Эльбрус Оруджев
Карабах – горы зовут нас

Это не простая книга. События, которые в ней описываются, вне всякого сомнения, известны всем, кто воевал, кто встал на защиту нашей Родины по зову совести. Эта книга о трагической судьбе добровольческих отрядов и их командиров. Моя точка зрения – это взгляд профессионального офицера, который воевал в рядах нашей армии в тяжелейшие годы ее формирования и отдал ей все свои знания и силы.

Описывая бои против армянских боевиков, в которых сам принимал участие в качестве командира бригады, офицера оперативного управления или просто солдата, я придерживался трезвого, объективного изложения событий, которые сохранились в моей памяти и записях, стремясь служить истине и пытаясь передать страшную трагедию, постигшую мой народ. Главы повествуют о моих боевых товарищах, отдавших свои молодые жизни за светлое будущее родины. Я не хочу никого ни обвинять, ни оправдывать, но лишь объяснить и внести свой вклад в более объективное понимание наших временных поражений и происходящих событий далекого 1992 года. Несомненно, книга поможет осознать всю нелепость некоторых ложных, раздражающих и глубоко укоренившихся предубеждений, являющихся результатом сознательного сокрытия ошибок нашего правительства, не до конца понимающего цель армянских дашнаков, развязавших убийственную войну между соседями, пока к власти не вернулся Общенациональный Лидер Азербайджанского народа – Гейдар Алиев.

В народе говорят: «Смерть – это тот мост, который пройдут все, смерть – это та чаша, которую все выпьют». Это удел каждого из нас в отдельности, но не всех вместе. Потому что мы – народ, а народ – вечен. Надо пройти по тому мосту не для того, чтобы умереть, а прийти к новой жизни и счастью. Испив чашу горечи, мы обязаны перед будущими поколениями наполнить ее вечной живой водой наших родников. Напоенный ею, весь Азербайджан станет садом, и зацветет дивный цветок Хары – бюль-бюль – символ Шуши.

Об авторе

Оруджев Эльбрус Иззат-оглы, генерал–майор, военный атташе Вооруженных Сил Азербайджанской Республики при посольстве в Грузии.

Родился в 1956 году в городе Кюрдамир (Азербайджанская Республика)

Окончил Свердловское Суворовское военное училище в 1974 году

Челябинское Высшее Танковое Командное училище в 1978 году,

Академию Бронетанковых войск имени маршала Р.Я Малиновского в 1991 году.

Прошел суровую школу армейской жизни от командира танкового взвода до Заместителя Министра Обороны Азербайджана по боевым действиям. Службу начал в Прибалтийском Военном округе в городе Кейла (Эстония),

– Дальневосточный Военный округ город Петропавловск– Камчатский,

– командир танковой роты Закавказского Военного округа город Батуми,

– начальник штаба, командир танкового батальона ГСВГ город Бернау, Бадфренвальде.

– Заместитель командира танкового полка, Одесский военный округ.

С января 1992 года в рядах Вооруженных Сил Азербайджана

– командир мотострелковой бригады, начальник отдела боевого планирования Оперативного Управления ГШ, Заместитель МО по боевым действиям. После прекращения боевых действий: – Начальник отдела в ВНИЦ.

Автор методического пособия по подготовке и ведению боевых действий в горах: – «Боевые действия в особых условиях».

Совместно с офицерами научного отдела ВНИЦ разработал методику: – «Действия мотострелковых подразделений в горах».

Женат, имеет трех детей.

Введение

Было холодно. Ветерок, хоть и несильный, морозил щёки и уши. Яркое негреющее солнце слепило глаза, отражалось в каждой снежинке, обещая скорую весну. Стоял конец февраля 1972 года.

«Главнокомандующий» военно-спортивной игры «Зарница» директор школы, которого за глаза все звали Борманом за некоторую схожесть с этим персонажем, неумело, по-граждански, скомандовал:

– «Полкам» занять исходные позиции!

Мы с братом Анатолием, молодые учителя Перемётнинской школы Уральской области, нехотя последовали за своим отрядом в заснеженную, неприветливую степь. Второй «полк», под командованием военрука Карамышева, пошёл вдоль реки Деркул к едва виднеющемуся густому, высокому, как лес, тальнику. «Битва» должна была состояться по сигналу ракеты через 40 минут. Ученики были не в пример нам рады «повоевать» на свежем воздухе. В руках у мальчишек были деревянные автоматы и винтовки. Они охотно подчинялись своим «командирам».

На выходе из посёлка к нам неожиданно подбежал черноглазый крепенький мальчуган и, обращаясь к моему брату (тот был «главным командиром» в нашем отряде), попросил:

– Анатолий Григорьевич, разрешите быть в вашем отряде?

