Тая Токаева, Влада Багрянцева
Шиза, Хром и всякая хтонь

Пролог

В горы Бырранга не заходили даже нганасаны, а уж они-то до самого побережья Ледовитого океана кочевали – жутко суеверный, темный народ, по словам этнографа, путешествующего с экспедицией Верховенского. Напрочь отказались ступать в предгорья, разбили лагерь довольно близко, но все равно на внушительном расстоянии от гор, которые назвали «Страной мертвых».

– Говорят, нельзя туда ходить, – пояснил этнограф, когда Верховенский пытался понять, почему сопровождающие их оленеводы принялись громко возмущаться и размахивать руками. – Живой человек, попавший на эту землю, становится нгуо – что-то вроде бога по-нашему, но не совсем. Там, в вулканах, спит зло.

– В Бырранге нет вулканов, Павел Анатольевич, вы сами это знаете, – отозвался Верховенский раздраженно. – И богов тоже нет. Есть партия, наука, логика и коллективный труд.

– Откуда же здесь тогда столько вулканической породы? Возможно, их еще не открыли.

– Кого, богов-то? Или вулканы? Глупости это все, – усмехнулся он в ответ. Этнограф по-своему прав: Таймыр еще совершенно не изучен, но Верховенский готов был это исправить. – Таки что, они дальше не идут?

Оленеводы остались позади, а Верховенский с экспедицией двинулись дальше. Стоит признать, что у него эти горы тоже вызывали не самое приятное впечатление – они были черные, как грязь по весне, громоздкие, тяжелые. Гнетущие. Но год назад в них обнаружили следы полезных ископаемых, и перед Верховенским стояла задача определить, насколько труднодоступными будут разработки. Возможно, им удастся стереть еще одно белое пятно на карте молодой страны. Однако земли ожидаемо оказались суровыми и неприветливыми, а потому никаких особенных результатов от изучения он не ждал, воспринимал экспедицию скорее как интереснейшее путешествие, уже обогатившее его материалами для книги по геологии. Вклад в развитие науки внести можно разными способами, и лучше всего Верховенский работал не в шахте, а с расчетами и таблицами. Поэтому не гнал рабочих и сам энтузиазмом не блистал, к тому же позади остались нескончаемые километры голой промерзлой земли и тишины – их пришлось бы пройти еще раз, а Верховенский устал от дороги. От крикливых аборигенов, от оленей, от запаха запрелого пота, от сухарей. От всего устал.

Зоолог и этнограф, довольно молодые и все еще окрыленные прошлогодними героическими перелетами экипажа Чкалова, готовые к труду и обороне «стахановцы», тем временем перли впереди всей колонны на чистейшем энтузиазме и вере в светлое будущее. А Верховенский, пусть и не менее гордый за родину, свое будущее почти уже обрел и безумно соскучился по дочери Ольге, которая осталась в Сталинграде совсем одна и месяцами ждала его из поездок. И как же все получалось удивительно несправедливо: от чахотки умерла его жена почти двенадцать лет назад, а теперь Верховенский боялся однажды не застать и дочь – из-за той же напасти или любой другой. В пути он проводил несправедливо много времени, а Ольга уже расцвела и жила полной жизнью, в которой ему места оставалось все меньше. Но, оттого что дома его ждали, все равно делалось тепло на душе, когда Верховенский думал о ней в который раз, стоя с железной кружкой сладкой горячей воды, только что с чайника на костре (чай закончился на прошлой неделе), и смотрел на туман в низине. От мыслей о дочери отвлек подбежавший рабочий.

– Там ето… – Мужик, красный от бега, жадно хватал ртом воздух. – Мы чуть тово… А потом все как обвалилось, и проход открылся, Митька полез смотреть, а там…

– Ну?

– Девка мертвая! Коса черная, вот такая, до пяток! Лежит в тряпках, голова на бубне, а в руках что-то держит, мы руки не можем поднять!

В пещере действительно лежала, почти как живая, – если бы не проглядывала натянутая, местами лопнувшая кожа, – девушка в расшитых узорами многослойных одеждах. У Верховенского внутри все замерло от восторга – вот так находка, вся культурная общественность будет о нем говорить теперь с большим уважением, а если он еще привезет шаманку (а это точно шаманка, судя по одежде и ритуальным предметам вокруг), то станет сенсацией на долгие годы. Этнограф его радостей не разделял, считая, что шаманку трогать нельзя, как и не трогали ее нганасаны, но Верховенский убедил его, что захоронение необходимо изучить – среди предметов могут оказаться шкуры с картами, минералы и еще какие-нибудь важные образцы.

Руки шаманки все же удалось, хоть и не сразу, отнять от груди и развернуть найденный под ними почти истлевший кусок материи, в которой обнаружился черный камень с детский кулачок величиной. Рабочие, ожидавшие увидеть золото или «каменья», плевались, а Верховенский, перерыв все имеющиеся с собой записи, решил, что находка – редкий пластинчатый железняк с неровными изломами. В тот же вечер, рассматривая острые грани, он случайно порезал палец об одну, но не придал этому особого значения. Разве что на секунду ему показалось, будто к порезу приложили раскаленный металл.

Шаманка пролежала в пещере еще месяц, пока велась работа, и все это время Верховенский почти не спал и постоянно пропадал вместе с мужиками – он был уверен, что они вот-вот найдут золото. Он чувствовал, что оно тут есть, – словно звало глубоко из-под земли, хотело, чтобы его нашли. Из низины стал валить дым, будто горы проснулись, – это были уже известные на момент приезда экспедиции «горящие угли»: здесь постоянно случалось спонтанное самовозгорание залежей угля. И хотя Верховенский простым языком пояснил мужикам, что это естественный процесс, те продолжали перешептываться между собой по вечерам. Дым для них являлся недобрым знаком.

В горах экспедиция пробыла еще две недели, но безрезультатно, если не считать результатом подробный отчет Верховенского о работах и того, что он составил карту местности, где отметил залежи. Когда он объявил, что работы скоро будут окончены, все вздохнули с облегчением. Накануне же выяснилось, что шаманка бесследно исчезла. С ее пропажей этнограф, вечно зудевший над ухом, словно тоже успокоился и, пропадая в своей палатке, целыми днями что-то строчил. Мужики же утверждали, что мумию похитили идолопоклонники-оленеводы, чтобы захоронить подальше от «белого человека», но Верховенский был уверен, что сами мужики и спрятали тело – наслушались россказней о проклятиях и испугались, что если шаманку вынести из могилы, то она нашлет на всех смерть.

– Так а это… самое… – Митька, ответственный за работу в шахте, мял в руках снятую с лохматой головы шапку. – Чукчи – хоть и чукчи, мясо сырое жрут, а не совсем дураки, ни один еще в горы не пошел.

– Как не пошел? – Верховенский не скрывал скептицизма. – Кто ее тогда здесь похоронил?

Митька открыл рот, почесал подбородок:

– Так сама и померла. Пришла и померла. Как еще-то? Шаманов так не хоронят, сами же слушали Пал Анатолича, это вроде тово, ну… Не по-ихнему. А она сюда, выходит по всему, сама пришла. Зачем, спрашивается? Отчего померла? Загадка. А еще девок-шаманов нету у них, а она – точно шаманка, ПалАнатолич сказал, мож, принцесса какая ихняя, особенная. Мы покумекали с мужиками – дальше взрывать точно нельзя, – наконец озвучил он свою основную мысль. – Ежели вглубь, то там мерзлота, а ежели вбок – то там карман, вы сами сказали, а ежели газ, а еще девка эта, она ж перед ним прямо лежала…

– Вы что мне тут, никак диверсию устроить решили, товарищи? – яростно сверкнув глазами, прогремел Верховенский. В последние дни он все чаще срывался на крик. – Не хотите мои решения добровольно исполнять, так пусть партия на вас найдет управу. До Норильлага здесь рукой подать! Взрывайте дальше!

История с шаманкой приелась ему хуже редьки. Еще больше – ощущение сосущей пустоты в грудине, словно нечто желаемое было рядом, но он не мог до него добраться. Это что-то – золото, разумеется, – лежало прямо под землей, по которой они ходили, но все попытки к нему добраться были тщетны. Из-за этой пустоты, из-за неуемной жажды насыщения Верховенский продолжал отдавать приказы, вгрызался в камни, хотя знал, что двигаться дальше опасно. Однако, когда половину рабочих завалило при взрыве газа и спасти из них удалось лишь нескольких (Митька погиб там же), ему пришлось дать распоряжение сниматься с места работ и возвращаться, хотя жажда неизведанного только усилилась. Он знал, что был совсем близко, но дал себе и тому золоту слово, что подготовится лучше, наймет больше рабочих и обязательно вернется.

Камень, отнятый у шаманки, он положил в заранее купленную у торгашей на перевале круглую костяную шкатулку – будет подарок Ольге, у нее целая коллекция привезенных им камней. Уже сидя в оленьей упряжке, Верховенский бездумно гладил пальцами шкатулку, спрятанную за пазуху, и смотрел, как за горами поднимается едва различимый дымок.

Привет, ковер!

Снег под ногами хрустел необычно, как сочная, свежая морковка. Хрум-хрум-хрум. Хром пробирался к дому сквозь сугробы, ежился от дубака за шиворотом и мысленно матерился на этот звук. Высадили его аж за километр даже не из-за заносов, а потому, что ленивый водила на своей умирающей «Нексии» отказался в гору ехать. И теперь Хром в нее перся по непротоптанному белому полотну сам. Нет, не морковка – похоже, будто кому-то методично ломают кости, одну за одной: хрум-хрум-хром. Он остановился, сделал шаг на пробу. «Хром, – сказал снег. – Хром-хром».

– Да твою ж, сука, снег.

Хром достал последнюю сигарету, чиркнул зажигалкой, затянулся. Зря он вообще поменялся сменами с Богданом: у того повод, конечно, но сам Хром теперь едва на ногах стоял, провалявшись весь свой отсыпной с легкой температурой, и вот снова суточный наряд. Богдаша обещал за это два дневных оклада с отработкой, и Хром поддался. Ну а как не помочь человеку, у которого жена родила аккурат на смену новоиспеченного бати? Повод. Богдан еще обещал сына Василием назвать, походу, не всерьез, но Хрому и в качестве шутки это пришлось по душе, хотя улыбался он редко, так уж с детства повелось. Слишком добрый, и мать за это всегда ругала, и сам вот себя теперь, и даже снег его ругал. В том, что ругал, Хром почти не сомневался – у снега же других слов в запасе нет. Хотя, возможно, пытался что-то сообщить? Или позвать? Предупредить? Все-таки надо было отказаться, подлечиться дома. Вон, даже колеса за ночь занесло так, что утром на своей старушке Хром выехать не смог, пришлось брать такси до диспетчерской, а уже оттуда в экипировке и на рабочем «Форде» – на точку. Оттого, что сутки выдались подозрительно легкими, Хрому теперь становилось вдвойне неспокойно. Он забычковал окурок в снегу и «дохрустел» до кругляка за новым куревом. Город здесь, на окраине, только просыпался, гудел еле слышно, словно зевая и выплевывая самых ранних. Даже во дворе этой одинокой, почти одичалой многоэтажки еще густо лежали сумерки. Голова у Хрома с каждым новым хрустом делалась все тяжелее, нос щекотал то ли морозец, то ли уже настоящий насморк. Впереди на фоне серой штукатурки ярко алела вывеска: «Круглосуточно». Хром выругался – ну точно про него. Но потом взгляд зацепился за надпись на двери – «курить» – и он напрягся уже всерьез. Шпана какая-то закрасила «не» черным маркером, пририсовав сбоку то, что, судя по всему, теперь курить и предполагалось. Хром проигнорировал еще одну глупую аллегорию на свою жизнь и со вздохом потянул ручку на себя.

Колокольчик на двери динькнул вполне обычно, даже бодренько. За кассой кемарила Галя, у них с Хромом частенько совпадали и смены, и настроения.

– Чё, Вась, домой? Или из дому? – улыбнулась она, сонно моргая.

– Да хтонь его знает. Дай «сильвер», две пачки.

– Нету, Вась. В девять привезут. Возьмешь «блэк»?

– Ну давай «блэк». Одну тогда.

Пока Галя крутилась между кассой и табачной витриной, Хром в отупении уставился на пошлую розовую мишуру, тянувшуюся вдоль полок. Психануто-веселенькая, настроение она создавала совсем не новогоднее. В магазе у Гали Хром себя чувствовал словно вернувшимся в свои школьные годы, собственно, с тех пор, кажется, ничего и не изменилось, даже сама Галя. Только по-современному теперь пищал терминал оплаты. С протянутой Хрому пачки крупными буквами предупреждали: «Опасность», – но он ее все-таки оплатил, хотя и без особого энтузиазма.

– Другую? – подхватила его мысль Галя.

– Да не, сойдет, – отмахнулся Хром. – Рука у тебя тяжелая.

– Ага, – хмыкнула та. – Вот верите же вы во всякую ерунду. Одной бабе случайно «мертворождение» дала, столько ору было. Чуть не дошло до вызова ваших. Я уж боялась, она мне глаза выцарапает, но тут хлеб приехал, Пашка ее утихомирил. Горбушку подарил, она усвистела довольная. А я думала, помру.

На это пришлось улыбнуться, пусть и без особой радости:

– Не переживай, Галина, драки – это не твое.

– Уж надеюсь!

Больше Хром ей ничего не сказал, только махнул рукой в дверях. Рано еще, и в случае Гали – бессмысленно. Таких «добрых» утр у них уже накопилось на полжизни, Хром видел про нее много всякого и теперь точно знал, что через три года, тоже зимой, на гололеде ее насмерть снесет тот самый Пашка на своей «буханке».

У подъезда Хрома самого чуть не сбило резким порывом ветра. «Фу-у-у». И деревья застонали ему за компанию. Он тормознулся и, отряхиваясь, заметил, как от стены отделился высокий черный силуэт. Под козырьком стоял, видать, долго – по ступенькам разметало свежие окурки, пока Хром поднимался к двери.

– Б-братан, ку-ку-курить есть? – сбивчиво спросили его.

– Нет, – буркнул Хром, как бы невзначай засветив кобуру под курткой, когда полез за ключами. Травмат не травмат, кто его от «макарова» отличит за секунду? Главное, чтобы увидели.

Вообще, служебное с конторы таскать запрещалось, потому Хром, наученный жизненным опытом, в своем районе привык носить личный газовый ствол. Парниша, походу, ствол срисовал, потому что дальше не докапывался, и Хром на него забил. Голова продолжала напоминать о недосыпе, простуде и усталости, он торопился в хату, как Богдаша в роддом, но стоило только шагнуть на лестничную клетку, как шаги застучали: «Стоп-стоп-стоп-стоп».

– Да понял я, блин, понял! – Хром бубнил себе под нос, пока возился с дверным замком. – Устал, как скотина, отвалите.

Наконец тугой механизм поддался и пустил его внутрь. Хром даже свет не включал, раздевался на ходу, как после студенческой пьянки, проковылял мимо буфета, чуть не забыв поздороваться с ним и вернуть ключи от тачки, которые глупая мебель прошлым утром никак не хотела отдавать – как знала, что хозяин на такси поедет. Потом нашарил в том же буфете любезно заготовленные в хрустальной вазочке силиконовые беруши, заткнул себе все звуки и шорохи извне и приготовился уже надевать на глаза маску для сна, как вдруг увидел на ковре над диваном конкретную такую узорчатую жопу. Подобных финтов коврик ему еще не выкидывал, прямо что-то новенькое произошло.

– Да, я забыл с тобой поздороваться. Извиняй.

Жопа никуда не исчезла, только приобрела еще более очевидную жопную форму.

– Ладно. Привет, ковер! Доволен? Все, я отрубаюсь. За символизм потом перетрем.

На мгновение ковер изобразил ему следы от ботинок и хрен, а потом снова сложил узоры в форме пятой точки. Еще и сочной такой, прямо постарался.

– Хохлома по тебе плачет, – хмыкнул Хром, натягивая маску, и рухнул в постель.

Чувство времени у него с детства имелось практически встроенное – как раз с того момента, как переболел менингитом и провалялся почти все лето в больничке. Едва не помер тогда, зато время суток по внутренним ощущениям научился определять спустя недели в койке у окна, где только и было чем заняться, как смотреть на улицу и думать о всякой ерунде. На книжки сил не хватало, их читала вслух мать, но и это утомляло тоже.

Сейчас Хром, по тем же внутренним ощущениям, проснулся где-то между пятью и шестью часами вечера, не сильно за пять. Все-таки в самом начале – так подсказывала тишина пустой квартиры, стоило снять маску для сна и вытряхнуть затычки из ушей. Он сел на диване, громко зевнул, с привычным чувством ожидания посмотрел через приоткрытую дверь в прихожую, и точно – сложенный зонт, спокойно лежавший на краю полки, куда обычно закидывалось все, что мешалось, свалился вниз. Это значило, что кто-то придет.

С этим знанием Хром, еще не проснувшийся полностью, забросил зонт на место, дошел до кухни, поставил на плиту чайник, затем с сомнением выглянул в закуток между кухней и прихожей, «аппендикс» типично хрущевских квартир, где обычно стояли холодильники, лыжи или велосипеды, а у него – буфет, доставшийся по наследству от бабки вместе с ковром и самой квартирой.

– Даже так? – бросил он, открыв дверцу и обнаружив все чайные кружки на месте.

В таких делах Хром всегда доверял буфету – если гости были недобрые, тот кружки прятал. То, что происходило с вещами внутри этого монстра из полированного дерева, он называл словом «прятал», но не мог сказать точно, действительно ли что-то могло на время – или навсегда – пропасть в его недрах или буфет делал так, что и Хром, и уж тем более случайные люди в его доме попросту не видели вещей и им казалось, что они трогают пустоту. За долгие годы проживания в одной квартире Хром сдружился с сущностью, которая жила в буфете, – не кусок дерева же проворачивал такие штуки – и научился трактовать все послания. Однако не было еще такого, чтобы он, доставая кружки, предназначенные для чая, разбил их. Не одну, а сразу две.

– Прикольно, – проговорил он задумчиво, чуть наклоняя голову набок и изучая осколки на полу, которые вроде бы ни в какую жопу не складывались. Но все равно ощущение чего-то неприятного пролезло внутрь, как сквозняк под куртку.

Когда Хром выбросил все осколки в ведро и выключил чайник, в квартиру постучали. Борясь с зевотой, он открыл дверь и уставился на мужика с опухшим лицом и в засыпанной мокрым снегом кожанке.

– Ты, что ли, Хром? – борзовато заметил тот, и Хром так же молча, но многозначительно, щелкнул выключателем. Как только в прихожей загорелся свет, мужик заметно сдулся. – Ага, ясно… Здорова, что ли, Гена Зарецкий я, от Шахтера. Братки твои цифры подсуетили, базарят, ты мне поможешь.

– Может, помогу, – произнес Хром, не моргая и вглядываясь в лицо мужика, по которому и так ясно было, что тот бухал неделю точно не без повода. – А может, и не помогу.

– Так я на перспективу, так сказать…

Хром отошел назад, и Зарецкий протиснулся в прихожую, отряхивая снег с воротника и оставляя на тумбе черный пакет.

– Мне надо про полупокера узнать одного, я ж так, по фигне, надолго не буду залетать.

Сняв куртку, он в одних носках прошел за Хромом в комнату, служившую и спальней, и «приемной», повернулся к ковру над диваном и усмехнулся будто со знанием дела:

– Знал я один магазин в Воронеже, где такие же расписные продавали. Только там такой похабщины не было. Я б приобрел.

Хром покосился на узоры, за время его отсутствия перетекшие в позу из Камасутры, где четко просматривались женщина и мужчина, снова перевел взгляд на Зарецкого и прислушался к ощущениям. Нет, точно не про него. Значит, про не заданный еще вопрос, который прозвучит позже, и не стоит заранее лезть в это. Указав гостю на стул, он сам занял место напротив за столом и взял в руки колоду карт – обычных, игральных, с давно стершейся рубашкой и обсыпавшихся, отчего любая карта из нее имела закругленные края, точно их сгрызли с голодухи тараканы, которые нет-нет да и забегали от соседа-алкарика. Первым о тараканах предупреждал ковер, изображая огромный баллон дихлофоса, и тогда Хром доставал из ящика на кухне мелок «Машенька» и специальные ловушки. Давно пора было поменять колоду на новую, но Хром знал, что это на какое-то время выбьет его из формы, нужно будет привыкать. Дело было, по сути, не в картах: сами по себе они ничего предсказать не могли, как и буфет не мог сам прятать вещи и ковер сам показывать узоры. В буфете и ковре жило нечто, взаимодействующее с Хромом, а в Хроме – нечто, взаимодействующее с картами и через них, как через любой другой инструмент, видящее прошлое, настоящее и ближайшее будущее.

– Короче, мне на днях дело надо провернуть, все там вроде чики-брики, на мази, я про типа этого узнавал, и не мутный вроде типок, и не фуфел, как с виду, но вот что-то грызет меня. Посмотри, а? Выгорит дельце или как?

Зарецкий к концу речи, которую начал бодро, снова сдулся и в глаза Хрому старался не смотреть – мало кто смотрел, когда Хром сидел так близко и не моргал, неторопливо тасуя колоду. В детстве он натерпелся из-за того, что был похож на моль, зато теперь, вкупе с вечно хмурым лицом, белые волосы, белые ресницы и светло-голубые, почти стеклянные глаза, внушали собеседникам уже совсем другие чувства.

