Анна Влади
Ольга – княжна Плесковская

1. Гость

Было самое начало месяца листопада. Пришедшая на землю осень медленно и верно утверждала свой порядок: пригнула гибкие ветки кустов ягодами, пронизала лес серебряными нитями паутины, зажгла буйным пламенем листья на деревьях – золочёно-хрупкие, рудо-жёлтые¹ вощёные, черемчатые² резные, боканные, сочные кумашные и кое-где не сдавшиеся до конца осеннему натиску, ещё зелёные, но уже подёрнутые бурым, глубоким цветом тёмного мха. Часть листвы уже облетела, пробивалась сквозь неё пока ещё зелёная трава, а между кронами деревьев виднелась ясная и тёплая лазурь неба, какая бывает лишь золотой осенью. Шелестела листва, шептались травы, протяжно кричали птичьи стаи. Осень, щедрая хозяйка, ублажающая глаз и умиротворяющая душу, правила миром.

По осеннему лесу ехал всадник, и, казалось, был он погружён в глубокие думы и не замечал окружающего его осеннего великолепия, да и вообще ничего не замечал. Но это только казалось. Всадник был воином, и выработанное долгими годами ратных походов воинское чутьё безошибочно указывало ему на скрытое присутствие рядом живого существа. И другое чутьё, отшлифованное годами занятий иного рода, подсказывало, что существо это человеческое и присутствие его не таит угрозы. Тем не менее чужое пристальное внимание раздражало, но схватить наблюдателя в лесу, да ещё будучи верхом, не представлялось возможным, поэтому странствующий воин направил коня к примеченным густым зарослям, за которыми открывалась небольшая полянка, вынуждая тем самым любопытного незнакомца приблизиться.

Всадник выехал на полянку, остановился, как будто осматриваясь, а потом резко развернулся и направил коня прямо в лядину, выхватил на скаку меч из ножен и принялся рубить ветки. Всадник был воином, и движения его были быстрыми, как мысль, но тот, кто прятался за кустами, всё же оказался быстрей. Всадник вновь развернул коня и увидел на полянке отрока. Отрок – худой, роста среднего, на первый взгляд, обыкновенный смерд. Одет был отрок в порты, рубаху и меховую безрукавку, стянутую на поясе кожаным ремешком, с прикреплёнными к нему тулом, налучьем и ножом в ножнах. На голове, неожиданно крупной для тщедушного тела, – шапка, натянутая до бровей, на ногах – мягкие кожаные сапожки. В руках отрок, ни много ни мало, держал лук наготове, с натянутой тетивой и вложенной стрелой. Лук был хоть и небольшой, но не какой-нибудь охотничий, а настоящий боевой. Судя по обуви и оружию, перед всадником стоял не простой смерд. Но самым дивным гляделось налучье. Поверх искусно выделанной кожи оно было изукрашено серебряными накладками – вещь явно дорогая, и вовсе отроку неположенная.

– Кто таков будешь, малец? – небрежно спросил всадник и закинул меч в ножны – невелика опасность.

– В моих руках лук, и стою я на своей земле, а ты – я вижу – гость в этих краях, может, вовсе бродяга лихой, меч-то достаёшь без упрежденья, так что тебе по первой и называться, – дерзко ответил отрок тонким голоском.

– Всерьёз мнишь из этой палки гнутой меня убить, пострел? – усмехнулся всадник.

– Убить, может, и не убью, а поранить сумею, – спокойно сказал отрок, но лук опустил.

– Ну что ж, коли не шутишь, придётся назваться. Игорь я – князь Киевский. Слыхал о таком? А земля, что ты своей называешь, под моей дланью. И довольно тебе терпение моё испытывать. Молви, кто ты и откуда.

– Вольг меня кличут. Младший отрок при дружине на заставе воеводы Яромира в Выбутах. А где твоя дружина, ежели ты и вправду князь? Или ты самолично в дозоре?

– Будет и дружина, отрок, мало не покажется. А пока давай-ка сказывай, как мне в эти самые Выбуты попасть.

– Следуй за мной, князь, – помедлив, промолвил отрок, убрал лук в налучье и змейкой скользнул между деревьев.

Всю дальнейшую дорогу по лесу отрок так и не приблизился к всаднику. Юрко мелькал между деревьями, петлял как заяц, дожидался князя и опять устремлялся вперёд на безопасное расстояние. И лишь когда деревья расступились, и князь выехал в открытое поле, раскинувшееся на берегу реки, отрок решился подойти.

– Вот, князь, общинные поля. Через них переедешь, а там и будут Выбуты.

– А ты куда? Новых лиходеев караулить? Ты ж вроде как дружину хотел посмотреть, вот сейчас и увидишь. – Князь соскочил с коня и цепко ухватил отрока за плечо. Его чуткое ухо воина уже услышало приближающийся конский топот. Да и отрок, видно, тоже внял, поэтому и поспешал скрыться, но на сей раз князь был быстрей. Дружина приближалась с противоположной от реки стороны, через поле. Было в ней навскидку десятков семь человек, часть из них княжеские, часть воеводы Яромира, что ныне был посадником в Плескове. Дружина приближалась, и несколько человек, завидя князя, отделились от неё и, ускорив конский бег, вскоре подъехали к князю. Был среди них и Яромир, муж знатный, почтенных лет.

– Ох и заставил ты нас поволноваться, князь, – спешиваясь, запыхавшимся голосом сообщил воевода. – Уж весь окрест хотели на ноги поднять.

– Олень там, на полянке в лесу, тушу найти, в село притащить, – распорядился князь, обращаясь к окружившим его людям. – А ты, воевода, расскажи-ка мне, что за отроков в своей дружине пестуешь, что в Киевского князя стрелы метят? – недовольно спросил Игорь, обращаясь к Яромиру.

– Кто ж посмел, княже? Только скажи, три шкуры спущу с паршивца.

– Спустишь, спустишь, – усмехнулся князь и вытолкнул отрока, притулившегося у него за спиной, пред очи воеводы.

– Этот? – вдруг ахнул воевода и побледнел.

Отрок в натянутой на самые глаза шапке стоял, низко склонив голову. Весь его вид выражал полнейшее смирение и покорность.

– Этот. Узнаёшь смутьяна?

– Да, мой человек, – невнятно пробормотал воевода и, схватив отрока за руку, затащил его уже к себе за спину, где стояли подоспевшие гридни его личной дружины. – Накажу, княже, ох накажу, по всей строгости, хворостинкой пониже спины!

– Ладно уж, не усердствуй, воевода, но парубков своих учи князя от бродяги безродного отличать, – снисходительно промолвил Игорь, давая понять, что неприятное происшествие исчерпано. Он поднялся в седло, намереваясь ехать. Но тут один из гридней, рослый молодец по прозвищу Сорока, приглядевшись к отроку, вдруг оглушительно захохотал.

– А малец-то с косой, – сообщил Сорока, не прекращая хохотать.

– А тебе, трещотка, слова не давали, – воевода злобно зыркнул на Сороку – так, что тот тут же поперхнулся своим смехом, но было уже поздно, князь развернул коня и, вперив взгляд сначала в воеводу, потом в отрока, с изумлением спросил:

– Девка?

– Не серчай, князь, это ближка моя, Олёнкой кличут, – виновато молвил воевода. – Сирота она, вот дикаркой и растет. – Яромир расстегнул плащ, снял с себя и окутал им поникшие плечи девушки. – Дозволь, князь, лошадку ей дать, пущай едет себе в село, не потешит дружину.

– Дай. – Князь продолжал с любопытством рассматривать отрока, оказавшегося девушкой.

Подвели лошадь, и девчонка ловко запрыгнула в седло.

– А ну-ка стой! – крикнул князь ей в спину и жестом велел одному из своих гридней, по имени Некрас, остановить девушку.

Некрас спешно подъехал к девушке, ухватил её лошадь под уздцы, развернул и подвёл к князю, и нагло сорвал шапку с девичьей головы. Под шапкой оказалась толщиной в руку, уложенная венцом светлая коса, того оттенка, что называют пепельным. Именно она вкупе с шапкой создавала впечатление крупной головы. Без шапки впечатление исправилось, девушка была очень хороша.

Худенькое личико с заострённым подбородком, нежная кожа, тронутая загаром, щёчки – яблочки, бровки тёмные вразлёт, а глаза были по-прежнему опущены долу.

– Значит, Олёнка, – с улыбкой промолвил князь.

– Олёнкой меня батюшка Яромир ласково кличет, а матушка Ольгой нарекла, – ответила девушка и вскинула глаза. И как только князь увидел эти огромные очи – два бездонных озерца – обрамлённые тёмными ресницами, колыхнулось в душе какое-то смутное воспоминание-узнавание, и, кажется, уже когда-то кручинилось сердце об этих синих очах.

– Воевода сказал, что ты сирота, а кто же были твои батюшка и матушка? – затаив дыхание, спросил князь.

– Матушку Вельдой звали, она дочка воеводы Стемида, что под рукой Олега-князя ходил, а мой батюшка – Эймунд, первенец ладожского воеводы Олава, отроком был в княжеской дружине.

– Деда я твоего знавал, да и матушку помню. Дом их на Подоле стоял. Как же вас в глушь-то этакую занесло?

– Долгий сказ, княже. – Ольга вновь опустила глаза.

– Так мы и не торопимся, тронемся на Выбуты, по дороге мне всё расскажете.

– После смерти Стемида, Олёнкина бабка, Прибыслава, моя родная сестрица, собралась замуж за плесковского купца, – начал сказ вместо Ольги воевода Яромир. – А Вельда уж с Эймундом свадьбу сыграли. Эймунд к отцу хотел идти в Ладогу. И отправились они в Плесков путём водным о двух стругах. А недалече от Выбут, когда они струги поволокли в обход нашего брода, налетели на них тати лихие, людей поубивали. Вельде убежать удалось. В Выбутах схоронилась.

– А ратники твои с заставы что ж лихих людей проглядели?

– Люди те были из летгалов. В тот год по весне посылал я в их земли дружины. В походе мои гридни захватили семью какого-то местного князька, кого убили, кого в полон взяли. Собрал летгальский князь рать и пошёл в моё село месть кровную творить. Шли они скрытно, знали, что лишь врасплох смогут нас захватить, два дня хоронились в лесах, вкруг заставы, о третий день ночью собирались село пожечь, на дозорных моих напали. А тут кто-то из воёв, что струг блюли, заметили заварушку, вмешались, ну и пошла кровавая сеча. Покуда гридни мои с заставы подоспели, тати лютые уж и Эймунда, и Прибыславу убили, и сына меньшого сестрицы моей. В общем, удалась та кровная месть, – закончил Яромир тусклым голосом и погрузился в тягостные воспоминания.

До сих пор лютая тоска грызла сердце Яромира, что не уберёг сестру и племянника. И горькая вина не отпускала. Умолчал воевода о том, что дружины его не раз и не два ходили в летгальские земли и народу уводили ой как не мало. Пленников воевода отправлял в Новгород, где купечествовал его третий сын, Годлав. А Годлав в свою очередь вёз пленников в Болгар, а порой и в Хазарию, и получал взамен серебряную арабскую монету. Дело было прибыльным, бойко шло. Та весна и лето были особенно удачны, много пленников захватил Яромир в соседних землях, да наказали, видно, боги за жадность, жестоко наказали. Меру должно знать во всём. Дело это Яромир, конечно, не оставил, но богов старался щедро благодарить да и не шибко усердствовал. Главное, чтобы закрома не пустовали и торговля в Плескове не замирала. Потому как монету Яромир в сундуках не запирал, а отдавал в рост местному купечеству. Ехали с серебром плесковские купцы в земли варягов, и дальше на запад: к данам, саксам, фризам, закупали разные товары, которые потом продавались и в землях кривичей, и в Болгарской земле, и в ту же Хазарию шли. А часть прибыли Яромир направлял на содержание своей дружины, вернее нескольких дружин, что взимали мыто на волоках речных торговых путей и несли дозор в окрестных селах, обеспечивая взамен дани, собираемой в землях кривичей и чуди, мир и порядок их жителям. А как же иначе? Плесков-то город межевой, не ровен час, соберутся воинственные соседи не в ту шутливую ватажку, что Выбуты воевать пошла, а в серьёзную рать, держись тогда и Плесков, и Изборск.

Без малого три десятка лет, хоть и имелось в Плескове вече по образу новгородскому, и назывался Яромир Войславич скромно – посадник, был он в своих землях всё равно, что полновластный князь. А в Изборске сидел его старший сын – Гунар. Семья второго сына – Войслава – жила в городце Гдове. Четвёртый сынок – Искусен, которому едва миновало восемнадцать вёсен, семьёй пока не обзавёлся и тоже, как и Годлав, тяготел к купеческому делу, только торговать ходил не на Восток, а в земли немецкие и варяжские – продавал там то, что Годлав из Болгара привозил.

Ольга, не просто ближница³, а наречённая дочь, росла девицей смышлёной и всё схватывала на лету, любила постигать новые знания, владением женскими премудростями вроде вышивания, ткачества, шитья и приготовления снедей, не довольствовалась, хотя и всеми этими умениями хорошо владела. Ловко управлялась Ольга с луком, была умелой наездницей. Наставники из Моравской земли учили названую дочь славянской грамоте и даже греческому языку, а сам Яромир посвящал её в торговые дела и брал с собой на разрешение судебных тяжб. И выросла Ольга разумной не по годам.

Разумна-то разумна, а с князем-то вот ведь как вышло. Девчонка ещё всё-таки, хотя и женихи вовсю заглядываются. Не без оснований Яромир полагал, что скоро ждать ему сватов. В червень месяц ездил он вместе с Ольгой в гости к Годлаву в Новгород. Ольга приглянулась сынку тамошнего купца Горазда. Говорили, что богаче Горазда в Новгороде никого нет. И этот самый нарочитый новгородский муж, была б его воля, в тот же месяц поженил бы своего сына с Ольгой. Только Яромир не спешил родниться с первым же соискателем руки его дочери. Пригожая умница, которую он воспитал, была достойна и более влиятельного супруга…

Нет, всё же молодец, девка! Отчаянной выросла! А князь Киевский пусть своё место знает! Это ему не по Киеву разъезжать. Здесь земля северная, суровая, и пусть не думает, что девки его тут цветами засыплют, а вот стрелами – пожалуйста! Неожиданно воеводу развеселила Ольгина выходка, тоска отступила. В общем, хоть и вдовствовал Яромир уже несколько лет, а печалиться особо не о чем было, семья у него – крепкая и дружная, гордился он и своими родными сынками и названой дочкою.

И как у городского посадника, всё у воеводы было честь по чести. Закрома в детинце плесковском всегда полны, заставы в порядке, и тяжбы воевода разрешал по справедливости, да и дани для Киева всегда были готовы, вернее не дани, а скорее добровольные дары, потому как после смерти Великого Олега был Плесков не данником киевским, а скорее союзником. Поддерживать добрые отношения с редкими киевскими гостями Яромиру было не трудно. Воевода Олег Олегович всего лишь раз пожаловал за полтора десятка лет. Теперь вот повержен Олег Олегович, бежал от Игорева гнева в Чешские земли. А Игорь ныне полновластный князь Киевский и всех земель, что дань Киеву платят, и никаких воевод доблестных да родовитых при нём нет, лишь послушные исполнители его воли, смиренные слуги. Только Яромиру это без разницы: князь Киевский ему не указ.

– А что же с Вельдою стало? – прервал князь глубокие воеводины раздумья.

– Вельда непраздна была, Ольгу здесь в Выбутах и родила. Потом уж Вельда повторе замуж пошла, за Томилу, тиуна моего в Выбутах. Но после вторых родов в светлый Ирий отправилась. Олёнке два годика тогда было, я её к себе в Плесков забрал, дочкой нарёк.

– Как же ты, Яромир, сестрину⁴ свою, дочь славного воеводы, за простого тиуна отдал? – удивлённо укорил Игорь.

– Так не хотел, княже, да Вельда никого не слушала. Она, когда со струга в село прибежала, сама не своя от горя была. Шутка ли, мать, брата да мужа на глазах убили. Бредила она, в беспамятство впала, чуть дитя не потеряла, а Томила печаловался о ней, себя не щадил. А едва Вельда в себя пришла, так сказала, как отрезала, что здесь в Выбутах и останется. Раз суженый и матушка с братцем здесь погибли, то и ей здесь помереть. Напророчила, – вздохнул Яромир и вновь погрузился в думы.

Замолчал и князь, мысли его умчались на полтора десятка лет назад. Ох, Вельда, Вельда… О чём думала, куда бежала? Красавица была, аж дух захватывало. Лучшие мужи киевские о ней спорили. Один из них был сам князь, а второй – Олег, двоюродный брат Игорю, сын Олега Вещего. Ведь могла бы Вельда женой князю стать, пусть не водимой, да зато любимой. А потом как сгинула, ни слуху, ни духу. Тогда после смерти Вещего, закружила Игоря, захороводила чреда неотложных дел, не до сердечных печалей было. Потом уж померк, поблёк образ красавицы Вельды. А вон оно, оказывается, как вышло. Спорили наследники князей, а досталась простому тиуну, а потом и вовсе в светлый Ирий ушла совсем молодой. Жаль Вельду… А дочка-то обещает красавицей стать не хуже матери. Князь перевёл взгляд на Ольгу. Яромир, словно почувствовав ход мыслей князя, сразу же обратился к Игорю:

– Княже, уж до Выбут рукой подать, дозволь, я Олёнку отправлю в село, челядь предупредить, чтобы баньку истопили да столы накрывали к твоему приезду?

