминания на дисках. Я что-то так разнервничался что-то, и вот у меня даже как-то и желания меньше стало вспоминать свое житье-бытье.

Вот она, техника современная, иногда от творчества отвращает, как говорится: раньше пером крык-крык-крык, смотришь – писал-писал Лев Толстой и написал тысячу страниц. А тут все зависит от техники. Так же вот и техника: раз – ящик переполнен, ракеты не могут взлететь. Ну да ладно, в общем, сегодня пятница, поэтому я буду сегодня покороче делать свои записи.

Мы остановились на том, что брат мой Юра поступил в МАИ, в Московский авиационный институт на приборостроительный факультет, а я поступил в индустриальный техникум на геологическое отделение.

Пришел в техникум, но прежде чем перейти к описанию моего обучения, хотелось бы написать несколько слов о том, как проводили свое свободное время, каникулы.

Очень часто, особенно во время каникул зимой ходили в Третьяковскую галерею. В галерею ходили как в храм, по залам ходили медленно, картины рассматривали долго и тщательно, старались понять идею, которую хотел передать художник зрителю. Такой у нас получался праздник. Ходили в музей Революции, в В. И. Ленина, музей Красной Армии.

Особенно вспоминается новогодняя елка в Колонном зале. Отцу на работе дали билет пригласительный, но почему-то только на одного ребенка. Я уступил этот билет старшему брат, и Юра пошел на елку в Колонный зал. Пригласительный билет был необычный, праздничный, нарядный: его раскрываешь, а оттуда выдвигается ракета. В ракете сидит маленький мальчик – Новый год, а Старый год прощается с ним, и Новый летит на этой ракете. И очень красочное было это приглашение. Юра сходил на этот бал, а я как Золушка сидел дома. Но Юра все в красках мне детально рассказал: какой был Дед Мороз, Снегурочка, дети, елка, нарядная, красивая. Елки проводились по всей Москве во время каникул. В конце праздника выдавали подарки. Мы очень ждали, хотя они и были не очень разнообразными. В красивой шкатулке или мешочке печенье, конфеты, мандарины, шоколад.

Летом каникулы проводили в основном на воздухе. Я хотел бы остановиться на одном эпизоде. Юра был влюблен в свою одноклассницу Варюхину Юлю. Я уже писал, что вечером организовывали танцы на пяточке под радиолу: фокстрот, танго и вальс. На танцплощадку-то не мы ходили особенно, я и в юности опасался ходить на танцплощадку, там свои порядки, а на пяточке были все знакомые.

И вот Юра влюблен был в эту девочку Юлю: девушка она стройная, такая худенькая, с хорошей фигурой. После танцев мы идем втроем. Когда проходили мимо нашей улицы Юра ей говорит:

– Ну, я пойду домой.

Она:

– Ну, иди.

Он:

– Ну, я пойду, – и он, значит, идет домой.

Он думал, что она попросит его проводить ее. Но она этого не сказала, а он был такой стеснительный. Я говорю: «А я тебя провожу» и иду с ней, не бросать же девушку одну. Думаю: «Ну, что же это такое-то? Что же он такой нерешительный-то?» Доведу ее до дому, на лавочку сядем, посидим, она мою ручку возьмет, так, пальчиком нежно погладит. Ну, я, как говорится, думаю: «Как же? Это симпатия моего брата, а я с ней сижу на лавочке?»

Говорю:

– Ну, до свидания, иди домой.

А вот он так вот робко с ней поступал, и ничего у них не получалось в смысле дружбы и любви, ну, не в таком смысле «любви», как у нас вот «лямур», «лямур» – это значит заниматься любовью в таком прямом вульгарном смысле. И вот в эти зимние каникулы, особенно в 7 классе до поступления в техникум, была ужасно холодная зима.

Когда я в школу ходил, я начал дневник писать: сшил тетрадку себе из листов, бумаги не было хорошей, какая-то серая, коричневатая бумага. Я это все сшил вместе, отец показал, как переплетать, я переплел и стал дневник писать. Почесал в затылке и думаю: «Ну, что же это в дневниках-то пишут, господи? Ну, пошел я, погулял, какие-то надо заметки, отношение к людям в этом дневнике. Кому это надо?» Никак у меня этот дневник не шел, а зимой на каникулах, когда делать нечего, думаю: «Может, про любовь написать, вставить, какую-нибудь девочку, что ли, придумать?» Ну, так я пописал-пописал некоторое время, ничего путного из этого не вышло, и бросил я писать этот дневник.

Лето в Болшево проводили замечательно: на дачах аспиранты тоже болтались, отдыхали. Они с нами, с пацанами играли в карты на берегу Клязьмы. Играют так в козла: кто проиграл, того другая пара за ноги, за руки начинают возить по траве, раскачивать и в речку закидывать с обрыва. Мы-то ладно маленькие были, а аспиранты, здоровые ребята, возьмут нас, тоже бездельники, по-моему, и размотают и так закинут, что будь здоров, на середину.

А вот когда мы выиграем, то надо этих аспирантов тоже закидывать в реку. Так вот они же здоровые мужики, мы там вчетвером, приглашали соседей их раскачать. А карточный проигрыш – это святое дело. И возьмем их, возим-возим задом по траве, и тут около берега, бывает, и не докинем, шлепнутся они туда, в грязь, выходят оттуда; и второго тоже за ноги, за руки, там уже посильнее его закинем: в воду он плюхнется, там, где поглубже. Вот так развлекались, кроме волейболов и танцев, и всего прочего.

А зимой однажды одна девочка пропала, искали ее, но так и не нашли. Не знаю как они ее искали, от ст. Валентиновка в Старые Горки вела дорожка. По этой дорожке жители Старых Горок ходили на станцию, чтобы ехать в Москву.

Вот однажды мы катались на лыжах около этой тропы с крутого берега Клязьмы. Мы один раз проехали, другой по одной и той же лыжне. Лыжи стали тормозить и на лыжне, смотрим, что-то такое зачернело – мать честная, это девочка эта. Ну, она не девочка, девушка уже, ей лет 18 было, и она мертвая. Мороз, замерзла. Оказывается, она шла с электрички, кто-то ее стукнул по голове и сумку забрал. А сумка… Что в этой сумке может быть – господи? Вот ведь какой бандитизм после войны был.

Потом, правда, навели порядок, начали шерстить, в Москву никого не пускать без прописки. Вот такие жизненные моменты как-то откладываются в душе. Мне в то время всех было жалко: то кошку жалко, собака хромает – жалко. Ну, не то чтобы я был такой, размазня-парень, целеустремленный был я по-своему.

Начались занятия в техникуме, первый урок, все собрались в актовом зале. Директор строгий мужчина все нам рассказал, как порядок, соблюдать дисциплину, занятия не пропускать, не опаздывать. В техникуме каждую дисциплину изучали в отдельном классе, аудитории были специализированные: в одной общая геология, в другой – история партии, третья – литература и т. д. Мы перемещались не как в школе, переходили из одной комнаты в другую. Директор говорит: «Вы уже все, взрослые люди». Разрешалось курить учащимся техникумов: «Курите, ребята, можно». Курите – так не сказали, но то, что курили – никто на это внимания не обращал. А я-то уже бросил курить в четвертом классе. А когда я в школу имени Сталина приехал, классная руководительница и учителя за нами смотрели и принюхивались. Если от кого-нибудь как из табакерки пахло – все, разборки устраивали. В техникуме я уже не курил, времени стоять в курилке у меня не было.

И вот начал я учиться, первый урок по общей геологии перподавательница Эсфирь Яковлевна, такая еврейка с формами. А ручки у нее такие были пухленькие, такие нежненькие, и на пальце у нее был перстень с александритом. Этот драгоценный камень особенно меняет цвет в зависимости угла зрения. Повернешь под одним углом зрения – один цвет, потом другой угол – меняется цвет. Мы думали, когда геологию еще не изучили как следует, что это его свойство естественное, зависит от настроения человека, кто его носит. «Когда у нее плохое настроение, так он вот так вот светится, когда хорошее – вот так» и определяли.

Эсфирь Яковлевна была от природы преподаватель, очень свой предмет любила и старалась эту любовь привить нам. Контингент преподавателей в техникуме был очень хороший, потому что они, преподаватели, в основном на дачах жили, и некоторые постоянно преподавали в институте, в высшей школе. Эсфирь Яковлевна – геолог, но ездить на полевые работы уже не могла.

Геолог Оболенский был солидный педагог, высокий, черный, седоватый мужчина, с большим перстнем на пальце, у него были длинные, но немного толстоватые, крепкие пальцы, покрыты черными волосиками. Весь вид у него благородный, говорили, что он из знаменитой семьи Оболенских. Он тоже преподавал геологию, петрографию, палеонтологию, все прочее. Математику преподавал Котлов, небольшого был роста, вот как Путин сейчас примерно, но такой аккуратный: костюмчик всегда шерстяной темно-серый, в такую полосочку, в искорку отглаженный, галстучек. Он прекрасно рисовал и был хорошим графиком: он многие стенды в техникуме делал сам. «Контрольная работа» напишет на доске – ну, залюбуешься, почерк красивый, приятно смотреть. Математику, мне она очень легко давалась, и от ее изучения получал огромное удовольствие: тригонометрия, синус, косинус. Раньше, когда брат учил тригонометрию, для меня синус, косинус, тангенс и т. д. были как темный лес. Что за косинус такой? Тангенс, котангенс, синусы, косинусы. А у Котлова все так было легко и просто, так он хорошо преподавал: мы, все ребята, ему старались подражать во всем: ботинки вычищены, рубашка выглаженная.

Электротехнику преподавал Спицын. Тоже такая мутотень, то есть сложности: синхронные генераторы, асинхронные генераторы, потом косинус фи, сдвиги и все прочее, коэффициент полезного действия, как соединять-разъединять обмотки, перемотки, схемы и все прочее. Но он тоже доносил это легко и хорошо, нравилось мне.

Потом еще был преподаватель по основам строительства и архитектуры из Министерства стройматериалов, видный мужчина.

Преподавали нам такой предмет: «Топливо, топки и котельной установки».

Как сейчас помню эту дисциплину преподавал высокий, лысый мужчина. Он такой добрый был вроде как. Он все нам говорил: «Вы смотрите на меня, я мягок, а внутри коготок. Я вас на экзамене буду строго спрашивать: дымогарные котлы Шухова, трехбарабанные, двухбарабанные, как они топятся?»

Оказывается, есть топки, которые могут торф жечь чуть ли не при 50 % влажности, половина воды. И вот все это придумано нашими учеными: Шуховым и другими. И вот это топливо, топки, и какие топлива существуют изучали.

Мы ему благодарны были за то, что он открыл нам политехнический музей. Часто нас туда водил и рассказывал о наших знаменитых изобретателях и ученых и как необходимо целеустремленно работать, чтобы открыть или сделать что-то новое в технике. Пугал он нас экзаменами, а когда курс закончился, он говорит мне:

– Собери все зачетки, заполни «Зачет», я распишусь.

На первом курсе литературу преподавала аккуратненькая женщина, лет, наверное, 60 или 55. Мне тогда после 50 лет все женщины старухами казались, а сейчас мне самому вон, в два раза больше, а я все вроде как молодой. Как вспомнишь – так вздрогнешь. Так вот, она была такая аккуратная, почему-то у нее на одном из пальцев одной фаланги не было.

Она всегда причесанная, всегда волосок в волоску, литературу любила и хорошо преподавала. «Евгения Онегина» знала наизусть и всех наших классиков. Она кончила Смольный институт, и один из последних выпусков. Вот прекрасный природный вкус и стиль Смольного института, старалась сохранить и привить его, чтобы мы не такие были обалдуи, а обалдуи с тонкостью души и добротой сердца. Из «Евгения Онегина» я положенные по программе отрывки наизусть знал, лишь бы ей угодить. Сочинение напишу какое-нибудь, на полтетрадки, а то и на целую: у того подсмотришь, как написать, тут спишешь – и получался такой здоровый талмуд. И вот такая жизнь началась, отличная от школы.