– Не подходит, – произнес он, ощущая, как карты нагреваются в ладони.

– А? – скрипнул стулом Зарецкий.

– Вопрос должен быть четко сформулирован. Что спрашиваем? Выгорит дело или как? Карты скажут – не выгорит, потому что пожара в твоем ближайшем будущем нет. Формулируй.

– Тогда давай спроси, ну… э… завершится ли сделка благополучно для меня и стоит ли вообще ее…

– …Совершать, чтобы улучшить твое благосостояние? – подсказал Хром, бережно, даже ласково проводя пальцами по колоде и снимая карты. – Да – завершится благополучно. Да – стоит. Совет – не сомневаться в правильности своих решений. А теперь второй вопрос. Про женщину.

– Какую женщину? – Зарецкий заскрипел стулом активнее. – Откуда ты… А, ладно, братки базарят, что ты, это, вглубь зришь, – сунув руку во внутренний карман пиджака, он вытащил оттуда комок розовых воздушных кружев и бросил в центр стола.

– Это что, трусы?

– Базарят, если на другого человека гадать – то надо вещь приволочь. Личную. Я и приволок. Короче, краля моя в последнее время отмазываться стала, на работе типа устает сильно, голова болит, но бабосики на ногти-шмогти свои берет, на прически, тряпки, все такое. Думаю, загуляла она, скажи, уважаемый, так или не так?

И хотя ответ был очевидным – его дал ковер несколькими минутами раньше, – Хром все равно вытащил три карты и положил одну за другой. Все три были девятками.

– Любовный интерес у твоей крали, – пояснил он, и Зарецкий начал багроветь, будто его голова вот-вот раздуется и лопнет, забрызгав потолок, как банка взорвавшейся сгущенки. Хром достал еще одну карту. – Ты его знаешь, это твой давний друг. Мужчина в возрасте. – Где-то в сознании, как хвост аквариумной рыбки, мелькнул образ. – У него печатка на мизинце, бритая голова и шрам, вот тут, на подбородке.

– Саня, с-сука, – сквозь зубы произнес Зарецкий, видно было, что хотел вскочить, но сдержался и поднялся, протягивая руку для пожатия. – Спасибо, мил человек. По гроб, как говорится, по гроб… Какая ж сука, Саня! Ладно, я их, тварей, выкурю, я их…

– Умрешь, – легко, словно нажимая кнопку этажа в лифте, сказал Хром. – От сердечного приступа. Если сегодня пойдешь – умрешь.

– А завтра?

– Про другие дни я не говорил.

Зарецкий, бубня то благодарности Хрому, то проклятия Сане, бросился в прихожую и взялся за куртку, не попадая в рукава. Уставившись мимо него на черный пакет на тумбе, Хром знал, что тот так и останется там, потому что внутри, скорее всего, как всегда, блок сигарет, приличный кофе, коньяк или еще что-то, олицетворяющее собой «подгон», – денег он с посетителей не брал никогда. Только «подгоны» и заверения, что Хрому окажут услугу или покровительство, когда придет время, благодаря чему у него было полно нужных связей, запас хорошего алкоголя и кофе, от которого уже тошнило.

Шиза

Дверь за Зарецким едва закрылась, как в нее снова постучали. Хром уже был на полпути к чайнику, вероятно, успевшему остыть, но свернул в комнату, к забытым гостем на столе у дивана женским трусам. Не то чтобы он брезговал – чего только ему ни приносили: золотые зубы, вставные челюсти, домашних крыс, кактусы, очки, даже накладные ногти. В основном тащили мужики, и понятие «личной вещи» у них оказывалось довольно широкое и специфическое. И вот чего уж Хром не любил, так это когда вещи потом забывались, на радостях или от больших потрясений. Хорошо, что этот за своей вернулся, – не хватало еще Хрому и дальше чужую жизнь в своем доме наблюдать. Он подцепил розовое и невесомое указательным пальцем и понес. Вообще, возвращаться считается нехорошим знаком не просто так, но Хром уже столько предсказаний увидел за такое короткое время, что, совершенно не задумываясь, открыл дверь и тут же был сбит с ног мощным ударом «в солнышко», а следом – между глаз. Даже сгруппироваться не успел.

– Волыну п-проверьте, – хрипло скомандовали знакомым голосом откуда-то сверху.

Пусть проверяют. Не найдут. Хорошо, что травмат Хром по привычке в буфет отправил. Тот, конечно, повыкобениваться может – любит, когда его упрашивают, но так надежнее. Перед глазами все плыло и, пока Хром пытался проморгаться и перебороть звон в ушах, его перевернули на живот, завели руки за спину и затянули чем-то противным таким, тонким. Впилось в запястье неслабо – походу, стяжками. И связали, суки, за спиной, об колено не разбить. Хром смирился, решил силы экономить, пока его торопливо обыскивали.

– Это чё еще та-та-такое?

На линолеум перед глазами упали знакомые розовые кружева. Точнее, розовое пятно.

– Как чё? Тебя, суку, ждал – готовился, – прохрипел Хром и тут же получил по почкам.

– Побазаришь еще у м-меня. Пасть открывай. Открывай, ко-кому го-го-ворю!

Подбородок придавило холодной мокрой подошвой, и нижняя челюсть, поддавшись, отъехала сама.

– Жри! Чё, нравится, а, м-моль ты белобрысая? Сигой надо угощать, когда вежливо просят. А у т-тебя тут ларек можно открывать, на хрен, – зашуршал пакетом с подгоном нежданный гость.

У Хрома началась почти паника: ничего, абсолютно ничего не почуял – да быть такого не может! Даже сейчас, пока трусы жевал, успел уже словить инфу, как Зарецкий прется к своей телке, торчит под окнами ее квартиры, но в подъезд так и не заходит. Дальше не видел, потому что ни карт, ни других предметов в руках не было. Руки начали неметь, но Хром лежал, не шевелился. Это ж какую наглость надо иметь, чтобы устроить такое прямо в его хате! Совсем берега попутали. Что чепушилам нужно – Хром пока не понял. Однако и он не спрашивал – им надо, сами и скажут.

Так он пролежал, считая в обратном порядке от ста и стараясь не сбивать дыхание, еще какое-то время, пока визитеры обшаривали хату и проверяли углы. Судя по звукам, их было не больше трех. Наконец кто-то поднял Хрома за подмышки и притащил в комнату. Зрение к нему вернулось как раз в тот момент, когда знакомый дылда, встреченный утром у подъезда, с жутковатой ухмылкой вытащил у Хрома изо рта розовый кляп и уселся на стуле, развернутом спинкой вперед. Кивнул на карты, рассыпанные на столе, и усмехнулся:

– На интерес играли?

– Не-а, на бабу. – Хром сглотнул противный металлический привкус во рту вперемешку с какой-то порошковой отдушкой. Морозная свежесть, походу, тоже знак. Этим, очевидно, встреча не окончится.

– И кто п-проиграл?

– Хахаль ее на стороне, – усмехнулся Хром.

Он разглядывал стриженного под «горшок» петушка, борзого явно не по годам. Глаза у него казались бешеными, и вообще, создавалось впечатление, что психанутый – зрачки бегают, дерганый весь, зубоскалит в пол-лица. Такая знаменитость в городе имелась только одна, но Хром лично со всеми приблатненными за одним столом не сидел, свечку не держал, да и в целом жизнь вел правопослушную. Даже на вызовах если пересекался, то редко: районы поделены, все давно бизнесмены, серьезные люди. А если кто нарывается, то по незнанию или в состоянии опьянения, больше аптеки грабят, магазины, склады. Этот товарищ с челочкой по линеечке, как в старых советских фильмах, в сводках не светился, но в городе о нем все-таки болтали. Остальные двое его подельников особого интереса не представляли – Тимон и Пумба, не больше. И пока Хром силился вспомнить, как там их главного, психованного, называли, тот не стесняясь разглядывал самого Хрома. Редко кто такое себе позволял, но у Хрома руки были связаны, и дылда будто наслаждался тем, какой Хром сейчас беспомощный и злой. Наконец он перестал улыбаться.

– А ть-ть-теперь по существу.

Хром промолчал, заработали шестеренки в мозгу: по бокам две шестерки, еще один, должно быть, на шухере у мусорных баков припаркован, чтобы не светиться. Значит, здесь всего четверо. У всей шайки вид мелких шакалов, ничего примечательного – обычные пацаны с района, если бы не прическа дылды. Утром Хром его не признал, тот в шапке был. А теперь и морду рассмотрел, и руки, что тот сложил у подбородка. На одном пальце набит крест, на другом – шахматная фигура.

– Кони, – вздохнул Хром. – Чего забыли в Красноармейском? Не ваша местность.

Ну вот, не удержался, по неосторожности задал вопрос, да еще и с наездом там, где следовало вообще промолчать.

– Вопросы з-задаем мы. П-п-понял, Вася?

– Василий, если можно, – поправил Хром, чувствуя, как уже капает из носа. Ведь накануне полы надраивал, как знал, марать будет.

Подавшись немного назад, Хром запрокинул голову в надежде, что кровотечение остановится, но струйка лишь свернула по щеке к шее и спряталась под воротом футболки. Дылда расхохотался:

– Ха! Ха-ха-ха! Ну ты д-дерзкий, Вася, ты что, в натуре В-вася, что ли? Я думал, ты у-у-умный вроде как, шаришь в сделках там всяких. Видать, на-на-на-свистел нам твой кент с картишками.

– А ты тот самый, из коней? – вскинулся Хром. – Про тебя, психованного, точно не свистят. Давай свои вопросики, быстрее начнем – быстрее закончим, а то руки уже затекли.

На мгновение на лице дылды проскочило небрежное самодовольство, быстро сменившееся высокомерием. Как у местного авторитетишки, с которым уважительно поздоровались соседи по койкам в вытрезвителе.

– Слышь, – прошипел тот, подскочив ближе и склонившись над лицом Хрома, – подментованный, что ли? Ты мне железными яйцами тут не па-па-нтуйся. Жмуру-то они нах… ну, на хрен не с-сдались.

Последнее было сказано на ухо уже шепотом после того, как он, оттянув за волосы голову Хрома вбок, слизал дорожку крови с его шеи и даже не поморщился. На это отвечать, конечно, не стоило. Хотя Хром знал все про себя – его день не сегодня, и не завтра тоже, – но зубы по полу собирать сломанной рукой не очень-то хотелось. Оставалась еще надежда разойтись мирно, правда, собеседник ее не особенно внушал. И больше всего Хрома нервировало то, что он не читался. Совсем. Будто что-то мешало, блокировало, двоило ощущения. Хром иногда такие вещи чувствовал от женщин в положении, но этот мудень беременным точно не являлся. И все же что-то с ним было не так.

– Зенки чё выкатил, Вася? – игнорируя просьбу Хрома, дылда снова плюхнулся на стул и устроил локти на спинке перед собой. – Как считаешь, сложится у нас с тобой д-диалог или п-п-почки у тебя раньше а-атвалятся?

Хром, не поворачивая головы, покосился на ковер – тот молчал, прикинувшись скучным предметом советского интерьера. Зато, хотя он был уверен, что никто, кроме него, этого не слышит, позвякивали стекла в буфете, словно где-то под фундаментом дома проходил поезд. Звук был тревожный. Наверное, из-за того, что буфет всегда был в разы истеричнее ковра.

– Ну, допустим, сложится, – прогундосил Хром, чувствуя, как начинает закладывать нос. Спасибо, что хоть течь из него перестало.

– Шаришь, – одобрительно кивнул дылда, и один из шестерок бросил на стол перед Хромом мутную фотку мужика в черном пальто. – Д-давай, нащебечи, г-где он, как он, кто по-по-по жизни. – Хром выразительно дернул плечами, приподнимая руки, и тот снова оскалился, как будто услышал нечто смешное. – Гонишь, Вася? Так с-с-смотри. Щупать свою Г-галю из ларька б-б-будешь.

Дылдовские прилипалы заржали, а Хрому стало ясно, что следили за ним, возможно, не только сегодня. Но все это значения не имело, потому что он уже не мог как-то изменить происходящее, оставалось только дать этому дерганому все, что тому надо, а потом запереть дверь и приложить к носу что-нибудь холодное. Хотя и это уже поздновато делать.

Дылда расспрашивал про мужика дотошно, как следак, которому надо повесить глухарь, но из-за того, что руки Хрому так и не развязали и карты он достать не мог, ответы были скупые и явно не слишком удовлетворяющие вопрошающего. Шахтера он сразу узнал, но личной инфой о нем не владел. Говорил только общее про его строительные бизнесы – где, чего, когда – и без подробностей, что дылде, само собой, не понравилось. Однако у Хрома и не было цели удовлетворять какого-то залетного петушка, у которого зрачки расширились так, что стал похож на обдолбанного. Если бы Хром не слышал про него раньше, то так бы и решил. Однако нет – дылда всегда такой и был. Про него и его автомастерские много чего говорили, как плохого, так и хорошего. Только как же его…

– Вася, ну м-мы же с т-та-абой вроде договорились, – почти ласково произнес спустя некоторое время тот, похрустывая пальцами.

– Больше ничего не могу сказать, – отозвался Хром. – Не помню.

Дернув уголком рта, дылда начал подниматься со стула, но в этот момент в кармане у него заиграла мелодия из детского мультика – Хром узнал «Мишка, плюшевый мишка» и невольно хмыкнул. Тот, закатив глаза, приложил телефон к уху. Слушал молча, с каждой секундой мрачнея, потом сухо сказал: «Выезжаем!» – и подскочил.

– Там Антошке п-п-плохо, надо ехать. А этого в т-тачку, п-потом додиаложим, – приказал он, и Хрома тут же вздернули на ноги.

Хром хорошо знал местный контингент, поэтому успел сунуть ноги в тапки, – если бы он этого не сделал, то по снегу его тащили бы в одних носках. Куртку надеть, конечно, тоже не дали, вытолкали в прихожую, где дылда вытряхивал из пакета сиги.

– Если не хочешь ехать обратно в разных п-пакетах, придется прокатиться с нами в этом. Ля, в рифму сказал, п-п-приколи! – пояснил тот, собираясь напялить его Хрому на голову, но последний отклонился назад.

– Стой! Просьба есть. Хату заприте, ключи в двери торчат. Тут ковер бабкин и буфет, не хочу, чтоб растащили.

– Б-бабулечкин буфет, ути-пути! – кривляясь, передразнил дылда и одним отработанным движением нахлобучил на голову Хрома плотный черный полиэтилен.

После такой реакции Хром и не надеялся, что его просьбу выполнят, однако, почти скатываясь по лестнице под контролем двух братков по бокам, он услышал, как в скважине проворачивается ключ. Пока его спускали, откуда-то сверху дылда мурлыкал мелодию: «Утомленное со-о-олнце… нежно с морем проща-а-алось…»[1] Хром подкол заценил и как раз успел мысленно со всем попрощаться, как минимум на ближайшие сутки. Потом, в вечерней тишине пустого двора, его по морозу в одной футболке дотащили до машины, где запихали в нагретый салон. В спину, явно с издевкой, коротко и громко каркнула с дерева поздняя ворона.

– Слышь, Шиз, чет вы быстро, – прозвучало с водительского, и Хром едва не цокнул вслух – точно ведь, Шиза. – И этого берем?

– Тебе а-а-атчитаться, мелкий, не вкурю? – огрызнулся тот, и дверца хлопнула, закрываясь. – Ехай давай.

Привет, буфет!

Пока ехали, Хром пообвыкся, сидя между двумя туловищами в дутых куртках, и слушал репчину вместе со всеми, типично дворовую: о почти здоровом образе жизни, девчонке, которая ушла к мажору, бандитском прошлом и депутатских сынках а-ля «рашн роуд муви». Репчину он в целом никакую не любил, однако приходилось слушать, потому что включили ее специально для него, чтобы не возникал с вопросами. Он бы и не стал, но Шиза этого знать не мог. Хром дышал в запотевший изнутри полиэтилен и покачивался взад-вперед, испытывая настоящие муки от сведенных за спиной рук, невозможности опереться обо что-то или откинуться на спинку сиденья. И даже не из любопытства, а стараясь отвлечься, он начал «всматриваться» в людей, сидящих в салоне.

Тощий, очень нескладный и скуластый, каким Хром его запомнил до пакета, парень справа, несмотря на свою внешнюю неприветливость, ощущался простым и незлобным. Хром бы даже сказал, что у него была энергетика табуретки. Сидевший слева громила, какие обычно бывают на фейсконтроле ночных «быдлодромов», казался уже сложнее, более бодрый, но все-таки тоже не представляющий интереса. Следом водила – этот прямо живчик, Хром так и чувствовал, как того распирает от любопытства и желания докопаться до Шизы и узнать, кого и почему они везут. А вот в самого Шизу Хром снова врезался, как чайка в скалу: ни единого образа, хотя у всех троих его товарищей прослеживалось общее прошлое, какое-то несчастливое, с непроходящим чувством голода. Он даже ухватил вскользь мутную картинку с корками мандаринов и кучей оберток от конфет на выстиранном, почти бесцветном казенном покрывале. Один из немногих моментов совместной радости, запечатлевшийся в этих парнях навсегда. Хром попробовал глянуть глубже, но опять отвлекся на дылду-главаря, и картинка исчезла. Люди были для Хрома как шкатулки, каждая из которых хранила внутри неповторимую мелодию, и если говорить про Шизу, то это была мало того что немая шкатулка, так еще и без ключа. Обычно от человека шло хоть какое-то, пусть и слабое, ощущение, тут же чувствовался один сплошной долбанутый на стриженную под горшок голову трындец. Когда машина остановилась, репчина заглохла вместе с ней, и Шиза скомандовал:

– Этого в п-п-подвал.

Хром про себя усмехнулся: повезло так повезло, в подвалах он еще не сидел, будет запоминающийся опыт. То, что именно опыт, а не финал его существования, он был уверен – всегда точно знал, что умрет не сейчас. Сто процентов не в этом месте и не сегодня.

– Шевели, емана, – тощий с энергетикой табуретки, вытащив его из машины, подтолкнул в спину. – Не курорт, чтоб расслабляться.

Шиза исчез сразу, вместе с ним громила, ехавший сбоку, а остальные двое дотолкали Хрома до поворота, судя по всему, угла дома, где загремели рольставни, а потом заставили спуститься по ступенькам, ведущим вниз, к двери. Тут с него наконец сняли пакет, и он смог увидеть, что заходят они не в самый хреновый подвал. Это место и подвалом-то назвать язык не поворачивался, скорее, складом для коробок: стены не голые, а с отделкой, по потолку тянулись лампы, и самое главное – присутствовало отопление. Оставалось предположить, какой дом такому подвалу должен соответствовать.

– Кудряво живете, – не удержался Хром и получил тычок под ребра от второго провожатого.

– Побазарь мне еще!

– Побазарю. – Хром повернулся и посмотрел тяжело, своим самым ледяным, спокойным взглядом, в котором не сквозило прямой угрозы, однако люди всегда тушевались. Шизы рядом не было, чтобы ему помешать, поэтому он мог себе позволить лишнего. – Вы же серьезные, уважаемые люди. Не шпана малолетняя без устава. Я тоже не самый последний человек в городе, и если я тебя запомню злым, то это будет плохо, потому что за меня много кто впишется. Давай без понтов.

Он в который уже раз дернул плечами, и тощий, сдавшись, разрезал стяжки ножом из кармана. Чернявый водила рядом с ним состроил морду осуждения, но ничего не сказал, пока они вместе с тощим не вышли. Когда дверь оказалась заперта на ключ, Хром услышал, как тот что-то бубнит.

– Да куда он денется отсюда, на! – отозвался тощий. – Ты тоже, Бабай, не гони, мы же не отбитые, как мой батя. Чтоб ему в гробу хорошо вертелось.

Шаги снаружи вскоре стихли, и, разминая затекшие руки, Хром прошелся по всему помещению. В коробки заглядывать смысла не было – и так понятно, что там запчасти от тачек и хлам. Кроме них на стеллажах вдоль стены еще нашлись комплекты летней резины, каждая покрышка в своем фирменном мешочке, и какая-то мудреная краска в банках. Действительно, не подвал, а склад вещей, которые либо не пригодились, либо ждали своего часа. Прямо как Хром, закрытый вместе с ними. Неизвестно на какой срок, а ведь ему, в теории, на работу скоро, да и жрать хочется – он со смены не ел так-то. В желудке пусто, руки не согнуть, сразу в плечо стреляло, башка трещала, потому что в табло пропустил, нос отек, ноги в тапках все равно подмерзали. Пока совсем не окоченел, Хром обшаривал взглядом полки и углы, размышляя, какую из коробок все же стоит открыть на удачу, как вдруг услышал знакомый звук с дальней стороны. Там, над заброшенным верстаком, что-то негромко дребезжало, будто билось, чтобы его выпустили. Или впустили.

Хром доковылял до источника звука. В тусклом свете на стене поблескивали стекла старой советской книжной полки. Внутри пылились автомобильные справочники, бумажки и какие-то совсем непонятные издания. Стоило Хрому оказаться рядом, как стекла зазвенели громче, заходили ходуном в пазах. В отражении он увидел себя: помятый, заплывший, с размазанной под носом кровью.

– Буфетик, родненький, – зашептал Хром, хватаясь за лакированный каркас. – Не переживай, целый я. Ты что, правда сюда впихнуться хочешь?