– Это что такое, рядовой Оруджев? Что значит, быть в «вашем отряде»? – вмешался я, полушутя, полусерьёзно пытаясь показать свою значимость «комиссара полка».

– Павел Григорьевич, извините, но я обратился к командиру полка, а не к вам. – Чёрные глаза сверкнули весело, с вызовом.

– «Товарищ комиссар», рядовой Оруджев прав. Дайте мне с ним поговорить! – едва сдерживая улыбку, поправил меня «командир».

Улыбнулся и я, поддерживая игру, великодушно разрешил.

Оруджев Эльбрус, он же Алик, которого все в посёлке звали «наш цыганёнок», кратко обосновал свою просьбу. Он по правилам игры должен был находиться в отряде соперника, где были все восьми-девятиклашки. А в этом, у десятиклассников, был его старший брат Эльхан.

– Не могу нарушить правила игры, рядовой Оруджев! Вы должны быть со своим отрядом. Приказываю, марш в свой «полк»!

– Товарищ командир, я не могу исполнить Ваш приказ, против брата воевать не буду! Такой у нас закон! – Алик опустил свои чернеющие глаза, словно боялся ими испепелить нас.

Я начинал злиться. Слыл я в ту пору «жёстким» учителем, ученики побаивались меня, и это мне по молодости лет льстило. Хотя в праздники Анатолий, который был добряком и «своим» в глазах учеников, получал уйму поздравительных открыток, а я единицы.

Видя, что я собираюсь «наехать» на «рядового», Анатолий быстро среагировал:

– Понял, Алик! Беги к братану, да смотри, «служи исправно!» – Последние слова были сказаны с улыбкой в голосе.

– Толик, ты что делаешь, что это за фигня такая? Видите ли «у них такой закон!» – возмутился я. – У кого это у них? У нас все равны, мы все советские люди! – как-то казённо выпалил я.

– Паш, остынь! Ты знаешь, что у них трагедия в семье. Недавно умерла мать, а их отец собирается жениться не на своей, и хочет переехать в другой посёлок отсюда.

– Ну? А при чём здесь это? – не понял я.

– Баранки гну! Не хотят дети ехать к мачехе. Не так они воспитаны, понимаешь? У них, действительно, другие законы, другой менталитет… Вот они, дети, и бастуют.

– Да что за ерунда! У всех у нас один менталитет – советский. – Во мне вдруг проснулся комсорг школы. – Вот, чему ты сегодня его научил? Нарушать правила, закон, обходить его? Ведь, не дай бог, случится война заправдышная, и он будет искать любую лазейку от неё увильнуть, предать друзей, присягу?

Анатолий оглядел меня с ног до головы, не зная, в шутку я выпалил это или нет и тихо сказал:

– Нет, брат! Оруджевы не из таких! Они не увильнут! В том и сила этих парней, что ни присягу, ни кровь свою они не предадут! Для них это – как предать свою мать, понимаешь?

И глядя, как мальчишки и девчонки собираются в «атаку», добавил:

– Вот ты, братишка, заерепенился оттого, что «цыганёнок» наш не захотел пойти против брата даже в игре. И вместо того, чтобы похвалить его за это, ты был готов сломать его, заставить быть манкуртом.

– Ты путаешь, дорогой, я как раз хотел, чтобы он был настоящим патриотом, а не колеблющимся гнилым интеллигентом! – обиделся я. – Мы же хотим воспитать наших пацанов солдатами, а не тряпками. А солдат не имеет право размышлять, на то есть командир. Что это будет за солдат, если он станет рассуждать идти в атаку или нет?

– Не утрируй. Я о том, что солдат – это в первую очередь человек и к нему надо относится по-человечески, а не бездушно. – Анатолий досадливо поморщился. – Вот тебя возмутило то, что Алик поставил кровные узы выше «долга», так?

Я подумал и согласился, – Да, ты угадал. Наш долг воспитать интернационалистов, а не националистов, разве не так? – Этот разговор начинал мне нравиться. Что, что, а поспорить я любил. Это был не первый наш спор о комидеологии, в которую я тогда верил, а Анатолий нет.

– Не так, брат. Нельзя делать из людей роботов. Нельзя сделать всех одинаковыми, заставить забыть кто мы и откуда. Нельзя заставить любить, и это твоя партия не понимала и не поймёт! И пример с пацанятами Оруджевыми только подкрепляет это. Отец никогда не заставит их любить другую женщину как их мать!

Я подумал над его словами и не нашёлся что ответить.

Анатолий поглядел на «бойцов» и как-то печально добавил: Самое страшное, что кому-то это надо – раздваивать страну по национальному признаку. Ведь может так случиться, что прейдет время и пойдут наши пацанята в настоящий бой, а это страшно!

– Не пойдут, время атак с автоматами прошло. Всё будут решать ракеты, а их у нас полно! – ответил я.

