# Лихо. Медь и мёд

Яна Лехчина

В северных лесах появилось лихо – получеловек-полуволк, созданный неизвестным колдуном. Народ напуган, а между чародеями зреет раздор: каждый стремится уличить другого в использовании запретных сил.

Колдунья Ольжана оставила один чародейский двор, чтобы примкнуть к другому, и это обернулось для нее бедой. Теперь чудовище идет по ее следу. Ольжана спасается в кибитке лекаря из ордена охотников на ведьм – вместе они пересекают страну, надеясь уйти от погони.

Улочки стольных городов, оживленные базары, глухие деревни… Чародеи спорят, а лихо рыскает по болотам и туманным полям. Ольжана понимает, что ей не скрыться от чудовища – и что тот, кто его сотворил, желал лишь одного: посеять смуту.

Первая книга трилогии, открывающая мир темного славянского фэнтези.

Яна Лехчина – автор популярного фэнтези «Год Змея» и «Змеиное гнездо».

Постоянное напряжение, в котором держит история, – ведь по следам героини идет неведомое зло.

Многослойный сюжет, в котором настоящее переплетается с прошлым, а будущее может стать слишком мрачным.

Интриги чародеев разных дворов, коварные и наивные правители – и простая чародейка, пытающаяся выжить.

Издание дополнено картой, а обложка нарисована популярной художницей Таней Дюрер в необычном стиле современного арнуво.

> Не буди лихо, пока оно тихо.

> Русская пословица


© Лехчина Я., текст, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

## Пролог

Догорела одна из лучин, и в землянке стало ещё темнее, чем было.

Раздался тихий вздох – нет, мол, так никуда не годится. Не хватало ещё ворожить, подслеповато щурясь.

Пальцы нашарили другую лучину. Подожгли её, вставили в светец, но перед этим поднесли огонёк к лицу мужчины. Это был молодой дружинник из Стоегоста. Веки его дрогнули, но не поднялись – хорошо, значит, чары одурманили на славу.

Лицо дружинника до сих пор выглядело растерянным и хмурым. Оно было красиво, это лицо, – совестно портить то, над чем корпела природа, но что поделать? Легче было бы работать над тем, кто, ударившись в разгул, давно утратил человеческий облик, но такого ещё попробуй найди. Да не простого, а с раскроенной душой – чтобы проще распарывать. Не срослось. Как получилось, так получилось. Что теперь размышлять?

Рука метнулась выше, и лучина осветила стол целиком. Пожалуй, затащить сюда дружинника оказалось сложнейшим из всех дел. Стоегостский господарь не держал при себе хлипких юношей, а жаль – сослужил бы добрую службу тем, кто подыскивал себе жертву для тёмной ворожбы.

Снова – вздох.

Ах, ворожба.

Скажешь «Вольные господарства», и люди представят себе соборы и терема, пёстрые базары и разудалых воинов, что борются на поясах в ярмарочный день, – подходите ближе, румяные зеваки, да полюбуйтесь, каких силачей рождает эта страна!.. Люди вспомнят о хитрых бравых господарях, которые то воюют с соседями, то сватают за них своих дочерей. Вспомнят и об их господарынях: пока одна кротко прячется в глубине расписных хоромин, другая подаёт послам чаши с ядом.

Все знают, что Вольные господарства – богатые, дикие земли. Их леса раскидисты. Их реки полноводны. Их полям не видать конца и края – чёрная почва благодатна для любых семян, но лучше прочего здесь всходят семена колдовства.

По лицу дружинника скользнула полоска света. Огонёк перекинулся с лучины на маковку восковой свечи. Одна свеча, вторая: фитили распускались колыхающимися цветами, совсем как в златоглавых соборах.

Это становилось почти смешно. Нет уж, сейчас не до соборов, и думать хотелось совсем не о них, а о колдовском ремесле.

Если скажешь «колдуны Вольных господарств», люди – и чужаки, и сами господарцы – скорее переиначат сплетни о чародейских дворах пана Авро и госпожи Кажимеры, словно и нет других дворов. Охотно расскажут о тысячеликом старике, который учит своих подопечных менять внешность, точно одежды, и вспомнят о женщине, в чьём тереме живёт множество чародеек-птиц – эти девушки распутывают ниточки человеческого разума и ловко свивают их заново. Они играют чувствами и воспоминаниями так же, как двор пана Авро – телами. Но эта волшба – для дворцовой борьбы и шёлкового наушничества, а Вольные господарства – больше, чем стольные города.

Не правда ли,дружинник?

Скрипнул стул. На стол поменьше высыпались ножи и иглы, причудливые щипцы и исписанные листы пергамента и жёлтой бумаги. На одних виднелись только крючковатые буквы, на других – ещё и чернильные рисунки. Это было грозное существо – получеловек-полуволк, нарисованный с одного бока и другого, по грудь и в полный рост.

Волчьи шкуры лежали тут же, на полу. А рядом – череп, скалящийся пустой хищной пастью.

Это была славная задумка: страх неведомого зверья у господарцев в крови. Узнаешь, где оно рыскает, если выглянешь за городские стены и посмотришь на север – туда, где туманные боры и бездонные реки. Здесь между соседними деревнями – долгие, долгие вёрсты да перекошенные избы, огороженные частоколом. На дверях – охранительные знаки, ибо никогда не знаешь, кто попросится на твой порог. Живой или мёртвый? А может, то принесло чародеев из лесных чертогов?

Все в господарствах суеверны, но никто не блюдёт древние обычаи ревностнее, чем жители далёких селений. Они-то знают – промашка дорого обойдётся. Так и следуют старым заветам: не ходи проверять, если ночью услышишь, как кто-то скребётся в твои ворота. Не купайся в цветущем озере. Не позволяй человеку, которому не доверяешь так же, как самому себе, увести тебя в чащу – даже если твой проводник выглядит безобидным.

Илиособенно, если твой проводник выглядит безобидным. Из тех, что дружинников на стол играючи не закидывают.

Уголок рта оттянулся, насмешливо прищёлкнул: да уж, этому воину следовало быть осмотрительнее! Если он и покидал родной Стоегост, то наверняка по поручению своего господаря – собирать дань и усмирять непокорных. Едва ли няньки пели ему о зимних ночах и волках-оборотнях, воющих на белолицую луну. Скорее баяли о ратных подвигах, но где они сейчас, эти подвиги? Помогут ли дружиннику его кинжал или лук? Выручат ли крепкие кулаки?

Не помогут. Не выручат. Потому что в этих землях есть сила куда страшнее.

Стул заскрипел снова – довольно рассиживаться. На стену, медовую в отблеске свечей, легла тень.

Руки ощупали скулы, челюсть и подбородок – крепки ли у дружинника кости, толста ли кожа? Перед тем как начать, следовало оценить гибкость суставов, измерить частоту дыхания и сердечного стука… А потом – стянуть с тела одежду и обтереть его тряпицей, смоченной в крепкой настойке.

Тень на стене удлинилась, сгорбилась.

Пальцы продолжили скользящий бег, но теперь под подушечками заклубилась чёрная волшба. Прикосновения оставляли на дружиннике следы, похожие на сажевые росчерки. Метки на лице и шее, животе и рёбрах, конечностях – словно портной подготавливал ткань к раскрою.

Из инструментов на столе выбрать тонкий нож, прокалить его над свечным огнём… Лезвие не успело проложить первую линию вдоль грудины, когда дружинник встрепенулся и приподнял веки. Глаза его были шалыми, невидящими.

Зрачки тревожно забегали и с трудом остановились на чужом лице.

– Ты? – Дружинник облизнул губы. Ему не было больно, только страшно. – Что… где…

В глазах – ни единой целой мысли.

– Всё хорошо. – Голос успокаивающий и почти ласковый, будто дружинника не удерживали здесь силой. – Не тревожься.

Рука подхватила чистую тряпицу и промокнула начатый разрез.

Дружинник мотнул головой, но не сумел завершить движение – на него с новой силой навалилась дурманная колдовская тяжесть.

– Отпусти, – прохрипел только. – Пожалуйста.

– Обязательно отпущу. – Это даже не ложь, а изящная полуправда. – Чуть позже.

Взгляд дружинника снова дёрнулся, остекленел. Слепо скользнул по заколоченному оконцу и низенькому потолку.

– Сейчас, – повторил упрямо. Волшба не оставила в нём ярости, и по его щеке, едва не смазав росчерк, скользнула бессильная злая слеза.

В этот раз ему не ответили – чары окрепли, и дружинник вновь провалился в сон. А тонкий нож продолжил своё дело – сместился и замер над дружинниковым сердцем. Оно билось ровно, но медленно, и сквозило от него грубым чародейством: точно хотели осторожно поддеть жилку, но вместо острого инструмента использовали тупой – вот и пробили, расковыряли… Обыкновенно ученицам госпожи Кажимеры ничего не стоило приворожить такого молодого воина, как этот, но, видно, над беднягой орудовала совсем неумелая девица. Вот и истаскала душу так, что теперь та сама расслаивалась и отходила от тела, как переваренное мясо – от костей. Удобное сырьё для ворожбы, ничего не скажешь. Режь и шей как вздумается.

Вот и оставалось резать и шить – кожу и связки, жилы и мышцы… Отчаяние и жажду мести. Переворачивать, полосовать и накладывать ровные стежки. Сплавлять человеческое тело с чёрными дымными чарами и приваривать его к волчьим шкурам. Крошить душу и лепить из неё новую, поизмученнее.

Свечи таяли и капали воском. Тень на стене то устало распрямлялась, то сутулилась ещё сильнее.

В корыто на полу падали намокшие тряпицы и иглы с затупленными ножами: кровь на них была уже не красная, а вязко-чёрная, словно смола. Такая принадлежала не человеку и не зверю – чудовищу.

Обе руки были заняты. Правая шила, левая придерживала края раны – оттого упавшую прядь волос пришлось убирать неловко, движением предплечья. Но лоб взмок, и прядь никак не убиралась.

Тяжело, конечно, но лишь потому, что долго – наверняка займёт не один день. Работа эта была кропотливая, требующая сноровки и особой внимательности, а что о колдовстве… Если умение ляжет на характер – нет, совсем не тяжело. Напротив, не сыскалось бы дела легче, чем превращать человека в чудовище.

Иногда для этого даже не требовалось плести чары.


### Глава I. Терем в чаще


Тук-тук-тук.

Сердце билось громко и горячо – того гляди и лопнет.

Грудь пылала, а язык присыхал к нёбу. По ногам хлестала холодная трава. Руки с трудом удерживали ребёнка: Ясек был мал, но здоров и тяжёл, так тяжёл, что Ольжана не знала, сумеет ли его донести, – а над полем неумолимо вставало солнце.

Хрусть. Хр-русть.