Князь кивнул, и Ольга, подстегнув лошадку, стрелой полетела вперёд. Конечно, это был лишь предлог, чтобы отправить девушку подальше от любопытных взоров княжеской дружины. Конечно, в Выбутах и бани были уж давно истоплены, и столы ломились от яств. Да и князь Киевский не указ ему, воеводе Плесковскому, вот только сжалось отчего-то сердце у Яромира, сжалось и отпустило, может, возраст своё берёт?

2. Поединок

Неожиданно для всех князь Киевский в Выбутах задержался. Собирался уехать о утре, а гостил вот уже три дня. Погода стояла всё такая же ясная и тёплая, и князь с удовольствием предавался ловитвам, а вечерами пировал в дружинной избе.

Весь Выбуты стояла на очищенном от леса обрывистом берегу реки, в том месте, где Великая Плескова врезалась в каменный пласт. Река здесь сужалась и делалась бурной. На противоположном, таком же крутом берегу густой лес подступал к самому краю, и деревья нависали над обрывом.

Срубленные на славу Выбуты напоминали небольшой городок. Село было обнесено деревянным частоколом, с внутренней стороны укреплённым каменно-глиняной кладкой. Вежа – дозорная башня, расположенная сразу по правую руку от ворот, у самого обрыва, словно вырастала из защитного вала. Основание вежи было выложено из крупного камня, затем шла деревянная надстройка, увенчивалось строение открытым ярусом и островерхой деревянной крышей. Дружинная изба и утоптанный двор перед ней для ратных занятий имели собственное ограждение, закрывающее их от остальных построек. Далее, вдоль всего частокола, шли срубы, около пяти десятков дворов.

Самая большая изба – трёхсрубовая и двухжильная⁵ – с теремом-светёлкой посерёдке располагалась, как и вежа, со стороны реки, только на другом конце села. Верхний ярус возвышался над валом, и из одних его окон можно было видеть реку и противоположный берег, а из других – часть села и земли за частоколом. Лес на землях с внешней стороны села был тщательно вырублен, пресекая татям и ворогам возможность подобраться к селу незаметно. К избе лепились разные хозяйственные постройки: хлев, птичник, конюшня.

Трёхсрубовая изба принадлежала Яромиру. Воевода и Ольга останавливались в ней, когда приезжали в Выбуты, а постоянно здесь жил местный тиун Томила с семьёй. Яромир назначил Томилу тиуном сразу после его женитьбы на Вельде и тогда же переселил молодую семью в свою почти всегда пустующую избу.

После Вельдиной кончины Томила остался с двумя малолетними девчонками на руках: Ольгой, едва достигшей двух вёсен от роду, и его общей с Вельдой дочкой. После смерти жены он очень горевал и никак не решался наречь дитя. Новорождённую дочку все кликали то чадушко, то лялька. Так и стали впредь звать Лелей.

Двухлетнюю Ольгу Яромир забрал в Плесков, а грудное дитя взялась подкармливать вдовая соседка – Голуба. Дочка Голубы, Малина, была чуть постарше Ольги, и молоко в груди у Голубы ещё не иссякло, а изба и ложница уже два года пустовали без мужа, погибшего, как и Ольгина бабка с отцом в кровавой сече с летгалами.

Голуба поселилась в избе Томилы, сначала как Лелина кормилица, а потом уже на правах полноправной хозяйки, Томилиной жены. Вскоре и детки подоспели – дочка Услада и сынок Любим. Так и жили семейством большим и дружным, не рядясь, кто чьё дитя.

Нынешней осенью гостили у Томилы родители и младшая сестра Малининого жениха – Первуши, гридня местной дружины. Годом раньше перевёл Яромир удалого и дельного Первушу из изборской дружины своего сына десятником в Выбуты. Весной Первуша посватался к Малине. Играть свадьбу решили, как завещано отцами, осенью. И вот уже все положенные предсвадебные обряды свершились: девичник оплакал уход невесты из рода, расплели косу – девичью красу, и льняная рубашка, сотканная для жениха, была оплачена щедрым веном. Настала пора жениться, но по вине князя Киевского, некстати нагрянувшего с дружиной в село, отгулять свадьбу не могли.

Не иначе, как из-за этого досадного промедления, к третьему дню после приезда нарочитого гостя у Голубы всё прямо-таки валилось из рук – рассы́палось зерно, блюдо с печивом, будто живое, вывернулось из ладоней, пирожки разлетелись по полу, горшок с варевом опрокинулся. Снедавший в это время Яромир молча наблюдал за оплошностями Томилиной супруги, но когда растёкшаяся по столу похлёбка едва было не запачкала его, воевода не выдержал:

– Так, Голуба, ну-ка сядь и давай по порядку, что стряслось?

Убрав со стола, Голуба присела на самый край лавки, стряхнула рукой невидимые крошки со столешницы и, комкая поневу, взволнованно выпалила:

– Ох, батюшка воевода, ты же знаешь, Малину мы сговорили, пора свадьбу играть. А как, коли в селе гости? Да и снеди в закромах, батюшка, тают, что снег весной, гридни в князевой дружине паче прожорливы. Ты не ведаешь, воевода, когда они уже восвояси отправятся? – Голуба с надеждой заглянула в глаза Яромиру.

– За снеди ты, хозяюшка, не волнуйся. Голодать не будете. Я в Плесков дал знать, придут к вам обозы со снедями. А когда князь нагостится, мне не ведомо. Не прогонять же его прикажешь?

Голуба испуганно моргнула и замотала головой, давая понять, что подобной крамолы у неё и в мыслях не было.

– Всё ж князь Киевский, а не бродяга какой, – продолжал Яромир. – Да и хлеб я с ним преломил, так что и намекнуть не могу. А свадьбе князь не помеха, свадьбу играйте, князя приглашу почётным гостем. Небось, не у всякого на свадьбе князь Киевский в гостях, – Яромир лукаво прищурил глаз.

– Раз ты так думаешь, воевода… – с сомнением протянула Голуба.

– Не думаю, уверен. И горячим на пиру князь себя сам обеспечит, да ещё и сельчан попотчует, на ловы-то каждый день выезжает, кабанчика иль олешку какого-никакого завалит. А может, ещё и дары твоей Малинке обломятся от княжьих-то щедрот. Ну что, успокоил я тебя, Голубушка?

– Как от сердца отлегло, воеводушка. Побегу, скорее Малинку обрадую, а то дурёха все глаза выплакала, будто навек в девках останется, – обрадованно выдохнула Голуба. Она тотчас вскочила с лавки и побежала в верхний жилой покой.

– Девки глупые, днём раньше, днём позже – какая разница? – добродушно проворчал ей вслед Яромир.

Собирались недолго – свадьбу назначили на послезавтра. Весь последующий день от зари до зари и утро дня торжественного проходили в приготовлениях. Всюду во дворах что-то пеклось, жарилось, варилось, настаивалось. Томила поехал на телеге в соседнее село, где проживал творивший семейные обряды волхв Рода.

В день свадьбы Яромир распорядился вынести из гридницы длинные столы и лавки и расставить их за воротами села, на поляне, где росло одно единственное дерево – старая раскидистая берёза. Вокруг неё волхв поведёт молодых, соединяя две половинки в одно целое.

У столов закипела работа. Сельчане сновали туда-сюда, что-то приносили, раскладывали, накрывали, расставляли. Руководила всем пожилая и опытная сваха Велимудра. Произведя нехитрые подсчёты, она подозвала усердно участвующую в праздничной суматохе Ольгу, и попросила принести посуду.

Ольге вызвался помочь восьмилетний сынок Томилы, Любим. Когда они вошли на воеводин двор, Любим решительно ухватил Ольгу за руку.

– Хочешь, Олёнка, я кое-что дивное тебе покажу? – спросил он, заговорщицки понизив голос.

– Некогда, Любимка. Потом покажешь, – Ольга попыталась высвободить руку, но не тут-то было – малец вцепился, как клещ.

– Да я мигом. – Не дожидаясь ответа, Любим потащил Ольгу по направлению к поленнице. За ней обнаружилось истинное сокровище – два меча, по виду совершенно боевых, только размером поменьше и вырезанных из дерева.

Надобно заметить, что мнил себя Любим в ближайшем времени отроком на заставе и вовсю к тому готовился. Стрелял из самодельного лука, бился с дружками на палках, воображая сии подручные средства то мечами, то секирами, то палицами. А спрятанное за поленницей сокровище привёз Любиму воевода Яромир, и будущий грозный гридень никак не мог с ним наиграться, тем паче, при матери с отцом особо не решался, сокровище хоронил, остерегался – вдруг отберут.

– Олёнка, милая, давай поратимся. – Любим просительно заглянул в лицо. Ольга всегда была ему подружкой и наставницей в подобных забавах.

– Да ты, братишка, видно, ума лишился! – Ольга возмущённо выдернула руку. – Малина нынче замуж выходит, матушка Голуба сама не своя от волнения, дел уйма не переделано, а у тебя баловство на уме.

– Ну, Олёнка, ну, пожалуйста, – проныл Любим.

– Иди с дружками пораться. А мне некогда. – Ольга решительно направилась в избу.

– Да я уж всех дружков побил! Мне дядька Ёрш такие премудрости показал, что, я и тебя побью! – запальчиво крикнул Любим, следуя за Ольгой. Ершом звали пестуна младших дружинных отроков.

– А что же тебя дядька Ёрш в дружину не возьмёт? – спросила Ольга, открывая сундуки и поставцы и доставая из них разных видов чаши и блюда.

– Он-то хоть сейчас готов, да батька не пускает, – вздохнул мальчик, расстроенный одновременно и батькиной строгостью и Ольгиной нынешней неуступчивостью.

– Ладно, так и быть, давай побалуемся, – вдруг согласилась Ольга. – Только уговор, если побью, стрелой летишь в гридницу и набираешь всякой разной посуды, какой найдёшь, и несёшь её на свадебный стол. Согласен?

– Ага. – Глаза Любима радостно вспыхнули. – А если я тебя побью, будем ратиться ещё… – тут Любим задумался, – три раза.

– Ну, давай сюда твою игрушку, да пойдем на двор, – с нарочитым равнодушием бросила Ольга. По чести сказать, до подобных забав она и сама была большая охотница.

Едва Ольга сняла кожаные черевички и завязала узлом подол платья, неугомонный Любим налетел на неё соколом. Она ловко увернулась, но нападать в ответ не спешила. Размахивая мечом, Любим опять ринулся на Ольгу. Она, отбив удары, снова отступила. Воодушевлённый Ольгиной якобы робостью Любим продолжал яростно наседать. Ольга развернулась и бросилась бежать, Любим – вдогонку. Они обежали почти весь двор, как вдруг Ольга резко остановилась и отпрыгнула в сторону. Любим, не ожидавший подвоха, так же быстро остановиться не сумел и пробежал ещё немного вперёд, оказавшись к Ольге спиной, чем коварная девица не преминула воспользоваться – тут же плашмя нанесла удар по тому мягкому месту, что пониже спины. Удар оказался сильным, и Любим, потеряв равновесие, шлёпнулся на колени и выронил меч, который Ольга вмиг отшвырнула ногой. Деревянное лезвие её меча оказалось прижато к шее Любима.

– Не честно, – прогнусил мальчишка, поднимаясь и потирая ушибленное место.

– А ты, значит, будешь только с честными вражинами ратиться, – насмешливо сказала Ольга, – а коварных да подлых стороной обходить? Наука тебе, братишка, когда бьёшься, не позволяй ворогу ум себе мутить.

– Молодец, поучила парня, – произнёс вдруг кто-то.

Ольга с Любимом дружно обернулись на голос и увидели у калитки князя Игоря. Пёс Дружок, сидевший на цепи у забора, давно уж заходился заливистым лаем, сообщая хозяевам о незнакомце, но заигравшиеся состязальщики значения тому не придали.

– Здрав будь, княже, – промолвила Ольга.

– И тебе не хворать, девица. – Князь вошёл во двор и направился к ним. – Ты, значит, ещё и на мечах горазда. Может, мне такую искусницу к себе в дружину взять? Может, и меня чему научишь?

Ольга покраснела и одёрнула подол. Впрочем, Игорь, будучи свидетелем всего боя, уже успел налюбоваться стройными девичьими лодыжками, а потому пристально смотрел Ольге в глаза.

– А ну-ка, малец, подай сюда свою игрушку, а сам покуда мою поблюсти можешь. Да гляди не обрежься. – Князь отстегнул ножны, положил их на поленницу и взял из рук Любима деревянный меч.

– Ну же, девица, покажи своё уменье. – Похлопывая голоменем⁶ меча по ладони шуйцы⁷, Игорь медленно и даже лениво начал приближаться к Ольге. Когда между ними осталось два шага, Ольга взмахнула мечом. Она не сумела толком понять, как князь отбил удар, лишь почувствовала, что её рука беспомощно взлетела, едва не вывернувшись из сустава. Игорь же оставался в прежнем положении, словно бы его меч сам собой ответил на удар. Был князь расслаблен, чуть ли не зевал. Как старый сытый кот, забавлявшийся с пойманной мышкой: и занимательности никакой, и отпустить жалко. Побледневшая Ольга отступила назад и решительно отбросила меч в сторону.

– Для чего тебе эта забава, князь? – не смущаясь, спросила она. – И слепец увидит – я не ровня тебе.

– А ты, значит, лишь с ровней в бой вступаешь? – усмехнулся Игорь. – Или с противником, что заведомо тебя слабей?

– То не бой, а чистый глум. Если угодно, считай, что побита, – спокойно ответила Ольга.

– Значит, сразу в полон сдаёшься и попытаться не хочешь? – вкрадчиво улыбнулся князь. – А ведь не каждый ворог тебя в полон возьмёт. Хорошо, если сразу лезвиём по шейке, а то ведь и иначе поступить может… – Игорь приставил остриё клинка к Ольгиной шее, а затем скользнул им чуть ниже, к вырезу сорочицы.

– В светлом Ирии хорошо, но оттуда нет возврата. Зачем на меч бросаться, если можно жить? – Ольга вскинула глаза и смело посмотрела на князя. – Коли кровной мести нет, разумный ворог лучше выкуп возьмёт или дань стребует.

– Так-то разумный ворог, а если вдруг ворог разум потеряет от такой-то красы, – князь рассмеялся. – А насчёт жизни – не суди, де́вица. Иная жизнь хуже смерти, – добавил он серьёзно и отвёл меч. – Ладно, де́вица, будем считать, что на сей раз тебе разумный ворог попался. Чем дань отдавать будешь? – Глаза Игоря сверкнули.

– Княже! – вдруг встрял Любим. Непонятная тревога заставила мальчика оторваться от созерцания княжеского меча. Любим подбежал к Ольге и князю и некоторое время напряжённо следил за их разговором, и вот, наконец, выпала возможность вставить словцо. – Бери пирогами! Сестрица дюже вкусные пироги печёт, объеденье.

Князь вновь расхохотался.

– Ясное дело, такому доброму молодцу видней, чем дань с красны девицы брать! Веди в избу, отрок, пирогами угощаться. – Игорь взял ножны и последовал за юркнувшим в избу Любимом. Ольга, обувшись, поспешила за ними.

– Как звать-то тебя, отрок? – спросил князь, присаживаясь в горнице на лавку.

– Любимом наречен.

Ольга принесла кувшин с морсом, кружку, откинула со стоявшего на столе блюда льняной рушник, пододвинула к князю.

– Начинка из черники в меду. Милости просим, князь, откушай, – предложила она, чуть склонив голову и приглашающе указав ладонью на блюдо.

Князь взял пирожок. Ольга опустилась на лавку, притихший Любим сел рядом.

– Да ты ещё и пироги печь умелица, – одобрил князь, прожевав один пирожок и принявшись за второй. – Неужто сама?

– Сама, князь.

– А что, Любим, другая твоя сестрица, та, что невеста, тоже вкусные пироги печёт?

– Малинка-то? Малинка тоже печет, да у Олёнки вкуснее, у неё всё вкуснее получается, – знающе сообщил Любим.

– А собою какова Малинка? Столь же пригожа, как Олёнка? – отхлебнув морса, полюбопытствовал Игорь.

– Малина гораздо краше, князь, – быстро ответила Ольга, опередив раскрывшего было рот Любима. – Малина и белолица, и румяна, и телом пышна, и косами богата.

– Да ты что! – с притворным удивлением воскликнул Игорь. – А братец-то твой иначе думает, зрю.

– Братец мой спит и видит баловство наше ратное продолжить, вот и подхалимствует. – Ольга метнула остерегающий взгляд возмущённому Любиму. «Не встревай», – говорил тот взгляд.

– Вот вечером и погляжу на пиру на красу ту неземную. Спасибо за угощение, девица. Вечером, чаю, свидимся. – Игорь поднялся с лавки. – А ты молоде́ц, удар держишь, иной отрок из дружины меч бы выпустил, а ты сдюжила – не уронила, – сказал князь на прощанье и удалился из избы…

3. Сельская свадьба

Солнце закатилось за полдень, когда все хлопотные приготовления были наконец завершены. Столы ломились от яств, в воздухе витало приятное предчувствие праздника, а женская половина Томилиного семейства, взволнованная и нарядная, в верхних клетях избы доводила красу Малины до неземного совершенства. Были там младшие сёстры Малины – Леля и Услада, Ольга и две Малинины закадычные подружки – худая и острая на язык Берёза и приземистая добродушная толстушка Ива. В Выбутах, лесном краю, девочкам любили давать имена по названию деревьев.

Когда Ольга описала князю Малину пышной телом, белолицей, румяной, с косой, что толще руки иного гридня, она не покривила душой. Всего этого у Малины имелось в избытке. Ещё и росту девица была такого, что и иной гридень очи в очи бы не сумел поглядеть, и крепостью телесной боги не обделили. Удалась Малина в погибшего отца, что собою был богатырь, хотя и статную Голубу никто бы не назвал хрупкой тростинкой. Ступала Малина величаво и плавно, молвила веско и неспешно, но умела и острым словцом припечь, а уж как глянет, бровью поведёт – ровно серебром одарит.