Я школьную зоологичку-ботаничку помню, она принесет на урок плакат под мышкой, раскатает, повесит на доску, а у нее нос был, на крысу похожий, такая она, она вся вытянутая, и скажет:

– А сейчас, ребята, мы изучим внутреннее строение крысы.

Разворачивает плакат, там крыса, разрезанная вдоль, и на картинках она булавками приколота к доске, и вот она:

– Вот, печень, почки и другие органы. А завтра мы будем препарировать лягушку.

Мы говорим:

– Как же мы это, препарировать лягушку-то будем? Они же живые.

Ну, они уже не прыгали, когда мы их препарировали. И там в этой сталинской школе еще и огород был.

Наша зоологичка-ботаничка каждому ученику огородик дала и приучала на практике изучать жизнь растений. Каждому отрезали 2 на 3 метра кусок земли, и мы на нем выращивали растения. Наблюдали, как они растут, все записали в дневник каждый день, приходилось полоть грядки, поливать огород, подкармливать растения. Потом начались каникулы, мы на свои огородики ходили совсем редко, но в августе мы вообще не ходили.

А пришел я в сентябре: мать честная, у меня все там выросло. Я их и не полол ничего, а помидоры, смотрю, лежат красные, и огурцы огромные. Всего было по пять кустиков каждого растения, какая-то репа выросла. Все овощи надо было собрать, описать и составить отчет. Так на практике изучали развитие растений и животных.

В техникуме система образования другая – преподаватель объясняет материал и после этого говорит: «Откройте тетради и пишите», диктует основные положения того, что она рассказала. И она продиктует все это, и идешь домой. Такая метода мне очень понравилась, если все пускать на самотек, никто ничего не запишет, а в памяти уже отложилось.

Через много лет я кончил институт, академию, работал и решил пойти на компьютерные курсы уже в наше прогрессивное время, в бывший Дворец культуры Всесоюзного института легких сплавов (ВИЛС) авиационной промышленности. Это был хороший Дом культуры «Сетунь», и при нем были компьютерные курсы. Вел курсы очень квалифицированный специалист, молодой, бывший военный.

Очень его методика была похожа на ту, которую использовали в техникуме. Даже слова были те же, которые вернули меня в юность. Он говорит:

– Открывайте тетради, пишите и не отвлекайтесь. Запишите по пунктам: первый – второй – третий, нажимайте такие кнопки и такие.

Перед этим, конечно, все объяснит. А записи, твердо усвоенные, использовали в работе постоянно.

В техникуме много внимания уделяли физкультуре, правда, физкультурники часто менялись. Один хороший физкультурник: он показывал фотографии, когда он участвовал в спортивном параде на Красной площади. Они там какую-то пирамиду делали. Он сам гимнаст, и на фотографии он наверху стоит, и все, чуть ли не Сталин, на него смотрят.

Спортивные достижения закончились, он запил. Поскольку специальность у него была преподаватель физкультуры, то взяли его к нам в техникум.

Он нас таскал на соревнования, в секции записывал. Я занимался в волейбольной секции, играли мы в волейбол. Наша команда участвовала в районных соревнованиях и занимала призовые места. Команда была сильная: я ударить мог, погасить, но особенно у меня получался мягкий пас, дашь Женьке Романову такой пас, он подпрыгнет и удар у него был сильный, прыгал хорошо, и как даст, все – очко.

Преподаватель по военному делу приобщил нас к стендовой стрельбе. Я занимался в Мытищинском тире, это был знаменитый, известный всему Советскому Союзу. Много выдающихся спортсменов прошли через этот тир.

При тире была спортивная секция, и мы ходили, стреляли. Первое время мне было трудновато стрелять, потому что все-таки у меня близорукость была, я не особенно мишень-то видел. А потом, когда с деонтическим прицелом стали стрелять, там угол зрения сместился, я все видел хорошо. Стал выбивать хорошие очки из малокалиберной винтовки, стреляли стандартно: то есть лежа, стоя и с колена.

Но долго приходилось ждать своей очереди, потому что пропускали вначале спортсменов, которых готовили к серьезным соревнованиям. Но все равно, чтобы пострелять, мы были готовы ждать сколько угодно.

Отучились мы первый курс в техникуме… Да, еще в футбол играли, и были соревнования легкоатлетические. Я получил третий разряд по бегу на 1,5 тысяч метров, сдал все нормы: по прыжкам и т. д…

– Уложился, – говорит мне этот, который у нас выпивал, – уложился ты, молодец, тебе надо бегать. Ты давай, бегай, я вот тебе сейчас выпишу.

Выписал значок не БГТО – будь готов к труду и обороне, а уже ГТО (готов к труду и обороне), я уже был готов к труду и обороне, и значок БГТО у меня уже был. Квалификационная комиссия присвоила третий спортивный разряд по легкой атлетике.

А я-то хотел по боксу получить разряд. Раньше, кто носил значок по боксу, их уважали и с ними не связывались. Хотя, если ты даже боксом владеешь, все равно тебе надают по морде.

Например, на танцах, на танцплощадке стоит группа ребят типа шпаны. Ты идешь и никого не трогаешь, а тебе говорят:

– Ты, баклан, иди-ка сюда. Ты что, подглядываешь?

– Да нет, я не подглядываю.

– А, ты, значит, нас не уважаешь, на нас смотреть не хочешь, рыло воротишь, – и в любом случае дадут тебе по морде.

И это элементарное приставание такое, как говорится. Или там пацан какой прилепится, скажет что-нибудь, ты говоришь: «Иди отсюда». Тут выходят из-за угла здоровые ребята, двое-трое, говорят: «Ну, что ты маленьких обижаешь? Хочешь по морде получить?» «Да ладно…» Ну, дадут тебе пинка, а то и могу в рожу заехать.

На танцы я ходил несколько раз, а потом меня отвратило, потому что, во-первых, стоишь, девушка, которая тебе нравится, с девочкой какой-нибудь разговаривает. Ты думаешь: «Сейчас я приглашу ее, а вдруг она скажет: «А я танцевать с тобой не буду» – и все, и тебе будет плевок в душу. Думаю: «Зачем мне это надо? А, может, она тоже хочет, чтобы я с ней потанцевал, кто ее знает?» А там какая-нибудь симпатичная девчонка, выделяющаяся, ты к ней подъехал, допустим: «Можно вас пригласить?» Она: «Да, пожалуйста, давайте потанцуем». Значит, танцуем, а потом после танцев тебя встретят двое-трое, скажут:

– Ты что, это же наша девушка, а ты что к ней клеишься? Ты больше так не делай, а то мы тебе ребра подогнем.

И вот думаю: «Зачем мне ходить на эти танцы, чтобы тебя изуродывали?»

И я начал учиться, и при этом прикинул, что на третьем курсе техникума, мне год отсрочки от армии дадут, а потом, как только закончу, заберут в армию. И я думаю: «Ну, ладно, техникум кончу, а после армии три года потеряю».

Мне сосед говорит:

– А что ты волнуешься? Ты даже можешь геологом не работать. После армии пойдешь в военное училище и будешь военным, как ты хотел.

Раньше уважение было, к военным, государство тебя обеспечивает, форма, женюсь. Женюсь-то, я и не думал об этом: женюсь – не женюсь, это меня как-то не волновало. А вот пристроиться к какому-то котлу – это было более интересное занятие.

И я учился всем наукам, которые нам положено знать: геология, палеонтология и многое другое, и постепенно моя специальность начала нравиться.

После первого курса была геодезическая практика: полигон разбивали, теодолитом углы мерили, расстояние – строили планы и чертили карты. А осенью меня вызывают к директору, и он говорит:

– Ну, вот геодезист приехал. Вот с той стороны железной дороги нам выделили участок под техникум, и мы будем там строить здание, а то совсем у нас тут здесь мало места.

Даже как мы в тесноте такой учились-то? Комнаты были все-таки маленькие, но и группы небольшие. Ну, вот:

– Мы тебе поручаем ответственное задание: будешь у этого геодезиста записатором.

А я еще не знал, что такое записатор, какая такая должность. Ну, вроде так «шестеркой» при нем, помощником, я так понял. Ну, и вот утром, значит:

– Приходи на место работы к 9 часам.

Я – все, как штык в 9 часов на участке. Геодезист пришел с прибором, у специалистов он инструмент называется: значит, ящик, тренога, рейка с делениями. Я-то геодезию эту изучал, все знаю, за барином (так мне он казался) ящик таскаю, треногу и рейку. Рейку поставим на угол полигона, он в теодолит посмотрит, по дальномеру определит расстояние, потом расстояние еще, правда, все перемерили, мерной лентой, стальной лентой.

И он все это записывает, углы, круг, взгляд назад, взгляд вперед, круг слева, круг справа – все, как положено – опытный, лысый такой геодезист. И мы разбили все: квадраты всякие разные, внутренние и внешние, фундамент, все разложили. Когда основные вешки расставили, я сидел на ящике, он мне диктовал замеры, я записывал в журнал.

Сейчас-то как? Ох, как шагнула техника – вообще. Как-то иду я смотрю, геодезисты с теодолитом работают, подошел и говорю:

– Как это ты вот ничего не записываешь?

Он говорит:

– Да вот так, все в компьютере. Я вот только беру отсчет, и все, координаты, они сами в компьютере, по спутниковой связи соединяются, и никаких тут не надо записей. Приеду, вытащу карту памяти из теодолита, вставлю в компьютер, и компьютер нарисует весь этот полигон.

Вот так шагнуло, все автоматизировано, качество стройки повысилось, и технологичность, и все прочее, а романтика исчезла.

Раньше египетские пирамиды сделаны были без компьютеров, а Кельнский собор, строители обходились одной мерной веревкой: отвесом и угольником. А ученые до сих пор гадают, как древние строители могли такими примитивными инструментами так точно построить.

За работу геодезистам заплатили. Это был мой первый заработок, все маме отдал. После техникума не ездил на эту площадку, посмотреть, построили там техникум, или, может быть, ничего там и нету. Я не люблю посещать места прожитых лет, романтика, шарм детства исчезает.

Ну, ладно, вот так и время шло. Ходил я с дачи на электричку в разные сезоны года и наблюдал, как меняется природа: осенью идешь – так мне нравилось. В Москве в городе такого не увидишь, а в Подмосковье эта осенняя красота, как у Левитана на картинах «Золотая осень». И вот эта золотая осень, она действительно была золотая: все деревья такие разноцветные, и каких только оттенков листьев нет: от коричневого до золотистого. И вот идешь от станции: воздух прозрачный, чистый, осенний. Природа переходит в другой этап существования, увядания. Это вызывает грустные мысли о краткосрочном цветении.

Все у меня нормально, учусь, стипендию получаю, а вот тоска появляется осенью, и идешь по этому золотому лесу, и так грустно, что вот все скоро вся эта красота исчезнет, листья опадут. Вот Ив Монтан поет песню (поет по-французски), «Мертвые листья». Я, может быть, это к своему воспоминанию сделаю подборку песен, которые отражают мое настроение.

В конце первого курса сдал экзамены без проблем. Особенно поразил преподавателя немецкого языка, когда в школе учился у депутата Верховного совета, она нам так вдолбила, столько сумела в нас вложить, что я сдавал экзамен по языку с удовольствием. Наша преподаватель в техникуме никому пятерки не ставила, а мне пятерку поставила.

На учебу ездили на электричке без билета, на билет денег не было, бедная уж очень семья у нас была: четверо детей, а отец один работал.

Мама, чтобы как-то облегчить жизнь козу завела, огород посадила: огурцы, помидоры, морковь, свекла.