Земля замёрзла за ночь, и теперь под подошвами ломалась ледяная корка. Ольжана бежала на восток, и у неё рябило в глазах от розовых и рыжих полос. Всё виделось в розовом и рыжем: заиндевевшая трава, светлеющее небо и холм, на котором стояла родная деревня.

Только лес, оставшийся за их с братом спинами, был чёрным.

Ольжана оглянулась – над деревьями с граем кружили птицы. В их деревне говорили: никогда не знаешь, какое животное в Чернолесье взаправду животное, а не ученик колдуна, живущего в чаще.

Превеликие Персты! Или Тайные Люди, Ольжана не знала, к кому ей взывать. У неё кололо в боку, а на глаза наворачивались слёзы. Колдун из леса сказал: если Ольжана не успеет вернуть брата домой до рассвета, то он его заберёт, – а солнце вставало так быстро…

Ольжана споткнулась и покатилась кубарем по траве. Ясек выскользнул из её хватки, но не заревел, только захныкал – недаром колдун сморил его чарами.

В голове зазвенело. Мир стал расплывчатым, и мгновение Ольжана не понимала, где верх, а где низ. Подтянув к себе брата, она взбрыкнула ногами и попыталась встать – ничего не вышло. Ольжана промучилась всю ночь, надеясь выбраться из леса, а сейчас, когда уже видела свою деревню, понимала, что у неё не осталось сил.

Конечно, всё это было неспроста. Ольжана не понравилась колдуну, назвавшемуся ей Йоваром, хозяином Чернолесья. Он хотел поизмываться над ней и сделать всё, чтобы в его тереме остался Ясек, а не она. «Твой брат, – говорил он ей, – окажется полезнее, чем ты». Ольжану, по словам колдуна, будет трудно обучить, она слишком взрослая – тринадцать лет, а зимой – уже четырнадцать. К тому же она девка, а с девками – тут он сплюнул – всегда много хлопот. Если уж можно выбирать, то кому нужны слуги, с которыми полно мороки?..

«Не на меня злись, – хмыкал Йовар, – а на своего папашу. В следующий раз неповадно будет врываться в мои владения».

А толку злиться?

Ольжана стиснула зубы, перехватила Ясека и поднялась на ноги одним неуклюжим рывком. Ей было до тошноты жарко – хотя здесь, на севере, не стоило бегать осенним утром в простом сарафане. Но ещё в лесу Ольжана стянула свою душегрею и обернула ею брата, чтобы тот не замёрз.

– Нам недалеко осталось. – Она торопилась, неловко подволакивая ногу. – Слышишь?

Ясек, наверное, не слышал, лишь морщился в чародейском сне.

– Чуть-чуть совсем. – Ольжане не хватало воздуха, но ей казалось, что если она замолчит, то развалится на части.

Чтоб его, колдуна! Он сам предложил отцу Ольжаны: если у того есть другие дети, пусть любой из них придёт и займёт место этого младенца. Видно, Йовар надеялся на кого угодно, только не на мягкотелую купеческую дочку – по Ольжане с первого взгляда было видно, до чего же она домашняя девочка.

Её губы были сухими и лопнули, стоило Ольжане утереть их рукавом. Она любила шитьё и сплетни и боялась не то что чёрного леса – своей тени; но это она была старшим ребёнком купца, свернувшим с большака в чащу, и это она подслушала, что отец – воротившийся без Ясека, за ночь постаревший лет на десять – рассказывал опешившей матери.

Солнце показалось наполовину. Ольжана поднималась по холму.

– Этот колдун – дурак, ты знаешь? – Она шумно дышала и смотрела перед собой стеклянным взглядом, а Ясек сопел ей в ответ. – Он решил, что я не успею и отдам тебя ему.

Она криво улыбнулась и перехватила Ясека под спину.

– Но я тебя не отдам.

* * *

Юрген даже не удивился, когда отыскал мальчишку на кухне. Где ещё отсиживаться новеньким? Чародейский терем был огромен, но никто бы не решился прятаться в чужих спальнях. Во дворе же часто упражнялись старшие ученики Йовара, напускавшие на себя такой грозный вид, что Юрген сам предпочёл бы держаться от них подальше, если бы был не юношей, а маленьким несмышлёнышем, только попавшим в услужение к колдуну.

– Ну. – Юрген пригнулся, чтобы не задеть дверной проём. – Давай знакомиться.

Их кухня была маленькая – даже чересчур маленькая для избы, где жило и воспитывалось больше десятка чародеев. Здесь редко готовили, за стряпню у них отвечала Букарица, и Юрген решил, что надо будет показать её мальчишке. Только не сейчас – попозже, когда тот слегка привыкнет.

Мальчик сидел за столом. Он был тощий, взлохмаченный и рыжий, уже дочиста выкупанный. Торопливо черпал кашу огромной ложкой, но, когда Юрген вошёл, поперхнулся и замер. Скосил глаза на Бойю, крутящуюся у печи, – кто это, мол? Опасный или не очень? Но Бойя варила зелье и даже ухом не повела. Перекинула за спину чёрную косичку, выбившуюся из высокой причёски из кос и распущенных волос, и вытерла руки о передник – белый, как сорочье брюшко.

– Не пугайся. – Юрген устроился на скамье напротив. – Ешь.

Мальчик продолжил, но настороженно. Навскидку ему было лет восемь – Йовар обрадуется, когда вернётся. Дети легко учатся, и из восьмилетнего ребёнка можно вырастить искусного колдуна. Йовару это важно, ученики для него – глаза и уши с тех пор, как он рассорился с другими главами чародейских дворов и потерял право выходить за пределы родного леса.

– Ну раз ты пришёл, – произнесла Бойя, измельчая травы в ступе, – забирай его и возись с ним сам. Извини, Сава, но у меня других дел полно. Понимаешь, у каждого из нас свои обязанности и раньше за желторотиками присматривала Ольжана, но что прикажешь делать, если её теперь нет? – Бойя развернулась и вскинула тонкую чёрную бровь. – Ха! Попробуй уговорить кого-нибудь заняться новенькими – у нас же тут все важные чародеи, у всех свои серьёзные чародейские дела, одни мы с Юргеном бездельники. Да, Юрген?

Тот улыбнулся. Они с Бойей были единственными, кого новенькие не боялись, – или, может, единственными, кто не хотел их шугать.

Бойя шутливо потрясла большим ножом.

– Возмутительно. К слову, Савушка, я нашла тебе ещё одежду, забери её… Да, вон там, на скамье. Чего ты удивляешься? Посмотри на нас, мы все ходим в чёрном, синем или, ну, скажем, каком-нибудь вересковом… Можно сказать, что это негласные цвета нашего двора.

– Цвета чего? – переспросил Сава, а Юрген вздохнул.

– Я объясню. Спасибо, Бойя. – И добавил, не удержавшись: – Тольконе трещи, пожалуйста, а то совсем как сорока.

Наверное, по Бойе сразу можно было понять, в кого она превращалась – шумная и тонкокостная, любившая блестящие серебряные украшения едва ли не больше, чем Ольжана.

– Хорошо, не буду. – Бойя сощурилась. – Ну тогда ты уж рассказывай, не отмалчивайся. Правда ведь: не бойся собаки брехливой, а бойся молчаливой.

Ответ был засчитан.

Юрген перевёл взгляд на мальчишку. Теперь Сава облизывал ложку и посматривал из-под бровей иначе – не испуганно, а с любопытством. Великое ли дело – рассказать ему обо всём!.. Но Юрген смешался, внезапно понял, что не знает, с чего начать. Помедлил, прочистил горло и мысленно признал: да уж, Ольжана знакомилась с детьми куда непринуждённее.

– Что ж, Сава… – пробормотал он. – Ты слышал, меня зовут Юрген. Я один из учеников Йовара.

– Он его любимчик, – бросила Бойя через плечо. – О, не бойся, я не говорю так Хранко. Ах уж эти выросшие мальчишки, Сава, вечно соперничают!..

Юрген удивился и хотел было ответить, что делить им нечего, но промолчал. Подумал: неужели Хранко рассказал Бойе что-то, заставившее её подумать об ихсоперничестве?

– Не слушай её. Мы живём дружно. – Юрген почесал нос. – По большей части. А теперь скажи, что ты уже знаешь?

Сава заёрзал на лавке.

– Это изба лесного колдуна. Когда он вернётся, то возьмёт с меня клятву. Я буду служить ему восемь лет, а взамен он станет обучать меня всякому ведовству. И кормить меня будет, и держать в тепле. Но это если я ему понравлюсь. А если не понравлюсь, он меня сожрёт.

Бойя криво усмехнулась. Юрген закатил глаза.

– Последнее – кто сказал?

Сава раскинул руки:

– Парень. Высокий такой. И широкий.

– Это Якоб, – произнесла Бойя, кружа над своим варевом. Ненадолго обернулась: – Познакомитесь ещё. Ну, Юрген, перестань играть желваками, что с Якоба взять? Не первый год его знаешь. Нет, Савушка, никто тебя есть не будет. Разве что я сейчас в зелье закину, если слабоватое выйдет…

Шутки Бойи не казались угрожающими, и Сава только фыркнул. Но Юргену всё равно стало за него обидно: ясно ведь, что мальчишка – беспризорник и, как и многие другие, отправился в эту избу в надежде, что здесь ему дадут пропитание и приют. Нашёл Якоб кого запугивать.

– Никто не сделает тебе дурного, – сказал Юрген. – Но ты должен понимать, что клятва есть клятва. Слово, данное колдуну, нельзя нарушить. Если надеешься обхитрить кого-то из нас, лучше сразу уходи, иначе добра не сыщешь. То, что прикажет Йовар, надо исполнять беспрекословно: скажет учить – будешь учить. Скажет бежать или лететь через лес – будешь бежать или лететь. Служба у него суровая, а лентяев он не терпит. Но если согласишься, то постигнешь чародейскую науку и станешь как мы. Тебе есть куда возвращаться, Сава?

Тот махнул головой.

– Мамка недавно померла. Батя ушёл на заработки в Борович, только от него много лет ни слуху. – Ковырнул столешницу грязным ногтем. – Я с тёткой жил. У неё своих детей полно, она едва меня терпела. Прошлый год вышел совсем голодным, и тётка как с цепи сорвалась. Колотить принялась больнее, чем обычно, ну я и дал дёру.

Почти все ученики Йовара выросли из детей, которым некуда было податься, – голод казался им страшнее неведомого колдовства. Только Ольжана родилась в богатой семье: её отец был зажиточным купцом из местечка под Боровичем. В год, когда она пришла, Йовару настолько не хватало учеников, что он заставил купца свернуть с дороги в лес – а потом наигранно рассердился и потребовал плату ребёнком.

Эх, Ольжана-Ольжана.

Сава заглянул Юргену в лицо.