Вот и сейчас, казалось, волновались все, кроме Малины, которая, неспешно осматривала себя в булатное зеркальце, с гордостью и удовольствием любуясь собственным отражением. И не верилось, что лишь несколько дней тому назад почитала себя Малина бессчастной, орошала подушку горькими слезами.

Долго горевала Малина, что никто её такую рослую да крупную замуж не позовёт. Женихи смотрели с восторженным трепетом, но бегали за резвыми хохотушками. Зато Первуша, не смущаясь ни своего невеликого роста, ни худощавого телосложения, как только Малину увидел – обомлел: «Вот это девица, каких богатырей нарожать ему сможет!», – и ничтоже сумняшися повёл осаду по всем правилам ратной науки.

Малина невзрачного, по её разумению, ухажёра сначала всерьёз не принимала: ни косой тебе сажени в плечах, ни золотых кудрей, ни взора соколиного. Но Первушу с толку девкина холодность не сбивала, и ухаживания свои он продолжал упорно и настойчиво. То место лучшее для Малины на посиделках займёт, то самый лакомый кусочек со стола принесёт, да и подарками Малину баловал – то бусы, то зеркальце, то отрез заморской ткани. Бывало раньше, Малину дразнили и за высокий рост, и за стать, но как Первуша появился, никто рта открыть не смел. И в службе ратной Первуша отличался, Яромир всегда с ним лично словом молвился, и неспроста: Первуша своих подопечных гридней гонял без устали, его десяток был самым лучшим из трёх. А уж когда обнимал Первуша Малину за плечи, то никто бы не посмел назвать его тщедушным или слабым, руки под рубашкой были крепче камня. Постепенно Малина настолько привыкла к Первуше, что и дня без него не мыслила. А когда Яромир отправил Первушу в Плесков с поручением, и отсутствовал удалой гридень аж целую седмицу, тут уж Малина и вовсе извелась. Вот такая любовная повесть-кручина, что ныне продолжилась свадьбой. Как столетний дуб вырастает из молодой поросли, что из малого желудя взошла, так и из привычки порой рождается привязанность, а из привязанности крепкая любовь.

Для свадебного обряда облачили девицы Малину в баскую черемчатую тончайшего льна сорочицу, украшенную по вырезу затейливой вышивкой, в которой мерцали и золотые нити, и стеклянный бисер, и жемчуг. В более скромном исполнении узор повторялся и на подоле, что выглядывал из-под нарядной пестряди понёвы⁸. Поблёскивали золотые нити и в красном пояске, с которого на цепочках свисали подвески-обереги, должные притянуть в семейную жизнь молодых достаток и счастье. Длинные рукава Малининой сорочицы скрепили на запястьях бронзовыми наручами с затейливыми рисунками. Бронзовым же венцом обхватили голову. На челе венец украшал чеканный узор, кружево колец спускалось по вискам к гладкой белой шее, увитой ожерельем из разноцветных стеклянных бусин. Попадались в нём бусины зелёного стекла, а три были из дутого золота. Последний раз щеголяет девка в венце и радует взоры окружающих светлой гривой роскошных распущенных волос. Нынче вечером уплетут волосы в косы, уложат кольцами и укроют от посторонних глаз девичью красу тонкой тканью убруса⁹ – теперь не девка, а мужняя жена. Завершили наряд сапожками из красной кожи – подарком Яромира. Имелась ещё в праздничном наряде подбитая беличьим мехом душегрея, сшитая из заморского сукна, купленного Первушей.

Наряжая Малину, девицы пели, продолжая оплакивать, как и было положено, уходящее невестино девичество:

Ой, судьба моя, ты судьбинушка,

Доля трудная, доля тяжкая.

Словно белую берёзоньку,

Поломали меня, с корнем вырвали.

Увели меня от родной избы,

От родимых отца-матушки,

Повели меня да на свадебку…

– Малинка! – влетел в ложницу запыхавшийся Любим. – Первуша приехал и дружки его, Борщ и Млад, и ещё целая ватага.

Малина охнула и прижала ладони к губам. Невозмутимость слетела с неё, как желтый лист с древа по осени. Так она простояла неподвижно несколько мгновений, пока рассудительная Берёза не взяла её за руку и не увлекла за собой вниз по лестнице в горницу. Малину отвели в красный угол, под деревянные резные свята¹⁰ Рода и Рожаниц, посадили на лавку и укрыли шубой. Берёза, Ива и Ольга загородили Малину, повернувшись к лавке спиной. В горницу вышли Томила с Голубой. Мать невесты несла в руках каравай на рушнике. Услада и Леля встали у двери, готовясь встречать жениха.

А жених с дружками тем временем вовсю колотили в дверь избы. Открывать отправили Любима. Как только он отворил, весёлая, уже отведавшая хмельного мёду ватага с грохотом и хохотом вломилась в сени.

– Здравы будьте, добрые люди, – ещё из сеней зычно провозгласил Борщ, Ольгин давний приятель по детским играм. – Пошли мы с товарищами на ловы, зайцев пострелять, – продолжил он, когда вся ватага вошла в горницу. – А один заяц, серебряна шкурка, – тут Борщ нашёл глазами Томилу и повернулся к нему, – за ворота к тебе, хозяин, махнул. Отыскать надобно, позволишь?

– Что ж не позволить, добрый мо́лодец, ищи, коли не шутишь, – Томила усмехнулся в бороду.

Друзья рассыпались по избе. Конечно, они прекрасно знали, где искать пропавшего «зайца», но обряд нужно было соблюсти.

Обойдя избу посолонь, Первуша с дружками Борщом и Младом подошёл к Берёзе, Иве и Ольге, дружки встали у него за спиной.

– Красны девицы, не видели зайчика, серебряную шкурку? – спросил жених.

– Отчего же не видели. Знамо, пробегал, – молвила бойкая Берёза.

– А где сыскать его, не подскажете, славницы? – подхватил Борщ.

– Не спеши, добрый молодец, разгадаешь загадки, укажем тебе, где зайчик схоронился, – ответила Ива.

– Что ж, загадывайте, девицы премудрые, – Первуша вздохнул и изобразил глубокую печаль.

– Кругла, да не девка, с хвостом, да не мышь, – загадала свою загадку Ива.

– Ну, это ясно – репа, – ответил доселе молчавший Млад.

– Вот вам вторая загадка, – продолжила Берёза. – Мать толста, дочь красна, сын храбёр, в небеса ушёл.

Парни задумались, скорее для вида, а разгадал Борщ:

– Та матушка – печь, а дочка с сынком – огонь с дымком.

– Тогда моя загадка, – вступила Ольга. – Говорили в старину, молись – коли собрался на войну, когда идёшь в море – молись тогда вдвое. А перед чем, добрые мо́лодцы, надо молиться втрое?

– Ну и загадку загадала, красна девица, – протянул Борщ. – Пожалуй, разгадать не сумеем. Что, други, отпустим зайчика и по домам разбредёмся? Уж больно девица разумна да заковыриста, куда как нам с ней справиться. – Хитро подмигнул Первуше с Младом явно неравнодушный к Ольге Борщ.

– А зайчик, чудо, как хорош, – в тон ему пропела Ольга. – Шкурка, что паволока заморская, очи – чистые яхонты, – и, глядя прямо в глаза жениху, уверенно и чуть ли не властно добавила: – Отправляйтесь по домам, горе-ловцы! Мы нашего зайчика неумёхам не отдадим, мы удальцов разумных ждём.

– Наших ловцов-охотников прогоните, других не скоро дождётесь! – крикнула из ватаги какая-то нагловатая девица.

– А ты по себе не суди, – быстро нашлась Берёза.

– Верно Берёза подметила, никто видно к девице на двор не заходил, – подхватила Ольга. – Тявкающих псиц ловцам нет нужды разыскивать, они на свист сами бегут, – припечатала она, вызвав смешки в рядах ватажки.

– Знаю я разгадку, девица, – сказал почему-то вдруг оробевший Первуша.

– Молви, – милостиво разрешила Ольга.

– Трижды нужно помолиться, перед тем как пожениться.

– Что ж, верно молвишь, молодец, – также уверенно продолжала Ольга. – Вот он, твой зайчик, помолись, – она указала на свята богов, – и забирай.

Девушки расступились, Первуша шагнул к лавке, сдёрнул шубу и обнаружил под ней румяную от волнения и жаркого меха Малину. Он обошёл вокруг лавки, взял Малину за руку и вывел в середину горницы.

– Хорош зайчик? – спросила Берёза, обращаясь к дружкам жениха.

– Искали мы зайчика, а нашли невесту нашему охотнику, – отозвался Млад.

– И хотим узнать, богата ли невеста женскими умениями, – оживился Борщ.

– Откушайте хлебушка, что Малинушка наша пекла, – промолвила из другого угла горницы взволнованная Леля, подошла к Голубе, взяла каравай на рушнике и поднесла сначала Первуше, затем Борщу с Младом, а что осталось, отдала весёлой ватажке.

– Вкусно, добры молодцы? – робко спросила она.

– Хорош каравай, хрустящ и пышен. А с иголкой невеста умеет управиться? – в свою очередь спросил Млад.

Тут Услада молча подошла к жениху, держа в руках украшенную затейливой вышивкой по вороту и рукавам льняную рубаху.

– Добре, – с улыбкой молвил Первуша, взяв рубаху.

– Невеста наша свои уменья делом подтвердила, – постановила Берёза. – А ты, добрый молодец, докажи-ка нам, что не тщетствуешь¹¹.

– Не побрезгуйте, красны девицы, примите скромные гостинцы, – Борщ раскрыл кожаный тоболец¹², который с самого начала держал в руках, достал из него горсть мелких серебряных привесок на поясок и принялся раздавать девушкам. – Прими, красна девица, ложечку, – протянул он привеску Берёзе, – чтобы сытно вкушать и телом добреть. А тебе, девица, гребешок – чтобы скорее две косы заплести. – Это предназначалось Иве. – Вот и вам, славницы, на счастье. – Двух одинаковых коньков Борщ передал Леле с Усладой. – Ну, а тебя, девица, не знаю, чем и порадовать, тебя-то ничем не удивишь, – скрывая смущение, обратился Борщ к Ольге. – Возьми вот хотя бы солнышко, чтобы сиять ярче всех.

– Не обдели и братца невесты нашей, – напомнила Берёза.

– А тебе, добрый молодец, вот какой подарок, – Млад обернулся к ватажке и взял у кого-то из рук холщовый мешок. В мешке обнаружился деревянный крашеный щит. Восторгу Любима не было предела. Это какое ж у него теперь богатство: и меч, и щит – прямо-таки небывалое счастье! Коли такие дары перепадают от жениховых щедрот, вот и других сестриц уж поскорее бы женихи разобрали.

– Готовься, добрый молодец, подрастёшь маленько, возьму отроком к себе в десяток, – пообещал Первуша Любиму.

– Ну что, красны девицы, отдаёте нашему жениху свою подруженьку? – спросил Борщ.

– Отдаём-отдаём, – хором ответили подружки.

– А ты, добрый молодец, отдаёшь свою сестрицу за нашего жениха? – обратился Млад к Любиму.

– Забирайте. – Любим по-взрослому махнул рукой.

– А вам, Томила и Голуба, довольно ли моего вена, отдаёте за меня вашу доченьку? – Первуша посмотрел на Малининых родителей.

– Забирай, сынок, – прочувствованно сказал Томила.

– Береги нашу доченьку, не обижай, – со слезой в голосе добавила Голуба.

– Матушка, батюшка, благословите, – попросила Малина.

Томила взял из красного угла домашних чуров и, обойдя вместе с Голубой молодую чету посолонь и остановившись напротив них, промолвил:

– Живите дружно, любите друг дружку. И да смилостивятся над вами боги.

Голуба расцеловала Первушу и Малину, и, зажмурившись, на мгновенье крепко прижала к себе дочь – невесту, молодую хозяйку, будущую мать – неважно – своё дитя до последних дней.

После этого все стали выходить из избы, и свадебный поезд с песнями и плясками отправился на место праздничного пира. На поляне выстроившиеся в два ряда по обе стороны от поезда сельчане принялись осыпать жениха и невесту зерном и хмелем. У священной берёзы будущую супружескую чету ждал волхв, сельчане отступили, образовав круг. Волхв взял Малину и Первушу за руки и, бормоча что-то себе под нос, повёл посолонь вокруг дерева.

Сделав несколько кругов, волхв остановился, жестом вызвал из круга сельчан двоих отроков, один из которых держал в руках чашу, второй – зажжённую лучину.

– Водица ключевая, соедини сии души, – волхв поднёс чашу.

Первуша и Малина трижды поочередно отпили. В чаше была чуть подслащённая мёдом вода.

Волхв взял лучину и провёл ладонью по огню, жених и невеста с опаской повторили. Как ни странно, боли от ожога не почувствовали, да и самого ожога не случилось.

– Святой огонь, соедини сии души.

После этого волхв опустился на колени, брачующиеся тоже опустились и протянули к волхву руки со сложенными лодочкой ладонями. Волхв на мгновение приник лицом к земле, затем зачерпнул крючковатыми пальцами и посыпал землицей раскрытые ладони молодой четы.

– Матушка-сыра Земля, соедини сии души.

– Поднимитесь, обручники, сомкните уста, соедините свои души и назовитесь отныне мужем и женой, – повелел волхв.

– Называю тебя своей женой. – Первуша отцепил от пояса и надел на запястье Малины витой серебряный обруч.

– Называю тебя своим мужем, – трепетно промолвила Малина и склонилась для поцелуя к своему невеликого роста теперь уже мужу.

– Боги, призрите сии молодые души, соединённые священными узами. – Дребезжащий голос волхва возвысился, набрал силу и разнёсся над поляной. – Род, убереги от окаянств и безгодия, Рожаницы, благопоспешайте здоровых детишек, Велес, пожалуй тук и злаки, Ярила, не гаси любовного огня!

Крепко прижавшись друг к другу, новоявленные муж и жена, сопровождаемые прибаутками, шутливыми пожеланиями пытавшихся растянуть их за рукава в разные стороны сельчан, направились к свадебному столу, где их встретила сваха Велимудра. Произнеся своё напутствие, сваха приняла от молодых в дар кунью шкурку и пожелала им детишек столько, сколько в шкурке волосков.

И вот, наконец, гости расселись за столом и принялись неспешно вкушать. Зазвучали здравицы в честь молодых, сельчане принялись подносить подарки: глиняную утварь для снедей, дубовые бочки для квашения и солений, льняные рушники и скатерти – всё, что потребуется молодой семье в хозяйстве. Князь подарил молодожёнам шубу куньего меха и кольчугу Первуше, а Яромир – тонкостенную расписную посуду, а один маленький горшочек до краев был наполнен серебром – не один год молодые смогут прожить припеваючи, а с умом распорядившись, и не один десяток лет.

Солнце склонялось к верхушкам деревьев, веселье нарастало. Засвистели рожки, загудели дудки, задребезжали-зазвенели бубны. Парни и девушки вставали из-за столов, выходили на поляну, разводили костры, устраивали пляски и всякие забавы. Удалые гридни из Яромировой и княжеской дружин подсаживались к пригожим девицам, обнимали за плечи, сладким шёпотом заводили немудрёные речи. Старшее поколение вело неспешные разговоры, налегая на меды и закуски. Несколько гридней поодаль, почти у самого берега, жарили на костре кабана, пойманного на вчерашнем лове и томившегося прошлую ночь в заливке из соли, чеснока, лука, смородинного и мятного листа, а перед жаркой натёртого мёдом. Упоительный аромат уже поплыл над поляной, заставляя селян нетерпеливо втягивать ноздрями воздух и невольно поворачивать головы к источнику запаха.

Киевский князь, по праву почётного гостя сам выбравший себе место за праздничным столом между Яромиром и Ольгой, не таясь, скучал, вяло поддерживал разговор с воеводой, потягивал греческое вино, лишь для него выставленное Яромиром.

– Вот уж кого в дружину брать – так это невесту вашу, – заметил Игорь, разглядывая однако не виновницу торжества, Малину, а сидевшую рядом Ольгу. – Не девица, а чистый богатырь.

Ольга пожала плечами – мол, как знаешь, князь.

– А где тут у вас, девица, ракиты священные растут? – тихо спросил Игорь, склонившись к Ольгиному лицу. – Покажешь?

Ольга молчала, некоторое время раздумывая. Затем, не поворачивая головы и не поднимая глаз, ответила еле слышно.

– Как изволишь, князь.

– Изволю, веди. – Игорь, потягиваясь, поднялся.

Ольга послушно встала из-за стола. Под пристальным батюшкиным взглядом она поправила накинутый на плечи плащ и собрала в цветастый рушник пироги.

– Куда собралась, доченька? – строго спросил Яромир.

– Не волнуйся, воевода, прогуляться сходим с твоей дочкой, – вместо Ольги ответил Игорь.

– Дозволь, князь, охрану с вами отправить. Места у нас неспокойные, дикие, да и стемнеет скоро, нечисть всякая шалить начнёт.

– Оставь своё беспокойство, воевода. Никто твою дочку обидеть не посмеет, покуда с ней князь Киевский, что под защитой самого златоусого Перуна.

– Не волнуйся, батюшка, мы недалече. Быстро назад возвернёмся. – Ольга ласково улыбнулась Яромиру.

Не сводя с дочери напряжённого взгляда, воевода кивнул. Ольга развернулась и ходко пошла в сторону реки. Князь последовал за ней.