Конечно, буфет ему ответить не мог, но то, что он все-таки нашел себе тут место, говорило, что отъехали они не так уж и далеко от хаты. И элитный домина явно в черте города – по времени дорога заняла не больше часа, Хром следил как мог. Он наглаживал полку – чтобы буфет наверняка смог туда подселиться, мебель обязательно нужно было, прямо как женщину, сначала потрогать.

– Ты это, что ли, подсоби тогда чем-нибудь.

Книжки внутри покосились и попадали набок, как доминошки, а за ними показался запыленный баллончик с блестящим колпачком – Chrome.

– Шутник ты, буфетик! – фыркнул Хром. – Да я понял-понял, оно тут и было. Ты лучше, как в себя придешь, травмат мой подгони – как сейчас помню, в тебя ложил, – буфет недовольно звякнул стеклом. – Извиняй. Клал, – исправился Хром.

Баллончик с краской оказался наполовину пуст – зато его новый хозяин наполовину полон надежд. «Просто какая-то неслыханная удача сегодня», – подумал Хром, устраиваясь в найденном в углу под ворохом пленки автомобильном кресле и тут же, за спинкой, пряча полезную находку. Даже не сообразил особо, чем накрыться, – стоило привалиться к мягкому, как веки опустились сами собой. Сколько он так проспал, в этот раз Хром определить не смог.

Только когда где-то рядом звякнул металл, он очухался и тут же встретился взглядом с тем самым бойким водилой, теперь с любопытством на смуглом фейсе рассматривающим его едва ли не носом к носу.

– Сколько времени? – Хром поморщился от собственного противно резонирующего в носу голоса. По ощущениям, левый глаз тоже начал отекать.

– Время срать, а мы не ели, – саркастично процедил водила. Кажется, тощий называл его Бабаем.

– Про еду ты это в точку. И мне б чего-нибудь холодного к носу приложить.

– Слышь, – завелся тот сразу, на что Хром и рассчитывал. Видно, пацан из себя выходил так же быстро, как их главный, поэтому слова стоило выбирать аккуратно, но все-таки и ему обозначить, что у Хрома есть яйца и погоняло не просто так из воздуха взялось. А уж у этого Бабая – тем более. Пуганый и пугала боится – бабка такое любила повторять. Бабай, как и ожидалось, выпрямился, сложил руки на груди, блеснув зажатым в кулаке шокером, и продолжил свой допрос. – Ты чё за Белоснежка такая особенная?

– А чё, Шиза про меня тебе не доложил? Сказал только ведро принести?

Бабай глянул на железное ведро, оставленное в углу, и аж будто еще больше от злости распух. Хром мог бы сейчас посмеяться, если бы на смех оставались еще силы. Но теперь к подкосившей его уже словно в прошлой жизни простуде добавились ушибы, растяжения и отеки, и свои последние он хотел применить с умом. Драться в таком состоянии, пусть и с мелким шкетом вроде тех, кто обычно подрезает кошельки на рынке, было опрометчиво. Оставался вариант словесный.

– Будешь выеживаться – обратно унесу, – пригрозил Бабай.

– Ну унеси. Что там у вас, «Йокогама» в чехлах, спорт-версия? Понты-ы, – протянул Хром, зевая, и тот усмехнулся.

– И чё, зубами покусаешь, что ли? Мы здесь инструмент не храним.

– Да вот думаю, в какой из них мне парашу устроить.

В голове Бабая, судя по всему, запустился какой-то мыслительный процесс, обработавший намек всего-то секунд за пять.

– Ладно, ведро остается. А вот на жрачку заработаешь.

– Я говорить буду только с твоим командиром, Бабайка. А тебе советую уважить гостя льдом, ботинками и хавлом. А будешь много вопросов задавать, заикание заработаешь. – Хром говорил медленно, как с маленьким ребенком, растягивая гласные в словах. – Вот забавно, что ваш старшой заикается. А в шкафу-то запирали тебя. А тебе тогда, получается, энурез достался, бедняжка ты наш.

– Да пошел ты, сука!

Красный от злости, Бабай дернул рукой, и Хрома шибануло разрядом. Из-за ссадин это ощущалось в сто раз сильнее, чем когда прилетало от буйных на выездах в смене. И там он был в обмундировании и целый. А теперь, конечно, парализовало мгновенно, особенно от удара прямо в грудину. Да так, что время будто растянулось, и сколько точно он так провалялся, хватая ртом воздух, было непонятно. В голове еще долго мелькали «мультики» про маленького смуглого мальчика, закрытого в большом и страшном шкафу. Когда Хром очнулся, пацана уже не было, но зато рядом с ведром стояли хипстерские коричневые валенки, бутылка воды и кастрюля с подстывшим куриным супом. На ее крышке, замотанная в пакет, лежала буханка.

– А лед так и не дали.

Хром, вздохнув, принялся ужинать. Или завтракать. Или обедать – смотря сколько раз в день его собирались кормить.

* * *

В подвале заняться было нечем совершенно: наверное, обитатели дома спали, но Хрому теперь сна ни в одном глазу не виделось. Сначала он размышлял, зачем Шизе понадобился Шахтер, про которого аж вчетвером приехали выспрашивать. Пришел бы он как клиент, показал бы фоточки, чики-брики, а там в дамки того или не в дамки – не Хрома забота. Ему – вопрос, с него – ответ, он ответы никогда не зажимал, честно все рассказывал, а как не спрашивали – сам старался лишнего не болтать. Ездили к нему в основном обычные бизнесмены, иногда и братки, Хрому в отцы годящиеся, – да, такие еще оставались в славном городе на Волге. Тут вообще жизнь по-своему текла. Но все вежливо, уважительно, без лишних проблем. Может, побаивались его. А эти – ну точно кони! – вломились без «здрасте», как будто Хром им лично где-то насолил. Ну, бывало, пару раз этому тоже, с фотки Шизы, карты раскладывал – на сделку, как Зарецкому. Обычный мужик, коих полгорода, появился года два назад, строительный бизнес из Москвы в провинции развивать начал, кого-то подмял, кого-то купил. С конями у него, видать, отношения совсем испортились, раз такое творят, твари. Один раз Шахтер припер белую резную шкатулку, просил узнать, чья она раньше была. Хром глянул, конечно, но там все, что самой личности касалось, было мутным. Что-то старое, советское, но злое ему почувствовалось, и глубже он смотреть не стал. Слишком много сил это дело всегда отнимает, чего их тогда тратить, если он уже знал, что результата будет ноль. А на сделку Шахтеру все же погадал – и карты ответили, не соврали. Вот только с кем у Шахтера сделка была, Хром тоже не понял. А через месяц на том объекте обвал случился, пять строителей погибло – он это из новостей узнал, но когда с картами смотрел, не почувствовал ничего. Потом только сообразил, что ковер ему в тот вечер почему-то показывал дома горизонтально, как гробы. В общем, у Шахтера партнер был какой-то мутный. Но все, что знал, Хром коням про него уже сообщил, а нового не припоминалось. Вот если только про партнера и муть эту потустороннюю сказать, да кто ж ему поверит? Кони-то не в теме его фокусов, иначе бы давно как доброго гостя оформили, а не в подвал к мышам поселили.

Поэтому было решено их по одному обработать. Думая об этом, Хром серебряной краской из баллончика начертил на деревянном полу подобие ковра: раз буфет добрался, то и коврик сможет. Надо ему только обеспечить местечко, куда подселиться. А дальше уже спокойно заняться шпаной Шизы, пока тот ему фору дал. Первого, как самого впечатлительного, чернявого этого Бабая уже почти вербанул, еще пара фокусов – и тот станет шелковый. Тощего-табуретку, который с ним у двери спорил, даже убеждать не нужно – и так внушаемый. А вот со следующим, как раз ковырявшим дверной замок с той стороны, Хрому придется поднапрячься. «Со следующей», – поправил себя Хром, глянув на неосознанно выведенный в прямоугольнике на полу узор. В уличном настенном искусстве он не то чтобы силен, но женская грудь – она и в граффити такова.

Девчонка

Она подкралась, как кошка, а Хром прикинулся спящим. Нет, нападать он так-то не планировал, тем более на даму. Решил же, что будет мирными путями договариваться, а уже потом спросит со всей этой братии моральную, так сказать, компенсацию. Но все же с хлебом-солью встречать позднюю гостью не стал, во-первых, чтобы выглядеть безопаснее, чтобы она на опережение не борзела. Во-вторых, хотел улучить пару секунд и «вглядеться». Ну а в-третьих, у нее был ствол. Не ПМ[2] какой-нибудь, а неубиваемый спортивный «Глок». Хром его от любого мог отличить – все детство во дворе с таким же почти, только пластмассовым, пробегал. В дамской руке он смотрелся внушительно.

Как и ожидалось, девчонка оказалась в разы умнее своего предшественника: близко не подходила, а остановилась в паре метров от места, где Хром «дрых», скрючившись, на кресле, достала из кармана заранее заготовленный камешек и бросила. Прямо по лбу попала, меткая.

– И что же ты, красивая такая, среди этих уродов забыла, – вздохнул он, подражая Пашке на «буханке», который то и дело подкатывал к Галине. Таких дамочек, как эта, надо сальными репликами цеплять, чтобы на эмоции вывести, а Хром и флиртовать-то толком не умел. Ведь подкат – это что? Загадка. А у него в голове от общения с человеком все отгадки за пару дней появлялись, дальше развивать отношения всегда бессмысленно. – Хорошо, что ваш Бабай меня уже шокировал своей трещалкой, а то бы сердце сейчас точно остановилось.

Девчонка в ответ мрачно покачала коротко стриженной головой:

– В этой жизни лучше красивой не быть.

– Ну да, – согласился Хром. – Как говорится, не родись красивой, а родись с мозгами.

Это он как бы намекал теперь на конструктивную беседу. Дамочка усмехнулась – заочный двойной комплимент можно считать успешным, спасибо Пашке. Хром взял камешек, повертел в пальцах. Девчачий отряд. Первые сигареты в двенадцать, первый мальчик годом позже. Родители поначалу живые, но спились еще до выпуска. Семья – это слово Хром вертел на кончике языка, как что-то приятное и надежное, как теплый шерстяной шарф зимой. И вдруг – горько внутри, в самом центре, но не от родителей. Больше он ничего не увидел, инфы мало, надо какой-то более личный предмет или картам вопрос задать, а ни того ни другого пока не предвиделось.

– Эй, блондинчик, отвисай давай. – Женский голос вернул его в реальность. – Разговор есть. – Она снова достала что-то из кармана, на сей раз продолговатое, и так же швырнула Хрому почти из рук в руки. – Трещины свои намажь, целее будешь.

– От души, – кивнул Хром то ли доброй девушке, то ли дулу ее «Глока».

Но угрозы как таковой не почувствовал, все было немного иначе. От них всех несло недоверием к чужакам, а Хром, конечно, здесь чужак, и его, видать, притащили не куда-нибудь, а в самое что ни на есть логово коней. Вот только у этой мадам, в отличие от остальных, интерес к его фигуре чувствовался более личный. Хотя чемпионом по личной заинтересованности, без сомнений, оставался Шиза. Следак недоделанный. Хром приготовился к новой пачке вопросов, может, каких-то требований, но собеседница молчала, будто решаясь на что-то. Она и правда была ничего такая, симпотная: сисястая-пипястая блонди, в кожанке с коротким белым мехом и такой же почти прической. Словно нарочно из себя кобла[3] пыталась изобразить, а получалось, наоборот, только лучше. В принципе, Хрому нормально – говорить вообще необязательно, и так все болит, еще мозги напрягать, – поэтому он ее просто разглядывал и ждал. А она стояла, прислонившись к металлическим стеллажам, и вертела в руке ствол. Усмехнулась, глянув на пустую кастрюльку из-под супа и рыжие плюшевые валенки, которые Хром сразу, как только ему их пожертвовали, натянул без раздумий.

– Я мысли не читаю, – честно предупредил Хром. – Где ваш командир?

– Отдыхает, – неопределенно ответила девчонка.

– А вы ко мне по одному, как к батюшке.

– Ничего. Скоро и главный грешник проспится и придет.

Она достала пачку и спички, и Хрому нестерпимо захотелось курева, аж в горле запершило. Девчонка пихнула себе одну, затянулась, кинула ему остальное. В коробке одиноко болталась последняя спичка, а в пачке – такая же сиротливая сижка. «Не только меткая баба, но и продуманная», – отметил про себя Хром, тоже прикуривая. На мгновение удалось забыть, где он и зачем, и почти расслабиться, если бы не разбитый нос. И хотя оба делали вид, что все в порядке, в воздухе в клубах сигаретного дыма витала напряженность.

– Проблемы? – решил озвучить Хром.

– Ага. – Девчонка продолжала курить как ни в чем не бывало, медленными затяжками, как после качественного секса. Обычно в такие моменты люди либо молчат совсем, либо говорят что-то очень личное. Так что Хрому пришлось поднапрячь соображалку, чтобы не упустить детали, когда она продолжила: – Завтра Шиза будет по-другому спрашивать, так что я тебе сейчас скажу по-хорошему, пока можно. Кто-то наших валит, сегодня уже второго нашли.

– Ваших? – переспросил Хром, подавшись вперед. Сижку он докурил буквально в две затяжки, а девчонка еще дымила. – Ваших… ты ведь не о конях, да?

– Откуда ты… – Она сверкнула недобрым взглядом, потушила окурок и мгновенно нацелила ствол на Хрома снова. – Говори, что знаешь. Может, живым останешься.

Хром припомнил Шахтера, которым интересовались эти чепушилы с шизанутым во главе, и, с осторожностью подбирая слова, ответил:

– Слушай, малая, как тебя там. Я твоему парню все уже выложил. Ну были у меня дела с этим кентом, не спорю. Приходил, за сделку спрашивал. Там у него с партнером все мутно было. Мудила какой-то, если по чесноку.

Девчонка фыркнула:

– Называть его мудилой – оскорблять всех мудил, – и, помолчав, издала звук, похожий на всхлип. – Только конченые твари стреляют в затылок тем, кто слабее их.

Хром сразу же увидел это: худой парнишка-торчок с жидкими волосами, лицом в пол, на затылке кровь запеклась вокруг пулевого отверстия – у них в охране про такое говорят «ранение в зону альфа», – пуля вышла через глаз, явно ставили на колени перед тем, как… А потом, уже намного позже, после долгой тишины – щелчок двери, испуг, невнятное бормотание: «Киря, проснись-проснись-проснись…» И много крови вокруг.

– Земля пухом Кире, – озвучил Хром, и девчонка испуганно отшатнулась.

– Как ты…

– Тот, кто его нашел, этот ваш Антон, он в порядке? Чудной такой немного, все бормочет и бормочет.

– У нас тут все чудные, – процедила она. – Особенно ты. Откуда узнал? Под Шахтером ты все-таки. Наши за его людьми следили, на тебя вышли. Ходят к тебе разные. Барыжишь ты с ними?

– Ходят, но не за тем, – кивнул Хром с усталым вздохом. Еще недавно жизнь его вполне устраивала: никто не дергает, зато каждый торчит услугу. Свой среди чужих, даже в чем-то авторитет. Если к его совету прислушиваются – позже уважают; если не прислушиваются – что ж, Хром предупреждал. А теперь все, приплыли. Хром вздохнул снова. – Слушай, малая, я разных людей знаю. Но мазу за вашего чертилу тянуть не стану. Он пацану свинца дал или кто другой – я в душе не чаю. Но могу узнать, если попросите повежливее.

– Ага, Шиза обязательно попросит. Ну и зачем они к тебе ходят?

– Консультирую.

– Ясно. Мамкин финансист ты, что ли, блондинчик?

– Ну, типа.

Хром знал, что она ему не верит. Чувствовал. И убедить сложно – девчонка на эмоции выходит неохотно, держит все в себе, будто железная леди, но попытка не пытка, куда уж хуже. На шее у нее кулон в форме сердца, Хром его сразу приметил под курткой: вроде не напоказ, но на виду, аккурат промеж сисек. Он такие последний раз в школе видел, однокласснице покупал в подарок на 8 Марта. Дешевый, даже по меркам одиннадцатилетнего Васи Хромова, копившего со ста рублей в день, выделенных ему матерью на столовку. Одиннадцатилетки любят такую ерунду, но вот чтобы двадцатипятилетки такое носили по собственной воле…

– Дашь цацку поглядеть, расскажу.

Хром откинулся на спинку автокресла, вытянул затекшие ноги и завел руки за голову, будто сдаваясь.

– Ага, щас. Разбежалась, – фыркнула девчонка.

– А чего переживать-то? Пушка у тебя, отбитые нос и почки – у меня. Не хочешь – не надо, я завтра у Шизы про это сам спрошу.

– Про что? Про что ты там спросишь?!

Она завелась. Отлично. Так читать людей Хрому было проще. Эмоции – они как катализатор: запусти процесс, раздраконь, а потом сиди принюхивайся. Но спецом в людей вглядываться всегда сложнее, Хром чувствовал, что это ему будет стоить всех последних сил. Так-то оно само периодически прилетает, как отзвук со сцены в туалете клубешника. А вот стоит намеренно начать присматриваться, как эта штука внутри него сжирает человеческого топлива больше, чем «Гранд Чероки» за километр. Но Хром поднапрягся, не в обиду джипу, и все-таки увидел.

– Спрошу, чё за кипиш у тебя случился девятого августа? Лет девять-десять назад.

Глаза у девчонки словно остекленели, заблестели. Она схватила кулон, зажав в кулаке, будто хотела защитить. Хром продолжал сидеть как сидел, расслабленно и не шевелясь. Ну же, давай, подруга… Наконец она сдалась, отстегнула цепочку и кинула Хрому, предупреждая, чтобы не открывал, а только смотрел. «Глок» в ее руке теперь потряхивало, как и Хрома, но он старался держаться спокойно, правда, слабость уже накатывала волнами, аж блевать хотелось.

Еще одно усилие. Согрев цепочку с сердечком в ладонях, он закрыл глаза и прислушался к ощущениям. Образы появлялись один за другим, расплывчатые и очень-очень далекие, Хром едва успевал за ниточкой, тянувшейся туда, в старший девчачий отряд, к далеко не первому по счету парню, но первой настоящей любви. И среди ненужных такое случается. Продравшись сквозь слои чужих воспоминаний и эмоций, Хром наконец увидел то, что искал.

– Мальчик, три двести. Твой и того парня, которого пришили недавно. Не этого, Кирюху-торчка, а другого. Посолиднее.

– Беса, – хрипло сказала девчонка.

– Ну, тебе виднее. Я не всегда четко вижу. Знаю только, что вы давно не вместе – ты мелкая была, он постарше, как родила, так и попрощалась с обоими, развели вас дороги.

– Ты что, экстрасенс?

– А х… хтонь его знает. Но для Шахтера я инфу точно так же пробивал. Ну и чё, поверит твой командир в такое?

В ответ ему лишь грустно пожали плечами. Глаза у девчонки покраснели – даже в тусклом подвале легко заметить, как она будто вся сжалась изнутри от накативших чувств и воспоминаний. Хром больше ничего не говорил – лишнее. Та, постояв немного, молча забрала свою цепочку и направилась к выходу, но уже у самой двери, обернувшись, спросила:

– А про мальчика ты что-нибудь видишь? Какой он сейчас?

Хром чувствовал что-то, но выразить не мог, поэтому решил не обнадеживать. Четкости не хватало и свежих каких-нибудь вещей, о чем он ей и поведал. Она словно вновь была шестнадцатилетней и беззащитной, и Хрому ужасно захотелось по-человечески ей помочь найти сына. Он даже не подозревал, что, присмотревшись, вскроет старый нарыв, который до сих пор ноет где-то внутри. И, судя по его ощущениям, так было с каждым в этой шайке брошенных детей, по стечению печальных обстоятельств, ставших семьей.

– Кстати, я Винни, – сказала она уже почти из-за двери. – Только не ржать, а то подстрелю.

«Да что там смешного, – подумалось Хрому. – Ну была в детстве пухлой, с кем не случается».

– Зато сейчас красивая, – отозвался он. – А я Вася Хром. Благодарю за суп.

– Это Шиза варил.

Дверь закрылась, снова превратив подвал в камеру хранения. Стало неуютно. Хром намазал все свои повреждения и жалел, что девчонка не оставила ему больше сигарет. Он был уверен, что к готовке супа, батону и валенкам причастна какая-то женщина, и вот снова всплыло нечто странное, связанное с этим Шизой: никаких знаний, видений, ощущений, только левая деза, чего с Хромом еще не случалось приблизительно никогда.

Без подсказок

Судя по тому, что узоры внутри прямоугольника на полу выглядели совсем не так, как их изобразил вчера Хром, ковер в какой-то момент времени успел составить компанию буфету.

– Привет, ковер. Я по тебе даже соскучился. Чё за мультики покажешь?

В прямоугольнике красовалось всего несколько линий, поэтому раздумывать особо было не над чем, – то ли пуля, то ли палец, то ли помада. Когда рядом возникла еще и круглая хрень с крышкой, похожая на пудреницу, Хром решил – точно помада.

– Баба, ну, – проговорил он. – Это я и так знаю. Притарахтела в ночи, ты, походу, еще отсутствовал.

Махнув рукой, он зевнул. Захотелось сплюнуть, потому что сосало в желудке не от голода, а от отсутствия утренней сигареты, но Хром сдержался. Харкаться там, где живешь, не принято ни в одном кругу местных, и не только джентльменов, и не важно, что он тут меньше суток. Было бы прекрасно, если отпустят сегодня – проблем с работой ему не надо. Богдаша, конечно, если что, прикроет, даже несмотря на родившую супругу, но до этого хорошо бы не доводить.