– Я лениться не буду. Тётка говорила, что я ленивый, но это неправда. – Помедлил, начал осторожно: – Господин колдун, вот ты сказал: «Скажет лететь через лес». Меня научат летать?

Глаза – восторженные и большие, как позеленевший от времени тяжёлый господарский медяк.

Юрген хмыкнул.

– Господин колдун! – повторил эхом. – Не вздумай так назвать Йовара, озвереет. И к нам обращайся только по именам.

Он поднялся, докинул мальчишке ещё каши, а горшок предусмотрительно отставил подальше от печи – Бойя бросала коренья в свой котелок, и брызги летели во все стороны.

– Нас зовут перекидышами или перевёртышами. – Юрген снова сел напротив. – Иначе – чародеями-оборотнями. Первое, чему учится каждый из нас, – обращаться в животное. Это может быть зверь, рыба или птица, насекомое или пресмыкающееся – словом, всё что угодно, но всегда одно и то же. Оборотничья форма способна многое рассказать о нраве чародея, но кто ты, узнаешь, только когда впервые перекинешься. И если обратишься в птицу, конечно, сможешь летать – как Бойя-сорока.

Сава так и не донёс ложку до рта.

– Превеликие Длани!

Бойя засмеялась и сказала ласково, с жалящей хитрецой:

– Оставь своих Дланей за порогом, Савушка. Мы тут чтим духов и Тайных Людей.

– Обыкновенно, – продолжал Юрген, – чародей впервые перекидывается через год учёбы.

– Ольжана перекинулась только спустя три, – напомнила Бойя, помешивая зелье веточкой шиповника. – Йовар ей за этот срок чуть всю душу не вытравил. Но Ольжана была старше – не помню, чтобы сюда ещё приходили подростки… А ты, Юрген?

– Помню, – отозвался неохотно.

– Понимаешь, – начала Бойя, – Юрген застал больше учеников, чем я. Когда заканчивается срок службы, не все покидают Йовара. Если чародей преуспел в волшбе, отчего бы ему не остаться? Мы продолжаем постигать колдовство, уже не связанные никакими клятвами, как свободные люди. Я при Йоваре тринадцать лет. Хранко – сердце моё – семнадцать. Юрген младше нас, но живёт здесь дольше всех.

– Сколько? – спросил Сава с набитым ртом.

Юрген догадывался, что считать он не умеет, но покорно ответил:

– Двадцать.

Сава нахмурил жиденькие рыжие брови.

– А лет тебе сколько?

– Двадцать, – повторил Юрген, чувствуя себя бараном. – Это ничего не значит.

– Не скромничай, – усмехнулась Бойя. – Колдуны не любят брать себе в обучение младенцев, кому охота с ними нянчиться? Поэтому Юрген исключителен. Он говорит: «Чародей впервые перекидывается через год», но попробуй спросить его, когда он впервые перекинулся сам, не вспомнит – так был мал.

– Ну хватит. – Юргену это не нравилось. Будто Хранко поддразнивал его через Бойю.

Сава подпёр щёку ладонью.

– В кого ты обращаешься?

– В собаку. – Вздохнул с облегчением: сменили тему. – В большого чёрного пса. Якоб, которого ты видел, – в вепря. Хранко, жених Бойи, перекидывается в ворона, а Йовар, как хозяин леса, конечно же, в медведя. Тоже чёрного – да, многие из нас превращаются в чёрных животных.

Сава поскрёб ложкой о дно тарелки:

– А Ольжана, про которую вы говорили?

Во рту у Юргена стало горько.

– В малиновку, – ответила Бойя вместо него. – Перистый шарик с оранжевой грудкой. Мы должны были заметить, как сильно она отличается от чародеев нашего двора, но отчего-то не заметили.

Лгунья. Бойя была подругой Ольжаны, и уж кто-кто, а она наверняка многое знала и подмечала.

– Что с ней стало? – нахмурился Сава. – Её убили?

– Нет, – быстро произнёс Юрген. – Срок её клятвы истёк, и она ушла. Вот и всё.

Конечно, никакое не «вот и всё» – то, куда Ольжана ушла, поразило их всех, и Юргена – едва ли не больше остальных. Ольжана была ему как родная сестра.

Бойя переставила котелок в печь и, поймав взгляд Юргена, сверкнула белыми зубами.

– Расскажи ему, – предложила она. – Пусть знает.

Ладно уж. Пусть.

Юрген встал и пошарил по столам вдоль стен – на кухне валялась тьма чужих безделиц. Наконец он нашёл среди вещей Бойи узловатую веточку и огарок свечи и выложил их перед Савой вместе с камешком и затёртой пуговицей. Для наглядности.

– В Вольных господарствах, – сказал он, – есть четыре чародейских двора. Раньше был пятый, но теперь он уничтожен. Дворы как мастерские, и у каждой из них свой подход к волшбе. Во главе дворов стоят искуснейшие чародеи, объединившиеся друг с другом в совет, названный Драга Ложа.

– Совет. – Бойя закатила глаза. – Чародеи Драга Ложи давно друг с другом не советуются. Йовар вообще с ними в великой ссоре – они запретили ему выходить за границы его владений.

– Так вот, – продолжал Юрген, указывая на ветку; Сава следил за его пальцем и не дышал. – Это мы, Дикий двор. Не знаю, кто придумал название – может, сам Йовар, чтобы посмеяться над тем, что нас считают дикарями. Мы живём в Чернолесье и черпаем силы из природы. Подчиняем себе реки, и деревья, и землю, и свет солнца и звёзд.

Юрген постучал по камешку.

– Это – Горный двор. Его ещё зовут Горестным, потому что у них вечно кто-то о чём-нибудь да скорбит. Им правит господин Грацек – кажется, единственный из чародеев Драга Ложи, которого Йовар хоть сколько-нибудь выносит. Колдуны Горного двора обитают в замке, высеченном прямо в скале, и ворожат над драгоценными камнями, металлами и огнём.

Вряд ли Сава считал, что он всерьёз. Может, принимал за красивую сказку, но не перебивал.

Юрген приподнял свечной огарок и царапнул ногтем по воску.

– Во главе Двора Лиц стоит пан Авро, хитрый, как тысяча лисиц. Он и его ученики не только перекидываются в животных – они знают, как сменить одно человеческое тело на другое. Я слышал, они способны вылепить себе любое обличье. Ну а это, – Юрген пододвинул к Саве пуговицу, – пусть будет Звенящий двор. Двор госпожи Кажимеры и её учениц – она берёт к себе только девушек, перевёртывающихся в птиц. Госпожа Кажимера – злейший враг Йовара и могущественная колдунья, способная управлять человеческими чувствами и волей. Как и пан Авро, она не прячет свой двор от обычных людей.

Юрген вздохнул.

– Госпожа Кажимера обитает в Стоегосте, и я знаю, что юный стоегостский господарь считает её своей главной советчицей. И это к ней ушла Ольжана, когда закончился срок её службы Йовару.

Сава поморщился.

– Так можно?

– Нет, конечно. – Лицо Юргена стало непроницаемым. – Нельзя менять один двор на другой. Вернее… Я не знаю, чтобы кто-то так делал. Йовар не всегда жаловал Ольжану, но в конце концов признал, что она – хорошая колдунья. И предложил ей остаться у нас, ведь куда она могла пойти? Семья, может, и приняла бы её, а остальные? Если человек преуспел в чародейском ремесле, он уже не сможет жить так, как раньше. Тем более что все знания и силы – при чародейских дворах… – Юрген помотал головой. – Не знаю… Полгода прошло, а я до сих пор не верю, что так вышло.

Он уже говорил не с Савой, а сам с собой – многое ли может понять ребёнок, если дело касается таких важных для колдунов вещей?

– Так что, Савушка, – произнесла Бойя назидательно, – ты сбегать не думай. Йовар Ольжану упустил, а других уже не упустит. Ты наелся, солнце?

Сава послушно закивал.

– Вот и славно. Устал, наверное? Ещё бы, столько случилось за день… Хватит с тебя. Юрген, отведи его отдохнуть.

Юрген дождался, пока Сава спрыгнет с лавки и возьмёт куль с одеждой, и провёл его по коридорам к одной из комнат, где жили младшие. Сейчас там было пусто. Юрген с Савой быстро приготовили тому место для сна. Разморённый и наевшийся, наслушавшийся разных историй, неизвестно сколько блуждавший по лесу, мальчишка уже дремал на ходу.

– А если хозяин воротится, – спросил Сава, зевая, – разбудишь?

– Разбужу, – пообещал Юрген. – Но ты его пока не жди. Йовар ушёл далеко в лес – вернётся через несколько дней.

Сава кивнул, шлёпнулся на кровать и зарылся носом в подушку. Юрген прикрыл ставни, через которые в комнатку бился вечерний свет.

– А он точно меня не покалечит?

– Ну что ты. – Юрген развернулся. – Йовар не калечит тех, кто пришёл у него учиться.

Нет, было однажды – помнишь?

Ещё бы. Кому помнить, как не ему?

Юрген посмотрел на закрытые ставни. Перевёл взгляд на ребёнка.

– С тобой-то уж точно ничего не случится, – произнёс он уверенно. – Не беспокойся.

* * *

Весна в этом году пришла поздно, хотя будь на то воля Юргена, она вообще бы не приходила.

В Борожском господарстве, а уж особенно в Чернолесье, зимы были долгими и суровыми, но Юрген всё равно их любил. Зима – время, когда люди объединялись, чтобы совладать с природой. Господари не начинали войн, а соседи-крестьяне старались не ссориться друг с другом. Ученики Йовара держались вместе – тишь да гладь, будто весь свет впадал в затяжную спячку, и не было никаких дел, кроме мирного хозяйства и колдовства.

Зима-зима… Снега выпадало по пояс, и весь лес был бел и пушист. Вот вернёшься в терем, сам похожий на исполинский сугроб, скинешь шубу и пойдёшь в кухню – а там уже битком народа. Все тянутся к обычному человеческому огню: можно было, конечно, разводить чародейские костры, но Йовар считал колдовство тончайшим из ремёсел и редко позволял прибегать к нему в быту. У колдовства всегда есть цена, говорил он. И повторял с ворчанием старика, что чары не берутся из ниоткуда – это силы, ум и здоровье чаротворца. «Если спросить у художника, как пройти в лавку, разве он начнёт писать картину в ответ? А станет ли танцовщица прыгать и кружиться вместо того, чтобы просто пересечь комнату и взять чашу с водой?..»