4. Выстрел

Ольга подошла к обрывистому берегу, где вдоль края вилась довольно широкая тропинка. Князь нагнал её и пошёл рядом.

– А что, Олёнка, довелось ли тебе уже под священными ракитами клятвами обменяться с молодцем каким добрым али нет? – после долгого молчания ласковым, почти отеческим голосом спросил князь.

Ольга помотала головой.

– Неужель ни с одним гриднем рука об руку не гуляла, слов ласковых не молвила?

– Да о чём же мне с гриднями молвь творить, князь? – Ольга вскинула на него удивлённые глаза.

– Не знаешь, что ли, о чём красны девицы с удалыми молодцами ночами шепчутся? – нетерпеливо спросил Игорь.

– Как берёзка с дубом ветвями сплетались, а лебёдушка с соколом крыло о крыло в облаках кружились? – усмехнулась Ольга.

– Ну, хотя бы. Уж всяко не о мечах булатных да об утехах ратных, – подхватив её тон, ответил князь.

– Вот об этом мне как раз занимательней перемолвиться будет, – вздохнула Ольга и равнодушно добавила: – А басни я пятилетней слушать любила. Ныне скучно мне. Слушаю, а позабыть не могу, что лебёдушке-то с соколом одним путём кружиться – добычей в острых когтях.

– Ах, вот оно как. – Князь повернул голову и внимательно посмотрел на девушку. Но Ольгино спокойное лицо и вновь потупленный взор ничего, казалось, не выражали. – Значит, любишь о делах ратных послушать? – Игорь опять благодушно улыбнулся.

– Не только. Земли заморские, люди, там живущие, их нравы – вот что всего мне занимательней, – Ольга остановилась. – Мы на месте, князь. Вот она – ракита. Позволь, поклонюсь матушке.

Чуть в стороне от тропинки, шатром раскидывая гибкие ветви с узкими, нежно шелестящими, золотыми листьями, вздымались на высоту почти десяти саженей пять тонкоствольных красавиц ракит, выросших от одного корня. Два дерева склонялись через тропинку, свешивая ветви в обрыв над рекой, ещё два – вдоль тропинки, в разные стороны, а последнее, самое крепкое и ровное, – стояло стражем у опушки леса. Нижние веточки всех деревьев были перевязаны множеством цветных лоскутков – за каждым поклон-просьба; у корней лежали подношения: каравай и бочонок – дань сегодняшней свадьбы.

Ольга приблизилась к деревьям, опустилась на колени. Плащ окутал-обрисовал тонкий стан, светлые волосы рассыпались по спине и плечам. Она развязала и положила на землю между стволами рушник с пирогами и осталась недвижимой на несколько мгновений, прижавшись щекой к стволу ближайшей ракиты. Князь тем временем скинул с себя и расстелил под ветвями у самого берега плащ, и, когда Ольга поднялась с колен и повернулась к нему, приблизился к девушке и, коснувшись руками рассыпавшихся прядей, легкими поглаживающими движениями принялся убирать их Ольге за спину.

– А я много могу тебе о землях заморских поведать, – вкрадчиво сказал он.

Его лицо было почти напротив Ольгиного – князь не сильно превосходил её ростом – взгляд тающим маслом растекался по Ольгиному лицу, шее, глаза светились затаённым предвкушением – как у хищника, настигшего жертву, но ещё не вкусившего её.

– Давай присядем, на реку полюбуемся, на закат. Поговорим. – Игорь мягко покачнулся к Ольгиным губам, но она резко отвернула голову и вжалась щекой в своё плечо.

– Не серчай, княже, – произнесла Ольга в сторону. Голос её звучал спокойно и отстранённо. – Нет у меня времени послушать твои занимательные сказы. Мне возвращаться надобно. Сейчас молодых уведут в клети, и мы, подружки, должны будем пляской испросить для них милости у Матушки-Земли и Рожаниц. По обычаю хоровод ведёт либо самая старшая незамужняя в роду, – Ольга повернула голову и посмотрела на князя, – либо же самая знатная. А я хоть и не кровная Томиле родня, как и Малина впрочем, но два года с ним под одной крышей прожила, как с батюшкой, вот и получается – родня. А по знатности и объяснять нечего… Так что мне хоровод и зачинать.

Князь молчал, положения тела не менял, рук с её плеч не убирал, продолжал в упор рассматривать Ольгу, только выражение глаз с масляно-предвкушающего менялось на досадливо-непонимающее, раздражённое.

– Если я не приду, обычай не исполнится – люто осерчать могут наши богини-матушки, – пояснила Ольга. – Боюсь, их гнев ляжет не только на меня. – Она опустила взгляд, скрыв глаза тёмными ресницами. – Боюсь, и тебя, мужа заметного и многонарочитого, коснётся. Не приведи Перун, вдруг удача в пути изменит, а ведь путь тебе неблизкий держать, княже. – Ольга подняла глаза, внимательно поглядела на князя. Чуть выждав, она осторожно отвела его руки со своих плеч. После этого, более ничего не говоря, развернулась и вышла на тропинку. Впрочем, пройдя несколько шагов, оглянулась и напоследок бросила:

– А ты, князь, можешь ведь и в одиночестве на реку полюбоваться, закаты у нас на реке знатные, а путь обратный поди найдёшь – не заплутаешь. – И было непонятно, прозвучало ли это с наивным простодушием или с затаённой насмешкой.

– Спасибо, что позволила, – зло пробормотал больше себе, чем удаляющейся девушке, князь. Разъярённым зверем он метнулся к расстеленному плащу, резко подхватил его, накинул и последовал за Ольгой.

Когда они вернулись на поляну, солнце уже зашло, зато ярко горели костры. Новобрачные только что поднялись из-за стола, чтобы направиться в клети на укрытое одеялом из куньих шкурок поверх снопов из душистых трав брачное ложе. Гости и родственники, успевшие влить в себя немало сладких медов и горького пива, провожали молодых шуточными и откровенными наставлениями. И почти никто вокруг не заметил ни отсутствия Ольги с Игорем, ни их возвращения. Лишь несколько отроков-гридней князевой дружины, завидев князя, кинулись к нему услужить. Да ещё Яромир, в напряжённом ожидании смотревший в сторону реки, сразу заметил возвращавшихся дочь и князя и перевёл дух. Правда, волнение до конца не усмирилось в груди Яромира, потому что его цепкий взгляд углядел и Ольгину безмятежность, и Игорево лицо – темнее тучи. По знаку плесковского посадника две пригожих девки, одна с блюдом дымящегося жареного мяса, другая с тяжёлым, до краев полным самого крепкого мёда кувшином устремились к князю. Игорь, подойдя к столу, не обращая вниманья на царившее вокруг веселье, опустился на лавку и приник к первой попавшейся кружке с хмельным. Ольга же направилась к батюшке. Яромир приобнял её за плечи и, склонившись к уху, спросил:

– Как, ты, дочка? Не обидел никто тебя? Али князя?

– Да что ты, батюшка, кто же меня обидит, когда я здесь – повсюду под твоей защитой? – Ольга доверчиво прижалась к Яромиру. – А князь, ты сам слышал, его Перун хранит, – с усмешкой добавила она.

Яромир неодобрительно покачал головой, но не сдержал улыбки.

– Вырастил красавицу-невесту себе на беду, теперь чуть что – сердце заходится, – с облегчением и радостью проворчал он и, сильнее сжав пальцами Ольгино плечо, увлёк её в шумное веселье толпы провожатых. К ним подбежала запыхавшаяся Леля.

– Сестрица, вот ты где, а мы тебя повсюду ищем, – выпалила она, схватив Ольгу за край плаща. – Батюшка-воевода, дозволь забрать Олёну в девичий хоровод.

Яромир отнял руку от Ольгиного плеча, и она, оставив плащ отцу, последовала за Лелей на середину поляны. Там, у священной берёзы, заливистыми колокольчиками звучал девичий смех – дюжина сельских девушек, подружек и родственниц невесты готовилась участвовать пляске. Когда молодых проводили в избу, а хмельные дружки встали на страже, гости вновь расселись за столом, чтобы усладить взоры одним из красивейших зрелищ – девичьим танцем.

В наступившей тишине на диво слитно зазвучали тонкие девичьи голоса. Девушки обхватили друг друга за талии и закружились вокруг берёзы, потом, продолжая хоровод, отступили на шаг назад и взялись за руки. Не прекращая петь, плясуньи разомкнули круг, выстроились цепочкой и поплыли вдоль столов. Вот тут-то князь и увидел, что цепочку вела Ольга. Довольно высокая по сравнению с прочими девушками, тонкая и ладная, с гордой осанкой наследницы древних княжеских родов, в которых мешалась кровь лучших воинов и красивейших жён – невозможно было не залюбоваться ей. Едва различимые глазом движения ног, будто умелое скольжение по льду, завораживали. Облегаемое платьем, перехваченным в тонкой талии серебряным поясом, гибкое тело не позволяло отвести глаз, а безмятежный и уверенный взгляд кружил голову, затягивал бездонным омутом всякого, кто осмелился заглянуть. Истинно, никто бы лучше не смотрелся во главе девичьего хоровода.

Проследовав вокруг поляны мимо праздничного стола, танок, возглавляемый Ольгой, вышел на середину. Там живая цепочка разомкнулась, песня оборвалась, а Ольга выступила вперёд. В руках у неё был бубен. Поведя плечами, Ольга ударила в бубен, а девушки подхватили её движение. Развернувшись одесную, Ольга вновь повела плечами и ещё раз ударила в бубен, а затем, не переставая перебирать ногами в медленном развороте, стала откидывать назад сначала голову, затем плечи, а затем, открыв линию тонкой шеи и упругой девичьей груди, и весь стан. Светлые волосы потоком заструились вдоль спины, ниже бёдер, почти до самых колен. У всех остальных девушек волосы тоже были распущены и у иных едва ли не касались земли. Ольга перестала ударять в бубен, и плясуньи замерли, а после того, как удары возобновились, начали медленно выпрямляться, продолжая вращение. В последнем ударе они повернулись лицами к покути – той части стола, где сидели ближайшие родственники молодых и почётные гости, – и застыли. Рассыпая бубен мелкой дрожью, Ольга протянула руки к небу, а затем опустила на уровень лица и, повторив это несколько раз, вновь начала вращение посолонь. На сей раз вращение было быстрым, а стан оставался прямым, и волосы Ольги, а вслед за ней и прочих участниц священного действа, взвивались каруселью вокруг лиц. Быстрое вращение по удару бубна закончилось на том же месте, девушки дружно упали на колени и склонились ниц. Не вставая с колен, они медленно выпрямились, при этом их руки плавно взмывали и опускались вниз, будто бы поглаживая воздух ладонями. Незаметным глазу движением, не прекращая вскидывать руки, ведущая хоровод, а за ней и остальные плясуньи, поднялись. Ольга попятилась назад. Девичья линия разомкнулась и удивительно слитно стала перестраиваться в цепочку так, что Ольга опять оказалась во главе. Она вновь повела хоровод вокруг поляны к священной берёзе, где девушки образовали круг, покружились несколько раз, опустились на колени и, склонив головы, замерли.

Из-за столов послышался одобрительный гул, княжеские гридни повскакивали с мест, засвистели. Опережая друг друга, парни устремились к плясуньям, стараясь привлечь их внимание, прикоснуться к снизошедшей благодати Матушки-Земли и Батюшки-Неба.

Ольга проскользнула сквозь толпу и направилась к Яромиру. Отец разговаривал с одним из самых уважаемых людей князя, воеводой и десницей Игоря – Асмудом. Ольга скромно остановилась за батюшкиным плечом, но Яромир, заметив дочь, притянул её к себе и обнял. Асмуд, впечатлённый девичьей пляской, громогласно выражал свой восторг. Яромир в ответ улыбался, не скрывая гордости. Подошли Томила с Голубой и родители Первуши, подбежал Любим. Сваха Велимудра не преминула поучаствовать в разговоре, следом подходил кто-то ещё. Вокруг Ольги и Яромира образовалось шумное сборище, весёлая кутерьма, а Ольга оказалась главной виновницей всеобщего внимания и восхищения.

Князь Игорь сидел, обнимая одну из присланных Яромиром девиц, рядом со своими гриднями. Лицо его выражало снисходительное благодушие, однако ни Ольгу, ни Яромира взглядом он не удостаивал. Лишь раз не удержался – злобно зыркнул на разгорячённого Асмуда, чей зычный голос, восхвалявший достоинства Ольги и прочих плясуний, перекрывал все прочие голоса. Но чем веселее и оживлённее становилось вокруг Яромира и Ольги, тем более странно выглядело безучастие князя. Наконец, Игорь поднялся и, увлекая за собой сидевшую рядом девицу, направился к гомонящей толпе. Окружавшие его гридни последовали за ним. Люди сразу же расступились, пропуская князя.

– Да тут у вас, как на подбор, одни красавицы. – Князь потеснее прижал к себе стоявшую рядом девицу и расплылся в радушной улыбке. – Потешили пляской. А дочка твоя, Яромир, опять первее всех оказалась.

– Благодарю за похвалу, князь, – плесковский посадник чуть склонил голову.

– И всё-таки вот что меня занимает. Когда твоя Олёнка давеча с луком встретила меня в лесу, правда попасть в меня могла али бахвалилась?

– Напугалась она, княже, а стрелять не стала бы, потому как увидела, что муж перед ней благородный да знатный. Я прав, дочка? – Яромир взглянул на Ольгу, и та послушно кивнула.

– Будет тебе велеречие разводить, Яромир. Я ведь спрашиваю не о том: стала бы она в меня стрелять или нет. Попала бы? Вот что любопытно. Ответь-ка мне честно, обиды держать не стану. Слово князя.

– Вообще-то Ольга неплохо стреляет, – сдержанно отозвался Яромир.

– Так пусть покажет! – воскликнул Игорь довольно, будто лишь этих слов и ожидал. – Установим ей целище, у костра на берегу реки, и пусть она выстрелит, ну, шагов, скажем, с пятидесяти.

– А что за целище-то? – слегка напрягся Яромир.

– Да горшок на сулицу наденем, а сулицу в землю воткнём – вот и всё целище. Согласна? – Князь перевёл взгляд на Ольгу, и его глаза слегка сузились.

Ольга посмотрела на Яромира, но тот молчал.

– Согласна, князь. Но только из своего лука, – подумав, ответила она.

– Можно и из твоего.

– Я сбегаю, сестрица, принесу, – вызвался Любим и тотчас кинулся в село в избу Томилы за луком.

Весёлое сборище тем временем направилось к берегу. Князь велел своему гридню захватить со стола пустой горшок и принести из гридницы сулицу. И вот цель была установлена, расстояние отмеряно, а запыхавшийся Любим принёс Ольге её лук, тул со стрелами, защитный щиток на левое запястье и скроенные точно по ладони кожаные рукавицы с обрезанными перстами. Зрители образовали полукруг, с удовольствием предвкушая очередную забаву, кто-то шутил, кто-то пытался давать дельные советы – всё это Ольга воспринимала довольно равнодушно. Она внимательно рассматривала цель, что-то про себя прикидывала – может, направление ветра, может, игру отблесков от костра. Молчал и князь, в свою очередь внимательно приглядываясь к девушке.

– Надобно на кон что-то поставить, – усмехнулся Игорь. – Что предложишь, Яромир?

– Мошну с серебром. Устроит, княже? – спросил плесковский посадник.

– Устроит-устроит, – отмахнулся князь. – С меня серебро, коли твоя дочка попадёт. Но вот коли промахнётся… – Игорь значительно помолчал. – Мне твоего серебра более не надобно…

– А что же тебе надобно? – нахмурился Яромир.

– Коли Ольга промахнётся, тогда со мной и с дружиной в гридницу последует и там нынче ночью плясками да песнями глаз и слух ублажать станет.

Воцарилась тишина, и даже в неярком свете костров было заметно, как побелело лицо Яромира. И пока плесковский посадник собирался произнести достойный ответ, Ольга опередила его.

– Я согласна, – решительно вымолвила она, посмотрев на батюшку спокойным взглядом.

– И вот ещё что – раз уж мы решили постязаться, – добавил князь, – я своим серебром рисковать не желаю. В подобную цель с пятидесяти шагов любой отрок-малолетка, что и месяца не пестован, попадёт, а ты, Яромир, дочку-то свою, думаю, поболе учил. – Игорь склонился к стоящему рядом гридню, им по случаю вновь оказался услужливый Некрас, и, показывая на Любима, негромко что-то проговорил.

– Посему вот, что я решил, – объявил он. – Пусть девица станет стрелять в горшочек, что малец на темечко себе поставит. Это по правде будет.

Ропот пошёл по примолкшей до того толпе. Вскрикнула Голуба и спрятала лицо на груди у побледневшего Томилы. Некрас шагнул к Любиму, но мальчишка, не дав до себя дотронуться, метнулся к Ольге, которая, бросив лук, прижала его к себе. Яромировы гридни, из тех, кто был при оружии, положили руки на рукояти мечей и боевых ножей, и княжеские в ответ повторили то же движение. Давешнее веселье сменилось явственно ощущаемым напряжением и даже страхом.

– Что ты творишь, князь! – гневно воскликнул Яромир. – Ты с нами за одним столом сидел, хлеб переламывал, а теперь хочешь, чтобы мы здесь друг в друга стрелы метили?!

– Не нужно, Яромир, так волноваться. Я ж не настаиваю, лишь предлагаю, – почти ласково, словно буйно помешанного успокоил Игорь и направил вопросительный взгляд Ольге.

– Не стану я стрелять в брата своего названого, – твёрдо ответила она.