Справляя малую нужду в ведро, Хром с холодным недовольством – нужно его сильно довести, чтобы выбесить, – прикидывал, сможет ли хоть пару раз отжаться или лучше не кантовать отбитые бока. Так-то по работе он регулярно форму поддерживал в качалке, но простую зарядку с детства не пропускал, даже когда болел, и сейчас давать слабину тоже не собирался. Потому, отойдя к стене, шумно втянул воздух носом и медленно, по-стариковски, присел. Стекла в книжной полке задребезжали.

– Ладно, не истери, – сдался Хром на третьем приседе. – Сам чувствую, что мандец. Хоть понаклоняюсь. Лучше мне жвачку организуй, в вазочке лежала. А то во рту – как… Ладно, сказал же! Видишь, уже встал.

Размахивая руками из стороны в сторону, как курица общипанными крыльями, он с небывалой тоской думал о душе, зубной щетке в стакане рядом с тюбиком пасты, горячем кофе и жаренной на сале картошке, которой вдруг захотелось так сильно, что хоть вой. Когда стекла полки звякнули с ноткой особого возмущения, Хром обернулся. На пыльных справочниках лежали полпачки жвачки и яблоко.

– И то спасибо, – хмыкнул он, вгрызаясь в свой «завтрак».

Перед тем как снаружи послышались шаги, Хром еще раз обратил внимание на прямоугольник на полу, только теперь там не было вообще ничего – даже тех узоров, что он сам намалевал. Пусто. Дотащился до кресла, плюхнулся в него, весь на измене, и неотрывно смотрел, как в дверь поочередно заходят вчерашние тощий человек-табуретка, Бабай, девчонка и, последним, дылда в темно-зеленой брендовой толстовке. Стоимость ее Хром однажды узнал на одном подохранном объекте с космическими ценниками и тогда еще подумал, что людям совсем деньги девать некуда, раз они тратят такие суммы на шмотье, которое он бы и задаром не носил. Ладно, задаром бы, может, и носил, но вряд ли бы ему такое пошло. А дылде шло, он был сегодня как те пацанчики в рекламе, типа закос под дворовых ребят, но при понтах. Этот модник допинал до Хрома ближайшую коробку и сел на нее, расставив ноги. Вдоль его локтя, под закатанным рукавом толстовки, Хром увидел татуху – «Бей первым».

– Ка-ка-как здоровье, Вася? – псевдозаботливо поинтересовался Шиза, краем глаза все равно следя, как Бабай заходит сбоку почти за самую спину Хрома и становится там, держа руку на поясной кобуре.

– Не жалуюсь, – произнес Хром, затолкнув жвачку языком за щеку. Надо было выплюнуть. Теперь, когда начнут бить, он ее проглотит.

– Это ха-арашо, – кивнул Шиза. – Давай сделаем с т-т-тобой та-а-ак, чтоб и дальше не на что было жаловаться. Мы с т-тобой не до… ну… не дотрещали про человечка а-адного.

Хром быстро глянул в сторону Винни, которая стояла вместе с тощим у двери, лицо у нее было незаинтересованное и расслабленное, но мускул на щеке все равно дернулся. Выглядела она на зависть бодро, учитывая произошедшее недавно, а вот человек-табуретка читался как открытый справочник по садовым растениям: от него волнами исходили негодование, злость и горечь. Убитые не были ему сильно близки, но общее с ними детство не могло оставить его равнодушным. Шиза выпрямил руки, вытягивая их и щелкая пальцами, что, видимо, входило в его привычки, поэтому Хром, тоже по привычке, отметил, что вены чистые. И ногти будто отполированные, чего ждать от такого персонажа было сложно. Тем более от коней – у них же автомастерских по всему городу больше, чем у некоторых прыщей на жопе. А еще Хром заметил, что волосы у Шизы будто уложены, как из салона, и блестят, и пахнет от него странно – ландышами, что ли. От бабы приехал? Так Хром не помнил, чтоб девки из клубешников такими пользовались, тем поядренее подавай. Да и вообще такой запах нечасто встречал, разве что давным-давно у бабушки в буфете стоял флакон духов. На нем тоже ландыши были.

– Все, что знал, я уже рассказал, – медленно и спокойно повторил он, на секунду улавливая чужой страх – тощий у двери испугался, что их командир без долгих предисловий перейдет к делу.

– Ой, к-какой ты душный, – цокнув, Шиза вытащил из кармана пассатижи и с деланым равнодушием подкинул их в ладони. – По-хорошему, значит, н-н-никак.

Винни стояла, как и прежде, – как статуя, а человек-табуретка сглотнул и отвернулся. И без подсказок провидения ясно: то, что может произойти с Хромом, скорее всего, происходило раньше, и не раз. Чужих методов он не осуждал, на самом деле, пара ногтей не то же самое, что оконце в затылке. Хром не увидел, а представил себя лежащим среди елок на снегу и смотрящим в небо стеклянными глазами, но в душе ничего плохого не откликнулось. Точно не сегодня.

– На, – он шлепнул ладонью прямо Шизе на колено и растопырил пальцы. – Только инфы в моей башке от этого больше не станет.

Тот на мгновение вышел из образа, чуть дернулся от неожиданности, но быстро взял себя в руки. Пожал плечами, мол, извиняй, братан, раз так, значит, так, и подтянул рукава толстовки выше. Хром руку не убирал, но чувствовал, как колено у Шизы напряглось. Потом тот схватил его за запястье и принялся пристально разглядывать палец за пальцем, будто решая, с какого начать. Человек-табуретка у двери ожидаемо сдался первым:

– Шиз, ты в натуре это делать собрался?

– А я не-не-не знаю, это от Васи за-за-зависит, – произнес тот, наклоняясь еще ближе к Хрому и сверля его взглядом. – Вась, слышь, п-последний раз спрашиваю. Или я ть-тебе… н-нос отгрызу.

Сложно было понять, блефует или нет, но что-то внутри подсказывало Хрому, что Шиза на такое способен. Если и вез своего гостя сюда точно без намерений пришить, то теперь, после двух смертей, надеяться, что он отстанет просто так, было бы совсем тупо. Хром двинулся в кресле, чтобы сесть удобнее, но на плечо легла рука Бабая, и он оставил эту попытку.

– Я ему верю, – внезапно прозвучало за спиной. – Сам покумекай, Шиз, он бы щас мог насвистеть нам, чтоб мы его отпустили, а потом дорулить до своих и приехать тележить уже с друзьями.

– Так нету у-у-у него д-друзей, – заметил Шиза, продолжая сверлить Хрома сузившимися в точки зрачками. – Он сам по себе, а-а-адиночка.

– Друзей нет, – кивнул Хром. – Но есть те, кто мне должен.

– А ты, т-типа, а-авторитет? Тебе, типа, ссутся долг не отдать? А если не отдадут, то чё будет, Вась? Трусами за-а-акидаешь, как м-меня?

– А у тебя, смотрю, пунктик на этом.

Взгляд у Шизы сразу прибавил в весе пару тонн, и Хром подумал, что вот сейчас его точно будут бить. Главное, чтобы опять не по лицу. Но Винни, дошагав до Шизы, стукнула того кулаком в плечо, привлекая внимание. Нахмурившись, Шиза мигом вскочил и навис над ней, сверкая глазами. Человек-табуретка и Бабай, как показалось Хрому, на месте девчонки точно бы стухли, но она даже головы не опустила.

– Ты чё, тоже п-пожалела бедного Ваську? Ж-женская с-а-а… сука… лидарность? – спросил Шиза, а она, не отступая, проговорила медленно и с расстановкой:

– Я бы тебе втащила, но слишком у тебя сегодня красивое лицо. Да и люблю я тебя. Уважаю, ценю, прислушиваюсь, как и все мы, но не буду тебе подыгрывать, когда ты совсем берега теряешь. Ты же сам видишь, какой он, был бы чмом – сразу бы просек. А он нормальный мужик, по своим понятиям живет, не по чужим.

Хром мысленно даже присвистнул: вот так, при других, ставить под сомнения решения командира… Понятно, чего Шиза теперь был такой разъяренный. Даже без особых способностей это легко читалось по его напряженной спине и затянувшейся минуте молчания.

– И что теперь п-предлагаешь, отпустить этого долбанутого, нах?.. – Шиза наконец убрал пассатижи в карман и сложил руки на груди, но остался стоять на том же месте.

Человек-табуретка шикнул:

– Сам же нас за ругань гоняешь, на!

– Леший, завали. Это не ругань, это ф-факт. Я его с-сейчас отпущу без компромата, а завтра вас всех п-п-положат на Козлах.

На Козловской, как помнил Хром, у коней была самая топовая точка. Даже сам когда-то думал на своей птичке прилететь, под капотом все перебрать. Если уж они за Козлы боятся, значит, плохо дело.

– Да ни к кому я не пойду, – очень устало, а потому искренне произнес он. – Мне ваши проблемы не тарахтели, вы сами тем более. Мне бы помыться, пожрать и отоспаться, а не бежать про вас рассказывать. Я знать не знаю вообще, что про вас рассказывать, кому и с каким интересом, я просто, сука, хочу домой! Что непонятного тут? Вам самим охота постоянно думать, что я свалю и стукану на вас, пока вы спите? Жрать мне таскать сюда, ссанину за мной выносить. А я напомню, что скоро не только ее. Кто это будет делать?

Человек-табуретка, который Леший, выразительно сморщился, а Бабай кашлянул в сторону. Шиза, не обращая на Хрома внимания, словно вместо него была пустота, обратился к Винни:

– Ты же з-знаешь, что нам надо за-за-затихариться. Я н-никуда его сейчас не отвезу.

– Мы можем взять его в дом, – ответила та, и Шиза громко хмыкнул:

– Ага, и с-сидеть на одном диване по вечерам, смотреть с-сериалы.

– Я парашу не буду выносить, – вклинился Леший. – И так на этой неделе сортиры мою.

– Завали, сказал же! Чё т-ты заладил!

– Я за него отвечаю, – сказала Винни. – Если он что-то вычудит, пристрелю, а потом спросишь с меня.

– Влюбилась, что ли? – Шиза сощурился издевательски, потом приблизился к Хрому и навис уже над ним, пальцами сгребая футболку на его груди. – Если надумаешь с-свалить раньше, чем я скажу, то ва-а-абще не свалишь. У нас елка б-большая во дворе, п-под ней закопаю. С того света будешь на белочек с-смотреть.

Леший у двери выдохнул с облегчением, а Хром покосился на Винни: у нее, конечно, свой интерес пообщаться с ним поближе, и совсем не любовный, но спасибо и на том.

* * *

– Короче, правил у нас для тебя три: за забор не выходишь, пацанов по фигне не дергаешь, грязь не разводишь, – пояснял Бабай по пути в дом.

Они топали по расчищенной от снега дорожке из красивой тротуарной плитки мимо заснеженных можжевельников и других, не знакомых Хрому кустов. В новых условиях от сопровождавших он чувствовал почти облегчение. Оно и верно: «не сри там, где ешь» отлично работает и относительно потенциальных жмуров. Походу, у коней правил тут было намного больше, чем те, что они озвучили для гостя. А вот таких гостей, как Хром, судя по всему, не наблюдалось практически никогда. Леший молча лыбился себе под нос, а Бабай, дернув ручку входной двери огромной домины из коричневого кирпича, аж подпрыгнул от нетерпения.

Шагнув за ним внутрь, Хром обрадовался, оказавшись в тепле и уюте посреди небольшого холла-прихожей. Правда, уют здесь был из разряда коммуналки, где у всех комнат общие хозяева. Сама нора, вероятно, строилась еще в нулевых и обстановочкой уж больно походила на мажорские хоромы тех времен. Хром вспомнил, как однажды еще живой отец взял его с собой «в гости» в похожую домину, тоже зимой. Ему было лет шесть, и он бегал вокруг огромной деревянной беседки с хозяйской дочкой и кидался снежками, пока в доме его батя толкал ее бате белый конфискат (эта инфа уже позже пришла – после того, как Хром переболел менингитом). В больнице он впервые особенной чуйкой узнал и про гибель отца, и про то, что его самого, мелкого, нашли без сознания где-то на обочине под Береславкой. А бабка потом все любила повторять, что бог отвел, но Хром с тех пор верил только в две вещи. Первое – продаваться нельзя никому. И второе – у ее бога, походу, какое-то уродское чувство юмора.

Сейчас эта теорема снова доказывалась тем, что люди, совсем недавно отпинавшие его ногами по почкам, теперь пристально следили, как он разувается и пихает ноги в розовые тапочки, а затем провожали по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж к двери с наклейкой в виде лупоглазой японской мультяшки – как на шкафчиках в детском саду, только для взрослых. На соседней двери была такая же, только с двумя машинками.

– Сортир вот, – кивнул Бабай, махнув шокером в сторону более узкой двери напротив. – С этажа не сходишь, в коридоре не трешься.

– Это уже пять правил, – заметил Хром.

– Слышь, дядя, ты меня не учи, – беззлобно буркнул тот и, стукнув по «анимешной» двери кулаком, добавил чуть громче и уже не ему: – Толян, тут гости к тебе!

Открывший, знакомый по прошлому дню громила, возмущался недолго. Узнав, что так решил Шиза, заткнулся сразу и пропустил Хрома внутрь. Там на удивление было чисто и по-спартански: шкаф, широкая кровать, постеры с полуголыми нарисованными бабами и тачками, стол с компом у окна и диван с теликом на противоположной стене. Почти гостиница.

– И чё, я весь день теперь его пасти должен? – угрюмо заныл все еще недовольный Толян. – У меня вообще-то планы!

– Планы-хуаны… Ты Шизу слышал? Он ночь не спал, Антошу успокаивал. Сказал никому никуда не ходить, сидеть тише травы, или ты следующим после Кирюхи хочешь лицом в пол?

Хрому, конечно, интересно было бы узнать, что имелось в виду под «успокаивал» – в его представлении Шиза кого-то если и мог успокоить, то только одним способом. Проверять не хотелось, поэтому он молча кивнул Толяну и пропихнулся в комнату. Тот, уныло покачав головой, указал ему на диван. Когда за Бабаем закрылась дверь, а Хром почти отъехал на мягком в мир снов, его несильно ткнули по ноге:

– В карты играешь? – спросил явно скучающий Толян.

– Ага, – кивнул Хром, разминая затекшую шею. – А новая колода у тебя есть?

– Чё, мазанные не любишь? – заржал тот, нашаривая в ящике стола запечатанную пачку самых беспонтовых, какие у Галины на кассе продавались рублей по двадцать.

В ответ Хром мрачно усмехнулся. Привыкнуть к новой колоде получится не сразу, но заняться все равно больше нечем, пора и здоровяка «обработать», как говорил батя. Вот только Хром, в отличие от родителя, рассчитывал из этого дома выйти не вперед ногами, а желательно на них.

Потерянные мальчики

– …И он такой – пжи-у – пролетает мимо меня, буксует, бампером мне прям по коленкам чиркает, потом такой – вжух дугой – и мордой передо мной разворачивается!

– Да ты гонишь!

– Да я те отвечаю!

– О! Белоснежка! Падай.

Бабай, чей голос слышался еще с лестницы, хлопнул по пустому стулу рядом с собой, и Хром уселся ужинать. Происходящее было шизец как странно: вчера этот малец коротнул его током, а сегодня как ни в чем не бывало лыбился, наваливал ему в тарелку картофельного пюре и котлет из большой тары, похожей на супницу. С другой стороны тяжело плюхнулся довольный Толик – новый кореш Хрома, притащивший его за общий стол. Напротив сидели Леший, Винни и Шиза. Нового пацана, с которым Бабай громко общался, Хром видел впервые, хотя сразу узнал по необычному внешнему виду: аккуратно подстриженный и причесанный, в идеально белой рубашке без единой складочки, он будто попал в эту реальность из другого мира – настолько сильно отличался от окружающих. Однако «внутри» тем не менее был очень близок всей шайке по духу и общему прошлому, что сейчас выдавала разве что его речь, но не манеры. В списке имен, найденных Хромом на двери ванной на этаже, этот, вероятно, значился Дипломатом. Оставался еще Антошка – рядом с его именем там ручкой был пририсован седан.

С каждым часом, проведенным среди них, Хром все больше погружался в некий сюр происходящего. Получалось, если верить этому забавному списку дежурных, учитывая Шизу, которого в обязанных мыть сортиры, очевидно, не было, в доме всего их жило семеро. И, конечно, Хром среди них и прослыл той самой Белоснежкой, что при обычных обстоятельствах точно бы повеселило. Очередное дурацкое совпадение можно принять за знак, а можно и не принять. Сейчас он сидел за одним столом с этими придурками, ел их еду, слушал их базар, а до этого мылся в их душевой и натягивал на себя пожалованную с девчачьего плеча розовую футболку «Барби». «Потому что не юзаная»[4], – как пояснила Винни, коварно улыбаясь. Одна баба на весь дом и та над ним издевалась. Винни, конечно, не по доброте душевной ему помогала – еще и сигареты выдала, – а за ответную услугу. Хром пообещал отдать должок, как они разберутся со своими проблемами, а он сам вернется домой целым и подлечится. Из-за простуды и приглушенных обезболом травм ему туго соображалось, поэтому Хром кивнул новым и старым лицам, негромко поблагодарив, а дальше пасть разевал только для приема пищи, наблюдая за остальными и стараясь не вмешиваться. Надо будет – спросят.

– Так что вот где настоящий мэджик, а не эта ваша вся херобора, – продолжал Дипломат. – Гадалки, экстрасенсы… Сову на глобус натягивают, чтобы кэсов[5] срубить.

– Им-м-менно, – подал голос куривший до этого молча Шиза. – Заливает наш В-вася, а вы п-поверили.

На этих словах встрял Толян:

– Да ни хрена, Шиз, он откуда-то всякое такое знает… – и, покраснев, заткнул себя котлетой, чтобы не разболтать свои секретики, которые Хром парой часов ранее на картах раскрыл. Дипломат в ответ на это саркастично усмехнулся.

– Пф! Тоже мне коммерческие тайны, Толян. У тебя на фейсе написано – хелп, айв хэд ноу секс виз э герл синс ласт йер[6].

– Слышь! – возмутился тот, покраснев еще гуще и замахнувшись куском хлеба в его сторону.

Шиза шикнул, что кидаться едой запрещено, и все снова уткнулись в свои тарелки. Бабай отчего-то тоже покраснел и помалкивал, но Винни тихо продолжила мысль:

– Он про Беса знал. И про Кирюху.

– Да подслушал просто, – отмахнулся Дипломат.

Видно было, как напрягся в этот момент Шиза, но ничего не сказал.

– И про то, что последнего Антоша нашел и его переклинило, – добавила Винни.

В воцарившейся ненадолго тишине теперь только и было слышно, как ложки стучали по посуде, потом одна за другой чиркали зажигалки и скрипели, словно нервы, деревянные стулья.

– Все равно не верю, – с сомнением произнес Дипломат. – Может, бабка у него цыганкой была. Вы же знаете, как эти вещи делаются, типичный фрод. Мошенничество, короче. С целью обманным путем завладеть твоим имуществом или финансами. Помнишь, как на собеседовании говорят, мол, «продай мне эту ручку»? А их там учат говорить, что родовое проклятие у тебя, потом и почку продать заставят, и хату переписать, займы взять, как лошков, разводить учат, короче.

– Хто уфит? – спросил с набитым ртом явно заинтересовавшийся Леший. Хром усмехнулся: этот точно во что угодно готов поверить. И почку продать, даже собственную.

– Кто-кто… Мамка твоя! – бросил Бабай.

Все заржали, а Леший обиженно уткнулся обратно в тарелку и пробубнил:

– Не моя, а твоя, на.

Все снова заржали еще громче. Даже Хром хмыкнул себе под нос – у Бабая явно имелись корни той народности, где любят позолотить себе ручку.

– Ну да, – фыркнул тот, – мы же с Белоснежкой прямо близнецы однояйцовые.

– Только он с парадного, а ты с шоколадного, – добавил краснючий Толян, вытирая выступившие от смеха слезы. – И вообще, чем бог не шутит, прикинь, если вы братья. А он просто, как у негров бывает, бракованный родился.

Хром несильно пнул его под столом ногой:

– Херни не неси.

– Кстати, слышь, Белоснежка, а вот Бог есть? – не растерявшись, Бабай перевел тему.

– Слы-ы-ысь, а воть бох есь? – закривлялся Шиза, вскочив из-за стола и подхватывая бутер с его тарелки. – Я д-да, есть, вот он, п-перед тобой, ваш царь и бог.

– А пришельцы есть? – проигнорив выпендреж Шизы, спросил Бабай снова, но тот и здесь встрял.

– А к-к-как же. Ты где, Бабай, вообще, т-таких бесцветных людей в жизни в-видел?

Он подошел совсем близко, вклинившись между ними, схватил Хрома за подбородок пальцами и, развернув к себе, с нездоровым любопытством заглянул ему в глаза:

– Сука, даже ресницы. У вас с Винни о-один на двоих па-па-парикмахер, что ли, не п-пойму.