Чем старше и сильнее становились ученики, тем больше Йовар им позволял – уже не так боялся, что чары выпьют их досуха. Однако множество хозяйственных дел Юрген делал руками, а не колдовством. Поэтому зимними вечерами он возвращался – как услужливо поясняла Ольжана – усталым как собака. Сколько раз он так садился у печи среди других учеников Йовара, ставших ему родными? Помнил как сейчас: кухонные окна – в морозных узорах, через которые пробивался лунный свет. Ольжана беседовала с младшими, собравшимися вокруг неё, и ткала новое заклинание – в эти моменты она выглядела как обыкновенная деревенская девушка за шитьём. Бойя грелась между котлов с зельями, лениво перелистывая страницы книг. Якоб врывался в кухню с разудалым грохотом, всегда забывая закрывать за собой дверь, – за ним тянулся холод, а с его одежды сыпался снег. Иногда он наступал на Чарну, свернувшуюся под скамьёй чёрной кошкой, и та свирепо шипела на него в ответ. В те зимы, о которых думал Юрген, Чарна только перешла из младших учеников в старшие и ещё свыкалась со своей оборотничьей формой. Вот и проводила в ней много времени.

Порой к ним заглядывал Хранко. Это было невиданное событие: обычно он коротал дни в своей деревянной, пристроенной к терему башне в окружении рукописей и ручных воронов. Он выглядел чужеродно в шуме и жаре кухни. Морщил горбатый нос, устраивался рядом с Якобом, который чуть не сбивал его кувшином с сидром, и косился на хохочущих Бойю, Юргена и Ольжану – Юрген догадывался, что Хранко и приходил-то к ним только ради Бойи. Как бы там ни было, он не ворчал и не цедил яд, а степенно выдерживал их трескотню.

Да уж, зима – славное время.

А вот весной начинались раздоры.

– О чём задумался, господин колдун?

Юрген поднял глаза. Сава ковырял землю длинной веткой.

– Поднатужься вспомнить моё имя, – посоветовал он.

– Юрген. – Сава улыбнулся хитроватой улыбкой. К новому дому он привыкал быстро. – Звучит странно.

– Это из древней льёттской песни. – Чернолесье находилось на самой границе Вольных господарств. Севернее – только морской пролив и каменистые острова льёттов. – О конунге Юргене, которого в младенчестве нашла семья простого рыбака.

Тут же подумал, что это прозвучало вычурно, и смутился. Но Сава только задумчиво наморщил нос.

– Кто же тебя так назвал? Главный колдун?

– Нет. – Юрген улыбнулся уголком губ. Едва ли Йовара можно назвать ценителем песен. – Давным-давно у Йовара был ученик, Чеслав. Очень одарённый.

– Он сейчас здесь?

– Ну сказал же – был. – Юрген обвёл двор страдальческим взглядом. Небо подёрнули первые тени сумерек, а с востока тянулись тучи. – Он уже много лет как не здесь.

Если Саве и было дело до бывших учеников Йовара, то только по одной причине.

– А в кого он обращался? – спросил будто бы ненароком, поддевая носком ком земли.

Младшие всегда с жаром вызнавали об оборотничьих формах – не успевали попасть к Йовару, как уже размышляли, в кого могли бы перекинуться.

– В волка. Серого. – Юрген перехватил тяжёлую палку. Посмеиваясь, он уселся на заднее крыльцо и достал из-за пазухи нож. – Что, впечатлился?

Глаза Савы блеснули – он подался вперёд и плюхнулся на крыльцо рядом с Юргеном.

– О. – Выдохнул. – Я тоже хочу превращаться в волка!

Ещё бы. Никто не хотел становиться щукой или жуком-оленем, и Юрген не мог их за это винить.

– Всякое может случиться, – сказал он осторожно, принимаясь вытёсывать кол. – Но знай, что обычно так не бывает. Не припомню, чтобы в Вольных господарствах, а уж тем более – при одном дворе, появлялись чародеи, которые превращались бы в одних и тех же животных.

– А я другим волком буду. – Сава хмыкнул. – Чёрным как ночь.

Юрген приподнял брови.

– Ты же рыжий.

– О-ой, скажешь тоже. – Сава скривился. – Сам-то вон какой белобрысый! А превращаешься в чёрного пса.

Юрген был вынужден согласиться.

– Но рыжий – цвет поприметнее, – развёл руками. – Вдруг на тебе отразится? Ольжана была рыжей и перекидывалась в малиновку с рыжей грудкой. Ещё у нас есть Грынь, он немногим старше тебя и недавно впервые обратился в дятла с красным лбом. – Юрген повертел в руках нож. – Слушай, а если ты обернёшься красноголовым шакалом… Это довольно близко. Как тебе?

– Фу, – обронил Сава. – Не хочу в шакала.

Юрген спрятал улыбку в сгибе локтя. Конечно, мальчик бы не обратился в шакала – в их землях они водились разве что в сказках, пришедших из южных господарств.

– Воля твоя, – сказал он примирительно. – Дождись Йовара – может, он сразу догадается, кем ты обернёшься. У него глаз намётан.

Сава лениво помахал веткой – не расставался с ней с тех пор, как они с Юргеном вернулись из леса.

– А если я превращусь в жабу? – спросил он печально. – Я не хочу быть жабой. Или в свинью? Что может быть хуже того, чтобы превращаться в свинью?

– Справедливости ради – дикий свин у нас тоже уже есть. – Юрген указал на забор. – Видишь? Его работа.

Терем окружал высокий частокол – Юрген как раз решил заменить одни покосившиеся колья другими, крепкими. К задним воротам был прибит звериный череп.

– Якоб добыл, – кивнул Юрген.

Сава уже крутился у черепа, пока Юрген разбирал притащенную из леса вязанку. Разглядывал внимательно, подлезал с одной стороны и с другой – но ни о чём не спрашивал. Сава привык к Юргену за пару дней и уже совершенно его не боялся – но, видно, жизнь приучила его не задавать вопросов не к месту. Даже ребёнок бы понял, что этот череп принадлежал не простому животному.

Но раз Юрген заговорил сам, то грех не вызнать.

Сава сузил глаза.

– Чей это череп? – спросил он беспечно. – Медвежий?

– Если бы Якоб убил медведя, ты бы сейчас смотрел на череп Якоба. – Юрген приподнял палец. – Это ужасное оскорбление для колдуна – причинить вред животному, в которое он перекидывается.

О духи, подумал Юрген отвлечённо. Как он говорит! Может, поэтому Бойя и считает его занудой?..

– Это пущевик, – продолжил рассказывать, снимая стружку с кола. – Нечисть из чащ. У него змеиный язык и волчьи лапы, а челюсть как у медведя. Видишь, вон там? Были рожки, как у козла, только Якоб их обломал. В одно лето этот пущевик слишком расшалился, и…

С неба спикировал ворон. Перекувыркнулся в воздухе и ударился оземь, расправив бархатные паслёновые крылья.

Зашелестела трава. Затянул лёгкий ветерок, уже пахнущий дождём.

Колдун шагнул, приземлившись точно на ноги в начищенных сапожках. Он вывернулся с изяществом существа, отдавшего полёту половину своей человеческой жизни. Оправил ворот рубахи, откинул с лица упавшую прядь. Волосы его были черны – чуть вились у концов, обрезанные по край чёткой, будто из камня высеченной нижней челюсти.

Хранко сощурился. Смерил взглядом Саву – изумлённо застывшего. Перевёл глаза на Юргена – невозмутимо скребущего ножом.

– О, – обронил сухо. – Нянчишься?

И скривил губы.

Сава подобрался и затих, как готовый к прыжку кот.

– Вроде того, – ответил Юрген простодушно. – Знакомься, это Сава. Сава, это Хранко – мы про него говорили.

Лицо у Хранко было такое, что молоко бы скисло.

– Надо же. – Хмыкнул. – Ну и что ты про меня рассказывал?

Сава неуютно заёрзал на месте.

– Что у тебя удивительный дар не нравиться людям с первого взгляда. – Юрген легонько толкнул мальчишку в бок: – Расслабься, он тебя не тронет.

Начал крапать дождь. Хранко подставил ладонь под первые капли – помедлил, посмотрел на тучи.

– Ты знаешь, когда вернётся Йовар?

– Обещал к полнолунию. – Юрген попробовал пальцем остроту кола. – Значит, завтра.

Хранко ненавидел признаваться, что знает меньше, чем другие. Особенно о Йоваре. А сейчас он прилетел, чтобы спросить об этом Юргена, и выдал себя с головой: мол, да, учитель не посвятил меня в свои дела.

Поэтому Юрген насторожился.

– Что случилось?

Хранко тряхнул головой и вмиг показался Юргену совсем растерянным – ничего общего с колдуном, только что метавшим презрительные взгляды.

– Не знаю, – сказал так тихо, что Юрген едва разобрал. – Птицы принесли странные вести с юга.

Юрген отложил кол. Дождь усилился, а вдалеке ухнул гром. Сава шмыгнул под резную крышу крыльца – от греха подальше и подальше от недружелюбных колдунов.

– Ну и чего ты там стоишь? – Юрген насупил брови, поднялся. – Иди сюда, а то промокнешь. Сава, будь добр, подвинься.

Мальчишка попятился назад, к стене. А Юрген, затащив Хранко под крышу, принялся расспрашивать – что, мол, за вести? Хранко часто отпускал своих воронов летать над господарствами. Когда те возвращались, он выуживал картины происходящего со дна их глаз – это было сложное, непонятное и не подходящее Юргену колдовство, вызывавшее у него одно лишь восхищение.

Хранко неодобрительно посмотрел на Саву. Скрестил руки на груди, а потом задумчиво провёл по губам костяшками пальцев.

– Под Стоегостом объявилась какая-то тварь, – сказал он наконец. – Чудовище.

Юрген присвистнул.

– У госпожи Кажимеры новый сосед?

– Очень смешно.

– Брось. Не нас уж пугать чудовищами. – Юрген указал на лес. – У самих такого добра навалом. Тем более та тварь далеко на юге.

Хранко ужалил его взглядом.

– Я не чудовища боюсь, Юрген.

– А чего тогда? – Пожал плечами. – Если чудище завелось под носом госпожи Кажимеры, она быстро с ним справится.

Раздался невесёлый вороний смешок.

– Ну пока вот не справилась.

– Что ж, – Юрген опёрся о перила, – если госпожа Кажимера окажется бессильна, то так и быть, пусть просит помощи у нас. Не оставлять же стоегостцев на растерзание.

Хранко посмотрел на него как на умалишённого.

– Она – и попросит помощи? У нас? Ты рехнулся?

– А что? Спокойствие своего господарства важнее. – Юрген постучал по перилам. – Что это за тварь? Откуда она?

Хранко поджал губы.

– Ох, – Юрген скривился, – ладно. Не хочешь – не говори.

Хранко любил докладывать Йовару обо всём первым, и Юрген даже не спорил – его право.

– Мне отыскать Йовара?

– Нет. – Хранко угрюмо смотрел на небо, затянутое тучами. – Если завтра не вернётся, я сам пошлю ворона.