У нас в Горках шпаны хватало. Особенно выделялись двое: один по Риголетто, а другой Швейк. Рожи такие противные: один – этот Риголетто Армандо Горгун был сапожником. А второй – этот Швейк, со слюнявыми губами такой же, шпана местная.

Мы даже сцепились с этим Риголетто. Отец однажды с работы возвращался, он любил как выпьет изобразить из себя героя: то он участник взятия Берлина, Рейхстага. Война уже закончилась, а он все никак не мог угомониться. Зашел по дороге домой в закусочную, их называли по-разному: то «Американка», то «Голубой Дуунай», то «Шалман». В этой забегаловке стойка, пиво на разлив, водка 150 г, бутерброды закусить. Ну, отец зашел в эту «Американку», выпил водки, там сколько закажешь: 150 грамм можешь заказать, а то и 200.

Риголетто со Швейком тоже зашли: в сапогах, в «прохарях», как говорили раньше, кепочки маленькие с пуговкой, козыречек, пальто с белым шарфом на шеи. Мы стояли с ребятами рядом с этим заведением. А отец нас увидел и распоясался, хвост распустил перед мужиками:

– Да я такой известный человек, Есенина начитался, «А Москва кабацкая…», – и возомнил себя Есениным. Есенин-то колобродил, как напьется, так начинает выкидывать номера, хотя поэт был наш, рязанский. Ну, это, как говорится, «русская болезнь». – А ты, Риголетто, Горбун, иди отсюда, – отец даже не знал, что это его такая кличка.

Они его тогда схватили за пальто и хотели бить, а он, значит, пальцы в рот засунул, и у него не свист получился, а вот фью-фью, и вот услышав такой свист, мы должны налететь и устроить драку.

Мы, конечно, не налетели, зачем устраивать драку? Мы зашли спокойно в пивную, я говорю отцу:

– Давай, давай, пойдем отсюда. Не надо тебе связываться, – и я увел подальше.

Они на меня стали кидаться, а мужик вступился:

– А что вы к нему-то лепитесь? Он же вам ничего плохого не сделал.

Мы мирно разошлись, а я знал, что у этой шпаны за голенищем финка, и кончится могло не так благополучно.

Другой случай. Мама говорит:

– Иди, хлеба купи, – дала мне в руку деньги, это я еще в школе учился. Иду, а эта шпана мне:

– Ну-ка, иди сюда.

Я говорю:

– А что?

– Ну, иди сюда. Что это ты в кулаке зажал?

Я говорю:

– Вот, за хлебом иду.

– Давай сюда твои деньги.

Я говорю:

– А хрен на рыло вам не надо?

Они:

– Ты смотри, что-то ты образованный какой-то.

Я говорю:

– Ничего не отдам, никаких денег вам, еще не хватало.

Пошел, купил хлеба, но они уже ко мне не приставали. Надо знать, как повести себя в той или иной ситуации. Я тогда гирю поднимал 15 раз, правда, боксом не занимался, а мог хлестануть один раз в челюсть. Ну, они, конечно, мне бы накостыляли, даже думать нечего, но на это непросто решиться.

Мама Севы Воробьева была дочерью академика, на даче выращивала клубнику, рассаду, продавала у магазина. Из-за этого муж и дети к ней пренебрежительно относились. Она тоже была врач, на даче по специальности не работала. Сидит у магазина на скамеечке, овощи и разную рассаду продает. Домашние якобы дворянского происхождения, а мама – торговка, хотя дворянского происхождения была их мама.

Мы с ней дружили, я приходил к ним в гости, она меня накормит чем-нибудь, компот варила очень вкусный, сливовый компот. Мы с ней чай пьем и обсуждаем все наши проблемы. Еще ходил к ним, чтобы книги взять из библиотеки академика Соловьева.

Сева по молодости, когда он учился в лесотехническом институте, выпивал. Его мама говорит:

– Идите, в театр Вахтангова, сходите на спектакль, – и даст деньги на билеты, Севка говорит:

– Ладно, иди ты, купи себе билет, а деньги на мой билет мне отдай. Я тут чего-нибудь выпью, а ты мне сюжет расскажешь содержание спектакля.

И вот я, значит, пойду, посмотрю чего-нибудь, я уж не помню, что там шло в это время, ему расскажу.

Мама его дома спрашивает:

– Да, были, были, – а он, значит, вместо театра употребит, эти деньги, на выпивку, а маме содержание спектакля расскажет в деталях.

Она его спрашивает:

– А какой артист-то играл?

– Не очень он мне понравился.

Она удивлялась:

– Такой талантливый, мой любимый актер.

Время шло вперед, его не остановить, а некоторые моменты жизни остаются надолго в памяти. Я вспоминаю Аиду – испанку, которой я нравился. Такая она была трепетная, чувственная девочка: чуть за руку возьмешь – она вся напрягается. А за талию обнимешь, сразу к тебе прижмется. Испанки, они отличаются от наших девочек по темпераменту.

Потом еще одна, Марина, была застенчивая девочка, а встретил я через пять лет, она превратилась в шикарную девицу, а я этого тогда не разглядел.

Но вернемся в техникум. Ездим на электричке, контролеры нас гоняют, ловят.

И мы приловчились: раньше двери в вагоне открывались настежь, не так, как сейчас: закрылись – и не вылезешь никуда. А тогда дверь можно было открыть, и когда идут контролеры, мы открывали двери, между вагонами лестница была, мы старались садиться, где такая лестница была, и ухитрялись с дверного проема ногой на лестницу шагнуть и на лестницу залезть. Контролеры пройдут – на очередной станции с этой лестницы слезешь. Рисковали, конечно, а контролеры: никакого сочувствия, знали, что студент бедный каждую копейку экономит. Нет, «Давай билет и все», пристанут, могут и забрать, как нас тогда всех забрали и держали часа три. Милиция выясняла, кто мы такие. Чего они нас мариновали?

Этот случай произошел, когда мы после первого курса практику проходили – геологическую экскурсию по Подмосковью. Проводил эту экскурсию наш уважаемый Обаленский П. Г. Он Подмосковье прекрасно знал, не только геологию, но и историю дворянских усадеб.

Один участник гражданской войны, когда мы отмечали 50-тилетие советской власти, просил обработать его мемуары. В них он с гордостью писал, как они в Крыму по указанию местных властей расстреляли всю совершенно безобидную, невинную княжескую семью. Говорили, что он из князей. В наше время потомки князей редко попадались. Дворян-то во время революции хорошо подчистили. За одно слово «князь» уже можно было к стенке поставить.

Эти экскурсии были очень интересные и охватывали практически все подмосковные месторождения строительных материалов: известняки в Подольске и в других местах, Люберецкие пески, кварцевые, чистые, хорошие эти месторождения, кирпичные глины и многое другое. Изучали общее геологическое строение Московской области, остатки фауны: например, в юрской глине очень много белемнитов – «чертовых пальцев». Вот эти «чертовы пальцы» встречаются в Подмосковье везде. Руководящая фауна для определенных слоев. Руководящая фауна – это фауна, которая определяет определенный возраст, когда эти животные только в этом месте жили, а потом вымерли. По ним определяют относительный геологический возраст.

Оболенский П. Г. нас возил по всему Подмосковью и рассказывал геологию, строение русел рек, а вот это терраса пойменная, надпойменная, вторая и так далее. Историю рассказывал многих подмосковных городов: Подольска, Серпухова, где обнажения пород можно наблюдать в карьерах.

По итогам мы написали отчет, в котором все изложили как следует. После практики геодезической и геологической наступили каникулы, которые пролетели, как один день, и снова начались занятия.

В техникуме была самодеятельность. Поскольку нам было по 17–18 лет – время любви. Мы очень оперетту любили. Девочки некоторые талантливые очень хорошо пели, и парни, у которых голос установился, пели баритоном.

Особенно популярны были арии и дуэты «Сильва, ты меня не любишь! Сильва, ты меня погубишь». Я тоже участвовал в самодеятельно сти.

Женька Романов был председателем месткома, он меня определил своим заместителем, поскольку мы в одной волейбольной команде играли, и я хорошо пасы давал ему, а он забивал, и все у нас ладилось. И он сказал:

– Это ты будешь у меня замом по профкому.

Я говорю:

– Зачем же я буду замом-то?

Он говорит:

– Что я один за всех буду работать? Ты будешь помогать.

Я ему помогал. В кладовой профкома я обнаружил целый струнный оркестр, инструменты для струнного оркестра, басовые большие балалайки, домры, мандолины и т. д. Домра бывает маленькая и большая. Женька говорит:

– Раздай инструмент желающим домой, а когда найдем руководителя, организуем струнный оркестр.

Я взял себе средненькую, маленькую домру – пикколо называлась. Я на этой пикколо пытался научиться играть, но поскольку преподавателя не было, и не было времени особенно тренироваться. Я научился на ней кое-что играть, но виртуоза из меня не получилось.

Хотя у нас скрипка в семье была. Мы ее купили в Омске во время денежной реформы. Меняли деньги не просто одни на другие, а по определенному курсу. Во время войны было много подделок этих денег и заработанных нечестным путем.

Вот политбюро под руководством И. В. Сталина решило провести денежную реформу поменять старые деньги на новые 1:10. Приняли постановление и провели реформу за десять ли пять дней. Государственная машина работала, как часы. Сейчас президент такой огромной страны решает, почему возросли коммунальные платежи, ручное управление, делать что ли ему нечего, а значит, государственная машина несовершенна и должным образом не работает. Нет идеологии – нет государства. В общем, началась реформа, и мы с отцом пошли в магазин последние деньги истратить. В магазинах шаром покати. Купили сковородку и разливное вино. Такая сковородка глубокая, как сотейник с крышкой. Отец купил вина, налил его в сковороду, сколько можно было, у нас посуды не было никакой. И вот мы с этим еле-еле ее донесли, чтобы не расплескать. А еще мы скрипку купили. Отец играл немного. И мы все на ней играли: «Во поле береза стояла».

Ну, и на домре я играл простые мелодии, частушки. Все делалось для того, чтобы приобщить нас к культуре и к знаниям. А тот, который нам преподавал котельной установки, был добрый и интеллигентный человек. Он нас часто в политехнический музей водил, и не только технику показывал, но и открыл для нас библиотеку музей, в которой можно брать книге по технике и по культуре. Потом это мне все очень пригодилось.

Кроме общей геологии, минерологи, палеонтологии, методике разведки месторождения преподавали технологию изготовления строительных материалов. Этот курс вела у нас молодая полька. Такая всегда подтянутая, с хорошей фигурой и, казалось бы, вроде девчонка-то совсем, но такая строгая. Шутки с ней никто не мог себе позволить. А у нас же уже ребята здоровые стали, совсем взрослые. Женщины их уже привлекают. Вот эта полечка очень многим нравилась. Мне всего лет 15 было, соседка приходила снизу замужняя, она все так на меня посматривала, а я на нее смотрел сзади, думал: «О, какая у тебя возбуждающая попка!»

Окончили мы второй курс успешно. После второго курса распределили нас на производственную практику, в геологическую партию. Поскольку этот техникум специализировался на строительных материалах, то их вся геология относилась к минеральному сырью для производства строительных материалов.

Мне раньше казалось, ну какая там наука, геология этих глин, песков, известняков и прочего. Все осадочные породы гладко, ровно и никакой тебе магматической деятельности, никакой тектоники. Ан нет, оказывается, очень серьезные требования и к глинам, и к пескам, и к извести.

Вот для того, чтобы я понял, что геология это не сладкий мед, распределили меня в Батецкую геологоразведочную партию, которая для Ленинграда разведывала месторождения известняка на бутовый камень. В этих местах известняки Московской синеклизы выходят ближе к скандинавскому щиту практически на поверхность. Задача Батецкой партии была определить запасы известняков, для этого пройти горные выработки (шурфы, расчистки), пробурить скважины и отобрать технологические пробы для определения механических свойств этих известняков.