Толик усмехнулся и напялил мне мою шапку до самого подбородка:

– Молодой ты ещё, жизни не знаешь! Веришь во всякую ерунду. Вон стал комсоргом, метишь в партию. Живи проще, брат. Не видишь, что творится? Разваливается империя, с её комидеологией, сосед на соседа – нож точит… – Он что-то ещё говорил, но я не расслышал.

Взвилась ракета, и все ринулись вперёд. Перебарывая ветер, Анатолий прокричал:

– А Оруджевых, если они не поедут с отцом, я возьму на время к себе, – и он неохотно побежал в «атаку»…

Прошло много лет. Нет уже Анатолия, мудрого учителя, доброго человека, не выдержало его сердце жизненных трудностей. Побросала жизнь и меня. Я сделал головокружительную для сельского парня карьеру. Но однажды подкосила меня жизнь, и остался я один на один со своими проблемами. Отвернулись друзья, товарищи, предали любимые люди. А здесь и рухнул Союз с его лживой добротой. Трудно было, но выкарабкался и доверился новой судьбе, которая выбросила меня на другой берег, в Штаты. Учу других детей, детей наших бывших врагов, учу жизни, учу доброму, вечному искусству любви к себе подобным, как когда-то учили пацанят мы с братом в далёком степном посёлке.

Пораскидала судьба и моих учеников, кто погиб в Афгане, кто спился, а кто стал и крутым бизнесменом. Стал забывать я о многих. Ушли в прошлую память и мои лучшие ученики братья Оруджевы. И, вдруг, письмо на Интернете с телефоном и фотографией. На ней красивый военный с поседевшей шевелюрой волнистых волос. Вначале не узнаю. Но чёрные, пронзительные глаза будто встряхивают меня, – это же Алик, мой «цыганёнок» Алик Оруджев! Вспомнилась та сценка у реки, вспомнилась и их нелёгкая детская судьба сирот при живом отце, вспомнилось ещё многое чего… Я тотчас же позвонил и представился. Мягкий красивый баритон с неповторимым восточным изяществом ответил:

– Здравствуйте, мой дорогой учитель! Это ваш «цыганёнок» Оруджев. Вы не забыли меня?

Как я мог забыть этого непоседу, любимца школы? Как я мог забыть его братьев, которые жили у Анатолия до окончания школы, так и не поехав с отцом к мачехе?

Мы разговорились. Вспомнилась та сценка у реки, Анатолий Григорьевич.

– Знаешь, Алик, я и не знал, что ты вернулся в Азербайджан. Надеюсь, ты не воевал, не пострадал, ведь у вас там такое творилось? Хочется верить, что та военная игра на Деркуле была твоей первой и последней?

На той стороне трубки сначала было молчание, потом хрипловатым, внезапно изменившимся голосом, Алик ответил:

– Нет, дорогой мой учитель, не обошла меня война стороной! Побывал во всех горячих точках, защищал Родину – Советский Союз. Досталось мне по полной. Горел в танке, валялся по госпиталям… Досталось и после войны… Не стало Союза, бросили нас, военных, на произвол, никому не стала нужна моя присяга, да и не было уже той страны, которой мы присягали. А здесь и Карабах вспыхнул. И пошёл я и все мои братья защищать свою истерзанную врагами малую Родину. Не мог остаться в стороне, когда лилась кровь моих братьев и сестёр. Остаться в стороне, это было как предать свою мать…

И потихоньку, с болью вытаскивая из души воспоминания тех страшных дней, он поведал мне рассказ о своей жизни. Не раз у меня навёртывались слёзы на глазах, не раз сдавливало сердце от услышанного. Я словно прошёл с моим учеником его трудной дорогой жизни. С ним терял боевых товарищей, с ним шёл в атаку, с ним переживал предательства «друзей» и неблагодарность власть имущих…

И вспомнил я тогда слова своего брата о том, что такие люди, как Алик, не предадут Родину ни за какие деньги, не предадут мать, себя…

– Алик, дорогой, ты обязан написать об этом, о себе, о своих друзьях, об Азербайджане, о Карабахе. Ведь никто не знает всей правды о той войне. Да и об Азербайджане знание здесь, на Западе, на уровне этого идиотского фильма «Борат». Ты должен написать. Дай мне слово!

Долго я его тогда уговаривал. Под конец он сдался и обещал подумать. И вот, год спустя после нашего разговора, пришла «эсэмэска», краткая, как отчёт военного с поля боя: «Дорогой мой учитель, ваше приказание выполнил! Книга написана и находится в печати!»

Дрогнуло моё сердце и я взялся за перо, чтобы рассказать эту историю и своим словом поддержать этого сильного и мужественного человека, моего ученика, в этой новой для него битве. Битве за память…

Павел Кожевников,

Преподаватель Колорадского Университета, США

писатель, поэт.