Сава прильнул к двери, и Юрген успокаивающе потрепал его по голове.

– Не понимаю, чего ты так распереживался, – признался он. – Далось тебе какое-то южное страшилище.

По бледному, тонкоскулому лицу Хранко скользнула тень. Черты исказились, лоб пересекла складка, точно Хранко никак не мог решить, продолжать ли отмалчиваться или всё-таки разделить с Юргеном тревогу.

Хранко берёг свои тайны, однако прожил с Юргеном бок о бок семнадцать лет – достаточный срок, чтобы увидеть в Юргене не только соперника, но и брата.

– Мне… – он замялся, перекатился с пятки на носок, – показалось, что это чудище рукотворное.

Юрген нахмурился.

– Кто-то из учениц Кажимеры случайно сотворил чудовище?

– Такое случайно не сотворишь.

– Не понимаю. – Юрген затряс головой. – Сама госпожа Кажимера постаралась?

– Довольно. – Хранко стиснул виски. – Слушай, мне никто ничего не рассказывает, ясно? Мои вороны видели чудовище, и оно явно оказалось в Стоегосте не просто так. Остальное я передам Йовару, не тебе.

Юрген кивнул.

– Да пожалуйста. – И перевёл взгляд на Саву. – Эй. С тобой всё хорошо?

Мальчик смотрел испуганно, исподлобья.

– Всё хорошо, – передразнил Хранко. – Нашёл когда выспрашивать о чудовищах – при ребёнке. Раз записался в няньки, веди себя соответствующе.

Юрген рос среди лесных чудищ разных мастей – от маленьких и безвредных, прячущихся по кустам, до грозных, увлекающих путников во тьму духмяной чащи. Едва выбравшись из пелёнок, он уже знал их повадки и играючи находил их следы, поэтому никогда не боялся. Только опасался, как опытный охотник – дикого зверья.

– О, – потупился он, – извини.

Хранко шагнул назад и снова осмотрел Саву с головы до ног.

– Ты уже перекидывался при нём?

– Ещё нет.

– Почему? Ты не догадываешься, как для них это удивительно? И что они все хотят посмотреть, как обращается колдун?

В мире Юргена не существовало вещей более естественных, чем оборотничество.

– Сначала я решил рассказать, как мы живём…

Хранко закатил глаза.

– Мне так-то всё равно. – Он придал голосу вальяжную ленцу, точно ему и вправду не было дела до мелких колдунят. – Но когда я был на его месте, то с большим удовольствием смотрел на чары, а не слушал пустой трёп.

Он вытащил из ножен кривой кинжал, очень подходящий ему, высокому, скроенному по-птичьи заострённо.

– Ладно, – сказал. – Увидимся позже.

Деревья гневно шелестели от ветра. Над их кронами то и дело проносились молнии, освещая небо – тёмно-синее, в лиловых закатных пятнах. Юрген кивнул в сторону туч.

– Крылышки не подмочишь?

Хранко усмехнулся.

– Потявкай мне ещё тут.

Он приподнял ворот рубахи и шагнул с крыльца во двор, под дождь. Одним резким движением воткнул кинжал в сырую землю.

Юрген сел на корточки возле Савы и сказал негромко:

– Чтобы перекинуться, чародею-оборотню всегда нужно пересечь границу.

– Какую? – Голос Савы звучал взволнованно и хрипло.

– Какую угодно. В самом начале это бывает поваленное дерево или пень – чем больше и видимее граница, тем легче. Потом – ветки или порог. Когда колдун осваивается, он сам выбирает, через что ему удобнее обращаться. Смотри.

Хранко подался вперёд полунырком, будто хотел приземлиться на темя. Правой рукой вырвал из земли кинжал, кувыркнулся глубже и выкрутился вороном. Громко каркнул, сложил крылья и рванул в вышину, к крыше терема.

Лес за частоколом шумел сумеречной темнотой.

Сава потрясённо замер.

– Нож, – произнёс он. – Даже нож забрал! И одежда – в одежде перебросился? У нас в деревне говорят, что оборотни, когда обращаются, совсем нагие.

– Может, это какие-то другие оборотни, – предположил Юрген. – Вначале будешь перебрасываться в одной одежде – это твои крылья, шерсть, чешуя, что угодно. Потом получится взять с собой небольшую сумку или кошель, на что хватит мастерства. Очень пригождается в дороге. Я слышал, пан Авро, глава Двора Лиц, может обратиться, даже если на него надето чужое обличье – а колдовская кожа страшно тяжела.

Он вытащил свой нож и покрутил им перед Савой.

– Опытные чародеи всегда забирают с собой то, через что перебрасываются. Если уничтожить границу – разрубить дерево или унести с собой кинжал, – оборотень не сумеет вернуться обратно. А так ему достаточно просто удариться оземь. Поэтому мы стараемся перекидываться через небольшие вещи. Говорят, госпожа Кажимера способна перекинуться через собственный волос… Представляешь толщину волоса? То-то же.

Сава облизнул губы.

– А были те, кто не вернулся? Так и остались… животными?

– Может, и были, но не у нас. Слухи ходят разные. За новичками Йовар следит, ты не переживай. – Юрген похлопал его по плечу. – Научишься.

Сава до сих пор смотрел на небо, словно хотел разглядеть на нём следы Хранко. Юрген поднялся.

– Ветер усиливается, – заметил он. – Пойдём в дом.

Сава нехотя подчинился. Спросил только:

– Слушай, Юрген… – И запнулся. – А что про чудище? Будет ли нам какая-то беда?

Юрген рассмеялся.

– Глупости. Вот посмотришь на Йовара и решишь – но, будь я чудовищем, постарался бы держаться от него подальше.

Он отворил дверь и пристукнул по косяку.

– Это крепкий терем в колдовском лесу. Нас здесь ничто не достанет.

Затем распрямился, с наслаждением вдохнул запахи дождя, ягод, свежей травы – и шагнул за порог.

### Глава II. Птицы и колокола

Здесь говорили, что ладанный дым пугает чудовищ. Ольжана сомневалась, что в Стоегостском господарстве многое знали о чудовищах, – там, откуда она родом, предпочитали осиновый кол и круг из соли. Но ей нравился запах ладана и тот звонкий голос, которым в церкви читали стихиры.

Ольжана была ведьмой, но всё равно любила церкви – поэтому сейчас сидела на скамейке и смотрела, как дождь стучал по витражам, сложенным из стёкол медовых оттенков. Таких, как она, в церквях не жаловали, но скрыться было несложно. Достаточно не касаться вещей, выкованных из чёрного железа: решёток, подсвечников, перил. Церковь в этом городке была маленькой, и чёрного железа – раз-два и обчёлся.

Чёрное железо уважали и в Вольных господарствах, и в Иофате – их западном соседе. Иофат – страна рыцарей, туманных холмов и королей в каменных усыпальницах; это они подарили Вольным господарствам веру, в честь которой строили церкви. «Юрген бы сказал, что навязали», – подумала Ольжана. Но сама она верила и в Тайных Людей, и в северных духов, и в иофатские Длани. Она знала по именам всех их пророков – Перстов – и с молчаливым восхищением разглядывала церковные фрески с картинами из их жизни. Юрген смеялся и рассказывал: иофатцы считают ересью то, во что господарцы превратили насаженную им религию. «Персты, которых чтят у нас, – замечал он, – это наши старые языческие боги». Ольжана только отмахивалась. Когда она могла отлучиться из Чернолесья, то при случае зажигала свечи в деревенских кумирнях – некогда в них поклонялись идолам, а теперь восславляли Длани.

Что бы ни говорил Юрген, ей это нравилось: верить, что выше них была мудрая сила. От этого становилось спокойно и хорошо.

Насколько Ольжана вообще могла быть спокойной.

Она сжала ладонь, сминая складки платья на бедре. Да, здесь говорили, что ладанный дым пугает чудовищ, – но, когда появилась тварь, прозванная Сущностью из Стоегоста, её не сумели остановить ни ладан, ни железо. Ни обычное, которым были вооружены люди господаря, ни чёрное – верное средство против нечисти и колдунов.

Сущность напала ночью. Проломила двери хоромин, в которых спали младшие ученицы госпожи Кажимеры – Ольжана жила с ними, потому что постигала с азов волшебство Звенящего двора и была в нём удивительно неуклюжа. Эта неуклюжесть и привела к тому, что она оказалась в безымянной церкви, бегущая куда глаза глядят. Но той ночью Ольжана ещё ничего не знала, лишь проснулась от грохота, а выскочив из своей комнаты, босая, в одной рубахе, увиделаего.

Голос чтеца за алтарём бархатно выводил стихиры. Вкрадчиво шептал дождь. Ольжана смотрела сквозь горящие свечи, но перед глазами стоял огромный волк: он поднялся на задние лапы и ссутулился, как раненый человек. Его шерсть была черна. Его глаза пылали, а вместо морды скалился голый волчий череп, похожий на натянутую костяную маску. Чудище выглядело как рисунок из чёрных книг Йовара: так изображали оборотней. Не перекидышей, которыми были все чародеи Вольных господарств и за их пределами, а волколаков – обыкновенных людей, изуродованных чужой волей.

Ольжана знала, что была трусливым ребёнком и выросла в трусливую женщину. У неё перехватило дыхание, и она бессознательно попятилась. Но как спасаться самой, если рядом визжали ученицы госпожи Кажимеры? В комнатах рядом с ней жили девочки-подростки. Большинству было около двенадцати – младше Ольжаны на десять лет; некоторым тринадцать или четырнадцать. Они игрались с разумом и чувствовали куда ловчее её, обученной Йоваром, и, бывало, хихикали над её неловкими попытками творить тонкие чары. Но это не имело никакого значения – особенно в ту ночь.

Чудовище заслонило собой тесный проход между их комнатами. Ольжана крикнула, надеясь обратить на себя внимание. Это потом она узнала, что Сущность и так пришла именно за ней – и будет идти по её следам, пока не околеет. Но тогда ей казалось важным отвлечь чудовище от девочек. Спокойным голосом Ольжана велела им обращаться и бежать через окна в своих комнатах, – а у самой зуб на зуб не попадал от изумления и страха.

Чудовище оскалилось и рухнуло на передние лапы, готовясь к прыжку. Его зубы были белыми, как туман, и длинными, как кинжалы. Никто не считал Ольжану сильной колдуньей, и что бы она ни делала, то заслуживала насмешки Йовара куда чаще, чем сдержанную похвалу. Но восемь лет в Чернолесье ни для кого не проходят даром – она взяла лунный блик из окна и раскроила на ломти, чтобы изрезать жёлтые волчьи глаза. Свет скользнул, ослепив Сущность лишь на мгновение.