Начальником партии была молодая женщина Раиса Кривец, и перед отъездом из партии она мне подарила открытку. Я в речке рыбу ловил, В открытке она написала: «Замечательному человеку и горе-рыболову от Раисы Ивановны Кривец».

Но вначале до этой открытки мне пришлось попахать. Приехал я на практику, пришел в контору.

Раиса говорит:

– Иди, ищи, где будешь жить у какой-нибудь тетушки. Рекомендуем тебе сходить к одной вдове, она квартирантов принимает.

Я пошел по указанному адресу, посмотрел. Обычный крестьянский дом. «Да ничего, – думаю – проживу».

Я говорю хозяйке:

– Но меня же надо кормить.

Хозяйка:

– Да, будем кормить, что мы сами едим, так и тебя будем кормить. У нас разносолов нет.

– Ну, конечно, что уж тут говорить-то.

Поселился у этой хозяйки, жили они вдвоем, взрослая дочь была.

До станции Батецкой мы ехали через Ленинград, нас двое и девочки, которые со мной потом в институте учились, но ни одна из них мне не нравилась.

Они говорят:

– Пойдем смотреть белые ночи.

Вот пошли мы погулять: Казанский собор, Исаакиевский, Невский проспект, Марсово поле, Зимний дворец. Обошли весь исторический центр. Белые ночи – особое удивительное поразившее меня явление, будто освещение есть, а вроде как его и нет. Таким каким-то рассеянным сказочным светом все освещено, все дома кажутся нереальными. Как будто рассвет что ли или закат, Пушкин написал: «Закат встречается с зарею». Но освещения такого не бывает ни на закате, ни на заре.

И очень меня поразил сам город, оригинальный своей архитектурой соборов, дворцов. Прожили мы в общежитии Западного отделения «Мосстромтреста» одну эту белую ночь, а утром уехали к месту назначения. Приехал в партию, устроился с жильем и пришел в контору. Та добрая женщина Раиса Ивановна:

– Ты, голубок, мол, будешь копать шурфы. Вот тебе точка, бери инструмент и копай.

Вывели меня на точку, и начал я копать этот шурф. Немножко покопал-покопал, смотрю – а там уже камни пошли, прокопал, может быть, метр и уперся в камни. Я эти камни кайлом слегка расшерудил немного, наковырял этих камней и думаю: «Ну, еще только начало же дня, как же я тут буду далыпе-то долбать». А оно не долбается. Там уже коренные породы пошли. Я:

– Ну, хрен с вами.

Я тогда в этой луночке постелил сенца и вздремнул. Вечер пришел, Раиса говорит:

– А чего ты ничего не выкопал?

Я говорю:

– А там же коренные породы.

– Да, действительно, как же, зачем же тут копать, когда тут и так видно, что они выходят на поверхность, считай. Завтра я тебя на другую точку поставлю, расчистку надо в овраге сделать.

Расчистка – это когда почвенно-растительный слой расчищаешь, чтобы коренные породы было видно. Где-то после обеда пришла Раиса с сумкой своей полевой:

– Ну как у тебя тут?

Я говорю:

– Вот расчищаю.

Она меня своими расспросами отвлекла, я кайлом как дал себе выше колена. Сейчас до сих пор шрам остался, но я и виду не подал никакого абсолютно. Я чувствую, что у меня по ноге кровь течет, только я думал: «Когда ж ты уйдешь-то, Господи, начальник?» Она постояла еще немного и смотрю, ушла, я поднял штанину, посмотрел – у-у-у, перевязал платком носовым и пошел. Все зажило. Все было прекрасно.

А в воскресенье… ждешь-ждешь это воскресенье, чтобы не работать. Раньше в субботу тоже работали.

Потом спасибо евреям добились, чтобы в субботу не работать. Они по своему талмуду не должны работать в субботу. В выходной день на озеро ездили, но там рыба не клюет, но хоть тресни. Наверно, мы не знали, как ее ловить. Рыба в озере была.

Кто-то предложил, давай ее потравим немного борной кислотой. Закатали кислоту в тесто, разбросали, подействовало через некоторое время, всплыли, боком довольно крупные рыбины. Мы к ней только на лодке подъедем, хотим ее рукой взять, а она хоп – и ушла. Сачок надо было иметь. Она, говорит, заснула, а потом она очухается и уплывет вообще.

На практике был парень из нашей группы. Его определили на буровую. Старые буровики любили над молодыми людьми подшутить. У нас говорят, клемальера сломалась, иди принеси со склада, а кладовщик знал эти штучки, положит в ведро старых железяк, он и несет км два на буровую. А эти наставники хохочут, как говорится, изучал бурение.

Приехал настоящий пароходчик седьмого разряда с молодой женой. Раиса хотела и меня на буровую поставить, но в это время мы должны были пройти глубокий шуфр и отобрать технологическую пробу из чистых известняков. А взрывать известняк нельзя, потому что, если взорвешь, механические свойства нарушатся, и будет непонятно, можно его в строительстве применять, или он развалится, как песок.

Поставили меня к этому проходчику воротовщиком. У него седьмой разряд, у меня – второй. Месяц отработал, посчитали, получил получку я ровно три рубля, а остальные деньги он загреб. А что делать? Практика, хвост не поднимешь. В общем-то справедливо, все равно у меня сил не было, чтобы копать, как он. Он всю жизнь копал, проходчиком работал, а до этого был золотарем.

Я думал, что он золото искал, а, оказывается, он выгребные ямы туалетные чистил и в бочку черпаком заливал, наливал, а лошади отвозили в определенное место и выливали все эти нечистоты. В Петербурге, не где-нибудь. Не везде до войны канализация была. Были и такие места. В народе этих ассенизаторов золотарями звали.

Говорят, что бывает, когда заливают дерьмо, смотрит мужик, а там золотое кольцо. Кто-нибудь уронит в человеческие испражнения что-нибудь дорогое, кто ж туда полезет искать его, а ассенизатор находит. Вот и стали их звать золотарями. Так вот этот золотарь потом стал пароходчиком работать. Здоровый пожилой мужик, а жена у него молодая. Они комнатку сняли в доме, жили, и он работал, получал он прилично. Поскольку я у него был воротовщиком, я поднимал огромные глыбы известняка, а мы дошли до коренных отложений, проходчик сидит внизу, а я на поверхности.

Чтобы ворот не пошел в обратную сторону, и глыба не упала проходчику на голову, было устройство: хроповик с собачкой. Иногда я эту собачку снимал. А он говорит:

– Твою мать, одень собачку и все.

За нашей работой смотрел десятник. Ох, как я ему завидовал этому десятнику. А десятник – это бугорок, от рабочих чуть повыше, но он нихрена не копал сам-то. И вот он ходит и учитывает наш труд. Делать ему нечего, ходил, гулял. В овраге клубника росла дикая, и он натрескается этой клубники и ходит. Он не был привязан к шурфу, мог свободно ходить.

Принес он однажды фибровку, каску одел рабочему на голову, как даст для испытания лопатой по голове. Рабочий рухнул на отвал. Оказывается, он ударил рабочего просто по голове, не затянул внутри каски шнурок. Я ему очень завидовал, потому что я от этого воротка, как пес на цепи, никуда.

Вот приходила жена проходчика с патефоном, поставит патефон, заведет пластинку, там Лещенко или Вертинского. Того Лещенко, не нашего сейчас. И вот «Утомленное солнце» (Поет.). Я думаю: «Эх, отвести бы тебя куда-нибудь, утомленное твое сердце в кусты». Но я не позволял себе такого.

Однажды я его чуть не пришиб, своего напарника. Хорошо, вовремя сориентировался и в рукавицах был. У меня бадья пошла назад, а собачку-то я отсоединил. Я потом схватился за трос, трос тут на полок прижал его ногой, и эту бадью остановил. Хорошо, она пустая была. А проходчик вверх посмотрел, а бадья уже в него летит, подъезжает, он в сторону, в угол зажался, а бадья остановилась у него над головой. Ой, как он меня ругал:

– Подними меня, я тебя сейчас убью.

Я:

– Ну, это хрен, подними его.

Я наоборот взял и трос весь вымотал, пока он остыл. Потом его вытащили, жена пришла с обедом, мне тоже есть давали. Работали мы с ним дружно и хорошо. Только разделение труда было неправильное. И вот у меня такие руки стали от этой работы крепкие, грудь сталь помощней. Хотя трудно меня представить сейчас, потому что у меня кроме мощного живота ничего не осталось от могучих мышц.

Сегодня 16 марта 2013 г., суббота. По Масленице – это шестой день Масленицы, и сейчас еще идет Масленица, все должны каждый день есть блины. Каждый день масленицы строго расписан, сто делать в этот день. Вот вчера я про Масленицу ничего не говорил, пятница как-то у меня проскочила, а сегодня я расскажу и про пятый день Масленицы, и про шестой. Пятый день, это, значит, вчера было, тещины вечерки называется, гостевой день, это вот зятья угощают своих тещ блинами. Я свою тещу, вообще говоря, иногда на масленицу, на блины приглашал, но так, чтобы привязывать обязательно вот к такому масленичному дню, в советское время это не особенно было принято.

Приглашали всю родню, просто к обеду. Значит, вот раньше было как? Зять обязан был с вечера лично приглашать тещу, а потом утром присылать нарядных посыльных, которые их зазывали в гости. Но это было, как говорится, давно. А девушки выносили миски с блинами на голове, и шли к катливой горке, это такое место, где девушки встречались с парнями и катались на санях. Если которая девушка нравится парню, парень этот старался раньше всех у нее отведать блинков. Ну, и так далее.

А вот сегодня уже шестой день Масленицы. Это суббота перед прощеным… Как оно называлось? Прощеное воскресенье. Но это мы завтра поговорим про прощеное воскресенье. А сейчас уже Масленица постарела, и уже готовятся к ее проводам. Шестой день называется «золовкины посиделки». Это золовка, кто она там, я уже сейчас и не помню, кто она, кем кому приходится, ну, золовки – это, наверное, сестры жены молодого парня в семье, и вот эти золовкины посиделки.

Это молодая невестка приглашала к себе своих родных сестер, как говорится, они были ее мужу золовки. Если вот они были еще в девушках, тогда невестка созывала своих старых подруг-девиц, а если были выданы замуж, тогда она приглашала родню замужнюю. Новобрачная невестка, она должна подарки дарить золовкам этим. А вечером сжигали уже… Ну, говорят сейчас, что это Масленицу сжигали, а вроде не так, не Масленицу сжигали, она олицетворяла не Масленицу, а зиму, и вроде, как говорится, все, прощай, зима, наступай, весна.

Вот вчера Марина пришла и говорит, что еле-еле проехала через Москву. Вчера еще было сухо, а сегодня вечером такой снег повалил. До этого снег всю Европу завали, и этот циклон пришел к нам.

По-моему, раньше не было таких больших, мощных циклонов. Что-то с Землей-то случилось… корежит ее.

На стоянке снега столько выпало, что Марина въехала в гараж с большим трудом, домой пришла, злющая, ругается на меня, будто я ей снегу насыпал.

Вот Иоанн Кронштадтский как говорил? Если Господь тебе посылает испытания, какие-то трудности, ты должен смиренно их переживать, потому что Он тебя, как говорится, приучает к страданиям, чтобы ты ценил жизнь лучше. А Марина пришла, и такой устроила нам разгон. Я ее понимаю, как она устала от этих пробок. Но она скоро утихомирилась, как всегда. Мы на нее не обижаемся, в Москве поездки на машине кого угодно выведут из себя.

Сегодня суббота, в эти золовкины посиделки, а Марина с мамой должны ехать проходить техосмотр машины, а на меня обиделась. Она, когда проходить техосмотр, всегда нервничает, как я.