– Да разве ж я заставляю? – как будто удивился князь. – И вотще, думаешь, тебе кто-то в мальчишку стрелять позволил бы? – Князь свёл брови и строго добавил: – Проверить я тебя хотел – уверенность твою и дерзость.

– Что ж ты своего гридня не предложил? – холодно спросил Яромир.

– Так это ты, Яромир, знаешь, на что твоя умелица способна, а я нет, – неприятным резким голосом отмолвил князь. – Коли согласилась бы – я своего гридня, не раздумывая, предложил бы, а так – рисковать не стану. Впрочем, чего уж лукавить, уверен я был – откажется дочка твоя. – Князь, взглянув на Ольгу, лениво добавил. – Шибко осторожна ты, девица, и скучна, – он наиганно зевнул и развернулся, намереваясь уйти.

– Подождите! – раздался вдруг крик. Из толпы вышел и встал рядом с Ольгой не кто иной, как Борщ. – Подожди, князь. Хочешь потешиться, я готов живой целью послужить, – выдохнул он.

– Зачем вмешиваешься! – прошипела Ольга, но Борщ только мельком глянул на девушку и тут же перевёл взор на князя.

– И ты, молодец, не боишься пораниться али жизни лишиться? – осведомился князь всё с тем же скучающим видом.

– Давно меня сия девица уж поранила, – пробормотал Борщ, немало, видно, употребивший, хмельного. – А коли убиёт – ну и пущай. – Он махнул рукой. – Хоть раз вниманием своим осчастливит. Только, князь, можно одну просьбу?

– Молви. – Игорь кивнул.

– Прошу, отмени прение, пусть забава будет ради занимательности.

Князь с ответом не спешил – задумчиво молчал.

– Считаешь, княже, имеет силу прение-то ваше? – склонившись к Игорю, тихо, но так, чтобы стоявшие рядом явно расслышали, спросил Асмуд. – Стязаться урядили сперва на других условиях.

– Разве я тебя спрашивал? Миротворец, леший тебя забери, – также тихо ответил князь и, возвысив голос, добавил: – В связи с изменением словоположения, прение наше упраздняю. Пусть забава забавой и останется. Согласен, Яромир?

– Ещё спрашиваешь. Конечно, согласен, – проворчал плесковский посадник.

– Ну что ж, на том и порешили. А ты, храбрец, ступай, занимай глумилище.

Борщ развернулся и последовал к тому месту, где из земли торчала сулица с надетым на неё горшком.

– Княже, – обратился к Игорю Некрас. – Дозволь проводить парня до места и поддержать, дабы ножки у смельчака, не ровен час, не подкосились, али сбежать не задумал. – Некрас вновь рвался услужить.

– Дозволяю, – согласился князь.

Некрас догнал Борща и грубо ухватил его за руку повыше локтя. Так они и остановились, ожидая Ольгиного выстрела.

Ольга вынула стрелу, наложила её, взялась за тетиву и прицелилась.

– Давай уже стреляй! – нетерпеливо крикнул кто-то из княжеских гридней.

– Под руку не говори! – одёрнул гридень из Яромировой дружины.

Но Ольга не обращала внимания на выкрики и разговоры. Она отстранилась от всего происходящего, не спеша натянула тетиву, глубоко вздохнула и отпустила стрелу.

И стрела нашла свою цель. Недвижим остался стоять Борщ, и горшок на его голове был бы цел, если бы его дрогнувшие пальцы не разомкнулись и не выронили целище. Горшок ударился оземь и разлетелся на черепки – видно, попал на камень. Но крик боли всё же раздался, даже не крик, а самый настоящий рёв. То был Некрас. Он упал на колени и, пытаясь унять кровь, зажимал пораненное запястье – стрела прошла его насквозь.

Мгновение все ошеломлённо молчали. Ольга резко развернулась к князю, и княжеские гридни тотчас ринулись к ней, намереваясь схватить за руки, – отвратить какие-либо ещё дерзкие действия. Однако Ольга никаких действий свершать более не собиралась – решительно бросила лук себе под ноги и выжидающе смотрела на князя. Теперь настал черёд Игоря от гнева побледнеть.

– Как ты посмела? – голос князя прозвучал звериным рыком.

– Не серчай, княже, прости, коли обидела, но ты сам говорил, что умения моего не знаешь. Смог ты воочию убедиться – неумёха я стрелять. И при первой нашей встрече ни за что бы в тебя не попала – истинно бахвалилась, – скромно проговорила она, но голос её звенел волнением, а глаза смотрели на князя с неприкрытым вызовом.

Игорь молчал, рассматривая её, и, конечно же, видел и её притворную скромность, и вызов во взгляде, но правда не была нарушена – девица при всём честном народе призналась в своей неумелости. Значит, наказывать её не за что. Но и отпускать просто так нельзя.

– Если велишь, князь, я и полечить твоего гридня могу – травы приложить, что кровь унимают, затянуть руку тугой повязкой – всё это я умею, – простодушно предложила Ольга, а в глазах у самой любопытство – как же князь себя поведёт?

Тут уж Игорь не удержался – расхохотался.

– Помогите пораненному, – отсмеявшись, велел он своим гридням и, обращаясь к Ольге, добавил: – Нет уж, красавица, благодарствую. Коли ты такая же способная лекарка, как и меткий стрелок, – пожалуй, ещё моего гридня до смерти залечишь.

Из толпы раздался ответный смех. Напряжение отпускало. Про раненого Некраса никто не вспоминал – сам напросился.

– Верно всё прикинула, девица, обижаться мне не на что, – голос князя вновь стал скучающим. – И прение меж нами сам упразднил. Посему иди на все четыре стороны. А мечом да луком раз уж не умеешь – не размахивай, да и не девичьего ума то дело. Лучше уж пляши, пеки пироги да басни слушать учись – вот это девке поболе пригодится, – небрежно бросил он напоследок, развернулся, кликнул давешнюю девицу и удалился.

5. Подарки

На утро следующего дня, не спозаранку, но ещё задолго до полудня, покуда сельчане только продирали глаза после вчерашнего веселья, Томилино семейство уже вновь было в заботах. Беспокойная Голуба, а с ней Первушины родители и сестра отправились в избу к молодожёнам – помочь новоиспечённой семье в обустройстве быта и приготовлении яств для второго дня свадебного торжества, на который соберутся только близкие родичи. Остальные девицы Томилиного дома и три челядинки с ними, высыпав во двор, приводили в порядок после вчерашнего пира посуду и утварь. Девки-чернавки в наполненном до краёв водой с мыльным раствором чане мыли горшки и кружки, Леля ополаскивала их чистой водой, Ива вытирала рушником и раскладывала в сундуки или отставляла в сторону, чтобы потом убрать в поставцы или отнести в гридницу. Ольга, сидя на корточках, чистила песком медные блюда и мисочки. Томила тоже не бездельничал – что-то чинил-подлаживал в выкаченной во двор телеге – готовился везти волхва восвояси. Волхв, выглядевший нынче не грозным служителем богов, а добродушным седым и ветхим дедушкой, сидел на завалинке, сложив руки на посохе, и благостно щурился на ласковое осеннее солнышко – млел.

Кроме обитателей Томилиного дома и волхва на дворе расположился ещё и десяток гридней Яромировой дружины. После Ольгиных лучных упражнений Яромир отправил своих лучших гридней блюсти Томилин двор. Вместе с ними была отправлена домой и сама виновница происшествия. Двум десяткам местной дружины, гулявшим на свадьбе, Яромир велел вернуться в сторожевую избу, третий и так был в дозоре и потому в празднестве не участвовал. Сам Яромир, покинув празднество и прихватив с собой личную охрану, отправился ночевать в избу местной жительницы – Липушки – пышнотелой вдовы тридцати восьми лет отроду. Яромир частенько у неё гостевал, приезжая в Выбуты, и помог ей устроить даже что-то вроде постоялого двора.

Нынешним утром никто на Томилином дворе не вспоминал вчерашний праздник, не пересуживали и давешние волнительные события – словно и не было ничего: мешало и присутствие Ольги, ставшей едва ли не первейшей особой на празднестве, да и вообще рот открывать лишний раз лень было. Работали молча, неспешно, девки-чернавки пытались затянуть песню, но всякий раз обрывали, начиная зевать. Гридни рассыпались по Томилиному двору: двое, негромко переговариваясь, сидели у калитки, один поглаживал пса Дружка, ещё двое – самых молодых и резвых – крутились возле челядинок, подносили им посуду, притаскивали воду, пытались шутить – девки в ответ улыбались натужно, вяло, остальные слонялись без дела или сидели, прислонившись к забору, попивая холодный квас. Даже домашняя живность, казалось, чувствовала людской настрой: пёс Дружок лежал с полуприкрытыми глазами, опустив морду на вытянутые лапы, негромко квохтали куры на своей, огороженной, части двора, а красавец и задира петух, сидя на ограде, изредка поднимая нахохленную голову, оглядывал курятник, и тут же прятал её под крыло.

И только неугомонный Любим, упросивший одного из гридней показать ему ратные упражнения, носился по двору. И теперь, уже и не радостный, что дал мальчишке себя уговорить, утиравший пот с лица гридень не переставал отбивать удары малолетнего вояки – и было непонятно – кто кого гонял: то ли опытный гридень Любима, то ли наоборот. Любим, счастливо избежавший неприятного происшествия, и ныне всеми оберегаемый и жалеемый, вооружился Первушиным щитом и извлечённым из схрона деревянным мечом и готов был ратиться без устали и стеснения.

Сия сонная и благостная обстановка была нарушена неожиданным стуком в закрытую калитку. Гридни немедленно встрепенулись, те, которые сидели у калитки, вскочили, заворчал Дружок. Калитка отворилась, и на двор с мешком в руках зашёл отрок из дружины князя Игоря.

– Чего надобно, малец? – спросил его один из гридней у калитки.

– Послание передать и дары от великого князя Игоря Рюриковича благородной и всекрасной девице Ольге Яромировне, – напыщенно ответил отрок.

Он надменно оглядел двор, прервавших свои занятия и с любопытством взиравших на него Томилиных домочадцев и насмешливых гридней и, увидев благородную девицу, занятую неблагородным вовсе делом, вперил в неё взгляд, исполненный важности и ожидания, что девица тотчас немедленно взволнуется, вскочит, покраснеет-побледнеет или даже вскрикнет испуганно и радостно. А как же иначе можно воспринять великую милость внимания самого князя Киевского?

Однако ж Ольга вскакивать и волноваться не спешила, скользнула по отроку равнодушным взглядом и, не промолвив ни единого слова, продолжила своё неблагородное занятие. Да и выглядела она как-то уж совсем не всекрасной – в сорочице и запоне¹³, будто обычная поселянка – без венчика, ленты и прочих украшений – волосы едва собраны в небрежную полураспущенную косу – словно её обладательница заплела её тут же во дворе, не отрываясь от дела, на ногах странные узконосые с открытой пяткой черевички.

Не узрев ожидаемых действий, отрок, слегка смутившись, приблизился к Ольге, не зная, то ли повторить речь – вдруг девица не расслышала или не поняла – или же, помолчав, подождать ещё.

– Олён, к тебе пришли, – раздался спасительный для отрока голос Томилы.

– Ко мне? – протянула Ольга, изобразив удивление. – Вообще-то я Эймундовна по отеческому имени, – сказала она, наконец-таки удостоив отрока насмешливо-испытующим взглядом, отчего лицо и шея отрока немедля пошли красными пятнами. – Ну, говори, раз пришёл. – Она поднялась и откинула со лба тыльной стороной испачканной в песке ладони упавшие пряди.

– Прямо здесь? – Отрок попытался придать речи надменности, но ломкий мальчишеский голос сорвался и прозвучал жалко.

– Ну да. Или, может, князь мне тайну ратную поведать хочет? Тогда, конечно, в избу надобно идти – вдруг ворог какой притаился рядом, – продолжала глумиться вредная девка.

– Олёна! Прекрати! – строго одёрнул её Томила.

– А что такое? – удивилась Ольга, глянув на Томилу. Но, встретив его серьёзный взгляд, подумала и, обращаясь к отроку, снисходительно добавила: – Ладно, давай выкладывай своё послание и дары.

– Великий князь Киевский приглашает тебя прогуляться вдоль берега реки и жалует тебе дары. – Отрок раскрыл мешок, достал оттуда какие-то предметы и протянул их Ольге.

Она, даже не отряхнув испачканную в песке ладонь, взяла предметы и с любопытством их оглядела. Дарами оказались – серебряное блюдо и тяжёлый золотой витой браслет-обруч, исполненный довольно грубо, к тому же большой, явно на широкое мужское запястье.

– И ещё дар для мальца, именем Любим, – добавил отрок и достал из мешка шлем.

– Я тебе не малец, – дерзко ответил Любим, но приблизился и подарок взял.

– Самый маленький, что нашёлся, – сказал отрок с нескрываемым превосходством. Затем он перевёл взгляд на Ольгу, подождал, пока девица сполна насладится видом княжеских даров, и спросил: – Какой ответ передать великому князю?

– Передай, отрок, что благодарность моя великому князю Киевскому за его щедрые и дивные дары не знает границ, – с придыханием промолвила Ольга, придав лицу выражение крайней взволнованности и вперив в отрока долгий и выразительный взор, – отчего отрок, почувствовав подвох, вновь впал в краску. – Блюдо, скажи, очень мне нужно, – уже совсем по-иному, деловито произнесла она, повертев блюдо в руках. – В него и яблоки можно сложить, и репу, – на этих словах захихикали притихшие девки. – А сей неземной красы обруч, – опять то же придыхание, и то же лицо, – принять никак не могу, потому как подобный дар жених вручает невесте. – Она завела глаза горе, задумалась и вновь деловито добавила: – Коей я для князя Киевского, увы, не являюсь. Посему, отрок, обруч забирай. – Взяв его за руку, она решительно вложила браслет ему в ладонь. – Не потеряй, смотри, – добавила она строгим голосом.

– И для меня дар тоже забери, – вдруг встрял Любим. Он бросил шлем на землю и наподдал его ногой в сторону отрока. – Премного благодарствую, скажи, но не моей мерки.

– А ну-ка, быстро в дом! – рассерженный Томила широко шагнул, схватил сына за плечо и подтолкнул в сторону избы. Затем повернулся к отроку и проворчал: – Благодари от нас князя, отрок, – но нагибаться и подбирать с земли шлем не стал.

Оторопевший от такого приёма и обхождения отрок то бледнел, то краснел, уже и не зная, как выполнить поручение князя, не нанеся урона собственной чести, и горячо желая скорее откланяться.

– А что насчёт прогулки передать? – дрожащим голосом всё же спросил отрок, нерешительно взглянув на Ольгу.

– Прогулки? – протянула Ольга, удивлённо округлив глаза. – Я без дозволения батюшки с мужами на прогулки не хожу. Да к тому же, ты и сам видишь, отрок, у меня посуды грязной полон двор, какие могут быть прогулки? Но, если князь Киевский мне подмогу отрядит или, да помилует меня Перун, вдруг сам рукава засучит, – Ольга многозначительно помолчала, – то, может, и успею с ним до ворот села прогуляться, – под смех гридней и хихиканье девиц серьёзно добавила она.

Тут уж отрок, более ничего не спрашивая, счёл за благо удалиться.

– Скоро за сестрицей своей со двора пойдёшь, – проскрипел вдруг доселе молчавший волхв и с улыбкой посмотрел на Ольгу.

– А ты почём знаешь, дедушка? – настороженно спросила его Ольга.

– Эх, девонька, насмотрелся я на своём веку всяких ретивых дел, глаз у меня намётанный, – усмехнулся волхв.

А оскорблённый и униженный отрок, направившийся в сторожевую избу, крепко думал, как ему перед князем отчёт держать – какие слова молвить: если те повторить, что рекла вредная девица, то можно и в опалу впасть. Вот уж не повезло, так не повезло.

В то же самое время князь Игорь со своим верным воеводой Асмудом выгоняли вчерашний хмель. И делали они это давно проверенными способами – хорошо истопленной баней, что имелась при сторожевой избе, и употреблением хмеля сегодняшнего. Выйдя из парной, они расположились в предбаннике за столом, уставленным всякой снедью: холодной кабанятиной, квашеной капустой, солёными грибами, мочёными яблоками, блюдом с душистым свежим хлебом, мисочкой со сметаной и высоким серебряным кувшином пива, опущенным в кадку с ледяной ключевой водицей. Прислуживали за столом девки в одних сорочицах с распущенными волосами – среди них и вчерашняя князева хоть¹⁴, ныне красовавшаяся надетой на шею серебряной гривной – даже в бане не сняла.

В дверь осторожно постучались, на пороге возник гридень из личной охраны князя и сообщил, что вернулся посланный с поручением отрок. Князь, увлечённо жевавший в то время кабанятину, сделал рукой порывистый распорядительный жест, означавший «зови».

Гридень исчез за дверью, и через мгновение в предбанник вошёл бледный и смущённый отрок.

– Ну, ответствуй, малец, всё исполнил, что велено тебе было? – прожевав, спросил князь.

– Да, княже, – робко произнёс отрок.

– Ну и? Что девица сказала? Дары приняла? А приглашение? Не молчи, шустрее молви, – нетерпеливо проговорил князь.

– Один дар взяла, премного благодарила, потому как в хозяйстве очень годен, а второй – вот, сказывала это токмо для невесты, – отрок нерешительно протянул руку с браслетом. – А на прогулку без дозволения батюшки отправиться не может, да и занята была шибко.

– Занята шибко? – князь грозно сдвинул брови, словно перед ним не дрожащий отрок стоял, а сама Ольга. – Любопытно, чем?

– Посуду мыла, – пробормотал отрок, склонив голову.