Хром молча выдохнул сигаретным дымом прямо ему в лицо. Как вообще такого вывести из себя? Вот и сейчас, когда он рассчитывал получить хоть какой-то встречный наезд, Шиза лишь клацнул зубами в пустоту аккурат перед его носом. Возможно, он все-таки даже обдумывал этот ответ и успел бы сказать что-то колючее, как и его взгляд, но Винни отвлекла его внимание, спросив:

– Ты Антоше отнесешь или я схожу?

– Я.

Шиза, взяв глубокую тарелку, положил в нее пюре, пару котлет и кусок хлеба. Вышел, так и не доев свое, но Хром почему-то не сомневался, что вернется и доест – в этом доме отношение к еде было почти священным и выбрасывать ее запрещалось. Хром снова нашел глазами большую плетеную корзину в центре стола, доверху забитую конфетами, пряниками, печеньем и темно-бордовыми, сладкими на вид яблоками. Он точно знал, что достается отсюда что-либо очень редко: каждый мог купить себе и конфет, и пряников, и яблок, и пирожных подороже, но эта корзина являлась важным элементом дома. Не первый год.

– Антон – у него проблемы со здоровьем? Не ходит? – поинтересовался он, и Дипломат хмыкнул:

– Говорю ж, разводила. Вот так инфу собирает, а потом юзает в корыстных целях. Мошеннические действия, между прочим, – штраф до ста двадцати тысяч рублей.

– Это если злоупотребление доверием с целью хищения чужого имущества, – поправил Хром. – И факт хищения пока еще не доказан. Это раз. Два – мне плевать, что обо мне думают другие люди. Главное, что я знаю про себя сам. Я не вижу все и про всех сразу, я же не сверхчеловек. Только если приложу усилие.

– Антон – он у нас с особенностями, все новое его пугает, особенно новые люди, – пояснила Винни. – А на этого умника ты не обращай внимания, он любит доколебаться.

– Слушай, Белоснежка, а давай на практике докажешь, а? – снова воодушевился Бабай. – Как в экстрасексах этих – человека по фото описать с закрытыми глазами или предмет найти спрятанный. А мы тебя за это возьмем с собой вечером сериал смотреть про зомбаков.

Хрому захотелось даже глаза закатить, просто предложение на миллион.

– Умеешь мотивировать, конечно.

– А давай ты меня найдешь, на? – воодушевление от Бабая передалось и Лешему. – Как мужика в багажнике искали, только не в багажнике.

– Да тебя и я найду за две минуты, – фыркнул Дипломат.

Хром в который раз оценил белизну его рубашки и сказал:

– Ладно. Поиграем в ваши прятки. Только я сам выберу, кого искать.

Доказывать ничего и никому он не собирался – этот этап остался полжизни назад, когда пытался объяснять людям, кто он и как живет, и ни разу это не кончилось хорошо. Однако в этом доме ему предстояло пробыть еще неизвестно сколько времени, поэтому требовалось занять себя хоть чем-то. Что-что, а роль циркового пуделя он на себя точно еще не примерял.

Прятки

Из всех Хром выбрал Винни, пояснив, что среди малознакомых людей ему проще настроиться на единственную в компании женщину. Это вызвало бурное одобрение – Винни точно могла спрятаться так, что обычная логика бы не вывезла. Когда она вышла из комнаты, Дипломат настоял на том, чтобы Хрому завязали глаза:

– Если он видит каким-то там третьим глазом, то зрение ему не нужно. И уж тем более возможные хинты[7]. Хотя, скажу вам сразу, это все хрень.

– Вот и посмотрим. – Толян топил[8] за Хрома так очевидно, что было бы неловко не оправдать ожиданий. Однако подобного произойти, естественно, не могло. Осечек в таких простых вещах, где нужно не давать ответ, что там в будущем или прошлом, а лишь смотреть в настоящее, у Хрома не случалось.

Глаза ему завязали кухонным полотенцем, от которого пахло зажаркой для борща, потом вывели в коридор и сгрудились за спиной, как щенки, выглядывающие из мамкиной конуры. Хром постоял в тишине, слыша все тем же внутренним чутьем, как книжная полка в подвале (она же буфет) задребезжала осуждающе – мол, по такой ерунде размениваться – себя не уважать.

– Видишь чё? – тихо спросил Леший.

И Бабай цыкнул:

– А ну не сбивай! У них же там настрой, духи, мож, голоса в башке.

– Голоса в голове только у экстрасенсов с телика, – вздохнул Хром. – У меня там мозги.

Раньше он такой фигней не занимался и точно не пробовал закрывать глаза, дабы что-то отыскать, но оказалось, что это даже интересно – чувствовать находящиеся вокруг предметы как нечто тяжелое, прогибающее под себя пространство. Будто он стоял на огромном батуте, на который бросили шар для боулинга и тот теперь стягивал все полотно к себе и Хрома вместе с ним. Его тянуло прямо и вверх, к лестнице, куда он не слишком уверенно, но все равно шагнул.

– Зырь, зырь, стул обошел! – вздохнул Леший полушепотом, а Дипломат возразил.

– Он просто запомнил, что стул тут стоял.

На первую ступеньку Хром взошел осторожно, на вторую уже с пониманием, что все делает правильно, потому что впереди загорелся зеленый огонек, прыгающий по лестнице вверх. Но стоило сделать еще шаг, как тот вдруг скатился вниз между его ногами и припустил в противоположную сторону.

– Зырь, обратно идет, – незамедлительно прокомментировал Леший, которого Хром миновал по дуге, свернув затем к выходу.

– Дайте куртку какую, что ли, – попросил он, нащупывая ногами валенки, подогнанные ему девчонкой. Их он специально заранее убрал в угол рядом с полкой для обуви, чтоб потом не рыться в горе чужих ботинок.

– На, вот эту бери, – Толян, покопавшись среди одежды на вешалке, протянул ему нечто, оказавшееся довольно тяжелым и, судя по всему, объемным. – Это шуба Шизовой бабки. Он ее одевает, когда снег выходит чистить.

– Надевает, – ожидаемо поправил Дипломат.

Хром напялил на себя бабкино безобразие, которое весило как половина Толяна. Сделал в уме пометки: у Шизы была бабка, она жила в этом доме раньше, и Шиза снисходит до дел смертных вроде чистки снега. Не сказать, что очень ценная инфа, но все же пригодится. На ступеньках чуть не поскользнулся, схватился за подвернувшегося Бабая, потом провалился в снег, постоял еще минуту, дожидаясь, когда огонек снова появится, а после направился за ним, чувствуя себя охотником на колобков. Компания тащилась следом, пыхтя и хихикая друг над другом, пока Хром, обойдя дом, не остановился у чего-то большого, по ощущениям – строения вроде гаража. Прямо за ним он чувствовал троих – двух мужчин и женщину.

– Она там, – он кивнул в сторону строения. – Не внутри, а за ним. И с ней еще кто-то.

– Офонареть! – Леший затопал по снегу. – Это ж Антохино место!

Сняв с глаз полотенце, Хром первым делом глянул, во что одет, – и остался впечатлен леопардовой расцветкой бабкиной шубы. Затем вместе со всеми зашел за строение, действительно оказавшееся старым гаражом: машин тут точно не было, скорее всего, он использовался раньше, а потом отстроили новый ближе к воротам, этот же оставили под хлам, как и подвал. За ним росли сосенки – мелкие ближе к забору и одна огромная, как Родина-мать, а прямо под ней в свете вечернего фонаря стояли двое, но ни один из них девчонкой не был. Шиза курил, а парнишка в дурацкой желтой шапке сосредоточенно запихивал снег в снежколеп. На сугробе за его спиной лежали три идеально гладких белых шара одинаковых размеров.

– О, Антоха, ты опять тут? – спросил очевидное Бабай скорее у Шизы, чем у пацана, который на пришедших даже не глянул, а вот Шиза недобро покосился на Хрома.

– А вы чё все п-п-приперлись, еще и этого притащили?

– Так он сам нас привел, – попытался оправдаться Толян, наклоняясь и рассматривая шары из снега. – Мы играли в экстрасексов. Он должен был найти Винни, а почему-то нашел вас.

– Я должен был найти женщину, – поправил Хром, и все перестали хмыкать и замолкли.

Шиза медленно произнес, щурясь:

– К-к-как интересно.

– Короче, это не мы, если чё, – добавил Бабай. – А вы тут…

– Понес п-похавать, а его н-нет нигде. А-а-а если Антохи нет дома, значит, он тут. См-м-мари, сколько красоты мы ту-ту-тут наделали, да, Тох?

Тот, кивнув, вытряхнул из синего пластика очередной шар, покрутил его в руках, словно отыскивал скрытый брак изделия, и вдруг протянул его Хрому со словами:

– Как ты. Белый.

– Вот это Антоха сегодня жару дает, – присвистнул Бабай. – Он же никогда с чужими не разговаривает.

– Стресс, м-может, – произнес Шиза, глядя на Хрома так, будто это совсем не Антон, а именно он очень и очень его удивил.

От проделанной мыслительной работы у Хрома перед глазами закружились мелкими точками мушки. Или, может, это из-за старой шубы, пахнущей ландышами и чем-то намного старше ее самой, годков эдак на соточку. Пока Антон, тряся желтым помпоном, долепливал свои снежки, остальные тоже закурили. Бабай ехидно подначивал Лешего, тот беззлобно нудил в ответ. Шиза и Дипломат искоса наблюдали за Хромом. Наконец Дипломат не выдержал:

– Короче, ни хера он не экстрасенс, окей? Услышал возню и пошел на звук. Просто чувачку нас на понт взять захотелось.

Хром разочарованно покачал головой – уж кто сейчас брал на понт, так это сам обвинитель. Конечно, можно было бы, вот так при всех, «залезть» в него чуть глубже и озвучить, как это проделывалось уже с Винни, Толиком и Бабаем, свои мысли по поводу борзого челика в рубашечке: все семеро, пусть и разные по возрасту, но из одного учреждения, куда беспризорников сдают. И не простого, а для детишек с особенностями. И не факт, само собой, что эти особенности есть у каждого, туда же как сдают – толком не разобравшись. А у бухариков отобранные дети, по нескольку дней не евшие, разговаривать или проявлять чудеса социально-интеллектуальных взаимодействий вообще не считают нужным. И вот что среди них тогда делает такой прошаренный умник, Хром долго понять не мог. Пока не глянул на его пальцы, зажимавшие окурок, – все в застарелых шрамах. И тогда образ прилетел сам, даже напрягаться не пришлось. Видимо, с завязанными глазами у Хрома в натуре кое-где некие чакры открылись, будто обострив чуйку раза в три.

– А ты конфеты с детства не любишь, да?

– Ага, еще бы мне их давали. И вообще, у меня на них аллергия. И чё? – тот будто съежился в ответ и даже застегнул свою куртку, хотя вечер был мягкий, безветренный.

– Да ни чё, – Хром пожал плечами. – А если нет конфет, значит, наказан, потому что плохо учился. А если плохо учился, значит, вместо сладкого – линейкой по рукам.

Вот оно. Страх. Мальчику страшно провиниться перед строгой мачехой. Он тупица, неуч, бездарь, будет филонить – в детдом его сдадут завтра же. И мальчик вытягивал руки и зажмуривал глаза очень крепко, а когда однажды открыл их, перед ним вместо перекошенного лица злой женщины с зажатой в кулаке линейкой были лица мелких Шизы, Антона, Винни и того, буйного, которого недавно первым вальнули. Правда, теперь страх трансформировался – повзрослевший мальчик боялся уже не этого, а другого. Он боялся Хрома и его способностей, в которые и так уже поверил, а значит, под угрозой была его не старая, а сегодняшняя тайна.

Хром сделал шаг ближе и негромко озвучил то, что пришло в голову при взгляде на эти истерзанные пальцы на контрасте с идеальными манжетами его рубашки.

– Я вот только не пойму, а зачем бизнесменам циркуль с собой носить? Есть же булавки или канцелярские гвозди, они удобнее. И не так палевно. В карман пихнул, в сортир зашел…

– Чё? – Дипломат испуганно моргнул и сделал шаг назад. – Заткнись, слышь! На хер иди!

Еще шаг, и он завалился, запнувшись о сугроб с белыми шариками. Три из семи расплющило его ботинком, и Хром бы зацепился за этот смутный знак, но в тот самый момент всех отвлек всполошившийся Антошка:

– Нет-нет-нет-нет-нет! – заныл он, натягивая желтую шапку на глаза до самого подбородка.

Шиза мгновенно потушил свой окурок, набычился и сверкнул глазами то ли в сторону Хрома, то ли своего провинившегося кореша, который невольно стал причиной новой истерики у самого «особенного» из них всех. Вместо того чтобы подать руку Дипломату, Шиза присел на корты перед Антошей и медленно, вкрадчиво, почти не заикаясь, проговорил:

– Тох, н-ну чего ты, давай еще сделаем. Сколько их всего было? Семь? – он ловко налепил новые три и вернул на место, разместив их с другой стороны сугроба. – Вот и все, Тох, я все п-починил, не кипишуй. А т-ты… – обратился он уже к Хрому, – з-завязывай со своими выкрутасами. Сам решил н-найти бабу. Лоханулся, значит, лоханулся.

– Ну тебя-то я все-таки нашел.

– О… оу… – Бабай издал звук, означавший, что сейчас что-то будет. Остальные притихли в ожидании. Только слышались сосредоточенное сопение Антошки и скрип снега в снежколепе.

Шиза ухватил Хрома за ворот шубы и дернул на себя, буквально лбом ко лбу, но вдруг изменился в лице и глянул ему через плечо:

– Винничка! Подь с-сюды.

Из-за угла к ним по сугробам пробиралась оставленная в одиночестве девчонка. Вид у нее, конечно, был недовольный, ведь ее не то что не нашли, но по факту даже не искали. Шиза тем временем пихнул Хрома в центр получившегося круга и скомандовал завязать ему глаза снова. Даже Антошку позвал, чтобы Хрому было посложнее. Хром, конечно, понял, что это – финальный тест от босса, и смирился. Размял шею, слыша, как Шиза тоже похрустывает пальцами, предупреждая:

– Т-только п-попробуй ошибиться сейчас. И я т-тебе отчикаю так, что на одну б-бабу точно больше станет. Всем тихо, Вася ищет. Тох, стой спокойно, – одернув того, Шиза скомандовал Хрому раскрутиться на месте.

Пока Хром топтался вокруг себя, стараясь не словить вертолеты, остальные участники сего перформанса радовались, свистели и хлопали в ладоши, как дети малые, но мигом заткнулись, стоило замереть. А дальше – тишина. Причем как снаружи, так и у него внутри – чуйка молчала, видать, силы он немного не рассчитал. Хлоп! Вдруг откуда-то справа прилетело снежком прямо в висок. Хром почему-то был уверен, что это Винни, только она из них может быть такой меткой, и повернулся в ту сторону, сделал к ней шаг. Второй снежок, тоже неожиданно, прилетел сзади и попал между лопаток, но мощная броня из старой шубы смягчила удар, больше похожий на комариный укус. Два следующих снежка Хром проигнорил, пытаясь настроиться, но когда его сбил пятый, хлопнувший по затылку, не выдержал:

– Я вам тут что, псина цирковая, что ли?! – и в два шага подскочил туда, где, по его смутным и очень расплывчатым ощущениям, слабо мигал зеленый огонек.

Оживившиеся было шутники снова притихли. Хром протянул руку, наткнулся на гладкую холодную кожанку. Отлично, как у Винни. За сиськи он ее, само собой, мять бы не осмелился, потому на ощупь двинулся выше, вдоль горячей кожи по линии пульса, к щетинистому подбородку и слишком острым скулам и худым щекам. Находилось все это богатство примерно на уровне лица самого Хрома или даже чуть выше. «Не Винни», – обреченно вздохнул Хром. Глаза развязывать было бессмысленно, потому он сразу обратился к напряженному Шизе, чье лицо сейчас держал в ладонях:

– Извиняй, брат. Ошибся я. Не баба ты. – Хром дружески похлопал его по щеке, добавляя: – А бабка такая… – конец фразы он озвучил уже будучи опрокинутым в горизонталь, – столетняя.

– Я… т-тебя… п-предупреждал!

Один мощный, даже не предупредительный, а самый настоящий и больной удар в челюсть, потом два мелких тычка в брюшину, и шутить Хрому совсем перехотелось. Кое-как сорвав повязку с глаз свободной рукой – другую прижали к земле, – он увидел над собой раздраконенного Шизу, собиравшегося навалять ему по полной. Что странно, никто из шайки даже не пытался остановить его и разнять их. Решение командира – закон, тем более сейчас, когда он такой невменяемый, понял Хром, уворачиваясь от очередного удара. Только вот сам он к коням не относился и в детдомах с ними не рос. А потому, зачерпнув в ладонь побольше снега той рукой, которую еще не придавило чужим коленом, влепил Шизе холодненького прямо в перекошенную морду лица.

– Остынь-ка, братиш…

Вместо ответа Шиза зарычал, схватил Хрома за горло и стал душить. Хром пытался брыкаться, но тело сверху крепко его припечатало, а снег вокруг не давал перевернуться или ухватиться за что-то. Мушки, плясавшие в глазах, раздуло до цветных пятен, с каждой секундой в легких будто прибавлялось по кирпичу. Небо над головой покрасневшего от злости Шизы было красивое и спокойное. На темном полотне только звезды и снег – почти как в детстве, среди елок. Дышать тяжело, в голове вата. Почти на той самой грани, но еще здесь… Сквозь черную пелену Хром вдруг уловил кое-что чужое, из другой головы, не своей, а той, что возвышалась над ним, тряся дебильной стрижкой. Всего одно имя. А потом сознание начало угасать. «Кабзда», – успел только подумать Хром как раз в тот момент, когда Шиза дернулся, потом резко повернулся и что-то прокричал обеспокоенным «зрителям».

– Ты неправильно играешь, нельзя ссориться по-настоящему! – раздалось оттуда. – Можно только по-игрушечному, ты же сам говорил!

Мимо них в воздухе промелькнуло желтое пятно. Хват дылдовских ладоней на шее Хрома сразу ослаб, а потом совсем исчез, и вместе с этим исчезли все остальные ощущения.

* * *

– Ты как, Белоснежка?

Хром обнаружил себя на диване перед огромным теликом, все еще в шубе и валенках, а рядом суетились Бабай и Толян. Леший тоже появился, притащил с кухни воды. Дипломат сидел в кресле напротив, весь в смартфоне, делая вид, что не при делах. Винни, Шизы и их подопечного нигде видно не было, хотя негромкий бубнеж со второго этажа почему-то подсказывал, что их сегодня можно не ждать.

– А как у Шизы бабку звали? Ольга Владимировна?

Толян помотал головой:

– Баб Маша вроде бы. Она чудная была на голову, понимаешь, поэтому Шиза тут почти не рос, у него как батю с мамкой порешали, так и все, он в систему попал. Батя красава, домик на свою мамку записал, хоть чё-то Шизе от него потом перепало.

– Помимо отбитости, – фыркнул Дипломат.

– А Ольга тогда кто, получается? Мамка? Сестра?

– Нету таких, – пожал плечами Бабай. – Тебя, дядь, Шиза неплохо приложил. Ты ему как снегом в лицо зарядил, я думал, все, всю ночь под елкой копать будем. Порнушку во сне поглядеть успел? Норм там баба хоть была? Толяну вот очень интересно.

Все заржали, и Хром подрасслабился, ничего отвечать не стал. День выдался еще тяжелее, чем два предыдущих, и до ночи он кемарил на диване перед экраном, пока остальные смотрели свои сериалы. Бабай в каждом остром моменте трепыхался, тыча его локтем – «Ток сейчас не спойлери!» – а Дипломат отпускал едкие комментарии, пока Леший с Толяном, посасывая пиво, увлеченно поглощали чипсы из большого салатника.

Хрому казалось, будто его закинуло в детство на машине времени, и он остался с ночевкой у одноклассника. Правда, этот самый «одноклассник», как и в детстве, после парочки таких же вот фокусов еще целые сутки старательно Хрома избегал и даже вовсе делал вид, что тот – предмет мебели. Винни тоже излишнего внимания не выказывала, но в конце концов оставила свой контакт, чтобы Хром потом помог ей с ее личным вопросом, когда следующим вечером Шиза все-таки соизволил снизойти до диалога.

– П-пакуйся, Вася. Отчаливаешь, – махнул он зажатыми в кулаке ключами от тачки. – Остальные с-сидят как сидели. Я его сам п-повезу.

Толян издал звук, полный разочарования. Бабай важничал и, напустив суровости, только понимающе пожал руку. Дипломата в тот момент в помещении не было, как и Лешего с Антоном, но тот вроде бы из своей комнаты вообще выходил только по праздникам.

– Бывай, – кивнул Бабай на прощание, когда Хрома усадили на заднее сиденье начищенной до блеска красненькой «Камри» и снова перекрыли обзор, на сей раз более цивильно, почти как в «прятках», завязав глаза шарфом.

– Дернешься – расши-шибемся, – предупредил Шиза.

– Не расшибемся, – заверил Хром.

– П-потому что не д-дернешься, – отозвался тот ехидно, продемонстрировав рукоятку ствола в левом кармане. Натянул Хрому шарф на глаза поплотнее, а затем сел за руль и запустил стартер. Туда бы Хром быстро все равно не дотянулся, да и не стал бы. Его же и так на личном такси домой везут, зачем лишний раз суету наводить.

Некоторое время они ехали в тишине, только Шиза в какой-то момент начал негромко мурлыкать под нос мелодию, и Хром, улавливая что-то смутно знакомое, расслышал:

Две черные розы – эмблемы печали
В день встречи последней тебе я принес.
И полны предчувствий, мы оба молчали,
И плакать хотелось, и не было слез[9].