А вот Масленицу-то Петр Первый узаконил, так же как и Новый год – указ издал. В Европе были карнавалы, а он придумал, что вот Масленица у нас будет, это то же самое, как карнавалы в других странах, только зимой. Но карнавалов, как в теплых странах, у нас не получилось. Там девчонки чуть ли не голые веселятся и танцуют, и там крутят своими животами. А у нас, если девчушка будет так танцевать при народе, то ее замуж никто не возьмет.

У нас Масленица, торжества со снегом связаны. Суриков на картине «Взятие снежного городка» красочно изобразил одно из таких развлечений. Одни ребята сделают крепость из снега, а другие на конях ее берут штурмом, а защищающие крепость березовыми прутьями отгоняют лошадь, чтобы она испугалась и не сломала этот снежный городок.

Другое развлечение – катание с гор, шумное, веселое, красивое зрелище, все нарядно одетые, с розовыми пышущими здоровьем лицами. Бывший мэр наш, Лужков, в День города устроил праздник – карнавал на западный манер – тут дожди идут, холодище собачий, ветер в сентябре месяце. Ну, это что за День города? Не в сентябре же Москва основана. Ну, в общем, такое предисловие сегодняшнее мы закончим, потому что нас ждут наши мемуары, воспоминания.

Остановились мы, насколько я помню, на моей первой производственной практике. Я копал эти шурфы, и вот тогда я понял, что такое труд рабочего. С утра до ночи ты около этого шурфа, никуда, никуда не отойдешь. Ну, там работа до шести, но ты можешь и до двух работать, но что ты заработаешь? Работа сдельная. Придет десятник, замеряет – а, все, 3 рубля заработали на двоих, на такие деньги ничего не купишь. Но бутылку белоголовой водки можно было купить на двоих, 3,17, что ли, она стоила, или 2,86, с красной головой считалась просто водка неочищенная, а цвет головки определялся тем, каким сургучом пробка была залита. Привязанный ты к этой работе как раб кандалами. Поэтому недаром говорится «сбросить цепи пролетариата», это же не в прямом смысле.

Вот я потом был в Браззавиле, это столица Демократической Республики Конго, там памятник стоит черный, он не черный, сам памятник-то, а мужик здоровый, коренастый черный негр, руки вверх поднял, а у него на одной руке остатки разорванных цепей. Порвал кандалы и освободился. И я думаю – когда же с меня эти кандалы-то сорвут, чтобы я мог освободиться от этих шурфов, как этот черный раб. Неравенство между людьми я почувствовал особенно остро. Вот наш десятник, невелика персона, а он ходил вольготно куда хотел и вызывал у меня, как говорится, отрицательные и завистливые чувства.

В это время, когда я был на практике, появился у нас в прокате трофейный многосерийный фильм «Тарзан». Как нам хотелось этого «Тарзана» посмотреть.

На хуторе, где мы работали, кино не показывали. Для того, чтобы посмотреть этот фильм, надо было идти в соседнее селение довольно далеко. Посмотрели мы первую серию, очень нам фильм понравился. Назад я возвращался один где-то около часа ночи.

Я после работы очень устал, присел на бугорок вроде, и заснул. Просыпаюсь, Луна светит, все кругом освещено, такое полнолуние, а кругом кресты, крест на кресте. И я думаю – мать честная, куда же я зашел-то ночью? Оглянулся, смотрю, я на кладбище пристроился, на заросшую травой могилку голову положил, и так спал. Ну, я же работал физически, у меня было только две мысли – поесть, поспать, и больше ничего. Говорят, физический труд очень полезен, а вот отупение полное от этого физического труда. Бадью только поднимаю и опускаю целый божий день, туда-сюда, туда-сюда, и все, майна, вира. Конечно, мышцы у меня стали крепкие, и появилась в них сила. Я даже одной рукой мог выкручивать груженую бадью, или огромные монолиты известняка.

Так вот, и проснулся я среди этих крестов. Даже меня как-то в дрожь ударило – думаю, как же это я на кладбище-то раньше времени оказался? Ну вот. Да, встал, рассвело, хожу и много крестов и пирамидок с красными звездами. На пирамидке написано – красноармеец такой-то, солдат такой-то, убит тогда-то, и все расписано на этих могилах. И меня поразило, это в каком году, в 1952-м, я был на практике-то, похоронены солдаты через шесть лет после войны.

Оказывается, война не закончилась, воевали активно лесные братья, националисты. А они не жалели советских солдат, а там были ребята не только русские, но и парни из других республик, стреляли из засад. Не нравилось хуторянам, что после войны опять они в Советском Союзе оказались. И вот чего они хотели, мы потом-то и увидели по истории, чего они хотели. Много солдат побило. Сейчас говорят: «Вот репрессии там были, туда, сюда». Откуда-то цифры берут, насчитали 3 миллиона.

Но как же поступать с этими братьями лесными, целоваться с ними, или устроить тут под носом у нас суверенное государство? Хотя они никогда суверенными не были, эти прибалтийцы, то их оккупировали шведы, с этой стороны финны, там немцы, Пруссия, западная часть побережья Балтийского моря. Вот Латвия (Курляндия) похожа на немцев и говорят как немцы, «йа, йа», а эти, литовцы, они похожи больше на поляков, Речь Посполитую никак не забудут, а Эстония, она больше тянется к финам. А теперь они выросли в Советском Союзе и добились под чутким руководством перестройщика Горбачова М. С. независимости. Я задумывался над этим, откуда такие молодые ребята, солдаты и что они убиты. Репрессированных подсчитали, а сколько молодых людей побили всякого рода националисты и те, которые в войсках СС воевали, никто не считал.

Вот насмотрелись мы этого фильма «Тарзан», у него там подруга Джейн появилась и мальчик лет 10. На хуторе с мальчиком одним мы рыбу ловили. Он мне говорит:

– Ты на хуторе будешь Тарзаном, а я буду мальчиком. Нам только не хватает Джейн. Но мы тебе кого-нибудь найдем.

В деревню из Ленинграда приезжали летом, молодые девочки отдыхать к своим бабкам. Вечером ходили на танцы под гармошку. Одна девушка была очень красивая. Мне нравились вообще брюнетки, блондинки как-то меня не привлекали, потому что сам я тогда, я раньше-то был блондин, не блондин, а волосы были цвета спелой ржи, или пшеницы. Девушка эта, как казалось, мне симпатизировала. Этот пацан говорит:

– Вот нашел тебе подругу, она будет Джейн, эта девушка, а я буду мальчик, а ты Тарзан, смотри, как ты раскачался, здоровый парень.

Вот мы стали думать, как с ней подружиться. Пацан говорит:

– Да я вас сейчас познакомлю, дело несложное.

Познакомились, стали разговаривать обо всем. Было ей лет 16–17. Глазки у нее были очень красивые, стройная, спортивная фигурка. Она как-то мне говорит:

– Вот ты геолог, (они нас все геологами считали, хотя я был проходчик второго разряда, ниже нет), я знаю, одно место в лесу, там есть камень, а на камне отпечаток человеческой ноги. Если вы хотите, мы пойдем, я вам покажу этот камень, может, ты, как геолог, и разгадаешь тайну этого отпечатка человеческой ноги.

Мы собрались в субботу, в этот день работали мы до обеда. После обеда пошли мы втроем. Тарзан, Джейн и этот мальчишка в лес, как по фильму в джунгли. Ходили и, действительно, нашли валун.

Там этих валунов после ледника кругом огромное количество, говорят: «Камни из земли растут». Крестьяне их каждую весну собирают, делают забор из этих валунов, маленьких, больших, а они на следующий год опять вылезают из земли, как будто они из земли как грибы растут.

Осмотрел я этот валун, и, вроде, действительно нога человека отпечаталась на этом камне. Снял я сапог, приложил, и моя ступня один к одному уместилась в этот след. Я внимательно обследовал валун, даже молотком отбил кусок. Меня это очень озадачило. Говорю:

– Я этот образец возьму с собой, поизучаю, на известняк не похож, скорее всего, магматическая порода.

Но дело было, конечно, не в том, чтобы узнать происхождение этого отпечатка, а то, что этот след нас как-то сблизил, мы стали чаще встречаться, разговаривать, она рассказывала о своих интересах, жизни в Ленинграде. Она мне даже адресок в Ленинграде дала, говорит: «Пиши, если чего». А этот пацан говорит:

– Вот все получилось. Ты Тарзан, у тебя подруга Джейн, а я мальчик, сын.

У меня руки стали такие сильные, что однажды лестница стала падать, я ее удержал, так что у меня руки затрещали, и я ее медленно положил, а то бы она на голову-то упала тому, кто рядом стоял и не видел, что она падает.

Время шло, моя практика начала к закату клониться, как говорится. Я уже практику получил нормальную. Результат такой, что я думаю – это я больше не хочу проходчиком работать. Распрощались мы со всеми и поехали с этой Батецкой станции в Ленинград.

Да, правда, еще один эпизод был интересный. В партии буровая встала, а горючего нет ни черта, все кончилось. Раиса Ивановна:

– Все, поедемте с бочками, привезем солярку и бензин.

И мы поехали в Новгород, ближе нефтяной базы не было.

Я тогда первый раз в Новгород попал. Город старинный, когда-то богатый торговый центр. Об этом городе много чего можно рассказывать. Особенно меня поразил памятник Тысячелетия России. Вся история России на нем отражена, все великие люди в виде небольших скульптур представлены.

Во время войны немцы-то его разобрали на куски, но, правда, не успели вывезти. После войны его быстро восстановили. В этом памятнике можно найти и Гоголя, и Пушкина, и кого там только нет. Все наши цари и князья, и Александр Невский, и все прочие. Хороший, красивый памятник, очень художественный и элегантный.

Но особенно нам любоваться городом времени не было, нам надо было отовариться. Когда мы ехали в Новгород, я так был рад, что оторвался от этого чертова шурфа. Всю дорогу пою песни в этом кузове, хоть и трясет, я там распеваю всякие патриотические песни. И парень, который ехал со мной, мне подпевал, но у него ни слуха, ни голоса. Что бы он не пел, все песни у него получались на мотив – «По долинам и по взгорьям шла дивизия вперед, чтобы с бою взять Приморье, белой армии оплот». К нему дома соседка приходила и говорила:

– Ты одну и ту же песню поешь.

А он:

– Как, я разные песни пою.

Приехали на базу, там же все по наряду, не так просто – пришел, заплатил, залил пять бочек, и поехал назад, нет, нужна разнарядка. А на этой базе очередь, до хрена машин стоит, и мы со своими бочками на жаре.

Уже отстояли очередь, а тот, который разливает, говорит:

– Мы в вашу машину не будем бензин разливать, солярки, ладно, плеснем, а бензин – нет, потому что у вас глушитель не туда выведен.

Потому что глушитель в обычной машине сзади под кузовом, а, оказывается, тут надо глушитель впереди, за кабиной сразу, и наверх, выше крыши, чтобы искры не попали, и не сгорели бы мы вместе с этой машиной.

Ну, не дают бензин, и все, хоть тресни. Раиса Ивановна, что делать, бегает, ей-то было лет 25, наверное, совсем растерялась, бегает, все это, с сумкой своей полевой, мы ей посоветовали: «Давайте за деньги найдем нужную машину». Мы договорились с одним шоферюгой, у которого машина была приличная, с трубой с этой выхлопной наверх, перекатили бочки пустые к нему, подъехали, все, залили нам бензин, керосин и всякое прочее. Пять бочек. Бочки тяжелые по 200 литров, черт, как мы их вдвоем там кувыркали?

Просто вот была сила, энергия, а сейчас не так. Не узнаю Григория Грязнова, куда эта сила прежняя девалась, (в «Хованщине» Мусоргского) сейчас что-нибудь сделаешь, и уже тяжеловато. Ну вот, мы это загрузили, и назад поехали. Получилось такое развлечение замечательное, несмотря ни на трудности, ни на тяжелые нагрузки, перегрузки, очереди, целый день проторчали, к вечеру поехали назад, приехали.