Асмуд не сдержался, хохотнул. Князь метнул на него недовольный взгляд.

– Почто веселишься, воевода?

– Ох, прости, княже. Мнится мне, малец наш не всё как было сказывает. Дозволь, княже, мне спросить?

– Дозволяю.

– Ты, отрок, нам всё слово в слово передай, что девица молвила. Не пужайся, не заругаем.

И по мере того, как отрок принялся передавать слово в слово давешний разговор с Ольгой, всё сильнее хмурился князь, и всё больше кривился весельчак Асмуд, сдерживая рвущийся хохот. Отрок, обладавший замечательной памятью, всё поведал в точности, пропустив лишь поступок Любима – сказал, что шлем отдал отцу мальчика. Закончив сказ, отрок понурил голову. Князь сидел мрачнее тучи, глаза метали молнии, Асмуд, опершись локтем о стол, ладонью прикрывал рот, пряча улыбку и стараясь не прыснуть от смеха.

– Спасибо, малец, – с трудом выдавил Асмуд. – Обруч на стол клади и ступай себе.

И лишь только за отроком закрылась дверь, Асмуд дал себе волю и расхохотался.

– Ну, что ты ржёшь, как конь ретивый! – раздражённо сказал князь. – Девка с грязью меня смешала, а тебе смешно! – возмущённо воскликнул он.

– Да полно тебе злиться, княже, – миролюбиво отозвался Асмуд. – Ну, отказала – велика беда, плюнь да разотри, других – сговорчивых, что ли, не хватает? – Асмуд кивнул головой в сторону парной, откуда слышалось заливистое девичье хихиканье.

– Нет, ты не понимаешь, сначала она в меня стрелу метит, вчера при мне моего гридня поранить не постеснялась, будто никто не догадался, что попала – куда целилась, а нынче и вовсе меня скоморохом выставляет. – Князь вскочил и в гневе заметался по предбаннику.

– Да, серьёзно тебя девка зацепила-то, кто бы мог подумать, – протянул Асмуд. – Но не будешь же ты из-за неё с Яромиром воевать на его же землях.

– Что, поджилки затряслись? – злобно бросил князь.

– У меня? Ты хоть и князь, а так не шути, – спокойно молвил Асмуд, хлебнувши пива. – Сам знаешь, что неразумно из-за сопливой девчонки войну разводить, Яромир тебе дань сполна отдал, а мог бы и не отдавать вовсе.

– Знаю, – отрезал князь. – А что тогда разумно?

– А ты женись, – неожиданно заключил Асмуд.

– На этой сельской сироте из богами забытой глубинки? – усмехнулся князь, присаживаясь обратно на лавку. – Тебе только и дела, что меня оженить – а на ком не важно.

– Ну, жениться тебе давно пора. Уж пять лет, как вдовствуешь. Евдокия твоя болгарская – жена, конечно, видная была, да только любви-то сильной меж вами, положим, не было. А где прикажешь достойную невесту тебе сыскать? С одной болгарской женой пожил, а второй, сам знаешь не видать. Болеслав Чешский с твоим двоюродным братцем успел породниться. Червонные земли тоже одну невесту к нам отправляли. Нынче она оказалась брошенной женой. Опять же твой братец постарался. Хорошо было б, конечно с уграми, да вот беда – невест подходящих нет, – пустился в рассуждения Асмуд. – А Ольга чем тебе не невеста? По матери девка – княжна, почитай. Стемид – Ольгин дед, верный соратник Вещего, вместе с ним и на Царьград и на Хвалынь¹⁵ ходил, где голову и сложил. Он ведь из князей, как и твои пращуры. Так что родом девица тебе под стать. Дед же Яромира и Прибыславы вслед за твоим прадедом в эти земли пришёл, а их отец, стол Плесковский занявший, соратником был твоему отцу.

Князь слушал десницу, не возражая. Хотя и знал, что Асмуд слегка лукавит. Ольгин кровный отец, свей Эймунд, происходил из семьи именитых воинов, но не правителей. Однако со стороны матери Ольгин род был более знатным и через её деда, Стемида, вёл к славянским князьям с южных берегов Варяжского моря. И верно состоял даже в дальнем родстве с его, Игоря, пращурами, много лет сменявшими друг друга на престоле в Велиграде¹⁶.

В давнюю пору предки нынешнего князя Киевского в поисках лучшей жизни переселились из земель варнов и вагров¹⁷ на восточное побережье Варяжского моря. Здесь начинался речной путь в богатые серебром страны, лежащие на восход и полдень¹⁸, да и сама земля была изобильна и просторна.

Один из прадедов Игоря – Гостомысл¹⁹ – сумел стать князем у ильменских словен²⁰ и правил в тех местах, где позже Рюрик, отец теперешнего князя Киевского, возвёл Новгород. Другой прадед Игоря утвердился на берегах реки Невы, где жили племена ижоры. В том краю, Ингрии²¹, варяги добывали железную руду и медь и брали мыто с ладей, приходящих с Варяжского моря.

Впоследствии две могущественные семьи породнились. Гостомысл выдал дочь Умилу замуж за сына правителя Ингрии. У молодой четы родился Рюрик, который вырос могучим воином и вождём. Он подчинил себе многие народы, живущие на землях, что лежат на восток от побережья Варяжского моря.

Однажды случилось Рюрику повоевать и с Войславом, отцом Яромира, и тогдашним князем Плескова. Прадедом Ольги со стороны бабки. Та брань не была жестокой и завершилась заключением мира на условиях Рюрика. Войслав стал его данником. Зато сохранил власть в Плескове, хотя уже и не как князь, а как наместник. «Желаешь зваться князем – езжай в земли своих предков, на Руян. А в здешнем краю князьями зовутся лишь мужи моего рода или те, кто жил на сей земле испокон веков», – изъявил свою волю Рюрик Войславу, и тот согласился принять раскняжение.

О тех событиях Игорю часто рассказывала его мать, урманская²² княжна Ефандра. В конце повести мать всегда добавляла на северном языке: «Скатился с сиденья конунга на сиденье ярла» и усмехалась. Мать с удовольствием говорила о подвигах покойного мужа. И эта повесть была одной из любимых. Верно, оттого, что её отцу, наместнику Ладоги, Рюрик в отличие от правителя Плескова позволял называться конунгом.

Однако, что с того, что предки Игоря оказались более удачливыми и родовитыми нежели Ольгины, если ему от их достижений мало что досталось? А вот наречённый отец Ольги, Яромир, и ныне являлся человеком ловким, деятельным и владетельным. Такого выгодно иметь в союзниках, а лучше – в данниках.

А ещё, находясь здесь, в Выбутах, Игорь постоянно вспоминал Вельду. Ольгина мать так и осталась для него той, о которой он пылко мечтал юным княжичем, той, которую так и не получил…

Князь Киевский вздохнул и посмотрел на Асмуда. Его десница, заметив прежде, что Игорь погрузился в раздумья, молчал. Но едва внимание князя вернулось, Асмуд возобновил увещевания.

– И сиротой ты Ольгу, князь, наречь поспешил. Названый батюшка, что любит её без меры, всех родных стоит. Братец в Изборске сидит. А ещё один братец в Новгороде, как я понял, не последний человек. И в Ладоге у девицы нашей родня имеется. Так что почитай на всём севере связи. А север нам нужен. Ох, как нужен. Распустились тут все, шибко вольными стали – ни даней тебе, ни людей для рати.

Тем временем из парной выскочили девки и, подсев к князю и Асмуду, принялись хихикать да ласкаться.

– Ну-ка, любушки, бегом за дверь, на крылечке посидите, опосля позовём, – прикрикнул Асмуд, и девок будто ветром сдуло. А десница продолжил: – Помимо прочего, дочь Яромира – молодая, красивая. А что дерзкая – так опять же прок, в ложнице не скучно будет. И ведь глянулась она тебе. Чего тут думать – женись.

– Как у тебя гладко всё получается, старый сводник, – проворчал князь. – Тебя послушать, вот прямо беги – сватайся, а то – оторвут девицу с руками.

– А может, и так. – Асмуд вновь отхлебнул пива. – Или ты полюбовницу свою хазарскую вкруг дерев повести до сих пор мыслишь? Вот это точно самое неразумное будет.

– Коли мог бы – давно уж повёл, – пробурчал князь.

– Ох, княже, приворожила она тебя, змеища подколодная, – печально промолвил Асмуд.

– Ты язык-то свой поганый попридержи, не твоего ума то дело, – отрезал князь. – Молода слишком Яромирова дочь, и вотще, уж коли невесту на севере брать – лучше новгородскую, чем из этакого захолустья.

– Чем же лучше? – удивился Асмуд. – Новгород – богат, и говорить тут не о чем, только народец ихний ненадежный, мутный. Ныне им одно подавай, назавтра – другое. У сестриц-то твоих сынки все на княжьем столе посидели, и в один десяток лет всё то княжение уложилось. А теперь где они, да потомство их где? Сынки – гриднями по дружинам разбрелись, дочки – отнюдь не за нарочитыми мужьями. Ты и сам-то не ведаешь, где они, сродственнички твои. Я так скажу – в Новгороде всегда лишь один князь будет – звонкое серебро. Правят там те, кто всех богаче, торгаши, они же и решают, кого на княжеский стол сажать. С купчинами новгородскими связи заводить надобно. Так что пущай Ольгин новгородский братец в том и подсобит. А вот об изборском братце, думаю, Свенельд нам поведает. Кстати, давно уж Свенельд в Плескове нас ожидает, мы-то когда выступим?

– Завтра и двинем. – Князь поднялся с лавки и направился в парную – Асмуд за ним.

– А насчёт молодости, ты, князь, уж вотще загнул. Тебе жена молодая нужна, нецелованная – детишек тебе ещё нарожает, наследничков, чтобы и твой сынок, и сестрицын не шибко расслаблялись. Твой-то батька, вон насколько твоей матушки старше был, и тебя родил, когда ему уж к шестому десятку шло, а тебе-то три с половиной десятка всего.

– Ага, родил, и через год в Ирий²³ отправился.

– Только сынки-то его от первой жёнки – ещё раньше батьки туда попали.

– Эх, воевода-воевода. Коли б я тебя не знал, решил бы, что тебе Яромир серебром заплатил за похвальбу и сводничество. Ладно, поглядим, подумаем, – лениво промолвил разомлевший от банного жара князь. – Хватит словоблудствовать, давай девок зови.

6. Невеста

И князь подумал. На следующий день, когда княжеская дружина готовилась покинуть гостеприимные Выбуты, и Яромир явился со своими гриднями в сторожевую избу, дабы их сопроводить, князь Киевский огласил желание поговорить с воеводой с глазу на глаз. Беседовать отправились в Яромирову избу.

Тем временем Ольга и Любим разместились в Яромировом покое, под самой крышей воеводиной избы, и затеяли играть в шахматы. Едва они расставили резаные из рыбьего зуба²⁴ фигурки на шахматной доске, прибежала переполошённая чернавка и сообщила, что Яромир и князь ступили на двор и собираются пройти в избу и уединиться светёлке. А ещё Яромир велел привести в те же покои Ольгу.

Любима тут же как ветром сдуло, да и взволнованная Ольга не смогла усидеть на месте. Она вскочила, оглядела себя в ручное бронзовое зеркальце, провела гребнем по волосам – что, впрочем, не особо изменило её облик – и вновь села за стол. Неприятное предчувствие заставило учащённо биться сердце. Неужели её накажут за то, что она была чересчур дерзка с князем? И ещё отчего-то лезли в голову непрошеными гостями вчерашние слова волхва о невесте. Чтобы отвлечься, она рассеянно уставилась в распахнутое окно, на знакомый и любимый вид бескрайних лесов на другом берегу речки, столь нарядный в осеннем пламенеющем уборе. Прислушавшись, за голосами домочадцев можно было различить плеск воды на перекатах и шелест листвы под дуновением ветра.

Воевода с князем не заставили себя ждать, дверь распахнулась, и они вошли в светёлку. Ольга поднялась, поздоровалась и по своему уже обыкновению, скромно устремила очи долу. Игорь жестом предложил присесть. Ольга опустилась на лавку, Яромир сел с ней рядом, князь расположился напротив.

– Не буду ходить вокруг да около, воевода, позвал я тебя вот для чего, – заговорил князь, вперив взгляд в шахматную доску. – Я решил вернуть тебе часть дани. Взамен прошу тебя отпустить твою названую дочь со мной. Своей хочу назвать твою Олёну, в Киев с собой увезти.

– Понятно, – негромко сказал воевода и прибавлять ничего более не спешил. Повернув голову, он внимательно оглядел названую дочь. Её глаза испуганно расширились и на вмиг потерявшем краску лице стали казаться огромными бездонными колодцами, а обхватившие край лавки пальцы обескровились – со столь отчаянной силой они сжали её. – Понятно, – повторил воевода и незаметно накрыл своей широкой ладонью Ольгину кисть. Затем он спокойно посмотрел на князя, прямо-таки буравившего воеводу напряжённым взглядом.

– Не скажу, что сильно удивлён, – продолжал воевода без волнения. – Понял я, что дочь моя тебе, князь, глянулась, и то для меня тоже не диво. И я так тебе отвечу, хочешь Олёну своей назвать, сперва спроси её согласия, а получишь – сватов пришли, свадьбу сыграй, назови женой водимою по людскому закону перед богами и всем честным народом. Понимаю, что ответ мой может тебе не по нраву прийтись. И ты даже можешь пытаться порешить и меня, и моих людей, Олёну силою увезти. Возможно даже, это у тебя получится. Но иного ответа не дам, – Яромир замолчал. Ольгины пальцы, накрытые его ладонью, постепенно разжались, обмякли, и воевода убрал руку.

Князь вновь перевёл взгляд на шахматную доску, долго молчал, нахмурившись, словно думал, какой ему ход сделать, пойти ему всадником али вежей²⁵. Затем резко вскинул тяжёлый взгляд на Ольгу и всего два слова произнёс-процедил:

– Ты согласна? – И так как Ольга молчала, первый раз с их встречи выглядя не уверенной хозяйской дочкой, а испуганной и растерянной девчонкой, князь с нажимом повторил: – Согласна?

– Как батюшка Яромир скажет, так и будет, – чуть слышно ответила Ольга, подняв глаза и встретив погрустневшими очами тяжёлый княжий взгляд – видно, не сомневалась в батюшкином решении. – Ты ведь, князь, и сам, верно, думаешь, что не девичьего ума это дело и не мне то решать. – Голос её хоть и был печален, но зазвучал уверенней, а Ольгины глаза, затуманенные какой-то мыслью, через миг решительно вспыхнули. – Только ежели ты батюшке Яромиру зло учинишь, жизни себя лишить не побоюсь – твоей точно не стану! – дерзко добавила она.

– Девчонка совсем ещё, не серчай, князь, – произнёс Яромир со вздохом. – Ты иди, дочка, в свою светлицу, обожди, покуда мы с князем договариваться станем.

Князь меж тем ни гнева, ни возмущения не выказывал. Если и был раздосадован неприкрытой Ольгиной грустью, то лишь слегка. А, может, напротив, ждал от неё большей дерзости и отказа, а теперь успокоился. Он поднялся с лавки, подошёл к окну и принялся рассматривать открывшийся вид, дожидаясь, пока Ольга покинет покои.

– И ты, воевода, думаешь, что твоя Олёна ровня мне? – отстранённо спросил князь, поглядев на Яромира, когда Ольга вышла.

– Ну, если бы я так не думал, не тратил бы понапрасну слов, – всё так же спокойно отвечал воевода. – Не была б она тебе ровней, давно б уж твоей сделалась. Она – девица роду знатного, и ты не смотри, что с сельскими, как своя. Грамоте учёна славянской, всякой – и моравской старой, и новой болгарской, молви иноземной – и греческой, и северной, торговым делам и судебным. Такую деву – чтобы и собой пригожую, и всему наученную – вряд ли где в своих землях ещё сыщешь. Сделаешь княгиней – стыдиться не придётся.

– Какое приданое за дочерью дашь? – Князь вновь отвернулся к окну.

– Ты говори, князь, чего хочешь за киевский стол для моей дочери. Нынче не мне ставить условия…

– Гоже, – удовлетворённо хмыкнул Игорь. – Что ж… Перво-наперво, вернёшь под мою длань и Плесков, и Изборск. Дань мне будешь платить, а коли в поход соберусь, дашь в войско свои дружины.

– Людей могу дать числом шесть сотен с двух городов. А каков размер дани? Только пусть един будет, не важно – тучная година выдастся или, упаси Велес, безгодие.

– Имения на тысячу северных гривен кун с тебя и с Изборска. То есть две тысячи с твоих двух градов.

– Не потянем, князь, тысячу. Давай пять сотен, – ответил Яромир, подумав.

– Семь.

– Добре. Только не менее половины скорами²⁶. А ещё пущай изборские дани твои будут, а плесковские – Ольгины. Раз княгиней сделается – значит, и дружину свою заведёт, содержать воёв надобно будет. Ежели жить станете с моей дочкою в мире и согласии – то не важно, чья подать – всё в одну семью.

Игорь кивнул.

– А что моя Олёна получит в дар к свадьбе? Какое вено дашь за невесту, князь?

– Твоя очередь, воевода. Говори, чего хочешь.

– Хорошо бы землицу какую в собственное владение.

– Есть у меня одно сельцо, именем Высокое, близ Киева. Будет княгининой волостью, – молвил князь и, подумав, с усмешкой добавил: – А коли станем с дочкой твоей жить в мире и согласии, не волнуйся, жена князя Киевского на тщету не пожалуется – будут ей и земли, и серебро.

– Благодарствую, князь, – воевода сдержанно склонил голову. – Но коли было первое условие, знать, есть и второе?