Что забавно, напевал он, совсем не заикаясь. Из-за того, что Шиза ни хрена не читался, Хром не знал, чего ожидать, и в какой-то момент подумал, что тот везет его совсем не в родные пенаты, а в поля, где даже глушитель к пушке не потребуется.

– Это бабки твоей песня? – подал голос Хром сам не понимая зачем. Нервяк унять, наверное.

– Не-а. Не у-у-угадал, Вася.

– Ольги?

От неожиданности, когда Шиза резко вдарил по тормозам и их едва не занесло в сугробы, Хром завалился вперед, аккурат между сидений, вовремя ухватившись за спинки кресел. Стянул шарф, отмечая, что они сейчас где-то на обочине объездной между районами, – походу, через Лысую поехали, чтобы в городе перед дэпсами не светиться, – а в лоб ему уткнулось дуло того самого ствола. Вокруг глубокий вечер, почти тьма. И ни единого фонаря или сооружения, только где-то вдалеке горели огни новостроек.

– Вылезай, – скомандовал Шиза и разблокировал двери.

Хром вышел в снег, почти скатился в кювет, вытащил из кармана барской шубы пачку, на которую ему тоже расщедрились пацаны, и закурил, не поворачиваясь. Даже без своего провидения он понимал, что вариантов два: либо Шиза вдавит ногой педаль, либо пальцем – курок. Потому удивился, когда водительская дверь хлопнула следом, и тот, путаясь своими дылдовскими ногами в глубоком снегу, дошагал до Хрома и тоже достал сиги.

– «Бей первым», я запомнил, – мрачно произнес Хром. – То-то же я расслабился.

– А ты не боись, Вася. Ты мне сначала п-п-поясни за Ольгу, а там п-посмотрим.

Теперь Хром развернулся к нему целиком и смерил долгим изучающим взглядом. И снова ничего. Муть какая-то, почти та же, что и у Шахтерского воротилы, которым Шиза изначально интересовался.

– Ты не читаешься, – Хром пожал плечами, затягиваясь. Хотелось для начала хотя бы докурить, а потом уже что-то выяснять.

– А п-про Ольгу откуда взял?

– Голоса нашептали, – хмыкнул Хром.

Шиза тоже вдруг заулыбался, так неестественно, словно у него лицевой нерв защемило. Рот растянулся от уха до уха, зубы зловеще заблестели в свете фар, но глаза не смеялись. Глаза были холодные. Подняв руку, Шиза направил пистолет на Хрома снова.

– Н-н-неправильно! П-попробуй еще раз.

– А ты п-п-попробуй хоть раз по-нормальному спроси, – не удержался Хром. Этот придурок, размахивающий пушкой направо и налево, его почти довел. Надоело, задолбало все, хотелось уже в этих бесконечных вопросах поставить точку и разойтись. Он шагнул Шизе навстречу так, что дуло уперлось в грудь, прямо в надпись «Барби» под распахнутой шубой. – Ты понты резать заканчивай, на губах еще не обсохло, чтоб меня, как шестерок своих, гонять. По-человечески просить умеешь? «Помоги, Хром, по возможности, сделай доброе дело». И тогда я бы тебе ответил, что Шахтер этот ваш, со своим крестным отцом, таким же мутным, как и ты, два мудилы. Что я с ними дел не веду, но пару раз Шахтер приходил, за кадастровые свои вопросики узнавал. Про какую-то шкатулку еще спрашивал, но ты мне бы не поверил, да? Что дай ты мне личную вещь чью-то, я тебе многое скажу. Что Ольга твоя – мертвая баба, то ли старуха, то ли молодуха, – одна фигня, непонятно. Жить тебе не дает, присосалась, как пиявка. У вас вся шайка таких поврежденных, но у тебя, видать, случай совсем особый, уникум ты наш. А ты чё? В морду с ходу и по почкам. Ни понятий, ни уважения, чё я тебя тут как училка отчитываю. Взрослый мужик, а мозгов как у рыбки. Антошка и то мудрее вас всех, вместе взятых, клоуны, блин.

Шиза слушал эту тираду с отсутствующим выражением лица, «словно о стенку горох», как любила говорить Хромова бабка. Потом, не убирая ствола, схватил Хрома за ворот шубы и дернул еще ближе, словно собирался двинуть коленом в живот. Но вместо этого одним борзым, резким движением зачерпнул горсть снега и пихнул ему за шиворот. Хром решил никак это не комментировать – мало ли, что психи с пушками в руке еще могут выкинуть, – только по телу вдруг побежали мурашки от холодного и мокрого. Шиза тем временем был, видать, рад до жопы – залыбился, как ненормальный, одновременно засовывая что-то в его карман:

– Это т-тебе ответочка п-пиявки, Вася. З-заеду на неделе. Увидь-димся, жди.

Когда он сел обратно в тачку и дал по газам, Хром не знал, что думать. Такой неожиданный человек в его жизни был впервые – непредсказуемость и «непрозрачность» и пугали, и почему-то даже бодрили. Он снова почувствовал себя живым, зашагал на огни вдалеке веселее. В кармане он нащупал свои ключи и пару купюр, что, конечно, порадовало. И почти наверняка знал, что они еще свидятся, хотя Шиза к нему в хату не приедет. Вот только не это печалило, а совсем другое: следующая встреча случится при очень-очень плохих обстоятельствах.

Ольга

В музыкальные комнаты Дома пионеров Ольга бегала тайком – отец не одобрял. Ему она отчитывалась только за ведение кружка юных натуралистов. Когда он уехал в очередную экспедицию, Ольга поначалу даже обрадовалась: будет ему потом, о чем говорить, а ей – слушать, но скоро затосковала. Отвлекали работа учительницей на вечерних классах, детские кружки и ухажер Колька, над которым все подружки подшучивали, мол, Олька и Колька, вот смеху-то на свадьбе будет! Иногда в выходной день они прогуливались от института до универмага, как бы невзначай, и Колька говорил:

– А хочешь, пойдем и прямо сейчас тебе жемчугов в бусах, фаты…

Ему премию на заводе выписывали. «Перевыполнение – честь!» Он этим очень гордился, и Ольга тоже им гордилась.

– Вот еще! Бусы, – отмахивалась она. – Надену я их раз, а потом что? Мещанство это. Советскому человеку бусы ни к чему.

Ольга вспоминала привезенные отцом минералы натуральных форм, которые нравились ей намного больше искусственно обточенных. Там, внутри, жили легенды, тайны и открытия, рассказами о которых Ольга потом делилась с пионерами, мечтавшими о покорении новых высот и освоении диких земель. Это трогало ту часть ее души, которая все-таки любила дело отца. Владимир Афанасьевич Верховенский к своим еще не почтенным годам уже имел орден Ленина, трудился на благо родине, а потому Ольга совсем не обижалась, что он зачастую оказывался в отъезде даже в день ее рождения. Она знала, что отец обязательно привезет ей то, чего нет ни у кого больше, и ценность предметов не измерить в рублях и копейках – ведь это означало, что, даже будучи начальником экспедиции, он ни на минуту о ней не забывал.

Колька тоже любовь свою проявлял ежеминутно, и Ольга принимала ее с покорной благодарностью.

– Так к глазам же, Оленька, – улыбался он, крепко целуя ее сначала в одну бровь, потом в другую.

В губы они еще не целовались. От Кольки пахло махоркой и машинным маслом, но целоваться от этого Ольге меньше не хотелось, даже наоборот – и оттого еще сильнее она переживала, боясь показаться то слишком доступной, то слишком черствой. Она вообще считала себя довольно склонной ко всякой романтике, но сама же эту черту в себе и порицала. А вот Колька будто специально подначивал – то цветочки дарил, ее любимые ландыши, то в городской сад зазывал на танцы. Узнав, что отец ее снова в отъезде, совсем осмелел, у дома караулил, у института. Она стеснялась такой стремительности, поэтому все больше пропадала в занятиях – совсем терялась от новых чувств, хотя с детства любила и умела верховодить над остальными. Ведь в школьные годы громче всех кричала: «По коням!» – изображая, конечно же, своего отца-кавалериста, выступавшего против белых еще до нее самой, до мамы, до Таймыра. А теперь, глядите-ка, отец – научный сотрудник, с портфелем, в пальто. И Ольга с возрастом преобразилась: драные штаны и палки-шашки сменились ситцевыми платьями, приключения во дворах и разбитые коленки – романтикой в девичьей голове, дворовая беготня с мальчишками – приличными исследовательскими кружками, музицированиями. Правда, сама Ольга не пела, а вот Лидка, ее бойкая товарка по вечерним классам, которая вела музыкальный кружок в бывшем доме купцов Ворониных, отданном под нужды пионерии, голосила только так. И Орлову, и «Утомленное солнце» Михайлова, и даже Вертинского выдавала особенно хорошо.

Из-за приставучего Кольки телеграмму от отца она получила не сразу – почтарь ругался, что два раза к ее дому ходил и только на третий застал, гулящую.

– Молодежь пошла! – махнул он рукой, пока Ольга расписывалась на маленькой бумажке за вручение.

Ей не терпелось скорее узнать вести от отца и прочесть обещание, что он вернется как можно скорее. Однако в письме мелким бледным текстом значилось: «Задерживаюсь сентября места неприветливые уверены полном нашем успехе обнимаю крепко папа». Ольга, смахнув слезу, только вздохнула: участникам экспедиции передавать важные сведения бытовыми телеграммами запрещалось, врагами народа и не за такое обвиняли, но отец ее был человеком чести и долга, а потому Ольга в нем ни минуты не сомневалась, и однажды в начале ноября, под самую демонстрацию, вместо привычного уже Колькиного стука в дверь раздался другой.

Отец стоял на пороге, в клеклой от дождя шляпе, и Ольга, не помня себя от радости, бросилась ему на шею, прямо на поредевший каракулевый воротник пальто.

– Папочка родной, Владимир Афанасьевич! Вы вернулись!

Лицо у того было мокрое, как и одежда, но взгляд теплый, ласковый. Ольга помогла снять мокрое, натопила пожарче печь, вскипятила чаю, подала свежеиспеченных пирожков. Счастье, теперь до весны отец никуда не уедет, побудет в родном городе. Если только в Ленинград или в Москву командируют, но это мелочи, недалеко. Не Таймыр.

– Вот вы и дома, – Ольга улыбнулась, взяла отца за шершавую руку, погладила натруженные в походах, огрубевшие пальцы. Теперь трудно было представить, что он научный сотрудник, а не какой-нибудь политзаключенный. Ольга все гладила и гладила его ладони, а потом вздохнула: – Почаще бы вы так. А то совсем скоро чужими станем, я замуж выйду.

– Полноте, Оленька. Я же не тунеядец, я, пока могу, наше дело не брошу. Тебе еще со мной, старым, потом возиться. А ну-ка!

Он расстегнул портфель и выудил оттуда небольшую белую шкатулку с резными боками и узорчатой крышкой.

– Это что же, минерал? – Ольга, конечно, как дочь геолога, могла без сомнений отличить кость от камня, но от эмоций совсем растерялась и, поняв, какую ерунду спросила, кажется, даже покраснела.

– Не минерал, доченька, – снисходительно поправил отец. – Костяное искусство нганасан, Пал Анатолич мне целый курс этнографических лекций о них прочитал, за столько дней-то на ледоколе, а потом и паровозе! А ты открой, открой.

– На ледоколе! – ахнула Ольга, прижав руки к щекам, а отец тем временем положил шкатулку ей на колени. Она сняла круглую резную крышку и снова ахнула: камень, лежавший внутри, не был похож ни на один из уже имевшихся. Вот только не радость теперь тронула ее сердце, а лютый, почти первобытный страх. Что-то с камнем было не так, но сказать об этом отцу, конечно же, она не могла. На мгновение даже показалось, словно камень блеснул кровавыми каплями, но то были лишь игра света и Ольгино воображение. От камня веяло холодным и чужим, опасным, и исследовать его не хотелось совершенно, будто, взяв в руки, Ольга могла им пораниться. Проглотив горький ком, она улыбнулась через силу и скрепя сердце поблагодарила за чудесный подарок.

Отец остался доволен: все трогал причудливый образец, сам вертел в руках так и сяк, обращая ее внимание на то, как переливчатая поверхность нагревается от пальцев, словно живая. Ольга тоже старательно любовалась камнем, но трогать побаивалась. Как только отец согрелся и вытянул уставшие с дороги ноги, она шкатулку закрыла и отодвинула подальше. Тот камень ей казался таким же неприветливым и безжизненным, словно обугленным куском плоти, – как и горы, о которых принялся рассказывать отец.

Потом они еще долго говорили, почти до рассвета. Отец пугал чудными историями о пропавшей мертвой шаманке, о гибели шахтеров, о том, как оставшиеся члены экспедиции пешком добрались до метеостанции, затем на упряжках – до устья Енисея, а оттуда – по воде прямиком до Соловков. В каждом пункте он задерживался, строчил отчеты, доносы, отправлял телеграммы, и дорога заняла едва ли не столько же, сколько и сам поход. И вот наконец вернулся, когда дело уже неумолимо двигалось к зиме.

– И камешек привез, и тебя повидал, – улыбался он так широко, что лицо его пошло крупными морщинами на щеках. – Пал Анатолич меня отговорить пытался, но это же такой образчик! Да так, что рассорились мы с ним в пути.

– Как же так, – вздохнула Ольга. – А ваши труды, писательство?

Отец негромко выругался:

– Во взглядах разошлись, так что, Оленька, не видать нам общей книги. Сам напишу, и без него. Он, видите ли, вдруг против всяких разработок сделался, уперся как баран, – нет, и все тут, нельзя там копать больше.

– А вы что?

– А я считаю, – он вдруг блеснул слишком жадным взглядом, – копать нужно. И глубже, и больше, нганасан этих согнать, чтоб трудились на нужное дело, промышленность развивали. А этот курий выродок даже камень, безделушку твою, отобрать вздумал!

– Так отдали б, – махнула рукой Ольга. Она, конечно, дорожила подарками отца, но не ценой его научных связей.

– С ума сошла?! Да я Пал Анатолича едва комиссарам не сдал! Тундры и туземцы ему, видите ли, важнее целой страны. И камень этот, сувенир на долгую память об отце тебе, из самого сердца Бырранги. А давай, доченька, тебе его на шею? Мастера спросим какого… Чтобы носила и не снимала. Чтобы он всегда с тобой был. На веки вечные.

Он вдруг зашамкал челюстью и уставился на Ольгу бездумно, так что ей стало не по себе. Она поспешно отвернулась, почувствовав себя еще более одинокой, чем без него. Лишь Колька, пропахший махоркой, вспомнился ей, и захотелось приникнуть к его плечу и успокоить разгулявшиеся нервы.

– Папа, идите лучше спать, вы, как видно, устали с поезда.

– И то верно, устал, – закряхтел отец.

Только когда он поднялся из-за стола и, сгорбившись, направился за свою перегородку, Ольга вдруг с ужасом заметила, что за одно лето он словно состарился на дюжину лет. Шкатулку она не трогала до самого утра, но так и не смогла сомкнуть глаз, а на рассвете чуть было не выбросила подарок отца в Волгу, но вовремя одумалась. И сразу решилась.

– Оленька… – Колька спросонья выглядел растерянным и милым. – Ты чего удумала в такую рань, чудная моя?

Ольга, шагнув в полумрак коридора его общежития, протянула костяную шкатулку с камнем внутри:

– Помоги, Коленька. Пусть это у тебя побудет.

– Неужто буржуйское добро? – хохотнул тот, и Ольга на него шикнула, приложив палец к губам.

– Там внутри минерал. Но ты его не трогай, под половицами спрячь или там, где не найдут, ладно? Только обещай!

– Все, что угодно, душа моя ненаглядная! – Колька, краснея, сложил губы трубочкой для поцелуя, и Ольге пришлось, тоже, вероятно, красной от смущения и волнения, подставить сначала одну щеку, потом другую, а потом и губы. Первый поцелуй, и в дверях! Кто бы мог подумать! Но долго миловаться не получилось: Колькины соседи по коммунальной квартире постепенно просыпались, баб Паша уже шуршала веником в коридоре по пути на кухню, где шумел примус, Колька смеялся, пряча шкатулку за пазуху, а Ольга почему-то не чувствовала облегчения и радости, на сердце у нее было по-прежнему неспокойно и тяжело.

Шиза

«Ольга твоя – мертвая баба, то ли старуха, то ли молодуха, – одна фигня, непонятно. Жить тебе не дает, присосалась как пиявка».

Шиза усмехнулся своему отражению – похоже, впервые за очень долгое время он в ту минуту реально зассал. За очень долгое – это примерно лет за семнадцать, с тех пор, как в восемь заработал заикание, увидев нечто плохое в подвале детдома. Плохое – это примерно в сто раз хуже, чем когда, еще до детдома, насаживал лягушек на палки и опускал Муркиных котят в таз с водой. Бабушка за ним плохо следила, а потом папа с мамой умерли, и Шизу привезли в разваливающийся, пропахший старой масляной краской клоповник со скрипучими железными койками. «Инкубатор». Там он познакомился с Бесом, Винни и остальными. Там его, мелкого, другие дети заставили ночью лезть в подвал, пока воспитатели их не спалили. «Чё, зассал?» – спросил Бес, противно, как шакал, ухмыляясь. Шиза дрейфлом никогда не был и полез. И то плохое, что нашел в старых катакомбах, ему совсем не понравилось, мягко говоря. Правда, после подвала и Бес с остальными его зауважали, и котят топить как-то перехотелось.

Шиза долго не мог связать одно с другим, пока не понял однажды, что именно с той ночи в его жизни вместе с заиканием появилась и Оля. Никто про Олю не знал, это был их с Шизой большой-большой секрет. Оля была добрая, понимающая, Оля его слушала, как могла, и заботилась о нем, как о себе самой.

– Т-так что сам ты п-п-пиявка, Вася, – оскалился он в зеркало.

Вообще-то, только благодаря Оле он все еще более-менее дружил с головой. И с остальными частями тела – вот сейчас по ее наставлению щедро намазывал себе харю какой-то корейской фигней. Винни как-то спалила баночку – ванная тут у них была одна на этаж, прямо как в детдоме, – и многозначительно покачала головой, иронично скривив губехи. Даже тогда Шиза не пересрался. Главное, что кружевные труханы не спалила, и на том спасибо, потому что когда он лично первый раз обнаружил их на себе после одного из Олиных «приходов», то реально поначалу подумал, что это детские приколы давно минувших дней, и чуть было не пошел разбираться с Бабаем. Только тот подобные шуточки проворачивать любил и сам же над ними потом ржал.

Но теперь Шиза все время нервничал, когда думал о долбаном белобрысом колдуне. Каким таким образом, с какой такой стати, какого такого хрена, спрашивается?! Еще и сам же спасовал перед ним, как девчонка. Даже у Винни яйца потяжелее, чем то желе, что тем вечером наблюдалось у Шизы в штанах. Он должен был успокоиться, но хрена там лысого он был спокоен. В итоге прямо на трассе оставил Василия Блаженного топать до дома пятнадцать кэ-мэ пешком и той же ночью поехал в зал к Рафику. Там всегда торчал кто-то из парней, и можно было мудохаться хоть круглосуточно, пока не сдохнешь, так что домой Шиза вернулся только через сутки, позволив себе на двадцать четыре часа отвлечься от происходящего треша. Остальные в доме, само собой, не обрадовались, ведь Шиза велел им затихариться, а сам… Дрался, бухал, потом драл кого-то, снова дрался и бухал до следующей ночи, пока все дерьмо из него не вышло. Но их разрешения и не спрашивалось. Не то чтобы Шиза был равнее остальных, но каждый в семье знал, что ему необходимо где-то вызвериться, иначе под раздачу попадут сами. А Шиза своих тем более обижать не хотел. Но мог.

– П-прости, Оль, – вздохнул он, легонько похлопав себя по подбитым скулам. Синячеллы теперь будут, точно как у архимага Васи, если не краше. Оля, конечно, не обрадуется, если вдруг в ближайшее время сама надумает «прийти», и Шиза на всякий случай оставил на тумбе – нет, не ландышей, какие ландыши зимой? – похожих на подснежники, неведомых белых цветуечков, купленных в «Моем букете». Пар Шиза выпустил, а значит, новый день обещал быть чудесным.

В столовой вяло терлись Леший и расстроенный Толян, Винни гоняла лопаткой по сковороде замороженные блины в трубочках. Следы побоев на мордальнике Шизы первые двое понимающе проигнорировали, но Винни, само собой, не удержалась от комментария:

– А Вася у нас еще та недотрога.

– А т-ты у нас та еще п-приколистка.

– Ну, я хотя бы не лезу к мужикам на первом же свидании, – пожала плечами Винни. Толян и Леший молча подавились смехом, и Шиза повернулся в их сторону:

– А вы чё лыбитесь, у-у-утырки? С-смешно вам чё?

– Ничё, – потупился Леший.

– Это нервное просто, – виновато добавил Толян.