А вообще это дело не Раисы ездить за горючим, а прораба, который способен только водку пить, за воротник закладывать.

После этой поездки Раиса послала меня на буровую, для того чтобы у меня была не только горная, но и буровая практика. Я дня три там покрутился младшим рабочим, а там мне и делать нечего. Младший рабочий на буровой, так, на побегушках. Сейчас нет такой должности, ее вообще ликвидировали. Ну, я там повертелся, там ничего сложного-то, за движком смотреть.

Практика кончилась. Раиса мне хорошую характеристику написала. Распрощались мы со всеми, с коллектором Людой, такая полноватая девица с пышным бюстом, но кожица-то у нее тоненькая, смуглая, ничего, но почему-то не замужем, еще с одним коллектором Леонидом. Он все к этой Люде подъезжал, любовь крутил. Леонид дал нам в Ленинграде адрес:

– Будете в Ленинграде, вот зайдите на квартиру, передайте моей жене привет и письмецо, она вас обедом покормит.

И когда мы приехали в Ленинград, ходили к жене Леонида, такая оказалась молодая стройная интеллигентная женщина, а он козел какую-то толстую Люду нашел. Я по молодости в этом деле мало что понимал. В Ленинград мы доехали с большим трудом, Господи, столько же было народу в вагоне. Как селедки в бочке, вагон, он вообще резиновый, наверное. И поехали, стоим, нас прижали так, что руки не поднять. А у нас на полу между ног чемоданчики. Мама собирала на практику, как на войну: рубашки там, майки, трусы и полотенца. В этой толпе по карманам лазают тоже эти специалисты всякие-разные, то у бабки разрежут вещевой мешок, из него все вываливается, вся ее нехитрая снедь: пышки, лепешки. После войны много было шпаны, карманников, воров и хулиганов. Много пришлось работать органам, чтобы как-то очистить народ от этих паразитов.

Приезжаем в Ленинград, в то же общежитие, поселились. На первые заработанные деньги я купил часы, о которых давно мечтал. Купил я их у одного парня еще в Батецкой партии.

Часы неновые, на новые у меня денег не хватало. Часы марки «Победа». Их после войны выпустили такие часы очень хорошие. Эта «Победа» лет пятнадцать ходила без ремонта, и ничего им не было. Циферблат был красивый: цифры 12 часов были красного цвета. И он мне эти часики продал, они не такие уж были новые, но впечатление от них как от новых, а главное, у них механизм хороший. Не могли часы плохие сделать под маркой «Победы», победа была эта трудная и долго мы к ней шли.

В общем, сейчас эта тяжелая победа как-то не так воспринимается, как тогда. Вот Нику прилепил этот, наш скульптор, Церетели, на Поклонной горе на здании музея. Раньше думали, знамя будет символом участия всех народов в разгроме фашистской Германии.

Советский Союз разрушили и сделали стелу языческой богиней Победы – Никой. Если снизу смотреть на эту богиню, то невольно вспоминаешь такую детскую игрушку: чертик на палочке, тянешь за веревочку, и он по палке ползет вверх- вниз. Причем тут Ника, какая богиня победы, и сейчас на российской стеле стоит?

Оформление – ну, никуда, и этот Змей-Горыныч, и Георгий Победоносец его как колбасу разделал на куски, а в то же время убивает его копьем. Чего же его убивать, если его кто-то разрубил? Это так, старческое бурчание. Ну, не старческое, конечно, это я так.

В армии отслужил год – уже старик, говорят. И он уже на нарах сидит, командует новобранцами. Сейчас на каждом углу говорят: «Вот, дедовщина, дедовщина, надо с ней бороться», а это вообще удобная форма управления солдатами для офицеров. По уставу офицер не может лупить солдат, а среди солдат – это вполне допустимо. Как в американской армии, там одни сержанты заправляют. Даже песня есть такая: «Ты, мистер Джон, ты в казарме, это тебе не малина». Эти сержанты проводят воспитательную работу с помощью кулаков. И у нас эта дедовщина, старший сержант иди старослужащий по второму году, и уже он может измываться над новобранцами. Получается, за что боролись, на то напоролись.

На практике я так оборвал штаны, что они особенно внизу висели лохмотьями. В первый день пошли мы на барахолку, брюки надо купить – после этой барахолки Санкт-Петербург мне запомнился надолго – пошли на базар, на рынок, на толкучку, раньше толкучка, там все можно было купить, и авторучку американскую какую-нибудь, или еще что-то, я любил раньше ходить, в Новосибирске особенно, на толкучку, тетрадку хорошую купишь, перья, книжку И здесь тоже пошел брюки себе приглядеть – в магазине-то нет, я бы, может быть, в магазине купил. Ну, а на рынке вроде было подешевле, а в магазине вообще ничего не было.

Не до брюк было, ведь это же период восстановления был народного хозяйства после войны. Вот если представить все, от Бреста и до самой тут Москвы, и там, начиная, допустим, от Бессарабии и до Урала, везде все было разрушено, немцы очень аккуратно все раздолбали вместе с городами, и все хорошее увезли. Они даже чернозем наш, вот когда наступали, они чернозем, который вот орловский, в этих районах, где они оккупировали, грузили чернозем, и вывозили вагонами в Германию, не считая там людей, конечно.

Но это надо было все восстанавливать, как, все опять за счет, как говорят, рязанского мужика. Почему только за счет рязанского мужика? Весь народ напрягался. И, естественно, ширпотреб этот, тряпки, тряпка – она и есть тряпка, было усиление направленно на развитие тяжелой промышленности, чтобы новые станки, заводы, восстановить все это, наладить жизнь, электричество и свет, здания и так далее. Ну вот, и пошел я на рынок с приятелем. Мы долго ходили, один мужик говорит:

– Я вам клевые брюки продам. Вы что ищете?

Я говорю:

– Брюки.

– Я вам продам такие брюки замечательные, – «клевые» – не было тогда такого слова, клев, он тогда применялся в прямом смысле, рыба клевала или не клевала, нет клева. А тут «клевые». Ну, конечно, клевое место – где клюет хорошо, это правильно вообще. И вот он, значит, «клевые штаны», выставил, газету развернул, примеряй, говорит:

– Ты вот так примеряй, не одевая, если они по ширине растягиваются по брючине в разные стороны, значит, они тебе будут как раз, ни короче, ни длинней.

Сказал цену, завернул в газету, как фокусник. Деньги я отдал, он:

– Носите на здоровье, – и пошли.

Прихожу в общежитие, думаю, ну, приоденусь сейчас, приеду в Болшево, в нашу нищую семью, а тут у меня часы, тут у меня брюки новые, совсем другое дело. И вот прихожу, разворачиваю, что-то, думаю, не то. Ровно половина штанов, одна брючина есть, а вторая отсутствует. Я думаю – у меня же две ноги-то, извините, мне же не оторвали вторую ногу, как я эти буду, одну штанину носить?

Пошли, думаем – пойдем, мы его будем искать. Ну, конечно, не нашли мы его, ищи-свищи. Ну, с горя думаем – пойдем, вот тут есть какая-то закусочная, хоть поедим. Пошли, значит, заказали сосиски вареные и пельмени. Официант принес нам сосиски, мы их быстро съели и ждем пельмени, а он говорит:

– Сейчас, подождите, сварятся.

И вот, значит, это, мы ждем, ждем эти пельмени, а их не несут, не несут. Мы говорим:

– Парень, ты чего же нам не несешь пельмени?

Раньше официанты везде были, самообслуживание потом появилось. Он говорит:

– Вы уже съели их, пельмени, чего вам надо? Сидите вы тут, расселись.

Он видит, что мы зеленые, ведет себя нагло. Смотрит на нас честными глазами и говорит:

– Да вы их съели, все, идите отсюда, – и выгнал нас на улицу. Так мы ленинградских пельменей не попробовали.

В этот несчастный день было мне уж не до Эрмитажа, да и денег нет, осталось только на дорогу, что я там зарабатывал? За харчи отдал хозяйке, за пансион, и все. Часы купил. Одну штанину привез.

Сели в Ленинграде на поезд, и поехали в Москву, на Московский вокзал, то есть на Ленинградский, здесь с Московского на Ленинградский приезжаешь, а с Ленинградского на Московский сюда. Приехал в Москву, в Болшево, домой. Ой, как обрадовались мама, папа, все, меня облепили. А я кое-какие вкусные гостинцы купил.

И вот таким макаром я уже два года в техникуме отучился, на первой практике поработал. И начал учиться на третьем курсе. Учеба пошла как обычно, без особых трудностей, но я соблюдал определенный режим: зарядка, вовремя сон, с друзьями только в субботу встречался. Юра, мой брат, учился на третьем курсе МАИ. У него была красивая, спортивная фигура. У него поплоще грудь, не такая бочонкообразная, как у меня, допустим, а она у него такая, плоская, плечи шире, стройный парень был, замечательный, и его брали каждый год на физкультурный парад, на майские и ноябрьские праздники.

Участникам физкультурных парадов давали форму: свитеры и брюки в ноябре или в мае еще футболки. Но Юра планерным спортом занимался. На планёре (они говорят не «планер», а «планёр») летал, потом должны были вроде на самолет пересесть, на «кукурузник». И вот его отряжали участвовать в спортивном параде на Красной площади. Но я к чему? К тому, что ему давали красивый свитер, у МАИ цвет зеленый или еще голубой, таких в магазине не купишь. И вот он его мне даст поносить, и я хожу гордый, как будто я участник всесоюзного парада спортсменов.

У нас разделения одежд не было. Висят на вешалке рубашки в шкафу, берешь какая частая, наденешь, все, и отец, Юра и я были практически одной комплекции.

Мама однажды рассказывала:

– Отец сидит, подстригается в парикмахерской, а она приходит, ее парикмахерша спрашивает:

– Это сынок ваш, что ли, подстригается?

Мама:

– Это муж мой.

Парикмахерша:

– Со спины, я думала, что он совсем молодой.

Вот такая у него была, по-нашему сейчас, модная фигура. Он повыше ростом был, да. Брат давал мне этот свитер, говорит:

– На тебе, дарю со своего плеча, носи, – как Иван Грозный давал шубу со своего плеча. И я когда приходил в техникум в таком свитере, все: «Во, ты что, участвовал в параде на Красной площади, что ли?», или среди девочек я говорю: «Да, я спортсмен, вот в параде участвовал, свитер мне дали».

В техникуме опять староста группы был. Какая-то на меня всю жизнь накатывает волна: «Давай назначим тебя начальником». И вот эта Эсфирь Яковлевна, была классным руководителем, она взяла, назначила меня этим, классным старостой. Приходилось работать, выполнять ее поручения. Однажды Огурцов, наш учащийся, прекратил ходить в техникум. Она мне: «Поезжай, возьми с собой еще двоих, надо его навестить, посмотреть, что случилось, почему он в техникум не ходит». Я собрал манатки, то есть, своих двоих, мы пришли, Огурцов жил в Лосиноостровской.

Пришли, нашли, где он живет, заходим, а он сапожничает. Он инвалид, у него на левой руке кисти не было, как он там работал-то, я не знаю. Бросил просто техникум, да и все. Как его с практически одной рукой взяли в техникум на учебу? И он учился через пень колоду, а дружки у него были из шпаны. Мы с ним поговорили по-хорошему. Пришли к Эсфири Яковлевне, доложили: так и так, обстоятельства такие, Огурцов решил бросить техникум.

А дружки его решили, что Огурцов бросил техникум из-за того, что мы как-то не так доложили, но его за прогулы никто не исключал. Он продолжал после этого ходить в техникум, а может Огурцов был не причем, может быть из-за девушек. Нужен мне был этот Огурцов, сто лет. Дотянули его до следующего курса. Но он мне все равно говорит:

– Вот придут мои ребята, и тебе надают по морде, чтобы ты не ходил по домам.