– Разумеется, – князь вернулся к столу и напряженным, давящим взглядом уставился на воеводу. – Мне, Яромир, нужно твоё содействие в Новгороде. Хочу я там сестрицы моей, Предславы, сына посадить на княжеский стол.

– Это тёзка твой, Игорь-младший? – Воевода прищурился. – Тот, что со Свенельдом Изборск навещал?

– Он самый. – Князь сел на лавку, протянул руку к шахматной доске, двинул по ней пешца²⁷ и тут же сделал ответный ход со стороны противника. – У тебя в Новгороде вроде сынок в среде купеческой? И у меня там один родич, сводной сестры сын, из бояр. Знаешь, поди?

– Слыхал.

– Пусть с твоим сыном действуют совместно, нужным людям прикуп обещают, серебра дадут. Только чтобы вече новгородское к следующей весне сестрича²⁸ князем назвало. И те сотни людские, что ты мне обещал, пока к Новгороду поближе направь – укрепить дружину Игоря, – князь отдавал указания, передвигая фигурки и за себя, и за соперника.

– Непростое дело, – Яромир вздохнул. – Хьярвард будет противиться. Ты, князь, хотя бы прикуп обозначь для нужных людей. Что обещать помощникам?

– Всем купцам, кто за Игоря встанут, – три года безмытной торговли в Киеве и свободный проезд через все мои земли. От дани освобожу Новгород на год. Что ещё? – Игорь искривил рот. Задумался. Непонятно над чем: над посулами ли сторонникам или очередным ходом.

– Боярам, выкупившим землю у Хьярварда, обещай сохранить имение, – подсказал воевода.

– Обещаю, – князь кивнул и двинул по доске витязя²⁹.– Как только Игорь на новгородский стол сядет, помощники получат грамоты с моей печатью. А наших сторонников награжу ещё и прибавкой, коли среди них имеется спрос на землю.

– Имеется, князь. Годлаву моему, коли княжение устроится, дозволь сельцо или городок, себе выбрать близ Новгорода, и назваться там твоим наместником.

– Мне, воевода, Новгород нужен. Коли выгорит дело, пусть выбирает, что душе угодно, если, конечно, тамошний наместник – не из тех бояр, что сестрича поддержат, – Игорь вновь сделал ход витязем и отставил в сторону поверженного всадника.

На некоторое время в светёлке воцарилось молчание. Князь продолжал играть в шахматы, воевода напряжённо думал о том, как ему выполнить поручение.

– Здесь у нас на севере ещё ведь одна сила имеется, князь. Ладога, – озвучил своё беспокойство Яромир. – Надобно, чтобы тамошний наместник Аудин не вздумал Хьярварда новгородского поддержать.

– Ладожский воевода вроде невесте моей родной дядька-стрый? – Игорь бросил быстрый взгляд на Яромира и вновь перевёл внимание на доску.

– Одно название, князь, – плесковский посадник с небрежением махнул рукой. – Сигфрид-воевода в сём родстве лишь собственной выгоды ищет. Норовил Аудинова младшенького к Олёне присватать. Но я отказал: не хочу родниться с этими хитрыми свеями³⁰.

– Аудин ведь собирает дань с Ингрии, волости моей матери. До Киева однако доходят крохи от того добра. И я о том знаю, но на большее не притязаю. Пока, – Игорь многозначительно помолчал. – Это я тебе говорю, по-свойски, по-родственному. Аудину, разумеется, знать о том не надобно. Пусть думает, что для него всё останется по-прежнему, коли он в дела новгородские лезть не станет. Для острастки Ладоги отправлю туда Свенельда с дружиной.

– Доверяешь, ты этому варягу… – пробормотал Яромир. – Я-то о нём мало что прежде слыхал. Он, конечно, шустёр и в ратных забавах умел. Но справится ли с Аудином? Молод уж очень…

– Справится, – уверенно постановил князь.

– Я своего человека всё же со Свенельдом снаряжу, – настоял воевода и, дождавшись кивка, Игоря продолжил: – Раз такое дело затеялось… Я и для себя попрошу, князь. Отец мой, как известно, князем в Плескове был, а твой отец раскняжил его в наместники. Дело прошлое, обоюдно уряжено. Я не в обиде. Но чтобы недомолвок меж нами не было… Назови сына моего князем Изборским, а меня Плесковским и дозволь нам княжескую власть по наследству передавать. Ведь никто лучше меня и сыновей земли этой не знает. И с Киевом мы всегда ладили, а уж коли семейными узами свяжемся, то более верных подданных тебе вряд ли сыскать во всех своих землях. Да и в жёны брать княжну Плесковскую всё же почётнее, нежели дочку простого воеводы и посадника.

– Вижу, купец ты, Яромир, ничуть не хуже, чем воевода, – усмехнулся Игорь. Он расправил плечи, сцепил пальцы рук перед собой и оторвал взгляд от шахматной доски. – Даже и не знаю, кто больше от нашего союза с твоей дочкой выгадывает – я или ты? – Игорь помолчал, испытующе глядя на Яромира. – Ладно, получите вы свои звания – и ты, и твой сын в Изборске, и право наследования Плесковской и Изборской волости, но до первого колена, не далее. Там поглядим, жизнь рассудит. Я от тебя сразу за данями пойду, к кривичам и севере. В Северской земле своих людей оставлю, на сторожевой заставе в Стародубе – гонцов от тебя ждать. Ты уж, Яромир, до ледохода управься. Несподручно сватам будет по Ловати вверх на ладьях идти, лучше – санями. А там уж как реки вскроются, можете в Киев отправляться. К червеню, думаю, поспеете.

– Ты, князь, только нам человека надёжного пришли, чтобы уверен я был, что решение твоё не изменилось.

– Ты кем же, воевода, меня считаешь? – нахмурился князь. – Я тебе слово княжеское дал, мало тебе?

– Не серчай, князь, не сомневаюсь я в твёрдости слова твоего, но мало ли как обстоятельства сложатся, события какие произойдут непредвиденные. Потому и прошу тебя человека прислать неслучайного, чтобы точно знать – от тебя, и уговор наш дозволь при двух надёжных людях с твоей и моей стороны засвидетельствовать.

– Точно, купец, – всё ещё недовольно, но уже спокойнее проворчал князь. – Асмуда тебе достаточно будет?

– Благодарю, князь, более чем достаточно.

– Что ж, коли всё обсудили – тогда в путь.

– С Олёной попрощаться не хочешь?

– Давай, зови невестушку мою, – согласился князь. Он посмотрел на шахматную доску и вдруг рассмеялся.

Яромир приоткрыл дверь, кликнул челядинку, велел привести Ольгу. Та явилась тихая, поникшая, опущенные глаза скрывали ныне не очередное озорство, а самую настоящую печаль.

– Ну, дочка, сговорил я тебя с князем Киевским, Игорем Рюриковичем. Весной отправимся в Киев, свадьбу играть, – улыбаясь, произнёс воевода.

– Что ж ты, девица, печальна, слов надлежащих не молвишь? – вкрадчиво спросил князь. Глаза его светились от удовольствия – всё же его взяла. – Аль не рада невестой сделаться?

– Полно, князь, – ответил вместо Ольги Яромир. – Не знаешь разве, как девицы сперва печалятся, а уж после ждут-не дождутся дня, когда венец кикой сменится.

– Рада я, князь, – тихо отозвалась Ольга. – Просто слов сыскать не могу от счастья.

– Вот и славно. – Игорь криво улыбнулся. – Что ж, дай поцелую тебя, тестюшка будущий, – он поднялся из-за стола, шагнул к Яромиру, трёхкратно расцеловался с воеводой и перевёл взгляд на побледневшую Ольгу. – А тебя, невестушка, целовать ныне не стану. Я уж на свадьбе и поцелую тебя жарко, и приласкаю. – Он рассмеялся. – Ты идёшь, воевода? – оборвав смех, спросил Игорь, и, не дожидаясь ответа, направился к двери.

– Иду. С дочкой едва лишь перемолвлюсь, – бросил воевода князю в спину.

Когда шаги князя на лестнице стихли, Яромир стёр улыбку с лица и обеспокоенно поглядел на Ольгу:

– Ты уж прости, доченька, что я тебя чуть ли не неразумной девицей назвал. Надобно так. – Яромир со вздохом опустился на лавку и жестом велел Ольге сесть рядом. – Вижу, ты не шибко рада жениху. Оно и понятно. Князь не молод, не так уж собой хорош. Да то и не важно. Духом не крепок князь, нравом переменчив. Но он – князь, дочка. Став ему водимой женой, ты единственно будешь зваться княгиней, сколько б он ещё жён после тебя не взял. Главное, духом не сломиться вдали от отчего дома. Ну, да ты сможешь. Людей я тебе дам – чтоб свои окружали, и научу, что делать, дабы в Киеве укорениться. Благо времени у нас в запасе достаточно.

– Не о чем волноваться, батюшка, всё я понимаю. И слова супротив не молвила, – скромно сказала Ольга. – Просто неожиданно вышло.

– Понимаешь, как же. А у самой глаза на мокром месте, – Яромир поднялся и принялся расхаживать по горнице. – Небось, от Желана Гораздовича сватов ждала?

– Думаешь, батюшка, не прислал бы? – поспешно спросила Ольга, вскинув глаза.

– Не сомневаюсь, что прислал бы. А может, ещё и пришлёт, коли о предложении князя не проведает, – хмуро ответил Яромир. – Ему, боярину, за счастье с нами породниться. Да только не ровня он нам, понимаешь? И говорить тут не о чем. Ну, да ты не горюй шибко, дочка. – Воевода вдруг смягчил голос и вновь присел на лавку. – Не скоро ещё в Киев поедешь. Повторюсь – время есть, свыкнешься. А может, князь и вовсе передумает. Уроки он мне задал больно непростые – в приданное, стало быть, за тобой. Коли не разрешу – не бывать мне князевым тестем. Вот так вот.

Яромир хорошо знал названую дочь. Едва Ольга услышала о том, что князь может передумать, а значит, заманчивая, чего уж лукавить, возможность стать княгиней и увидеть Киев будет потеряна, она тотчас встрепенулась.

– Дозволь, батюшка, мне к воротам выйти, князя с дружиной проводить? – деловито предложила она.

– Нет уж, стрекоза, – промолвил воевода, скрывая усмешку. – Дома сиди. Калитку я велю запереть. Гридни будут блюсти двор, как и давеча. Князь одно речёт, а на уме у самого что, лишь Перуну ведомо. Ну всё, дочка, – Яромир поднялся, поцеловал Ольгу в макушку. – Пора. Думаю, в Плесков зимой тебя заберу, не ранее. А ты время зря не трать. Приданое готовь. Голову мыслями занимай поменьше, а руки делом – побольше. Поняла?

Ольга кивнула, и Яромир, ободряюще улыбнувшись, покинул светёлку. Проводив отца глазами, Ольга перевела взгляд на стол и заметила, что шахматное войско на доске находилось в беспорядке. Часть фигурок была отставлена в сторону. Неужто отец с князем играли? Яромир редко тешился шахматной забавой – не был любителем. Ольга внимательнее вгляделась в расположение фигурок и вдруг поняла, что тот, кто играл за её дружину, был побеждён…

7. Чудище озёрное

После отъезда князя погода испортилась. На смену долго стоявшему теплу пришли сулящие близкие холода привычные осенние промозглость и сырость. Ночные заморозки порой сковывали лужицы хрупким ледком.

Вся вторая половина месяца вересеня и месяц листопад в Выбутах посвящались обработке льна. Лён в Плесковской земле был вторым по значимости растением пахотных полей после жита. Из него варили кашу и делали целебное масло. Самым же ценным производным льна была ткань. Она уважительно звалась северной паволокой и составляла значимую часть дани, взимаемой дружинами Яромира. Из кладовых плесковского посадника лён переходил в руки купцов и оказывался потом на заморских торжищах, где пользовался большим спросом. Корабелы ценили льняные паруса, рыбаки – неводы и сети. Льняные шатры раскидывали в походах славянские и иноземные князья.

Сил и времени на взращивание и тяжание льна требовалось немало: после уборки лён мочили, расстилали, сушили, мяли, трепали, чесали, дёргали, теребили, расшиньгивали, скатывали пушистое волокно в кудели. А затем ткали долгими зимними вечерами, собираясь на весёлые супрядки.

В один из дней женская половина Выбут – Томилино семейство в том числе – собралась в риге – просторном, крытом строении, где сушили и временно хранили зерно и лён. Там на мялицах и бросалицах мяли льняную тресту, отделяя древесину от волокон.

Сам Томила, забрав с собой Любима, отправился заниматься мужской работой – закладкой подсе́к для будущих посевов того же льна, не любившего двукратно расти на одном месте. На хозяйстве в Томилиной избе осталась лишь одна челядинка. Ольга вызвалась помочь ей со стряпнёй. Заниматься работой по дому её, конечно, никто никогда не заставлял. Но сидеть всё время за рукоделием было скучно, да и готовить она любила.

Порезав овощи и коренья, Ольга заправила ими щи, добавила душистых трав, а когда подошло тесто, поставила печься каравай. Из оставшегося теста они вместе с челядинкой ещё и пирогов налепили. После недолгого отдыха и спешного перекуса, челядинка взялась подметать избу, а Ольга, захватив рукоделие, поднялась в Яромирову светлицу. Она распахнула окно и уселась подле него, накинув на плечи меховой полушубок. Некоторое время она честно вышивала для жениха рубаху. Но вскоре пяльцы были заброшены, и Ольга, вопреки батюшкиному наставлению, погрузилась в раздумья. Мысли то возвращались к недавним событиям, то уносились в воображаемые грядущие. А ещё и невольно подслушанный разговор между Томилой и Голубой тяготил душу.

А дело было так. Спускаясь поутру в горницу вместе с Лелей, Ольга вдруг разобрала своё имя, упомянутое в разговоре тиуна с женой. Она жестом велела Леле остановиться. Сёстры присели на ступеньки и стали слушать.

– Вот не пойму, на кой князю наша Олёнка сдалась, – рассуждала в горнице Голуба. – Чего он такого дивного в нашей девице разглядел? Других невест, что ли, не сыскалось к тому Киеву поближе?

– Много ты понимаешь. Одни бабьи кручёнки на уме, а тут дела ратные и земельные, – хмуро ответил Томила.

– Да всё я понимаю, – отмахнулась Голуба. – И про заботы князевы разумею. И не к тому молвлю, что Олёна наша для князя плоха. Девка она красная. Да токмо у князя девок красных полон терем, и полюбовница такой невиданной красы, что глаз отвесть невможно. Жаль мне Олёну. Лучше б Яромир жениха ей и помоложе нашёл, и поближе, и чтоб любил её, а не токмо ради ратных дел. Детишек бы нарожали. А то князь уж немолод, детки-то у него лишь от первой жены, той, что померла, а от полюбовниц-то нет. Не дают ему, видать, больше боги наследников. Вот и будет Олёнка в том Киеве одна одинёшенька как перст, ни батюшки рядом, ни мужа любимого, ни деток.

– Ну чего ты придумываешь, заняться нечем? И откуда токмо знаешь-то всё?

– Как откуда? Первушка-то почитай цельную седмицу с княжьими гриднями бок о бок, вот и наслушался, Малинке рассказал, а она, знамо, мне.

– Вы бы с Малинкой лучше подумали о том, что Яромир Олёну одну в Киеве не оставит. А вот кого вместе с ней отправит – то вопрос.

– Думаешь, нас? – Голуба в испуге прикрыла ладонью рот.

– Ду-умаю, – протянул Томила. – Не думаю, уверен.

– Да как же мы весь нашу покинем? – всхлипнула Голуба. – Места наши родимые, под небесами, откуда батюшка с матушкой за нами приглядывают, избу, где наши детки родились и выросли?

– Ну, будет тебе, – успокаивающе произнёс Томила. – Небеса везде одни, не потеряемся. И жить везде можно – проживём. Ты подумай, детки-то твои княгини родичами сделаются, а может, купцами-боярами станут.

– Да не надобно всё это. Мне и здесь хорошо, – отмахнулась Голуба. – Сколько лет жили – горя не ведали и вот ведь. Принесла же князя энтого нелёгкая. А может, ещё передумает князь на Олёнке-то жениться? А?

Томила в ответ лишь неопределённо пожал плечами.

Ольга и сама не поняла, почему болтовня эта, по сути пустопорожняя, так растревожила душу. Может, пожалела Голубу? Нет. Ольга точно знала, что если и сорвет Яромир тиуново семейство с насиженного тёплого места, которым, кстати сказать, сам же в своё время Томилу и облагодетельствовал, то уж голодать и бедствовать их не оставит. То, что князь не молод, она и сама видела. Насчёт детишек – Голуба достоверно ведать не могла. Велика беда, от какой-то там полюбовницы потомства у князя не народилось, дети-то у Игоря имелись. А то, что девок у князя полон терем – эка невидаль. Братцы-то Ольгины пригожих девок тоже не пропускали, а у Яромира на каждой заставе подруга имелась сердечная, вроде Липушки, да и в Плескове были. Вот только ночевать к себе в терем воевода никого не водил, хранил память покойной жены.

Да уж, сравнивать батюшку с князем, всё равно, что орла с… петухом. Ольга хихикнула. Нечего сказать – приласкала женишка. Смех смехом, а жить-то с князем как она станет? Стоит лишь представить тот его взгляд масляный, каким он её под ракитами дарил, и слова его лицемерно-сладкие припомнить, вот тут-то сразу и становилось тошно и муторно. Невольно в памяти всплывала другая встреча и голос иной. Всё же Ольга покривила душой, когда сказала князю, что ни с одним пригожим парнем рука об руку не гуляла, клятв не молвила, вернее, она и не молвила, она лишь слушала.