Винни махнула рукой с выражением лица, говорившим: «Забей!» – и Шиза не стал заморачиваться. Нужно сосредоточиться на более важных вещах. Пока Винни грела очень поздний завтрак, а Толян уныло обзванивал гаражи, выяснял, что по заказам, где какие руки нужны, куда токаря, кому дизелиста, Шиза молча пил свой черный кофе и обдумывал, что делать дальше. Стоит ли теперь реально доверить свои секретики и проблемки Шаман Кингу или сначала с Олей посоветоваться? Она и так осталась далеко не в восторге оттого, что в старом подвале у них пару дней назад ночевал гость. Оля вообще подвалы не любила, как, собственно, и сам Шиза. Но других вариков не нашлось, Шизе пришлось взять Василия с собой в дом и срочно вызвать Олю – только она одна могла справиться с истерикой Антона, который первым нашел тело Кирюхи. Антон, Винни и остальные навещали того раз в месяц и всеми силами пытались вернуть в реал, как когда-то Бабая, но Кирюха плотно сидел на «витаминах», иногда даже не жрал по нескольку дней. Так было почти со всеми, кто после выпуска оказывался или на улице, или на нарах, и они старались им помогать, как получалось. Однако главная проблема состояла в том, что к солям, клею и прочей дури добавился еще и убийственный свинец. Таких пациентов на самом деле было намного больше двух, о чем знали только Шиза и Дипломат. Даже Винни, легкомысленно пританцовывавшая сейчас у плиты, не в курсах. День выдался замечательный – мороз и солнце, ослепительно сверкающий предновогодний снег за окном, и Шизе совсем не хотелось портить это терками о плохом. Тем более Винни после новости о Бесе пока не отошла, тот же был ее пацаном в детдоме, еще до срока. А его вообще самым первым убрали. Потом еще троих, потом Кирюху. Так что вариантов, с кем перетереть планы, оставалось два: Оля или Дипломат.

– Д-дипломат где?

– А ты блины что, жрать не собираешься? Тебе ж готовлю. Выкинешь – сам себя в угол поставишь, что ли, – цокнула Винни, которая капец как не любила, когда кто-то пренебрегал ее стараниями. – Дип, по ходу, в своем командном центре чё-то мутит.

Шиза залил в себя остатки кофе и направился в ту часть дома, где обитал Дипломат. Комнатой его конуру назвать можно было с большим допущением – скорее генштабом или, на крайняк, офисом: вся стена сверху донизу укомплектована книжками и справочниками, так что, если в доме сломался бы котел, смерть от переохлаждения им точно бы не грозила. Окно у него было вечно занавешено блэкаутом – пережиток того прошлого, в котором у казенных учреждений нет лишних денег даже на нормальные шторы для спален. Вдоль стены напротив книг стоял длиннющий стол с тремя мониторами, а сам Дипломат, сидевший за ним с вечера, судя по количеству пустых стаканчиков из-под кофе, помимо всего прочего, еще и в смартфон успевал глядеть. Шиза вошел без стука и предупреждения, потому что знал: тот, в отличие от остальных, ничем таким не занимался и даже на порнушку не передергивал, а значит, можно не церемониться.

– М-м-м? – Дипломат поднял опухшие глаза от экранов, только когда его стукнули в плечо. – А чё, скока?..

– П-по-почти три.

– Дня, что ли?

– Нет, блин, в-вечера.

– А блонди?

– Отчалил еще п-позавчера. Подлечится, я его потом сам н-найду. Н-ну, нарыл чё?

Дипломат с отвратительно скрипучим звуком потер глаза и откинулся на спинку компьютерного кресла.

– Я так и д-д-думал.

– Да я тебе говорил, надо Санычу коньяк нормальный подогнать, он с пузырем через завхоза к дирику в рабочий комп пролезет.

– Ты д-дебил? Он к-комп только по т-телику видел. А к-коньяк п-последний раз лет д-д-двадцать в руках держал, к-когда они еще не т-тряслись.

– Короче, – прервал его Дипломат, поморщившись, – у нас нет ничё на этого лухари спонсора и его донаты инкубатору, только долбаный Шахтер.

Шиза промолчал. Примерно с месяц назад Сан Саныч, который теперь хоть и был глубоко на пенсии и алкашке и числился в новом инкубаторе уже сторожем, а не завхозом, стуканул ему по старой дружбе, что некий человечек там про них всех выспрашивает. Конкретно – про его отряд. Сам кент по важности от них мало чем отличался, даром что не местный. Но и не такого масштаба, чтобы быть в городе сильно на слуху. Погоняло Шахтер. Вел такой же мелкий бизнес, как и у коней, только по строительному подряду, – Дипломат подсуетился, навел справки – и скоро вообще вышел на некоего до хрена богатого инкогнито, решившего нехило так потратиться на благотворительность ради списка пацанов их года выпуска. А потом понеслось… Пятеро за месяц, не считая Беса и Кирюхи, и все одного с Шизой года. Когда доберутся до него самого, Дипломата и Антона – даже не вариант думать, нужно что-то решать уже прямо сейчас. Остальные были младше, но их это тоже касалось, вон, даже железную обычно Винни – и ту сильно перетряхнуло от увиденного. Ментам, само собой, до таких жмуров дела не было – кому вообще они нужны, «беспризорники»? Списали на бытовое, и все. Ни Шизу, ни Винни, ни того же Дипломата на допрос вон даже ни разу не пригласили. К моменту, когда они с Антоном нашли Кирюху, тот уже несколько дней как скопытился. Ментов не вызывали – этим еще не хватало Тоху доставать. Шиза наскоро стер отпечатки, оставив все как было. Дом, в котором обитал Киря, и так аварийный, и пацану уже все равно не поможешь. Прочих выпускников, кто в отличие от них стоял на учете, ходил к ментам отмечаться или гулял на воле с волчьим билетом, найти – как два пальца, а у коней, кроме Бабая, на приводах засветиться еще не успевших, пока имелась фора. Шиза вдруг снова вспомнил ту ночь на трассе и Шаман Кинга в своей шубе, и его осенило:

– П-пробей батю Шахтера, наш В-василий позавчера сказал м-м-мне, «со своим к-крестным а-а-атцом два му-у-удилы».

Дипломат закопался в Сети и уже через пару минут выдал:

– Ни хера. Ни сыновей, ни отцов. Один как сыч.

– Дед? Д-дядя? П-п-пахан какой-нибудь у него должен же б-быть.

Дипломат застучал по клавишам активнее, открывая окна браузера от одноклассников и инсты до реестра предпринимателей, проверял какие-то номера, в чем Шиза мало что понимал, что-то сравнивал, потом резко остановился, подпалил сижку и снова устало откинулся на спинку стула.

– Какой-то Шибанов И. С. Он там чаще всего заказчиком выступает. Пять объектов за два года Шахтер ему отгрохал.

– Вася нам тогда про з-земельные купли-п-продажи заливал. Так, па-а-алучается, этот к… кент пахану своему шестерит, Шибанову И. С.?

– Походу, так.

– И чё за объекты? – Шиза задумчиво крутил пачку в руках.

Дипломат зачитал адреса: все разбросаны по городу, один даже в Волжском, ничего чересчур странного. Но за последний адрес, где еще велось строительство, мозг у Шизы зацепился сразу.

– Ну-ка, глянь, чё у н-него в собственности на Ог-гарева?

Дипломат теперь тоже узнал этот адрес, да его сложно было не узнать, когда почти полжизни там провел, пока воспитанников наконец не переселили подальше от центра и глаз администрации в новый, спецом отстроенный дом в пригороде.

– Вот же сука этот Шибанов И. С., – тихо прошипел тот, и Шиза захрустел костяшками. Кажется, они что-то нащупали, аллилуйя.

– Так. И г-где его п-поймать можно?

– Пару звоночков сделаю, – задумчиво произнес Дипломат, снова уткнувшись в телефон.

Шиза хотел было дождаться уже конкретной инфы, адреса или хотя бы района, где искать большого дядю, но в двери просунулся бодрый Антоша.

– А что вы тут делаете? Давайте все вместе поедим блины.

– Щас, дорешаем вопросики, – сказал Шиза, но Антон заныл в своей обычной манере, и пришлось идти с ним обратно на кухню, оставив Дипломата разруливать обещанное. То, что он спустя три дня сам спустился к завтраку, о многом говорило, и Шизе очень хотелось надеяться, что Антон в порядке.

– Мне с мясом! – заявил Антон, берясь двумя руками за тарелку из синего фарфора, – ел он только из нее. – Максимке с творогом! Он, который сегодня, любит с творогом!

– Я так и хотела, – Винни шлепнула лопаткой по поджаренному блину и поддела его снизу, перекладывая из глубокой миски на Антошину тарелку.

Кроме него Шизу никто по имени не называл, все привыкли к тем именам, какими пользовались с детства, да и вообще Антону разрешалось и прощалось больше, чем остальным, и совсем не из жалости – его и сейчас считали самым мелким, хоть и не самым младшим, но самым добрым в семье, потому самым уязвимым. А ведь было время, когда тот первым делился с Шизой спертыми из стола воспиталки конфетами, а потом, через несколько лет, именно он организовал план-кабан с похищением новогодних подарков: от редкого в те годы спонсора в середине декабря привезли целую машину красивых картонных коробок. Большую часть спрятали на складе, а то, что не влезло, вперли на стеллажи рядом с кухней – по мнению взрослых, это было надежное место. Во-первых, надо быть совсем наглым и безбашенным, чтоб таскать конфеты из-под носа злых теток с кухни. Во-вторых, и на стуле никто бы не достал до верха казенных стеллажей. Но только не Антон, который придумал схему по извлечению конфет из коробок без вреда для здоровья, и потому самый тощий на тот момент из всех, а это был Шиза, влез на шею самому высокому, а это была Винни, – тогда еще толстая, а потом, конечно, ее все переросли, – снимал коробки концом металлической вешалки за картонные ручки и подавал Бабаю. Бес, как самый главный, стоял на шухере и следил за процессом.

За вечер совершилось много таких заходов и из каждой коробки исчезло по десятку конфет – и не палевно, и в результате получился крупный навар. Чуть позже Бабай, бывший в их шайке на два года младше, но уже сообразительнее многих, пока Винни отвлекала воспиталок напускной истерикой, спер из ящика на кухне немного мандаринов, которые ждали своего часа появиться на столах через несколько дней, когда приедет проверка. В целом проверку детдомовцы скорее любили, чем нет – в те дни мяса давали больше и даже банан с йогуртом перепадали к обеду. В общем, тогда, в тот вечер с конфетами и мандаринами, Шиза впервые понял, что они – самая настоящая семья, к которой спустя время добавились Толян, Дипломат и Леший.

– А этот – идет или нет? – Винни села за стол, кивнув в сторону комнаты Дипломата, и бросила в Лешего салфетками, намекая, что есть руками жирнющие блины и пачкать скатерть ни хера не по этикету.

– Идет, – сказал Шиза и повернулся к Антону, который сидел как школьник за партой, сложив руки. – Антох, ты чё?

– Надо чтоб все, – ответил тот упрямо, – как в мандариновый день. Пока не все – не буду.

В эти, откровенно говоря, херовые дни все были готовы исполнять его капризы, хотя обычно никто такой покладистостью не отличался. Леший со вздохом положил половину блина обратно на тарелку. Шиза собирался встать, чтоб снова идти за Дипломатом, – пожрут они сегодня нормально или чё? – но Антон сам встал раньше и умотал, размахивая руками. Шиза ждал, что они вернутся вместе, но прошло минут пятнадцать, а их все не было. Поэтому он снова, несмотря на цоканье Винни, поперся к Дипломату, уверенный, что найдет его вместе с Антоном за какой-нибудь ерундой. Однако в комнате присутствовал один Антон, самозабвенно крутящий в руках кубик Рубика. И даже успел уже собрать всю красную сторону.

– А где?.. – Шиза обвел глазами комнату.

– А? – Антон заморгал, будто только проснулся. – Ушел. Надо.

– К-куда ушел? – напрягся Шиза. – К… к плохому человеку?

Антон втянул голову в плечи и насупился:

– Не скажу. Я обещал не говорить. Нельзя говорить улицу.

– Так ты знаешь даже у-улицу, на которую он п-поехал? Антош, па-а-асмотри на меня. – Шиза сел на корточки, глядя снизу вверх и держась за подлокотники компьютерного кресла. – Это п-п-плохой человек. Если ты мне не скажешь, то у Дипа т-тоже будет ды-ды-дырочка в г-голове. Ты же не хочешь, чтобы у него б-была д-дырочка в голове? Д-да?

Антон издал звук, похожий на мычание, и завертел кубик с еще большим усердием. Если начать его допрашивать дальше, то он станет раскачиваться взад-вперед и вообще перестанет реагировать на что-то, кроме своих любимых разговоров о мощности движков летающих тачек будущего и еще какой-нибудь фигне в стиле кружка юных «выдумщиков», как их любила называть Оля. Он уже почти не реагировал, судя по глазам, и Шиза не умел с ним таким разговаривать. Никто не умел – кроме Оли.

– С-сиди тут, – приказал Шиза, как будто Антон мог куда-то уйти в таком своем состоянии, затем зашел в спальню, заперся, достал из ящика комода спрятанный под шмотками уродский флакон духов с белой пумпочкой, купленный Олей на барахолке, – «Ландыш серебристый». Почему-то она была без ума от них, а еще от песен Вертинского, которые Шиза знал наизусть тоже благодаря ей. Про кружевные трусы он старался не вспоминать.

– Да где, сука… – он шарил рукой под кроватью, пока не нашел маленький квадратный чемоданчик – внутри хранился патефон, приобретенный на все той же барахолке. Шиза щелкнул крышкой, открывая его, и взялся за ручку, чтобы завести механизм. Граммофонная пластинка осталась тут с прошлого раза.

Что вы плачете здесь, одинокая глупая деточка,
Кокаином распятая в мокрых бульварах Москвы?[10]

От искаженного, трещащего голоса ушедшей эпохи у Шизы всегда сводило скулы и чувство вкуса. Он морщился, быстро черкая записку для Оли в блокноте и оставляя его раскрытым на кровати, – на запись голосовухи или видоса времени не было, Оля так сразу в телефон посмотреть может и не догадаться, хорошо бы эта затея вообще сейчас сработала, ведь действовать нужно быстро, что Шизу очень, мягко говоря, нервировало. Придурок, сука, Дипломат, герой гребаный. Духи Шизу сейчас тоже бесили – после них он пах как институтка (так выражалась Оля), но все равно с остервенением втирал в кожу на запястьях, а после вдыхал глубоко, словно собирался нырнуть на большую глубину.

И когда вы умрете на этой скамейке, кошмарная,
Ваш сиреневый трупик окутает саваном тьма…

– Как м-меня это все зад-д-драло, – произнес Шиза, завершив манипуляции с духами, и, взявшись обеими руками за шкаф, со всей силы приложился об него лбом.

Кусок жизни, когда все покатилось к известной матери

Хром ожидаемо заболел – начал еще тем вечером, когда приперся Зарецкий, продолжил в подвале, когда перемерз, потом его дожали догонялки в шубе нараспашку и валяние с Шизой на снегу, но самый приход случился со снежного «ответа пиявки», после которого его пробрало холодом до печенок, будто от поцелуя мертвеца. Плюс ко всему – полтора километра по обочине пешком, пока не появилась попутка. Мужик на «Калине», видимо, очень хотел узнать, откуда у него такой не популярный на районе прикид, но бумажная деньга, сразу брошенная на панель перед мордой водилы, а также разукрашенное и хмурое лицо обеспечили Хрому спокойную поездку почти до самого дома. В подъезд он проскочил крадучись, боясь напороться на позднюю ворчливую бабку или собачника-соседа. Узрей они его в таком виде, утром бы знал весь двор, что Хромов из шестьдесят девятой квартиры точно сутенер, – мало что разных людей у себя принимает, так еще и ходит в розовом и леопардах.

Дома Хром, как после тяжелой пьянки, засунул все размышления и впечатления подальше: поздоровался с буфетом и ковром, потом сразу скинул шубу на диван, взял домашние шмотки и закрылся в ванной на час или больше – отмокать в горячей воде. После нее наконец нажарил картошки с размороженными в микроволновке опятами, сожрал разом всю сковородку, залил крепким сладким чаем и наболтал в стакане отдельно порошок «от соплей», которые у него лились уже не прекращая. Когда он вошел в комнату, шуба на диване не валялась, как ее бросили, а будто сидела, сложив рукава на груди.

– Ха-ха, – произнес Хром с хмурым лицом. – Очень смешная шутка, Ковер Петросяныч.

Хотя он действительно шутку оценил, буфет несколько раз подряд коротко подребезжал, имитируя смех, как в дурацких комедиях.

Сил на разговор с Богданом, от которого обнаружилась тонна пропущенных, у Хрома не было, поэтому уже в ночи он отправил ему голосовое с просьбой подменить, потому что снова не сможет выйти на смену (а он не сможет – это очевидно). Учитывая, что его начало ломать от температуры и заложило горло и нос, единственное путешествие в эти дни ему светило от койки до туалета, даже придется продукты заказывать или же жить на одной картошке. Хотя, честно говоря, в таком состоянии на это было глубоко наплевать – дотянуть бы до следующего дня. Богдан в ответ поворчал, как обычно, но согласился, и не только потому, что торчал ему смены. Хороший он мужик. Еще эсэмэснул Дядька: вроде как кто-то про него в ментовке спрашивал, но Хром решил ответить потом, не до разборок сейчас. От начальника пропущенные были тоже. Ему Хром написал, что заболел, и попросил отлежаться пару дней, чтобы не брать больничный. Тот согласился, но Хром все равно ощутил за этими словами какой-то абзац – пока смутный, но возможный почти на сто процентов. Однако сил не нашлось и на это, он упал на диван и отключился за минуту.

* * *

– Согласен, – не проговорил, а прокаркал, увидев утром на ковре смайлик с высунутым языком и глазами-крестиками, какими обычно в юморе обозначают труп. – Ощущения именно эти.

За окном валил снег, в квартире было холодно – либо Хрома так сильно морозило, что в процессе поиска шерстяных носков он аж затрясся от озноба. Еще надо было пожрать перед тем, как выпить таблетки, но мысли даже о простой яичнице нагоняли тоску, ведь сковородка была одна на все случаи жизни и сейчас лежала в раковине немытая. Махнув рукой, Хром набрал в стакан воды и уже собирался закинуть таблетки в рот, как вдруг, судя по звуку, дверцы буфета открылись. Подойдя к нему, Хром увидел стоящие на полках металлические ванночки с табличками: «Цезарь», «Оливье», «Московский», «Гнездо глухаря», «Сельдь под шубой», «Мимоза», «Граф», «Гранатовый», и еще несколько, без табличек.

– Буфетик… родненький, как же я тебя люблю. – Хром шмыгнул носом и пошел за тарелками на кухню, пока портал в холодильник кулинарного отдела супермаркета не закрылся раньше, чем он нагребет себе хавки на два дня вперед.

Вообще-то он такое не поощрял – все-таки это было самое настоящее воровство, ведь за взятое он не платил, но иногда, в подобных случаях, закрывал на выкидоны буфета глаза, потому что тот делал это от всей своей буфетной «души» и любви к Хрому.

То, что буфет может открыть портал в хранилище или поселиться в любую вещь с дверцами, к которой когда-либо прикасался «хозяин», Хром понял еще со школьных времен, когда тот перемещал его забытые шмотки из шкафчика и подкидывал мороженое в жару из Галиного круглосуточного – размокшие ценники, подписанные от руки, были только у нее. В плане заботы он напоминал бабулю, и вместе с ковром они казались семейной парой старичков, которые опекают внука и помогают ему не наделать еще большей херни. На самом деле, конечно, у домовых Хрома, вероятнее всего, не имелось ни возраста, ни пола, ни понятия «плохо-хорошо», только привязка к нему как к хозяину. Кажется, они достались ему после менингита в детстве вместе с провидением, но Хром уверен не был. Такое ощущение, будто эти вещи были с ним всегда, просто Хром, пытаясь с годами хотя бы минимально овладеть своими способностями, научился взаимодействовать с ними, как с живыми людьми. С настоящими людьми он это никогда не обсуждал и себе подобных искать даже не пытался. Один раз, поддавшись соблазну найти родственную, так сказать, душу, поехал в соседний город, где, по слухам, жил слепой колдун-ясновидец, но как только Хром с ним встретился, то разочаровался в людях едва ли не больше, чем когда узнал, от чего на самом деле погиб его отец-мент и не двинул кони он сам, будучи совсем мелким. Встреченный же «ясновидец» имел за душой столько чужих поломанных судеб и обманутых на большие деньги невинных людей, что наивный восемнадцатилетний пацан, каким тогда был Хром, не удержался и блеванул ему прямо на богато украшенную «волшебную» скатерть и большой «магический» стеклянный шар. За что был тут же избит крышующими и выдворен из квартиры ясновидца. С тех самых пор Хром решил, что даром своим – если это вообще можно было называть именно даром, а не проклятием – в корыстных целях пользоваться не будет. И вообще, старался по возможности людей избегать, иначе спустя время ловил слишком много инфы, как о той же Гале, а потому скоро привык к одиночеству и уже не нуждался в том, чтобы жить с кем-то еще. Достаточно того, что его ждали дома и скучали по нему эти двое, предметы мебели которые. Хотя в том, что они именно мебель или домовые, Хром иногда сомневался. Слишком уж ковер с буфетом самостоятельные и самодостаточные порой.

Аппетита не наблюдалось, но все равно «Гнездо глухаря» Хром слопал с большим удовольствием и чувством благодарности к буфету, который точно не даст ему помереть с голоду, потом зашлифовал еду лекарствами и через полчаса мог уже нормально соображать. То, что мозги заработали, стало ясно, когда он дополз до зеркала в ванной, чтобы побриться, и заметил бурый синяк под челюстью. Как раз в месте, куда накануне его ударил Шиза, перед тем как повалить в снег.