Прошло некоторое время, действительно, как-то на вечере сидим в актовом зале в хорошем настроении, концерт идет, арии, дуэты, оперетта, юмористы выступают, веселый такой концерт.

Вдруг ко мне подходит Огурец и говорит:

– Пришел к тебе приятель внизу, и просит тебя выйти.

Я говорю:

– Какой приятель?

– Да вот такой.

А ко мне в техникум иногда приходил Юрка, я хотел, чтобы он в техникум поступил.

Я думаю, наверное, он пришел сюда, на вечер к нам, пойду, посмотрю. Выхожу из подъезда, а там малый какой-то стоит в фэзэушной шинели, и он, недолго думая, раз, мне вмазал. Я так нагнулся, хотел отмахнуться вроде, а он исчез. Я его спросил:

– За что ты меня ударил? – а он ни слова не говоря убежал. Я думаю, что это огурцовская команда, а, может, кто-нибудь и из другой команды, может, какой-нибудь парень решил, что я там за кем-нибудь поухаживал. История эта осталась загадкой. Ну ладно, бывают такие вещи, особенно среди молодых ребят, надо закаляться, как говорится, жизнь закаляет. Но осадок в душе остался на всю жизнь. Хочешь сделать добро людям, а получаешь по морде.

И вот кончился и третий курс, экзамены сдал, и поехал летом опять на практику. Распределили меня на Алтай изучать Салаирский кряж. Это уже была преддипломная практика, дело серьезное, и не то что на первой практике посылали меня работать проходчиком, шурфы копать. Я уже стал коллектором. Должность мне определили в нашем «Геолстройтресте», и никто не мог меня понизить. Поехал я в поле, а мои друзья по школе все лето развлекались.

А я каждый год трудился на полевых работах. Было это в 1953 году. В этом году в марте умер Сталин И. В., об этом чуть позже. Осенью 1953 года моих сверстников начали в армию забирать. Мы торжественно провожаем: то одного в армию провожаем, то другого, то третьего, а нас приглашали на проводы, и мы отлично угощались.

На проводах нашего друга Лифанцева познакомился с его двоюродной сестрой – она из Москвы. Она так ко мне прилипла, что я с ней иногда встречался, мне-то особенно некогда было ездить в Москве на свидания.

Я учился так, чтобы я после техникума мог поступить в институт. Да и вообще я хотел быть первым, за это, мне кажется, и получал по морде. Вот это честолюбие, оно и губит, все рвешься-рвешься, потом не получается что-нибудь, и все, человек раскисает, но ты должен эти неудачи преодолеть. Господь, говорят, посылает тебе, ты должен все это перетерпеть.

А мы тогда терпение не понимали. У нас не было такой идеологии, а у нас была идеология комсомольская, что комсомольцы, они добровольцы… Значит, все мы пройдем эти препятствия и всякие нарушения, то есть неприятности, и выйдем на светлую дорогу, комсомол – это чистые ребята, и все. Сейчас все это забыли, отняли у молодежи светлую мечту. Сейчас ищут какие-то тусовки по интересам, а интересы весьма далеки от морали. Праздник 8 Марта мы хотели отметить у моей знакомой в Москве, а тут объявили, Сталин умер. И мы свой праздник отменили.

Этот день я как сейчас помню, вначале электрички шли к Москве регулярно. Стою я на платформе, жду электричку, из динамика речь, кто-то говорит с грузинским акцентом:

– Мы должны сплотиться вокруг нашей партии, – и такой грузинский акцент.

Все мужики вокруг говорят:

– Кто это говорит?

– Берия, Берия Лаврентий Павлович, он будет, наверное, вместо Сталина, потому что он так и говорит, как Сталин, медленно.

А он ему, видно, подражал. Другой выступил, Хрущев Н. С., что ли: «Вот, мы потеряли вождя такого, и вот, мы должны… выше знамя…», и все. Еще кто-то выступал, такие траурные были выступления.

И брат мне говорит: «Я поеду в Москву». Выставили гроб с телом И. В. Сталина в Колонном зале, чтобы народ мог проститься с любимым вождем, а его действительно уважали и любили. И брат мой тоже поехал прощаться. Я не поехал, потому что уже электрички прекратили ходить в Москву, их остановили. Народ валил со всех мест, шел проститься с вождем, и они так забили Москву, что могла быть давка, так много людей хотели взглянуть на него в последний раз. Многие искренне горько плакали. Такая была всенародная скорбь.

Женька Евтушенко (он тоже, по-моему, МГРИ кончил) снял фильм, «Трубная площадь». А этот поэт Евтушенко, посмотришь на его рожу, он, может, там и патриотические стихи хорошо пишет, складывает, но видно, что прохиндей. Там и герои у него такими же физиономиями, нас представляют в Голливуде. В фильме энкавэдэшника играет такой актер лысый, где они такого откопали? Сейчас на глазах деформируют историю, очерняют советское время или замалчивают, вроде и не было такого времени, но мы-то были и есть. Тогда такой был порыв, прощание с вождем, с ним связывали и победы, и восстановление народного хозяйства, и индустриализацию страны, и многое другое.

И вот брат мой поехал в Москву, чтобы проститься с вождем. Целый день в толпе провел, и так и не попал в Колонный зал. Улицы были полны народу. Но никого не давили, пусть там не плетут ахинею, что в давке погибло много людей, все было отрегулировано, по этой вот, по Пушкинской и начиная с Садового кольца, все было перегружено автобусами и грузовыми машинами. Но люди, они как тараканы, некоторые даже под машинами проползали, даже женщины в пальто с воротником из чернобурки. После того, как прощание закончилось, много чего собрали уборщики: калош, ботинок, шапок, шарфов и оторванных воротников.

Но народ надо сдерживать, у нас таких стихийных массовых выступлений не было, все демонстрации и митинги с большим количеством народа были хорошо организованы. Но и при хорошей организации во время демонстрации по Красной площади, то в ГУМе располагались специальные солдаты, и когда, если там что-нибудь, мало ли, заваруха какая-нибудь, тут же вожди стоят на Мавзолее, они выскакивали, и разрезали всю эту толпу на части, локализовали, если какие-то там были бы недоразумения. Но никаких недоразумений в то время не было, даже сами демонстранты такого не допустили. Ну, и вот, Юра приехал из Москвы. Весь день провел в толпе, все брюки себе внизу оборвал, но в Колонный зал так и не попал. Народ шел и шел, шел и шел. Потом траурная процессия с телом И. В. Сталина проследовала в Мавзолей.

День не прошел, к надписи на Мавзолее «Ленин» таким же шрифтом красным гранитом добавили «Сталин». И я к чему это рассказываю? Что вот в 53-м году как раз этот перелом и произошел какой-то. Ну, вождь ушел, сейчас много литературы о том, как он умер, и все это можно там посмотреть, кто писал историю страны. И все вот как-то стараются какого-то изобразить из него как этот, типа Нерона, императора римского. Вот у Семиградского есть картина, называется «Светочи Нерона», замечательная картина такая, она мне очень нравится, там три или четыре столба, к столбу привязаны такие пожилые люди с длинными бородами. Нерон лежит, вокруг него богатое окружение, наблюдает за происходящим, а под старцами уже хворост выложен, и вот-вот их зажгут факелами. Кто они эти «светочи Нерона»? Это первые христиане, которых он очень быстро собрал, и сжег. Ну вот. Я это к чему? Это я к тому, что в то время нарождалась новая идеология, смена формации, а это значит бескомпромиссная борьба. По мнению некоторых историков из бывших дессидентов, Сталин был ужасный, деспотичный, что дальше некуда, чуть ли не Нерон. Но во время смены идеологий борьба неизбежна. Порядок надо было держать в стране, потому что нельзя так: чуть распусти вожжи, и лошади побегут. В эпоху Сталина люди знали, куда идут.

Вожди современной России много говорят о любви к Родине, о развитии и процветании, но не для всех. В связи с этим мне вспоминается картина Брейгеля-старшего, она называется «Слепцы». Там, на этой картине, нарисованы слепые люди, они так, друг за другом, за палку держатся, и идут по дороге. Впереди у них вождь тоже слепой, проводник, поводырь, или как их там называют, у слепых-то? И они идут, и валятся в пропасть, потому что слепой поводырь не видит, куда идет. И вот если не видит перспективы, как ни крути, никакой идеологии нет – все манн-манн. Мать родную продадут, никакой, ни одной нормальной работы нет, речи о переходе от социализма к капитализму и быть не может. Какие же слепые были люди, когда поверили слепым вождям и допустили, потеряли драгоценный бриллиант – Советский Союз. Все это еще аукнется, и неизвестно, какими бедами и катастрофами откликнется.

Глава XI
Окончание техникума. Преддипломная практика на Алтае. Защита диплома

Сегодня 17 марта, воскресение. Я продолжу свои воспоминания. Сейчас идет Масленица, и сегодня воскресение, это последний день Масленицы. Он называется проводы зимы окончательно, еще называли день этот по-разному: Целовальник, Прощеный день, Прощеное воскресение. Это кульминация всей Масленицы. Это уже перед Великим постом, и поэтому как-то уже заговение начинается. Все близкие люди просили прощения друг у друга и, естественно, с определенными обрядами.

Поминали усопших, ходили в баню – я тоже в баню схожу, потому что Марина сказала, что она мне белье поменяет постельное, и я помоюсь, чтобы чистым начинать пост.

Раньше перед постом: остатки еды люди сжигали, не выбрасывали, тщательно мыли посуду.

В храмах было вечернее богослужение, настоятель просит прощения у других священников. Дедушка знал все порядки, но советская власть так его напугали, что он и забыл все эти обычаи. А вот как прощения надо просить помнил: все верующие в храме кланяются друг другу, просят прощения, и в ответ на просьбу произносят: «Бог простит». Начинают совершать великопостные службы, на следующей неделе иногда проводились «тужилки» по Масленице, то есть, они как будто жалели, что Масленица закончилась.

Я вот сейчас дома-то один, маменька и Марина пошли в бассейн. Поскольку у меня радикулит, я идти не могу. Он у меня никак не пройдет, вроде отпустило вчера, а потом все, понервничаешь чего-нибудь – опять начинается побаливание. Я думаю, что рисковать-то? Там один раз окунешься в воду, а потом будешь болеть.

А Марина пошла, если ее пустят по моему пропуску, то тогда, может быть, останется мой пропуск, и я пойду на следующей неделе. А если у меня пропуск она переделает на себя, то будет сама ходить вместо меня с маменькой по воскресениям. Ну и бог с ними, пусть ходят, что будет пропадать, а то мой, может, радикулит у меня протянется до самого лета. А кто будет работать на участке?

Ну да ладно, я сейчас вспоминаю, на чем я вчера остановился, потому что так резко прервалось мое повествование, что я даже сейчас не помню. По-моему, я рассказывал, как мы переехали в Москву. 1953-й год был… пустили, по-моему, метро Киевская и Кольцевую, и Сталин И. В. помер, и отец уже работал в Госплане, был экспертом в отделе, я уже об этом говорил.

Госплан раньше был серьезным, важным учреждением – организация была очень мощная, в свое время Госплан возглавлял Вознесенский. Отец работал, когда Госплан разделили на перспективное планирование и текущее. Перспективное разрабатывало планы на перспективу, а текущее планирование – уже в пределах пятилетки, расписывало все по годам и кварталам. Отец остался в Госплане.

Удостоверение у него было красного цвета, как у всех важных государственных работников. Он иногда выпьет и показывает: «Красная книжка у меня».

Переехали в Москву, квартиру дали отцу на Кутузовском проспекте, в 22-м доме. Я уже говорил, как он стоял так косо, не поймешь, чего, а тут уже Драгомиловская шла, а дальше там, через несколько домов, был дом, где жил Л. И. Брежнев. На преддипломную практику я уже поехал из Москвы, и на занятия ездил уже в Мытищи из Москвы. Мне стало хуже добираться. Раньше на электричке 20 минут или 30 и я уже в Мытищах. А из Москвы вначале на метро по Кольцевой до Комсомольской (хорошо, метро пустили), а потом на электричке.