Она попыталась заклясть прохладный весенний ветер, но не успела. Чудовище прыгнуло на неё, а у Ольжаны не оказалось ничего, через что она сумела бы перекинуться. Тем же лунным светом она обожгла чудовищу колени и правую лапу и этим смягчила удар. Когти скользнули по её ноге, глубоко рассекая кожу, – а могли бы пропороть насквозь.

Ольжана бросилась в свою комнату. Чудище было куда быстрее её, неповоротливой, и тотчас бы её смяло, если бы ему не пришлось выламывать узкий дверной проём. Ольжана на ощупь схватила свечу, которую держала у своей кровати, зажгла её чародейским огнём – и рассеяла искры так далеко, как могла. Простыни загорелись сразу же, а вот доски под волчьими лапами никак не занимались. Ольжана перебросила на шкуру чудовища сноп искр, но те соскользнули с шерсти, как вода с перьев, обмазанных гусиным жиром.

Сердце её стало холодным и маленьким. Из рассечённой голени текла кровь, и Ольжана чуть не поскользнулась на накапавшей лужице.

Чудовище не могло развернуться в её маленькой комнате, и его это раздражало – оно смело стол, в ярости перевернуло сундучок. Ольжана была крупной и здоровой девушкой: надеясь выгадать время, она что было силы толкнула кровать на середину комнаты. Чудовище будто и не заметило этой преграды – кинулось напрямик через полыхающие простыни. Огонь задержал его лишь ненадолго. Язычки пламени погасли, извившись чёрными тенями.

Тем временем Ольжана распахнула окно, опёрлась ладонями о подоконник и с разбегу через него перекинулась – мир изменился, закрутился вокруг неё, уменьшающейся до размеров малиновки. Но Сущность чуяла её и в человеческом теле, и в птичьем – поэтому продолжила преследовать. Вывалилась через окно, ломая раму и цветные наличники. Приземлилась в саду.

…Свеча, на которую смотрела Ольжана, догорела – она стояла в круглой чаше, наполненной песком и водой. Коснувшись воды, огонь погас, оставив после себя комочки растаявшего воска.

Ольжана переплела пальцы и сжала их до боли. В ту ночь там, в саду, всё и закончилось – чудовище окружили стражники и господаревы воины. О случившемся узнала и госпожа Кажимера: она прилетела, чтобы расправиться с тварью, но даже она – чародейка Драга Ложи, могущественнейшая из колдуний – не смогла усмирить Сущность. Чудище задрало одного из стражников, вырвалось из кольца копий и умчалось в лес, как ветер.

Сущность убегала куда быстрее, чем нападала. Должно быть, тот, кто её создал, так это и задумывал.

Ольжана поднялась. Она не останавливалась подолгу на одном месте с тех пор, как появилось чудовище – и как все поняли, что это она, Ольжана, была его главной целью. Прошло две недели, две напряжённые недели пути, и Ольжана не знала, сколько ещё выдержит. Она подхватила пухлый сак с пожитками – перекидываться с ним было сложно, и в человеческом теле Ольжана оставалась дольше, чем ей хотелось бы. Птице на дорогах безопаснее, чем женщине.

У выхода она бросила монетку в фиалу для пожертвований. Отправляя её в путь – ради безопасности Стоегоста и, быть может, самой Ольжаны, – госпожа Кажимера дала ей туго набитый кошель. Она обещала, что свяжется с ней и без помощи не оставит, но за две недели Ольжана не получила никакой весточки. Она не питала ложных надежд: госпожа Кажимера приняла её к своему двору не потому, что испытывала к ней тёплые чувства или сочла её одарённой колдуньей. Видно, она не могла отказаться от удовольствия насолить Йовару. И если госпожа Кажимера обращалась с ней любезно, это ещё не значило, что она бы бросилась помогать Ольжане, позабыв про беды Стоегоста.

Сущность Ольжана больше не видела. Ей наказали не оставаться на одном месте дольше одной ночи, и она слушалась. Она плохо спала и всё больше просто лежала в постели, с тревогой поглядывая на окна постоялого двора и принимая за лязг когтей каждую ветку, царапающую ставни.

Знать бы, где ей остановиться на ночлег сегодня.

Церковь стояла на рыночной площади – сейчас торговля не шла. Горожане разбегались от дождя. Крутобокая торговка прикрывала горшечную лавку отрезом ткани – и со смехом кричала соседу, толкавшему телегу с овощами. Дети плескались в лужах. На церковной колокольне зазвонили колокола, созывая к дневным бдениям.

Всё вокруг казалось живым и таким беспечным, что становилось завидно. Ольжана растянула узел на платке и перехлестнула его длинные концы на груди, укутавшись с плечами и головой. Длани, ей так нравится колокольный звон! Может, стоило бы переждать дождь в церкви – но, с другой стороны, нужно спешить.

Ольжана закинула сак за спину и пошла через площадь. С утра она изучала карту: по большаку на запад будет небольшое местечко, где она, может быть, найдет постоялый двор, – хорошо бы добраться до темноты. Сперва, размышляла она, нужно отыскать укромное место и переброситься. Ольжана не то что Юрген или Хранко, у неё не получалось долго путешествовать в оборотничьем теле, да и крылья её никогда не были быстры. А уж как будет тяжело лететь в дождь… Может, имело смысл нанять извозчика – вон сколько телег на площади; но пока Ольжана тратила деньги лишь по мелочи, а в такую погоду с неё взяли бы втридорога. Да и кто знает, что за человек попадётся?

Мимо неё пронеслась горожанка в красивом вишнёвом платке. Двое мужчин, бранясь, катили к повозке огромную бочку. Дождь шумел, перебивая колокольный звон.

– Госпожа Ольжана! Госпожа Ольжана!

Она обернулась, но не увидела никого знакомого – только залитую площадь и бегущих по ней людей.

Может, звали вовсе не её. Не такое уж у неё редкое имя. Но на всякий случай она ещё раз осмотрелась по сторонам.

– Госпожа Ольжана! – прокричали снова. – Подождите!

Ольжана протёрла глаза и разглядела человека в чёрном, спешащего к ней странной ковыляющей походкой.

Она нахмурилась. Из-за дождя никак не получалось рассмотреть его лицо, только одеяние, похожее на подрясник. Возможно, это служитель церкви, из которой она только что вышла. Но откуда ему знать её имя? И зачем она ему сдалась – если только в ней не узнали колдунью?

Час от часу не легче.

Ольжана остановилась, но навстречу не пошла.

Незнакомец наконец-то нагнал её на середине площади – торопясь, он сильно припадал на одну ногу и сутулился. Оказавшись рядом, он выдохнул и смущённо ей улыбнулся:

– Хвала Перстам, я вас нашёл.

Ольжана настороженно всматривалась в его лицо.

Это был мужчина лет тридцати с небольшим, темноволосый, стриженный довольно коротко: пряди даже не прикрывали уши. На его щеках отросла щетина. По одной стороне лица – от виска до нижней челюсти – тянулись неровные рытвины шрамов. Человек закрывался от дождя длинным чёрным рукавом, но сейчас опустил руку, чтобы Ольжана могла его рассмотреть.

– Я вас знаю, – сказала она оторопело. – Вы Ла́ле. Я видела вас в Стоегосте.

Плечи его ещё были перекошены, и он вежливо, полупоклоном, качнулся к ней.

Ольжана знала, что он был бродячим лекарем – или выдавал себя за него. Пару раз она встречала его при госпоже Кажимере, но не разговаривала с ним сама. И точно – он ведь хромал. Внутренности обжёг стыд: она заставила калеку бежать за ней.

– Если вы не против, давайте поговорим не под дождём, – предложил Лале, едва успев отдышаться. И указал на окраину площади. – Там… можно укрыться.

Ольжана кивнула, поправив насквозь промокший платок.

– Я давно вас ищу, – сказал Лале весело, мимоходом. – Сегодня даже отчаялся. Решил, что вы уехали и я опоздал.

Ольжана удивлённо промолчала.

– Я от госпожи Кажимеры, – продолжил он и выдохнул с рваным смешком. – Длани, ну и погоня! Госпожа Кажимера мне вас описала – так, как могут чародейки вроде неё. Ну, вы понимаете… Оттиск собственных воспоминаний, картина волшебством. Но вас трудно узнать с покрытой головой, госпожа Ольжана. Да и я не узнал, если бы… А впрочем, потом.

Он махнул рукой. Ольжана заметила, что только одна рука Лале была в перчатке, и это придавало ему ещё более взъерошенный вид – как у бродячего пса.

– Представляете, даже лошадь не привязал, так поспешил к вам! Хорошо, что она у меня смирная, никуда не уйдёт.

Тут уже стало понятно, куда он её ведёт: к кибитке, в которую была впряжена лохматая коричневая лошадка. Лале погладил лошадку по шее и, подковыляв, откинул тканевой полог.

– Прошу. – Приглашающий жест.

Ольжана с сомнением глянула внутрь. Две длинные скамейки и уйма разных вещей – книги, травы, склянки, мешочки… Что находилось дальше, было не разобрать.

Может, дажекто.

Ну нет. Ольжана не сядет к незнакомцу в полутёмную кибитку лишь потому, что когда-то мельком его видела и он представился посланником госпожи Кажимеры. Ладно бы ещё рядом стояли другие повозки – но Лале, как назло, остановился на пустом краю площади.

– Вы уж меня извините, – сказала Ольжана учтиво, коря себя за то, что сама согласилась сюда идти. – Но я… Не обижайтесь, но я совсем вас не знаю, и мне не хотелось бы дёргать Жавору за усы.

Она решительно поправила ремешок сака на плече.

– Буду… признательна, если мы поговорим в людном месте. У церкви. Или если вам не хочется возвращаться… – Конечно, не хочется, он едва волочит ногу. – То прямо здесь. Мне не так страшен дождь.

– Ах. – Лале коротко кивнул. – Моя вина. Подождите. Где же…

Он тряхнул рукавом, вытащил из поясной сумки узорное пёрышко. Ольжана признала: перо сипухи. Не настоящее, конечно, – при Звенящем дворе, не в пример Дикому, считали варварским использовать частички животных. А ученики Йовара верили, что добытые без насилия клыки, перья или когти «своего» животного являлись оберегом для колдуна.

Перо сипухи, которое Лале выложил себе на ладонь, было соткано из чар тоньше, чем самый прозрачный волос, – оно светилось мягким светом и слегка подрагивало. Острый кончик смотрел прямо на Ольжану.

– Вот так я вас и нашёл, – объяснил Лале. – Меня вело перо.

Это всё меняло. Госпожа Кажимера превращалась в сипуху, и Лале держал в руках знак её доверия – раз перо не жгло его и не расслаивалось на части, он и вправду выполнял волю госпожи Кажимеры.

– Не лучшая вещь, чтобы рассматривать её у церкви, – заметил он.

– Да. – Ольжана подняла глаза. – Вы правы. В кибитку так в кибитку.