– За-ши-бись, – прокомментировал Хром, натягивая ворот свитера выше и отмечая, как новый синяк все равно заметно и красиво сочетается с начавшим желтеть пятном под глазом.

В своих размышлениях обо всем, что произошло в доме семейки Адамс отечественного розлива, он провел все время, пока брился. Было, конечно, странно, стремно, но потом как-то даже… неплохо. Особенно когда сидели всей компанией у телика, реально будто старые приятели. О Шизе Хром думал позже, когда ложкой болтал чай в стакане и смотрел, как за окном падает снег. Такой крупный, тяжелый, и тихо было, словно кто-то перед камином неспешно перелистывал страницы его напечатанной в толстом переплете биографии. Пожалуй, этот кусок жизни должен быть с иллюстрациями, чтобы выходило красочней, и обязательно одна такая, где Хром стоит после всего у окна, за которым падает снег, в свитере с растянутыми рукавами, кружкой чая и фингалом на лице.

На следующее утро заметно полегчало – может, в основном потому, что Хром наконец отоспался как вольный человек и опустошил половину аптечки, где хранились препараты на все случаи жизни, начиная от зеленки и заканчивая всем необходимым для первой помощи передознувшемуся. Потому что, во-первых, люди сюда приходили самые разные, а во-вторых, он сам относился к своему здоровью со всей серьезностью – хватит, мать вон в детстве за ним недоглядела, но он-то умнее теперь. Запускать ерундовую болячку до осложнений – это ведь полным затупком надо быть. И поэтому, чтобы не усугублять, весь предыдущий день Хром отфутболивал просившихся на консультацию клиентов, хотя один даже специально приехал из Камышина, – Хром только плечами пожимал.

Ближе к обеду прилетел звонок от начальника, который в двух предложениях пояснил, что Василий Хромов теперь не числится в их организации и может подойти завтра за расчетом.

– В смысле? – Хрому показалось, что он неправильно понял, потому что толком не выздоровел. – За каким расчетом? Так мне надо больничный оформлять? Мы же вроде договорились, что я отлежусь пару дней, и все. За меня же Богдан вышел.

Начальник еще раз медленно, как для умалишенного, повторил то же самое, что и раньше, и попрощался, не дождавшись ответной реакции. Сидя в непонятках, Хром еще долго смотрел на телефон, а потом набрал Богдана.

– Такие дела, брат, – вздохнул тот, щелкая зажигалкой и прикуривая. Видать, отошел подальше от машины с напарником, чтобы поговорить. – Михалыч нам утром сказал, что завтра новенький выходит. Помнишь, племянник его в прошлом месяце заходил, чмо такое мелкое? Ну вот не зря, получается, заходил. А ты как раз повод дал тебя уволить, совпало удачно прямо. Я тебе спецом говорить утром не стал, чтоб ты не приехал и не разбил Михалычу табло.

– Я никогда бы так не сделал.

С Богданом потрещали о насущном еще недолго, потом тот отлучился по делу, и Хром в одиночестве, если не считать ковра и буфета, поминал начальника недобрым словом. Как только в жизни появился Шиза со своей командой, все покатилось к известной матери: Хрома неоднократно приложили ни за что – лицо болело до сих пор, он заболел, потерял работу. Что дальше делать и что ждало впереди – неизвестно. Вернее, ждала еще большая жопа, однозначно, – он это знал и без ковра, однако готов не был.

Оставив расчет со своей конторой на потом – благо копейка пока в кармане имелась, а новое место по своей специализации он долго искать не будет, – Хром решил еще хотя бы пару дней поваляться, однако в действительности впервые отдыхал за долгие месяцы и теперь нехило так себя чувствовал на харчах от буфета, который чуть позже с барского плеча докинул ему палку копченой колбасы к чаю. Хром не стал его ругать и за это, но напомнил, что только потому, что он правда сейчас не ходок по магазинам. Собственно, он доедал жесткую «жопку» от этой колбасы, когда вдруг, без видимой причины, ею и подавился. На глазах тут же выступили слезы. Кашляя, он потянулся за салфетками и смахнул со стола стопку газет, которые по привычке всегда забирал из почтового ящика и потом подкладывал в мусорное ведро под пакет.

«Похоронное бюро „Обряд“ – в трудную минуту решим все ваши проблемы. Катафалк – бесплатно!»

Хром усмехнулся, дожевал кусок хлеба и направился к двери, не дожидаясь, когда в нее позвонят.

У больших дядек

У больших дядек все было по-другому: вместо блат-хаты где-нибудь на окраине – офис в центре, вместо братков в кожанках – охранники в костюмах и с наушником в ухе. И официальный, поставленный на рельсы чистый бизнес для отмывания действительно крупных сумм с дела поинтересней ремонта авто или поставок запчастей. До новостройки с офисами Хром добрался, как по классике, на черном гелике с тремя ребятами в таких вот костюмах и лакированных туфлях на белый носок, чувствуя себя даже не подневольным человеком, которого хоть и вежливо, но беспрекословно оторвали от своих дел, а персоной крупного пошиба. С ними же он ехал в лифте, по ощущениям, до самого верха, а после шел по длинному светлому коридору с идеально натертой полосатой плиткой, мимо понтовой белоснежной елки в холле. Вышибалы провели его мимо так быстро, что светящийся снеговик в золотой шапке, стоявший с другими фигурами перед елкой, покосился и привалился к веткам, будто пьяный. Хром держался, стараясь не обращать внимания на липнущие отовсюду впечатления и подсказки. Надо было экономить силы для «босса».

– Дианочка, сообщите, пожалуйста, Игнату Сократовичу, что мы вернулись, – один из вышибал улыбнулся сисястой барышне за роскошным письменным столом у панорамного окна, и та подскочила, откинула копну пепельных волос за спину и процокала к двустворчатым, не менее роскошным дверям с завитушками.

Хром усмехнулся – время давно другое, вроде никто малиновых пиджаков не носит, рынки не крышует, а тяга к показной статусности никуда не делась: стол размером с поле для мини-футбола, двери как в царские покои и сиськи пятого размера на секретарше, которая вышла в коридор и сообщила, что Игнат Сократович готов принять посетителя.

Хром усмехнулся второй раз, громче предыдущего – вообще-то его сюда силой притащили, а выглядело все так, будто Игнат Сократович снизошел до общения с каким-то Васей.

Перед тем как впустить в кабинет, Хрома еще раз ощупали на наличие опасных предметов, даже металлоискателем проверили там, где он и при всем желании не смог бы ничего серьезного спрятать. И забрали телефон. Потом тот шкаф, что был поразговорчивее, в доброжелательно-приказном тоне уведомил, что Игната Сократовича нужно называть исключительно так и никак иначе. Хром кивнул с серьезным видом и шагнул за дверь в неизвестность.

Сократович восседал за длинным переговорным столом, делая вид, что сильно занят. Хрому он сразу не понравился: редкие, короткие, как у зубной щетки, усы и зализанные назад жидкие волосы едва ли могли расположить к себе кого-то без внушительных аргументов. И Хром догадывался, что за аргументы у того заготовлены. Стоило приблизиться еще на шаг, как в нос ударил резкий трупный запах, – Хром еле сдержался, чтобы не блевануть прямо на эту гладкую столешницу, явно сделанную из чего-то натурального, как крышка люксового гроба.

– Добрый вечер, – он притерся возле одного из стульев, но располагаться не стал – не приглашали.

– Вы наверняка уже знаете, зачем вы здесь.

– Предпочитаю узнавать непосредственно. – Хром прочистил горло, невозмутимо сунув руки в карманы треников.

– Я вас услышал, – вздохнул хозяин кабинета, отложив какие-то свои крайне важные бумажки, и Хром наконец посмотрел ему в глаза.

И если все лицо у Сократовича было вялым и помятым, то взгляд сверлил жестко, холодно и насквозь. Хрому такое не понравилось еще больше. Не потому, что он испугался какого-то мужика в костюме. Он прекрасно понимал, что его специально выцепили без возможности морально приготовиться, заставили ехать в чем попало, как бомжару, в этот навороченный офис, хотели выбить из колеи, как совсем недавно поступили и кони. Но те хотя бы сразу обозначили – «че-каво». Эти же танцевали вокруг да около: мол, сам угадай, я важный человек, а ты мелкий жучара, захочу – раздавим прямо здесь, на этой столешнице и без лишних вопросов. Хром знал, что мерзотнее гаражей и подворотен, где все кристально ясно, могут быть только подобные элитные офисы, а поганее кулаков – только дела, творимые чужими руками. И Хром себя к таким относить уж точно не желал. Тем временем Сократович продолжил:

– Видите ли, Василий, я человек занятой и не люблю долгих бесед. Вы, как я понимаю, тоже обычно переходите сразу к сути.

– По возможности, – кивнул Хром, спиной чувствуя, как за дверью, почти вплотную, разместился один из мордоворотов.

– Один из моих людей утверждает, что вы обладаете некими полезными качествами, это так?

Голос Сократовича звучал настолько тихо, что Хром вынужденно сделал еще шаг в его сторону и едва не задохнулся. Что этот мужик, разлагался, что ли? Будто ходячий трупак перед Хромом сидел, моргал и шевелил бледными губами. Хром расстарался на самое тупое лицо, на какое только был способен. Сократович, закатив глаза, с тихим вздохом пояснил:

– Василий, не ставьте меня в дурацкое положение, вам это самому невыгодно. Так вы гадалка или нет?

От неожиданности Хром хохотнул, удивленно моргнув, но потом взял себя в руки. Если бы не жуткий запах, он, возможно, побеседовал бы чуть дольше, пояснив за «гадалку», но все внутри орало: Вася, беги отсюда живо!

– Так я картишки раскинуть люблю! – громче, чем рассчитывалось, воскликнул он. – Знаете, Игнат Сократович, пасьянсы разные, расклады на удачу. Вы меня ради карт, что ли, позвали? Я ж это… далеко не Ванга, так, балуюсь.

– Угу, – кивнул тот и жестом поманил Хрома ближе. Набрал что-то на своем смартфоне и повернул экраном в его сторону, заставив Хрома подойти почти вплотную. – Это сдельная. В валюте по вашему выбору.

– Да не надо мне бабла, – буркнул Хром, стараясь не перегнуть с «актерством». – Мне бы типа сижки, пожрать и за коммуналку расплатиться. Мужики обычно кофе там несут, алкоголь крепкий, я его, правда, не особо…

Игнат Сократович смерил его усталым взглядом и потер переносицу. Даже его усы выглядели разочарованными.

– Я предлагаю вам работу и безбедную жизнь.

– Так у вас охрана вроде ничё так, день ног не пропущен, – Хром озадаченно пожал плечами. Что за работа, ему даже думать не хотелось.

– В ваши обязанности будет входить не обеспечение безопасности, а поиск информации и людей. Ваш ответ?

– Э-э…

Театральное мастерство практически иссякло, и Хром замешкался, когда на его запястье вдруг легли холодные пальцы.

– Василий… Олегович. Вам со мной ссориться уж точно не советую.

– Вы типа мне сейчас угрожаете? – встрепенулся Хром, вырвав руку из мерзких клешней Сократовича, и тот скривил губы, как от слишком кислого вина. – У меня в полиции свои подвязки, чтоб вы были в курсе.

– У вас в полиции… – Сократович растянул рот в невеселой ухмылке. – Ваш дядя Леша, конечно, человек влиятельный. До определенной суммы. Я тоже предупреждаю. Врать вы не умеете. И, кстати, не становитесь как ваш отец, я бы вам рекомендовал быть более сговорчивым.

Чувствуя, как к горлу подступает ком раздражения, Хром сжал кулаки так, что пальцы почти свело, – раньше так всегда получалось унять гнев. Этот мужик, тот самый, на кого впахивал Шахтер, не так давно приходивший со шкатулкой, совсем не читался. И припугнуть его в ответ было совершенно нечем. Правда, Хром и не горел желанием заглянуть в эту душу – и так ясно, что там все прогнило до кости: смердело знатно, так что, даже нуждайся он в подобном количестве бабла, дольше рядом с Сократовичем выдержать бы не смог. И эта покровительственная осведомленность бесила, особенно касательно родителя.

– Да что вы знаете о моем отце…

– Немного, – прервал Сократович. – Но мне хватило, чтобы составить о вас мнение. Или все-таки тоже дадите заднюю в последний момент?

– Вот именно. Всех благ.

Хром развернулся и, преодолев переговорную в два шага, буквально влетел в тяжелую дверь, чуть не врезавшись на пороге в охранника. Тот, не получив от своего босса никаких указаний – например, порешать его где-нибудь под мостом и бросить за Волгу, – проводил Хрома до коридора к лифтам. И на прощание «дружелюбно» посоветовал ходить по улицам аккуратнее, мол, гололед, ноги можно переломать. На этом интерес к нему закончился.

На ресепшене Хром словно превратился в невидимку: барышня за столом хлопала ресницами в монитор, не замечая ничего, других посетителей не наблюдалось. Хром обернулся и посмотрел назад с недоумением – сюда, значит, везли как чинушу, а обратно даже не пинком под зад, потому что много чести. Чувство раздражения и тревоги, возникшее во время беседы с Сократовичем, только усилилось в разы, стоило сделать пару шагов к лифту и увидеть на белоснежном полу какие-то штрихи. Когда подошел ближе, они оказались выложенными друг за другом толстыми цыганскими иглами, очень ровно в ряд, как в направляющую. Судя по тому, что девушка с папкой в руках прошла прямо по ним и не заметила их, игл в реальности не существовало. Ну, как не существовало – девушка, походу, видела их как обычные полоски на модном керамограните. Это только один Хром читал их как подсказку провидения.

– Ладно, посмотрим, – сказал он сам себе и свернул из большого коридора в маленькое ответвление, где находились какие-то нерабочие помещения и туалеты. У двери мужского иглы были свалены в кучу, Хром переступил их и замер, глядя на кабинки. Две свободны, две заняты. В одной стажер, весь на кипише, потому что у него постоянно сползали подтяжки для носков и он приходил сюда в пятнадцатый раз за день, в другой – нездешний парень, молодой, и от него шло такое странное чувство, будто он дрочил – удовлетворение, близкое к оргазму, но все же не оно. Что-то похожее. Пока Хром мыл руки, точнее, делал вид, что увлеченно моет их, стажер справился с подтяжками и ушел, и он смог занять кабинку рядом со странным типом, от которого волнами накатывала то боль, то полный покой, словно все его эмоции на миг глохли в ярком, как вспышки, облегчении. Закрыв глаза, Хром уселся на крышку унитаза и попробовал влиться в этот поток, что получилось, но не сразу: сначала только пустота в мозгах, потом еще большая тревога, почти паническая атака, а потом резкая боль в пальцах, точно их резануло лезвием. От неожиданности Хром дернулся и стукнулся локтем о стенку. Видимо, это напугало и типа за ней, потому что тот зашуршал бумагой, засуетился, следом зашумел слив, а потом дверца хлопнула, и Хром остался один. И хотя он был почти уверен в том, что знает, кто только что ушел, все равно заглянул в соседнюю кабинку.

– Ну, ясно-понятно.

Перед глазами возникла белая рубашка и бумажки в каплях крови. Бумажек, конечно, уже не было: люди, занимающиеся такими вещами, следов никогда не оставляли. Бумажки благополучно смыты в унитаз, а мелкие ранки на руках протерты спиртовыми салфетками. Людей, которые дрочат, плачут или занимаются самоповреждением в общественных туалетах, всегда больше, чем можно представить. Только вот одно странно сегодня: что в сортире офиса Сократовича забыл Дипломат?

* * *

– Вам куда? – оживилась блондинка на ресепшене.

– Я это… телефон забыл, – Хром потер ухо в нерешительности.

Единственный вышибала у дверей, ведущих в переговорную, куда только что прошмыгнул Дипломат, напрягся, но все же двинулся к Хрому. Остальных двоих нигде не наблюдалось.

– Вот твой телефон, – пробасил он, пихнув мобилу Хрому в руки. – А теперь гуляй, Вася.

Хрому еще показалось, что тот негромко бросил ему в спину угрозу, но уточнять, конечно же, не стал. Если чуйка не подводила, то сегодня тоже не тот самый день. Однако, выйдя из бизнес-центра, Хром почти охнул вслух: закатное солнце окрасило город в красный, снег горел вместе с отражениями неба в окнах офисов, но ярче всего светилась тачка, припаркованная совсем у входа, будто его тут и ждали, – знакомая красная «Камри», из которой как раз выпихивался уже слишком знакомый дылда. Хром даже почувствовал резкий прилив сил – появление дылды всегда его несказанно бодрило и вместе с тем сулило какой-то треш. Однако по его лицу Хром понял, что встреча оказалась неожиданной, точнее, для дылды совсем даже не оказалась – тот прочесал мимо с такой осанкой, словно шел на прием к проктологу с шилом в заднице. И только выскочившая из-за водительской двери Винни замерла и тормознула за рукав своего длинного собрата, ошарашенно уставившись на Хрома. Он уже готовился отбиваться от ее обвинений в мутках с Сократовичем и Шахтером, но в итоге вопросы возникли как раз таки у него самого, когда Шиза с совершенно адекватным и доброжелательным лицом кивнул:

– Добрый вечер.

И смотрел так необычно, спокойно, что ли, без предъяв.

– Привет, Хромированный, – вклинилась Винни, – забей, у него сегодня вторая стадия. Он, когда такой, людей не всегда узнает.

– Даже которых отмудохал? – усмехнулся Хром, подметив, что у Шизы теперь тоже есть пара ссадин на весьма одухотворенной морде. – И чё еще за стадии?

Двойственность ощущений от Шизы сейчас была настолько явной, что будь Хром с завязанными глазами, сказал бы, что их здесь четверо собралось побазарить, а не трое.

– Это называется биполярное расстройство, – пояснил Шиза. – Маниакальная стадия сменяется депрессивной. Сейчас у нас… У меня как раз депрессивная.

– И типа ты временно не едешь кукухой? – усмехнулся Хром, вспоминая дуло его пушки, совсем недавно упиравшееся в грудак.

Тот закатил глаза и с каким-то вымученным вздохом, как воспиталка в детсаду, добавил:

– Извини, мы очень торопимся. Объяснимся позже.

Хром не сразу сообразил, что не так, помимо витавших вокруг сигналов и, мать его за ногу, отсутствия заикания, но спустя мгновение, когда Шиза уже протопал мимо к дверям здания, очухался и, схватив за плечо, под возмущения Винни потащил его вбок, к курилкам.

– Ну чё, здарова, Ольга, – выдохнул Хром, вжав Шизу в железное ограждение. – А давай-ка лучше ты сейчас мне расскажешь, какого хера здесь вообще творится?

Подлетевшая Винни вмиг приставила что-то маленькое и холодное к шее Хрома, пока Шиза ошарашенно моргал на них обоих.

– Знаешь, Вась, я у тебя то же самое хотела спросить, – процедила в ответ Винни, и Хром понял, что пояснять про Сократовича ему все-таки придется.

Шиз-Ольга

Шиза, которого Хром держал за грудки, все еще прижимая к ограждению, вдруг обмяк и с несвойственной ему бережностью перехватил Хрома за запястье. Кадык у него дернулся, и Хром отвел взгляд, когда тот сказал:

– Ты делаешь мне больно.

– Да ты че! – не удержался Хром. – А ты как будто больно не делаешь! Что? Не в курсе, чем твоя маниакальная личность на досуге занималась, да? Со стволами и братвой все мы опасные.

– Хро-ом, – предупреждающе позвала Винни, вдавливая тонкую хреновину ему в шею чуть сильнее.

– И ты тоже хороша. Шариковой ручкой прямо здесь меня собралась заколоть? Не смеши.

– Я думаю, нам всем надо успокоиться, друзья, – сказал Шиза, медленно похлопывая Хрома пальцами по запястью. – Давайте попробуем?

– Ну давайте.

Хром сделал над собой усилие, отпуская дылду, и даже пригладил смятый ворот его кожанки. Винни нехотя отодвинулась, сунув руки в карманы. Разговор про Дипломата был коротким – очевидно, эти двое как раз приехали за ним, так сказать, по горячим следам. Но перехватить его до кабинета Сократовича у Хрома не получилось, а вваливаться не по записи он не советовал – успел изучить офис, лифты, камеры, охрану на этаже. Профессиональная привычка.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Песня со словами Иосифа Альвека на музыку танго Ежи Петерсбурского «Последнее воскресенье» (To ostatnia niedziela). Впервые исполнена в 1937 году и тогда же записана на пластинку (под названием «Расставание») джазовым оркестром Александра Цфасмана и его постоянным солистом певцом Павлом Михайловым.

Вернуться

2

Пистолет Макарова.

Вернуться

3

Кобла – женщина, которая становится мужеподобной, как правило, в женской тюрьме.

Вернуться

4

Еще никем не использованная.

Вернуться

5

Денег.

Вернуться

6

Помогите, я уже год как не был с девушкой!

Вернуться

7

Подсказки.

Вернуться

8

Вступался.

Вернуться

9

Строка из романса «Обидно, досадно…» (1916), написанного А. Бакалейниковым на слова поэта есенинского круга Александра Борисовича Кусикова (1896–1977).

Вернуться

10

Александр Вертинский. Кокаинетка (1916).

Вернуться