А от Болшево отходила ветка на Ивантеевку, тоже такое разветвление было. На этой ветке на Ивантеевку мы ездили за грибами – я потом, может быть, и расскажу, как мы за грибами ездили, очень интересно было – туда, в Ивантеевские леса.

Сейчас это – мы как-то проехали – ничего не узнаешь, все дома, дома, дома. Ну что они все в один муравейник собираются, просто ужас какой-то! И сейчас такую глупость, пристроить еще одну пристройку к Москве – какую-то новую Москву, Нью-Москва. Ну что это, зачем? Неужели земли мало? Построй ты, как Вашингтон, отдели ты от этих всех спекулятивных дел. Пока доедут согласовать, дать взятку до центра этого правящего – глядишь, его где-нибудь и расколют, этого взяточника. А тут все опять перемешают в одном мегаполисе.

Не знаю я, что из этого получится, но это дело другое, а я еду на практику, повышать свои специальные знания очень далеко. В эти же края должна ехать выпускница нашего техникума. И вот ее мама подошла ко мне и говорит:

– Вот, наша Светочка, мы знаем, поедет с вами, вы уж посмотрите за ней, а то она девочка скромная, как бы ее кто не обидел.

Она уже техникум кончила, а я только на практику еду, кто из нас за кем должен смотреть-то? И вот она:

– Вы уж присмотрите за ней, пожалуйста, чтобы ее не обидели.

Я говорю:

– Да не боись, – то есть, я так не сказал, это бывает.

Я говорю:

– Не бойтесь вы, я за ней посмотрю, и не беспокойтесь, все будет отлично.

И мы поехали до Барнаула, доехали до Новосибирска, где у нас должна быть пересадка. А я уже в Новосибирске-то жил, как вам известно. Приехали мы там – хоп-с, а поезд на Барнаул идет только через ночь в полдень.

В гостинице мест нет! Какие там гостиницы! Никуда не устроишься, да и денег не было особенно в гостиницу ходить. Я так думаю: «Дай-ка я пройдусь по Новосибирску, где мы жили раньше». Я прошелся, и вот мои детские впечатления куда исчезли. Мне в Новосибирске после войны было хорошо, и приятелей много.

А пришел, посмотрел, мне и дом-то казался раньше такой большой, а пришел, все стало какое-то маленькое. Стадион – Заельцовский район, сосновый бор, тоже все уменьшилось. Я походил-походил и вернулся, и решил: «Больше я не буду никогда возвращаться в те места, где у меня там какие-то хорошие воспоминания были». Настроение у меня было, вообще-то, неплохое, потому что я же двигался все-таки, вот уже преддипломная практика, потом диплом, и потом видно будет, куда господь повернет.

Пришел в центр города, походил мимо оперного театра – оперный театр шикарный. Он и сейчас-то лучший в России, у него такой купол, как в Кремлевском дворце, над куполом флаг развевается. Вот от Оперного театра мои впечатления не изменились. После небольшой экскурсии вернулся на вокзал, она, эта Света, сидит с грустным видом и говорит:

– Вот, ночевать негде, нигде никак не могу пристроиться, где, как ночевать не знаю, а уже вот ночь начинается.

А я говорю:

– Как так?

– Да и не разрешают сидеть и спать в зале ожидания. А куда деваться-то, в город, что ли, под куст пойдешь спать? Нет.

Я говорю:

– Ну пойдем, я, может быть, там уговорю кого-нибудь, – меня же ее мама-то попросила, чтобы я курировал – это слово такое, я и не знал, «курировать», курировать от слова «курить», что ли, я потом, когда уже начал работать, понял, что это такое, и тоже в министерстве. Я здесь над ней шефствовал, пошел:

– Пойдем, – и мы пришли с ней в комнату матери и ребенка.

Я говорю:

– Вот девушка, понимаете, она молодой специалист, ей приткнуться негде. Может, где-нибудь найдете ей местечко, пусть она у вас тут поспит, потому что нам завтра надо в Барнаул ехать.

А дежурная говорит:

– Да нет, у нее же детей нет.

Я говорю:

– Да нет, но будут.

– Она кто вам?

Я хотел соврать, что невеста, но говорю:

– Это, как говорится, сокурсница, едем мы в Барнаул, я на практику, она на работу.

– И откуда же вы едете?

– Из Москвы.

– Ой, господи! Да что же вас занесло сюда, так далеко от Москвы!

А у нас трест работал, я же говорил, по всей России и по всем стройматериалам, все централизовано, все было – попробуй, отверни в сторону, быстро тебя в колею поставят. Как Высоцкий пел: «А я из колеи вырвался и попер», – куда он там попер? Он с этой-то не мог справиться, с Мариной Влади. Говорит:

– Отдай жену дяде, а сам иди к Марине Влади.

Но это я так, к делу не относится. И заведующая говорит:

– Ну ладно, уж пусть она здесь поспит, а ты иди отсюда.

Я думаю: «Ну ладно, хоть она пристроилась, а я пойду, тут по залу буду ходить, как этот маятник, туда-сюда». Я ходил-ходил по залу, потом меня сморило совсем, я постелил газетку и на пол прилег. Прилег и заснул, и, видно, я поспал нормально, спокойно, потому что вещи мы в камеру хранения сдали. Вдруг что-то меня ногой пихает:

– Эй, ты, парень, ты чего тут разлегся? Что тебя, забрать в милицию?

Смотрю, открыл я глаза – а надо мной милиционер стоит.

– Что это ты на газете тут спишь, как все равно кошка и собака?

Раньше бомжей не было, даже понятия такого не было. Я говорю:

– А где же мне спать-то? У меня же вот билет есть, ехать мне надо в Барнаул.

– Ну-ка давай, вставай быстро, не положено тут спать.

Я газетку свою свернул, смотрю – а я лежу под витриной – такие были на ножках витрины для газеты, и меняли их каждый день. А газета оказалась «Гудок». И я под этой газетой «Гудок» прогудел полночи. Утром пошел, перекусить надо чего-то. Света по своим делам, я по своим, и я где-то, наверное, после обеда пошел, думаю: «Дай я в ресторан пойду, хоть щей поем или чего-нибудь подешевле». Пришел, сел за стол, официант подходит:

– Что угодно вам?

Я говорю:

– Да вы мне дайте что-нибудь подешевле.

И он мне принес суп, а напротив сел такой молодой вроде парень или мужчина, и он заказал закусочки разной, и «принесите мне 200 грамм водки в маленьком графинчике». Я тогда вообще водку не пил, думаю: «Как это он водку пьет с утра, сидит в ресторане, водка в маленьком графинчике». Я вообще тогда отрицательно относился к алкоголикам и тем, кто пьют. Этот молодой человек и не пьяница, может быть, а просто так, как раньше дворяне в каком-нибудь собрании или у кого-нибудь в гостях соберутся и в буфет идут, хряпнут по рюмочке, икрой или семушкой закусят, потом уже к обеду.

И я поел, выхожу, Света стоит, меня ждет. Взяли мы из камеры хранения вещи, сели в поезд, поехали в деревянном общем вагоне. Окна не открываются – тянешь, тянешь их, никак не открываются. Теснота, духота! Ну, тут недалеко ехать до Барнаула, доехали без проблем.

В Барнауле опять пересадка, надо ехать до Сорокино. Снова надо ждать и ехать дальше. В Барнауле мы остановились в гостинице. Ночь провели, а утром сели на поезд, поехали, а дальше пешком до Усть-Осихи, или как она раньше называлась.

Идем в Усть-Осиху, чемоданчики свои несем, пришли. Встретил нас Роднов Иван Егорович, начальник партии, такой крепкий, основательный мужик, сидит, что-то пишет. Встретил нас приветливо.

Они снимали дом под контору. В конторе люди толпятся: буровики, горные рабочие, шоферы. У начальника была подруга – полевая жена, она всеми командовала Я приехал, коллектором, а Света старшим коллектором. Роднов ей говорит:

– Ты вот старшим коллектором пойдешь, к Ольге, – она начальник отряда, комсомольская деятельница бывшая. Не бывшая, а она там, в тресте, комсомолом руководила, а тут она начальник отряда. Она тоже техникум кончила, но училась в институте уже заочно. Роднов Свету к ней наладил, а меня:

– А ты останешься при мне, я буду руководить твоей практикой.

Я же коллектор, мне не надо шурфы копать, я уже как барин ходил. А задача нашей партии была такая: моноклиналь среди спилитовой формации – это сейчас как некоторые напишут чего-нибудь про всякие компьютеры, ничего не поймешь, так и в геологии.

Значит, моноклиналь – это геологическая структура, сложенная вулканическими породами, излившимися в подводных условиях. Среди этих пород остались отдельные участки доломитов и известняков. Это все и есть спилитовая формация. Она выходит на поверхность в районе наших работ. В геологическом плане район относится к отрогам Салаирского кряжа. И наша задача была произвести детальную разведку известняков этого выхода, оценить их на предмет пригодности для получения цемента. Естественно, что мы сделали?

Я даже не буду всю методику разведки расписывать, но вкратце, чтобы понятно было, что я там не просто ходил туда-сюда, кое-чего делал.

Моноклиналь представляла в рельефе обрывистый склон небольшой горы. Склон надо было расчистить по всему выходу известняков метров 50. Добывать известняк предполагалось открытым способом – карьером. Кроме расчисток выходов необходимо было пройти несколько канав и подбурить с выходом керна не менее 80 %, отобрать несколько проб для полузаводских испытаний. Вот такая была задача поставлена.

Вертелись станки – старые станки, КМ-300, с ременной передачей типа Крелиус. В то время у нас ничего не было, ни бурового, ни горнопроходческого оборудования.

Геологический комитет, который был в царское время и потом уже при советской власти – технику покупали за границей, Нобели братья хозяйничали в нефтяной промышленности и других машиностроительных отраслях, а после революции они все свалили. И пришлось самим все в условиях экономической блокады придумывать: были шведские старые станки, а потом и свои начали выпускать. Наши станки, конечно, попроще, но надежней, пашут, как говорится, круглосуточно. Бурили скважины, опробовали и с расчисток пробы отбирали. Набрали мы огромное количество проб.

У Родного, у нашего начальника, была помощница Катя, старший техник, по должности – а по совместительству была его любовницей. У Роднова была в Москве приличная, дружная семья, двое детей. Он жене письма писал: «Дорогая, как ваши дела, как детишки? Я очень скучаю». Он плотный парень, хозяйственный и надежный мужчина. Роднову, наверное, лет сорок было с небольшим, а мне казался он уже матерым мужиком. А в поле у него была боевая подруга. Она с ним вместе и жила в одном доме, в конторе.

Мы с Катей опробованием занимались, ящики заказали на 50 кг проб. Всего свыше пятидесяти ящиков заполнили только одной технологической пробой для отправки на завод для пробного изготовления извести. После полных технологических испытаний необходимо разработать схему производства и так далее. На ящиках краской писали: «ГРП такая-то, номер ящика такой-то, вес такой-то».

Рядом с нами работал дед, приехал из Москвы, вначале колышки для топографов делал, сидел, топориком стучал. Этот дед нам помогал ящики забивать, прибивать этикетки, внутри клали опись, откуда взяли пробу, на схему наносили – в общем, работали много.

А разместился я в доме у одной хозяйки, партия комнату для меня снимала. Геологи по стройматериалам в основном работали в обжитых районах, снимали один дом под контору, другой еще под что-нибудь. А все, которые работали в партии, снимали у местных жителей, которые постояльцев пускали. А в деревне какие доходы? Мы для них как манна небесная свалилась, если геологи работают, значит район будет развиваться. И мужики наши все пристроились к одиноким хозяйкам по дому, а тех за это крепко и горячо любили.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.