Он подал ей руку, чтобы помочь забраться на ступеньку. Эта рука – правая – была без перчатки, и на безымянном пальце Ольжана увидела простенький перстень из чёрного железа.

Лале проследил за её взглядом.

– Осторожнее, – предостерёг он. – Не коснитесь.

Один подрясник ещё можно было бы списать на притворство, но перстень…

– Вы – служитель Дланей? – удивилась Ольжана. – Монах?

Она устроилась на скамейке, положила сак рядом и стащила с волос мокрый платок. Лале сел напротив – полог он не опускал, и из кибитки было хорошо видно и площадь, и церковь, и соседние дома.

– Да, – ответил он. – В некотором роде – служитель.

В кибитке пахло лекарскими порошками, пылью и бумагой. Ольжана вздохнула. Что ж, раз госпожа Кажимера так решила, значит, здесь безопасно. И всё же…

Ольжана слышала, что чёрное железо носили на себе только самые ревностные из последователей Дланей. Но Лале имел дела с госпожой Кажимерой – вправду ли он был так благочестив?

– Надо же. – Ольжана разглядывала его кибитку с нарочито восторженным любопытством. – Там, откуда я родом, чёрное железо не в чести, и я никогда не видела таких перстней. Вы не возражаете, если я попрошу его подержать? – И хохотнула. – Не убьёт же оно меня?

Лале удивлённо приподнял брови.

– Нет, конечно. Только обожжёт. – Он снял перстень и протянул ей.

Ольжана взяла его платком и почувствовала жар даже сквозь мокрую ткань. Осторожно тронула пальцем свободной руки – будто горячей сковороды коснулась. Когда она отдёрнула руку, на подушечке пальца остался след, как от сажи.

– Говорят, чем сильнее чародей, тем больнее его обжигает чёрное железо. – Ольжана вернула Лале перстень через платок. И продолжила беспечно: – Я слышала, будто бы исключений не бывает, но, наверное, это байки.

След на её коже начал бледнеть.

– Спасибо, что удовлетворили моё любопытство. – Посмеиваясь, она тряхнула кудрями. – При обычных людях чёрного железа не коснёшься, а я всегда хотела подержать его в руках.

– Едва ли. – Надевая перстень, Лале мягко улыбнулся в ответ. – Скорее вы хотели проверить, настоящее ли железо я ношу.

Губы Ольжаны свело судорогой.

Повисла неловкая тишина.

– Извините.

– Ничего страшного. – Лале пожал плечами. – Я понимаю. Вы ничего обо мне не знаете, а госпожа Кажимера послала меня вам в помощники.

Её глаза расширились.

– Вас? – Ольжану бросило в дрожь. Значит, это помощь, которую ей обещали? – То есть… Длани Великие, Лале, вы уж не берите близко к сердцу… Но вы даже не чародей.

Он развёл руками. Мол, да кто ж спорит?

– И, наверное, вы даже не знаете, на что вас послали. Чем же вы сможете мне помочь? Бедный вы мой человек!.. – Она стиснула пальцы в замок. – Вы ведь только себе сделаете хуже.

Ольжана подалась вперёд, облокотилась о колени. Она не сразу заметила, что смотрит на Лале прямо, в упор. Ей не было дела до его шрамов, хотя Лале мог подумать иначе. Но если его и смутило её внимание, то виду он не подал.

– Я знаю, что вы бежите от чудовища из Стоегоста, – тихо проговорил Лале. – У меня есть кибитка, и я могу возить вас по Вольным господарствам до тех пор, пока Драга Ложа его не уймёт. Госпожа Кажимера рассказала, что оно чует ваш след, но это не значит, что его нельзя запутать.

Ольжана спрятала лицо в ладонях.

– Чем вы провинились перед госпожой Кажимерой, раз она отправила вас ко мне?

Не дожидаясь ответа, Ольжана отвернулась и посмотрела на площадь. В глаза летели косые капли дождя.

Казалось, Лале замялся.

– Я в добрых отношениях с паном Авро. Недавно мои товарищи попали в большую беду – вместе мы многое пережили в песках Кел-Гразифа, и я не хотел их оставлять. Помочь им смогли только пан Авро на пару с госпожой Кажимерой, и когда меня попросили об ответной услуге, я… не смог отказать.

Ольжана выпрямилась и ошарашенно уставилась на Лале.

– Как вы сказали? – переспросила она. – В песках Кел-Гразифа?

В Хал-Азаре, далёкой стране, о которой Ольжана знала только из сказок и гримуаров Йовара, находилась гробница одного из почитаемых иофатцами Перстов – вблизи загадочного города Кел-Гразиф. Иофатские военачальники раз за разом начинали походы и сражались с хал-азарцами за эти земли.

Ольжана обвела кибитку куда более цепким взглядом. На её беду, она нашла то, что искала, – к стене, увешанной мешочками с травами, был прибит маленький меч из чёрного железа, перечёркнутый кованой веточкой оливы.

– Лале, – начала Ольжана севшим голосом, – вы что, башильер?

Меч и ветка оливы – Хранко чертил углём этот символ на печке, рассказывая Юргену и Ольжане о религиозном ордене, ненавидящем чародеев. Орден башильеров – братьев Меча, или, как говорили в простонародье, меченых братьев, – основали в Иофате, но позже их влияние распространилось далеко за пределами страны.

Все башильеры носили перстни, подобные тому, что был у Лале, но некоторые шли дальше: Хранко красочно описывал, как тяжелы вериги из чёрного железа.

– Если уж на то пошло, то брат Лаза́р, – произнёс он осторожно. – Один мой знакомый, моряк из Хал-Азара, как-то обтесал моё имя до двух смешных слогов, и всем понравилось.

Не думала же она, что его правда зовут Лале? Ла-ле – мягкое, восточное, почти женское.

Ольжана похолодела.

– Я не понимаю. – Во рту стало сухо. – Вы настоящий башильер?

– А я не понимаю, что вы имеете в виду, госпожа Ольжана. – Он ободряюще улыбнулся. – Жгу ли я ведьм? Нет, не жгу. Я бродячий лекарь, травник и библиотечный крысёныш – в отличие от многих моих братьев, прославленных воинов, бившихся под Кел-Гразифом. Ненавижу ли я колдунов или хал-азарцев? Я признался вам, что вожу знакомство с паном Авро и ношу прозвище, данное хал-азарским моряком.

– Длани, а я ведь упомянула при вас Жавору. – Знала бы, выбрала бы кого-нибудь другого, а не языческого нечестивого.

– Но вы также упомянули Длани, так что мы в расчёте. – В его глазах заплясали искорки смеха. – Так что делает меня настоящим башильером, госпожа Ольжана?

– Клеймо, – предположила она, ещё не оправившись от потрясения. С ума сойти, живой башильер! – У вас на груди есть клеймо? Меч и олива.

– Да, иначе какой же меченый брат без метки. Показывать, с позволения, не стану… и, пожалуйста, не будем об этом. Такие разговоры меня смущают, а я, если вы помните, монах.

Неожиданно Ольжане тоже стало весело от его тона.

– Какая чепуха! – простонала она. – Чародейка Драга Ложи отправляет вас, башильера, помогать мне, ведьме.

– …предварительно наказав, как следует вести себя в дороге. Раз вы до сих пор живы, значит, чудовище можно обогнать. Да и мне по роду службы положено много знать про чародеев и тех, кого они лепят из своих чар… – Невыносимо смешило, что Лале еёуспокаивал. – Не думаю, что наше путешествие продлится долго: госпожа Кажимера обратится к пану Авро, и вместе они поймают чудовище.

Ольжана взглянула на него с грустью.

– Не знаю, как пан Авро, а вот госпожа Кажимера, похоже, не слишком-то вас ценит. – И её заодно. Она могла бы отправить к ней на подмогу стоегостских воинов или своих опытных учениц, слишком ловких и быстрых, чтобы их схватил получеловек-полуволк. Но выбрала хромого травника в кибитке, задолжавшего ей услугу. – Что же вы так, Лале? Ваши башильерские книги не научили вас тому, что не стоит ничего просить у чародеев? Дороже обойдётся.

Дождь затихал. Замолкли и колокола, а по площади раскатились задорные крики зазывал. Засновали продавцы с лотками, полными пряников и сахарных кренделей, а торговцы – те, что не боялись мороси, – вновь открыли свои лавки. Запах стоял чудесный – чистая весенняя свежесть.

Лале откашлялся.

– Не отчаивайтесь вы, госпожа Ольжана. Уверен, мы придумаем, как не пересечься с чудовищем.

Духи! Самому-то не страшно?.. Ольжана понимала, что это постаралась госпожа Кажимера – кто-кто, а она любого бы убедила, что путешествовать с девушкой, за которой идёт тварь из северных сказок, не так уж и опасно.

– Его зовут Беривой. – Ольжана смотрела, как ребёнок выклянчивал у отца крендель. – Он дружинник господаря Нельги, и он оказался в этой шкуре по моей вине. Вы слышали об этом? Может, вам рассказывали: тот, кто создал Сущность из Стоегоста, улучил момент. Он выбрал себе в жертву дружинника, которого покромсало моё колдовство. Госпожа Кажимера выяснила это после того, как на меня напала Сущность, – и то, что чудище рукотворное, и то, что оно меня ненавидит. Ну и то, что под этой шерстью – Беривой.

Ей ужасно захотелось рассказать это – всё сразу, как водой плеснуть. Объяснить, во что Лале ввязался.

– Я будто вязала кружево мясницким крюком. Да, вот такие были мои чары… Возможно, вы услышите, что я безответно влюбилась, поэтому и взялась за привороты. Но я лишь упражнялась в искусстве госпожи Кажимеры и думала, что такого человека, каким был Беривой, моё колдовство не проймёт. Но нет, нет… Я ошиблась и не рассчитала силы.

Она провела рукой по волосам. И без того кудрявые, они распушились от дождя.

– Я глубоко поддела его сердце: разум, мысли, чувства – всё в Беривое перемешалось. Я прибежала к госпоже Кажимере в слезах, но она объяснила, что я не первая и не последняя, чьи приворотные чары оказались слишком грубы – правда, обыкновенно такое творили девицы намного младше меня. Госпожа Кажимера сказала, что это пройдёт. Вопрос времени, и Беривой исцелится. Раны, оставленные моими чарами, заживут, как вскрытый нарыв.

Ольжана криво улыбнулась.

– Но не сбылось. Тот, кто создал Сущность, добрался до Беривоя раньше и превратил его в чудище.

Лале смотрел на неё, нахмурившись.

– Единственное, что я слышал о вас, госпожа Ольжана, – это то, что вы попали в беду, потому что были неопытны и юны.

Она невесело засмеялась.