Ольга взволнованно вскочила, закрыла окно, скинула полушубок и бегом спустилась в горницу. На столе, закрытые рушниками, стояли каравай и пироги. Ольга отрезала от каравая горбушку, собрала пирогов. Всё это сложила в узелок. Затем достала из поставцов мисочки, небольшие льняные мешочки, захватила нож и торопливо спустилась в погреб.

Голубе было о чём печалиться. Хорошо жилось тиуновой семье под покровительством Яромира. И чего только не было в его погребе. Стояли рядами кадки с недавно сквашенной капустой, грибами, солёной сельдью, мочёной брусникой и морошкой, яблоками в квасу, свежей клюквой, глиняные горшочки с варенными в меду ягодами – черникой, малиной, голубикой, – деревянные короба с овощами – свежей капустой, репой, редькой, луком, пересыпанной песком морковью, – пузатые бочки, до краёв наполненные мёдом; мешками хранились гречка, горох, мука, соль, влажно отсвечивали жемчужными боками сыры, с потолочных перекрытий свисали копчёные окорока, сушёная рыба, грибы и пряные травы. Имелся в погребе ещё и выложенный со всех сторон камнем закуток – где хранилось общинное зерно на тот случай, если, не приведи Велес, произойдет пожар в избе кого-то из сельчан или вдруг выдастся тощая година.

Далеко не всё то ягодное, грибное, овощное, рыбное, мясное изобилие было выращено, собрано и добыто руками Томилиных домочадцев. Ведь кроме вопросов о сборе и разделе урожая, починки общинных строений и решения всяческих внутренних прений, в обязанности выбутского тиуна входило и обеспечение съестными припасами местной дружины. Снеди для гридней Томила выменивал на зерно, выделенное для этих целей Яромиром, или покупал за серебро, для того же выданное ему воеводой. И в ходе сих обменов и закупок и получалось, что часть припасов оседала в погребе тиуна. Воевода, конечно, догадывался о том, но смотрел на всё, что называется, сквозь пальцы, в общем и целом Томила как тиун вполне устраивал его, да и был почитай воеводе через Лелю родственником. А уж как всё это устраивало Томилу и его семейство – и говорить не о чем – Голубино расстройство было вполне понятно.

Ольга отложила в мисочку квашеной капусты, льняные мешочки наполнила мукой, солью, гречкой, отрезала кусочек сыра, отнесла всё это наверх в горницу, а затем, немного подумав, вновь спустилась в погреб с небольшим кувшином, который с помощью черпака наполнила мёдом.

Вернувшись в горницу, все снеди Ольга сложила в суму, добавив ещё и полдесятка собранных с утра челядинкой яиц. Получилось увесисто. Ну да ничего, идти Ольга собиралась недалече. Она шустро сбегала в свою светлицу, потеплее оделась, нашла челядинку и предупредила, куда направляется и что, вернее всего, там и заночует. А после, забрав поклажу, покинула избу и отправилась к той, кого считала своей тёткой, знахарке и ведунье с необычным для слуха местных жителей именем Дагмара.

В тот чёрный день, когда погибли Ольгин отец, бабка и дядька, Дагмара была вместе с ними на струге. Ей удалось укрыться самой и увести с собой непраздную Вельду – Дагмара умела ворожить, смогла и тогда отвести врагам глаза. А после, когда Вельда сама не своя от горя слегла в горячке, Дагмара не отходила от неё ни на шаг – лечила, ухаживала. И когда пришла Вельде пора рожать, Дагмара принимала дитя. Так что, можно сказать, была Ольга обязана ей самим своим рождением.

Дагмара вместе Вельдой осталась в Выбутах – лечила хвори и недуги сельчан травами и заговорами. Но вот саму Вельду спасти не сумела. После смерти Вельды, когда Яромир забрал Ольгу, а Голуба стала Лелиной кормилицей, Дагмара покинула село. Куда она направилась и где провела много дней и ночей – никто того не ведал. Сельчане уж было решили, что погибла ведунья, ушла в Ирий вслед за Вельдой. Но несколько месяцев спустя Дагмара вернулась, и была она совсем седой. Селиться в Выбутах не стала, Томила вместе с выбутскими мужиками подсобил ей выстроить избу недалеко от села. Жилище своё ведунья уж больше не покидала надолго, отлучалась лишь для сбора целебных трав и ягод в особых, одной только ей известных в лесу местах.

Ольга с детства частенько бегала к Дагмаре, жила у неё, помогала собирать травы, готовить отвары и настои, ведала ей свои девичьи переживания и тайны и получала мудрые советы. А больше поделиться сокровенным Ольге было не с кем. Жена Яромира умерла вскоре после Ольгиного рождения, Голуба была уж слишком проста, да и не переставала ревновать Томилу к Вельде, а Ольга росла матушкиным отражением, сестрица Леля – ещё слишком мала, а подруг у Ольги отродясь не водилось. Да и с кем могла бы дружить названая дочь плесковского посадника, красавица и умница, не имевшая в своём окружении достойной себе ровни.

Ольга вспомнила, как приходила к Дагмаре в середине нынешнего лета, после возвращения из Новгорода, как рассказывала ей о Желане и о том, что, верно, скоро назваться ей его невестой.

В начале месяца червеня Яромир поехал в Новгород. Он намеревался переговорить с посадником Хьярвардом по поводу пограничных земель, уладить дела с волоками на реке Луга. Ольгу Яромир взял с собой. Годлав давно звал названую сестрёнку в гости.

Две седмицы прожили они в славном городе. И всё то время к Годлаву наведывались разные нарочитые мужи, садились вместе с батюшкой Яромиром за стол, вели беседы, на Ольгу глядели с любопытством. Был среди тех людей богатейший в словенских землях новгородский боярин, Горазд. Слыл Горазд дюже неравнодушным ценителем женской красы. Сам имел двух жён: старшую – словенку, от которой были у него четыре дочери, и младшую, с косами и очами темнее ночи, из страны, что находилась где-то в горах, дальше самой Хазарии. От младшей родился у Горазда долгожданный сын, Желан.

Заходил уважаемый Горазд к Годлаву не единожды. Пытливо разглядывая Ольгу, одобрительно цокал языком, словно хазарин какой, на которого сухощавый и яркоглазый Горазд даже внешне походил. Рассматривал-разглядывал Ольгу, дружбу с Яромиром свёл и в один из приходов пригласил воеводу с дочерью к себе в сельцо на берегу Ильмень-озера, иначе зовущегося Словенским морем.

В прошлом Горазд купечествовал, ходил торговать в Болгар, Хазарию и прочие страны. Удача сопутствовала Горазду, да и ремесло своё он знал отменно, людей умел оценивать влёт. Однако скопив серебра, Горазд прекратил ездить по торжищам самолично, стал поручать то дело надёжным, собственноручно обученным людям и своему подросшему сыну.

Торговля при удачном стечении обстоятельств была делом прибыльным, но в тоже время и дюже рисковым, и приобретение земель, пусть и не слишком в этих местах тучных, являлось вполне разумным и надёжным вложением серебра. Сельцо, куда Горазд пригласил Яромира с Ольгой, было им прикуплено недавно у новгородского посадника Хьярварда. Продажа села означала, что Хьярвард с дружиной лишался права сбора дани с проданных земель и покупатель становился хозяином того, за что уплатил серебром и единолично собирал дань.

Приём Горазд оказал им с батюшкой самый радушный. Со стороны можно было подумать, что в селе словно праздник какой случился. Нарядные сельчане с цветами и хлебом-солью вышли встречать гостей с таким видом, будто не было им большего счастья. Впереди с караваем в руках шла молоденькая красавица-поселянка.

Окружённые толпой сельских жителей гости проследовали к дому тиуна, где Горазд поселил воеводу с дочерью, а гридни Яромирой дружины, сопровождаемые смешками да шушуканьем местных девушек, расселились по избам сельчан.

Многочисленные тиуновы чада были отправлены к родичам, в избе, кроме Ольги с Яромиром, остались только сам тиун, его жена и старшая дочь, Истома, та самая девица, что встречала их хлебом-солью. Невысокая, ладная Истома с необычно тёмными для славянки, чуть вьющимися волосами и большими прозрачно-голубыми глазами была диковинно красива. Горазд оставил её в избе для утех Яромира. Женолюбивому боярину было невдомёк, что на таких молоденьких девиц, а была Истома всего годом старше Ольги, воевода смотрел словно на дочек. Да и сама Истома не спешила одаривать знатного гостя ни улыбками, ни ласковыми взглядами. Поднося каравай, словом не обмолвилась; не в пример остальным девицам стояла, не глядя ни на воеводу, ни на удалых гридней. Глаза подняла лишь на миг, чтобы внимательно рассмотреть Ольгу. И взор её в тот миг был хмур и недоволен. И как стало ясно вскоре, имелась у неё на то веская причина.

Когда Истома показывала Ольге её светлицу во втором ярусе избы, в открытое окно вдруг влетел камушек. Затем второй. Истома торопливо посмотрела в окошко, вспыхнула, пробормотала о каком-то внезапном деле и опрометью кинулась вниз по лестнице во двор.

Ольга выглянула в окно. С высоты второго яруса ей было хорошо видно и весь двор тиуна, и улицу за забором. У калитки стоял парень. К нему-то и спешила выпорхнувшая из избы Истома. Подбежав, она на миг замешкалась и вдруг прижалась щекой к плечу парня, потёрлась об него, будто ласковая кошечка. Сгущавшиеся сумерки не позволяли разглядеть лицо сердечного друга Истомы. Ольга заметила лишь то, что был он темноволос и высок. Парочка постояла немного, затем парень, обняв Истому за плечи, увлёк её по улице, прочь от избы.

А на следующее утро Истома накрывала гостям стол, будучи уже совершенно в другом настроении. Не скупилась на улыбки, цвела румянцем на похвалы Яромира и крутилась вокруг воеводы и Ольги юлой. Отметив усердие девушки, Яромир сдержанно пригласил Истому разделить кушанье с ним и Ольгой. Истома с удовольствием, словно только того и ожидала, присела за стол, но к снедям не притронулась.

– Батюшка воевода, мы с девицами нынче собрались к озеру прогуляться, не желает ли твоя дочка с нами пройтись? – робко спросила Истома.

– Дочка моя уж давно не дитя неразумное, сама решает, – усмехнулся Яромир, а Ольга с любопытством посмотрела на Истому.

– Олёнушка, что тебе в избе одной скучать-томиться, пойдем с подружками окрест прогуляемся. Покажем тебе Ильмень-батюшку во всей красе, – радушно улыбаясь, предложила Истома.

Ольга пожала плечами.

– Отчего ж не прогуляться, пойдем.

– Я только со стола уберу, и отправимся, – Истома вскочила и спешно занялась делом.

И вскоре Ольга с Истомой и ещё четырьмя девицами отправились к озеру и спустя некоторое время оказались на берегу. Берега у Ильменя, против каменистых Выбутских обрывов вдоль Великой Плесковы, были сплошь низменные, заросшие травой и островками ивняка. Погода нынче стояла ясная, солнечная, и воды Ильменя радовали глаз приятной голубизной. В том месте, куда вышли девушки, был сооружён причал. Множество лодок – легких, обшитых поверх плетенья из прутьев кожами, и выглядевших более основательно выделанных из цельного ствола долблёнок – лежало на берегу. Была среди них и та ладья, на которой Ольга с батюшкой прибыли в Новгород. А у края причала покачивалась на воде ещё одна ладья, незнакомая.

– Олён, мы ведь с подружками не просто так к озеру пришли. У нас в Ильмене живёт чудище подводное – озёрный князь Ящер, – заговорщицки поведала Истома. – А накануне Купалы Ящер покидает свой подводный терем и выходит на берег, невесту искать.

– А Купала через два дня, – произнесла Ольга, задумчиво глядя на водную гладь озера. – Стало быть, вы к озёрному князю невеститься пришли? – и перевела внимательный взгляд на Истому.

– Да упаси Макошь, – спешно ответила Истома и смущённо опустила глаза. – Ящер – чудище престрашное, чешуёй покрытое, с хвостом длинным и острыми зубьями. Мы токмо поглядим. Ящер хватает тех, кого врасплох застиг. Мы-то сразу убежим, пущай лишь явится. Правда, может и не явиться вовсе. Потому как наши сельские мужики умилостивили чудище, подарили речному князю коня.

– Но конь не девка, вдруг князь всё же из озера вылезет? – предположила одна из девушек.

– Говорю же – убежим, – уверенно повторила Истома. – Главное – Ящеру в глаза не смотреть, иначе оторопь возьмёт. Давайте на мостки взберёмся, оттуда сподручней глядеть, – с этими словами Истома поднялась на причал, Ольга и остальные девушки последовали за ней.

– Не боязно тебе, Олёнушка? – сладким голосом спросила Истома, участливо заглянула Ольге в глаза и взяла её за руку.

– Пока нет.

Девушки прошли ещё несколько шагов, подошли к самому краю. Одесную над причалом возвышался борт ладьи.

– А это что за струг? – спросила Ольга у Истомы, разглядывая ладью.

– Корабь боярина Горазда, – не задумываясь, ответила Истома. Её взгляд был устремлён вдаль, на середину озера, и мысли, казалось, вились исключительно вокруг подводного князя. – Девоньки, давайте Ящера покличем. – И, не дожидаясь согласия подружек, Истома звонко крикнула: – Эй, князь озёрный, чудище страшенное, ну-ка, покажись красным девицам!

– Истома, может, не надо, – дрожащим голосом попросила одна из девушек, остальные тоже побледнели, невольно ухватив друг дружку за руки.

– Боишься? – Истома оглянулась и насмешливо посмотрела на подружку. – Не пужайся, князь озёрный тебя навряд в невесты выберет. Эге-гей, Ящер, видать, ты глуховат! – прокричала она снова.

Словно в ответ послышалось шуршание, и с борта ладьи на доски причала прыгнуло некое существо. Девицы, завизжав, бросились наутёк. Истома потянула Ольгу за собой, пробежала несколько шагов, и, всё так же вцепившись Ольге в руку, застыла как вкопанная – видно, и впрямь оторопела. А существо тем временем поднялось, и, раскачиваясь и завывая, принялось наступать на девушек.

8. Поцелуй на Купалу

На миг сердце Ольги учащённо забилось, а всколыхнувшийся страх потребовал бежать со всех ног прочь. Но выучка, полученная на занятиях с ратным пестуном, и наставления Яромира, да и кровь отважных предков задавили животный ужас, заставили хладнокровно взглянуть в глаза возможной опасности и, разглядев, понять, что опасности-то никакой и нет. Тут-то Ольга и увидела перед собой не завывающее чудище с поднятыми над жуткой головой скрюченными лапами, а завернутого в рыболовные сети и увешанного водорослями человека, на голове которого было надето нечто несусветное – шлем с приделанным к нему черепом какого-то животного и торчащей во все стороны паклей.

Ольга оглянулась на стоящую за её плечом Истому и увидела на лице девушки вовсе и не оторопь, и не страх, а кривившую алые губы усмешку. Ольга выдернула руку из цепкой Истоминой ладони и отошла на пару шагов, поняв, что стала жертвой недоброй шутки. Первым её порывом было желание, повернувшись спиной к шутникам, гордо удалиться, затем она подумала, что стоило бы припечатать насмешников каким-нибудь острым словцом, но чем дольше она рассматривала прыгающее вокруг неё чудище, тем труднее было сдержать расползающиеся в улыбке уголки губ, потому как чудище выглядело презабавно. И как ни пыталась Ольга подавить улыбку, кусая и кривя губы, но смех уже заискрился в глазах, и она, не сдержавшись, расхохоталась, засверкав жемчужными зубками, заиграв ямочками на щечках.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Рыжий – здесь и далее прим. авт.

Вернуться

2

Черемчатый, боканный, кумашный – старославянские названия оттенков красного цвета

Вернуться

3

Родственница

Вернуться

4

Племянница, дочь сестры

Вернуться

5

Двухэтажная

Вернуться

6

Боковая часть меча, ограниченная лезвиями.

Вернуться

7

Левая рука.

Вернуться

8

Элемент славянского/русского костюма. Шерстяная юбка. Одежда преимущественно замужних женщин. Являлась также и частью свадебного наряда.

Вернуться

9

Головной убор замужних женщин, платок.

Вернуться

10

Изображение бога

Вернуться

11

Т.е. не является бесполезным, материально необеспеченным.

Вернуться

12

Сумка.

Вернуться

13

Передник

Вернуться

14

Наложница, любовница.

Вернуться

15

Земли на берегах Каспийского моря

Вернуться

16

Современный г. Мекленбург в Германии. В средние века был столицей территорий, населённых западнославянским племенем варнов (или варинов, более известных как ободриты).

Вернуться

17

Западнославянские племена.

Вернуться

18

Восток и юг. Речь идёт о пути «из варяг в хазары».

Вернуться

19

В основу биографии князя Игоря, сына Рюрика, в моём романе положены сведения из Иоакимовской летописи.

Вернуться

20

Славянское племя, проживавшее по берегам озера Ильмень.

Вернуться

21

Т.е. земли народа ижоры

Вернуться

22

Считается, что урманами в древнерусских летописях называли норвежцев.

Вернуться

23

Рай у славян.

Вернуться

24

Моржовый клык.

Вернуться

25

Древнерусские названия шахматных фигур.

Вернуться

26

Шкуры пушного зверя.

Вернуться

27

Пешка

Вернуться

28

Сын сестры, племянник

Вернуться

29

Соответствует современной шахматной фигуре «слон».

Вернуться

30

Шведами.

Вернуться