– Я не юна. Я просто дура. Да и какая я вам госпожа, брат Лазар? Я купеческая дочь из Борожского господарства. Я прожила восемь лет в ученичестве у лесного колдуна, который выкрал моего брата.

– Слукавил, – признался Лале. – Это я тоже слышал.

Ольжана взяла смятый платок и бережно его развернула.

– Думаю, мы с вами заболтались. Не пора ли в путь? Я нашла одно местечко на карте – может, вы знаете, пригодно ли оно для ночлега…

Лале с ней согласился. Обсудив дорогу, он придержался за скамейку и осторожно спрыгнул наземь; Ольжана смотрела ему в спину, чуть сощурившись. Да уж, решила она, странный человек. Надо расспросить повнимательнее.

Птицы на площади купались в лужах. Мужики, бранясь, везли неповоротливую телегу. На церковное крылечко вышел человек в подряснике, совсем как у Лале, и стал подавать милостыню – хотя, помнится, Хранко рассказывал, что придуманная иофатцами вера немилосердна.

Выглянуло солнце, и Ольжана отвернулась.

Пусть хоть кто-нибудь – Длани, духи, боги – окажется милосердным, и Сущность изловят к началу лета.

* * *

– …байки не байки, госпожа Ольжана, а чёрное железо – инструмент простой, но рабочий. – Лале слегка натянул поводья. – Если человеку хватает сил на то, чтобы перекинуться в животное, железо оставит след.

Лошадка мерно цокала копытами. Мимо проплывали невысокие цветущие холмы, усыпанные маргаритками и колокольчиками. Дорога была пустая, ехать – одно удовольствие. Лале правил лошадкой, а Ольжана, устроившись внутри кибитки, высовывалась к нему через полог для разговора.

Она спрашивала то одно то другое – и понимала, что, как бы ни старалась, весь их разговор напоминал допрос. Ольжана вызнавала, как работало чёрное железо, и хотела поймать хоть полуслово, способное её насторожить.

Мог ли Лале быть не башильером, а подосланным чародеем? Вдруг он лишь выдавал себя за монаха, не слишком чтящего законы Дланей?

– А что, если чародей ещё не обрёл свою оборотничью форму? – Ольжана сидела, подперев щёку кулаком. – Железо ведь его не выдаст.

– Не выдаст, – легко согласился Лале. Он смотрел на дорогу, блаженно прищурившись от солнца. – Но все известные мне чародеи – хоть в Вольных господарствах, хоть в Хал-Азаре – оборотни-перекидыши. Какой спрос с перекидыша, который ни в кого не превращается?

Да, мысленно согласилась Ольжана. Если чародей не умел обращаться в животное, значит, он не умел ничего. Это первое, чему учились новоиспечённые колдуны – кроме, пожалуй, её самой. Но она обратилась удивительно поздно.

Тут ей стало любопытно.

– А что делают ваши братья, если им попался такой чародей? Маленький ученик колдуна, которого взяли под стражу.

– Об этом написан трактат мессира Гирайона из Селизы. – Лале улыбнулся, чуть повернувшись к ней. – Что бы вы ни спросили у башильера, госпожа Ольжана, скорее всего, он так и ответит: «Об этом написан целый трактат».

Сейчас Ольжана видела его лицо со стороны без шрамов и решила, что может позволить себе его поразглядывать. На её вкус, черты Лале были приятными – нос с крохотной горбинкой, широкие брови, тёмные глаза.

– Мессир Гирайон, – продолжал он, – пытался выяснить природу колдовства.

– И что? – хмыкнула Ольжана. – Преуспел?

– Увы. – Лале вздохнул. – Люди до сих пор спорят, что есть колдовство – наука или ремесло, которому можно обучиться. А может, родовое проклятие или греховная болезнь. Мессир Гирайон предполагал последнее и считал, что – вы уж простите – дитя, притронувшееся к колдовству, уже испорчено.

– Какая тягомотина, – ужаснулась Ольжана.

Лале рассмеялся.

– Так и живём.

Что ж. Поболтали немного о пустом – и снова за дело.

– Ну послушайте. – Ольжана вывернулась, уселась поудобнее. – Быть такого не может, что ваше чёрное железо никогда не ошибается. Я с севера Борожского господарства. В наших домах мало кто такое железо держит – считается, что оно не столько укажет на нечисть или колдуна, сколько их разозлит.

Лале смиренно отвечал на её вопросы и никак – ни движением брови, ни лёгкой насмешкой – не выдавал своего неудовольствия.

– Хотите примету? Чем ближе дом к Иофату, тем больше в нём чёрного железа. – Пожал плечами. – На север его возят мало, и ваши земляки научились бороться своими средствами. Да и если в дом придёт покойник, которого третий день как схоронили, я думаю, его семейство и без чёрного железа заподозрит что-то неладное.

Трудно поспорить.

– Чёрное железо – не столько оружие, сколько зеркало, – объяснял Лале спокойно. – Оно причиняет боль, но убивает не лучше обыкновенного.

– А что про обман?

Только здесь он усмехнулся краем губ.

– Всё-то вас одно заботит. Да, чёрное железо можно обмануть – если изгаляться и не касаться его… разными способами. Человек изобретателен, госпожа Ольжана. Особенно тот, кто боится разоблачения. На их беду, мои братья, что называется, тоже не лыком шиты. А что же, вы кого-то собрались дурить?

«Главное, – подумала она, – чтобы ты меня не обдурил». Ольжана была недоверчива и считала, что впитала это с молоком матери: в их землях многие такие. Может, потом ей станет за это стыдно, но сейчас она вызнает всё, что сумеет.

– А нельзя ли… – она замялась, – обмануть железо, если что-нибудь выпить?

– Или съесть, – развеселился Лале. – Если только яд. Хотите обмануть зеркало – заставьте себя исчезнуть.

Кибитка катилась по влажной земле, но, к счастью, не застревала. Случись это, у Ольжаны бы сердце из груди выпрыгнуло: солнце тянулось к горизонту. А госпожа Кажимера сказала ей на прощание, что твари, сродные Сущности из Стоегоста, предпочитают охоту по ночам. Днём их не застать – «вот тебе и возможность спастись, ясочка».

Хочешь не хочешь, а нужно укрыться до ночи, иначе они помогут Сущности взять след.

– Смертельный яд? – уточнила Ольжана рассеянно. – Я слышала, что в западных господарствах колдунов хоронят в сапогах из чёрного железа.

– Напрасно. Вместе с жизнью человек теряет все умения – значит, и железо не оставляет на нём след.

Ольжана оправила пыльный полог. И прикусив губу – Длани, какой же она выглядит дурой! – продолжила выспрашивать голосом, полным вежливого участия:

– Если бы я хотела обмануть зеркало, я бы использовала заклятие сильнее, чем оно. Вы никогда не встречали чары хитрее, чем ваше железо?

– Работамоего железа предельно проста: жжёт, если касается кожи перекидыша. Все хитрости в пределах этого. – Лале тяжело вздохнул. – Чародеи Двора Лиц могут держать чёрное железо, если на них надето чужое обличье. Но… вы ведь понимаете… Можно обмануть случайного стражника, велевшего вам коснуться решётки у церкви. Прикроетесь рукавом или только сделаете вид, что коснулись, – но совсем другое дело, если за вас взялся мастер.

Он покачал головой, показывая, что не подразумевает ничего хорошего.

– В Иофате и Хал-Азаре я встречал братьев, которые так управлялись с железными кольями, что могли бы пробить и слой колдовской кожи.

Ольжана проглотила ком в горле, но ничего не сказала.

– Чародеи Двора Лиц, – продолжал Лале, – не могут носить чужое обличье вечно. Если посадить их в темницу, рано или поздно они его сбросят. А там – снова железо.

Он помолчал, а потом произнёс осторожно, с мягкой смешинкой:

– Вот что скажу, госпожа Ольжана. Если вы встретили человека, а он, допустим, взъерошен, подозрителен и колченог… Ну бывает же такое, кого только не встретишь на дорогах… Так вот: если он носит перстень, как у меня, то, скорее всего, перекинуться в оборотня у него силёнок не хватит, и нет смысла ловить его на слове.

Хорошо, думала Ольжана, вдыхая дорожный запах – цветочный, лошадиный и сырой. «Допустим, ты всё-таки не чародей, раз постоянно носишь свой перстень. Но тогда ты действительно башильер, а это ещё хуже».

Наверное, ей стоило замолчать, пока Лале не вышвырнул её на большак. Но она ехала в его кибитке по дорогам, которые он наверняка знал лучше неё, раз путешествовал по Вольным господарствам и лечил людей. Слишком уж большая власть для человека, о котором она знала совсем немного.

– Как же вас занесло к башильерам? – спросила она, разглаживая платье на коленях. – Вы ведь господарец, как и я. По говору слышу. Даже несмотря на то, что обратились ко мне на «вы», на иофатский манер.

Лале рассмеялся и обернулся к ней так, что она увидела кусочек его изуродованной щеки.

– Вы даже не стесняетесь признавать, что исследуете меня, госпожа Ольжана. Да, я господарец. А сможете понять, из каких я мест?

Ольжана решительно не могла это понять. В Стоегосте, при госпоже Кажимере, она встречала людей из разных господарств, но Лале говорил одновременно похоже и непохоже на всё, что она знала.

– Не старайтесь, – успокоил он. – Моё произношение безнадёжно испорчено. Я прожил в Хал-Азаре одиннадцать лет – треть своей жизни – и столько же не говорил на родном языке. От прежней господарской речи мало что осталось.

– Одиннадцать! – поразилась Ольжана. А думала о другом – фразу назад ей показалось, что Лале вот-вот рассвирепеет. – Духи, что же заставило вас вернуться? Вам там не нравилось?

– Очень нравилось. – Лале задумчиво посмотрел на горизонт. – Но… времена там изменились.

Он огладил небритую щёку.

– Госпожа Ольжана, – произнёс он спокойно-вежливо. – Я готов объяснить то, что вас смущает, но в душу вы мне, пожалуйста, не лезьте.

Так Ольжана поняла, что кусок его души остался в Хал-Азаре.

– Простите. – Она смотрела ему в затылок. – Я буду рада узнать всё, что вы сочтёте нужным рассказать. Сами ведь понимаете: вы – башильер, а до нашей с вами встречи я думала, что… случайных людей туда не берут.

Лале издал сухой смешок.

– А я и не случайный человек. Орден башильеров огромен. Среди моих братьев, помимо религиозных фанатиков, есть тьма учёных мужей – от математиков до философов, от архитекторов до врачей. Я знаю множество бродячих проповедников и лекарей, которые и мухи не обидят. Да и я примкнул к ордену не потому, что хотел бороться с колдунами.

Лошадка шумно фыркала и махала хвостом – на неё слетались мошки. Солнце наливалось пылающим, закатно-розовым цветом.