Эта книга посвящена памяти

моих боевых друзей.

С кем я прошел

через трудные годы

войны в Карабахе.

Тем, кто погиб, но не отступил,

кто жил с мечтой о победе.

Часть первая
Мы не клянем судьбу

Глава первая

Ангелочек с небес

Горы ослепляют войска.

И смерть ползет рядом,

дыша пороховым смрадом.

Снежная вьюга всю ночь кружилась в бешеной злобе, завывая свою грустную песню в распадке Карабахских гор. Устав, стала стихать, и прилегла у подножья скал отдохнуть.

К утру снег перестал, было пасмурно и холодно. Облака плыли низко, вершины гор царапали им брюхо, притягивая к земле. Двое в военной форме лежат на полу в полуразрушенном доме, вид у них жалкий. Солдат и полковник вымокли и теперь дрожат всем телом. Прошло несколько часов, как они попали в засаду. Пришлось принять неравный бой. Отстреливаясь от армянских боевиков, пытались оторваться от них на «Ниве», но наскочили на мину.

Полковник, открыв глаза, огляделся. Сквозь серую пелену он увидел крышу над головой, домик выглядел заброшенным и таинственным. В углу, прислонив забинтованную голову к стене, кто-то сидел. Приглядевшись, полковник узнал своего водителя Тельмана. Он спал, прижав к себе автомат. Но, услышав возню, сразу же вскочил и заглянул за стену разрушенного дома. Вернувшись, он склонился над раненым.

– Командир, как вы? – Тельман, не знал, как и чем облегчить участь своего командира. Я тут немного еды раздобыл, в подвале нашел, может, перекусите?

Слабость волной надвигалась на полковника и он почувствовал, что приближается к опасному порогу жизни, за которым пустота.

Смерть подступала, казалось, что ничто не могло уже ее остановить. Хриплый стон вырвался из груди раненого, из горла cтекала кровь. Увидев алые струйки, солдат быстро завернул в тряпицу разложенную еду, взялся за ремни самодельных саней, поволок повозку по снегу. Сам израненный осколками мины, он еле тянул сани, на которых лежал его командир. Проваливаясь в снег, падал, снова вставал, и шел. Его искусанные губы распухли, кровь сочилась из них. Тельман сплевывал на белый снег алые капли, шел вперед, превозмогая боль и страдания. Вдали, сквозь пелену утреннего тумана, вырисовывались очертания деревни.

Когда до ближайшего дома оставалось метров триста, из-за кустов кто-то окликнул их.

– Эй, ты, стой, где стоишь, а то стрелять буду! Голос был детский, но такой родной голос земляка.

Тельман остановился, последние силы покинули его, и он повалился на снег. Кусты у дороги зашевелились, оттуда вышел небольшого роста паренек, одетый явно не по росту в деревенский тулуп из грубой овчины. Прежде чем подойти, паренек нагнулся и взял камень. Медленно приближаясь, он постоянно следил за автоматом, который солдат отбросил от себя. Подойдя ближе, он остановился, и держа камень наготове, и спросил:

– Вы армяне или кто? – вопрос казался неуместным, но время было такое тревожное, что ни к кому не было доверия. Услышав ответ на родном языке, мальчишка подбежал, опустился на колени и спросил:

– Что с вами? Кто вас так?

По щекам солдата стекали крупные капли пота, он хватал ртом воздух, стараясь вздохнуть

– Позови, кого– нибудь из взрослых, – хриплым голосом попросил он. Видишь, командир мой умирает. Только быстро.

Юноша стремглав побежал к дому, влетел в комнату и тотчас вернулся. За ним выбежали человек пять, и бросились к раненым. Паренек прибежав первым на ходу скинул с себя тулуп и протянул его Тельману.

– Возьми и укрой его.

Подбежали деревенские жители, среди которых выделялся один с большой, как совковая лопата, бородой.

– Берите осторожно, – скомандовал бородатый мужик и первым взялся за ручки самодельных носилок. Мужчины подхватили раненого, а паренек взял под руки Тельмана. Все пошли к дому. Полковника несли осторожно, стараясь не беспокоить. Внесли в дом, и положили на пол. Тельман опустился возле дверей и закрыл глаза.

Бородатый подошел к солдату, тронув за плечо, спросил:

– Откуда вы и как сюда попали?

Тельман открыл глаза и сквозь покусанные, распухшие губы тихо прошептал:

– Срочно сообщите в Баку. Пусть пришлют вертолет, ранен полковник…. Он потерял много крови, не доживет, если повезем на машине.

Услышав имя полковника, все засуетились, зашумели. Весть о том, что вчера пропал «Сорвиголова», так называли его приехавшие из Физули военные, мигом облетела всю окрестность. В течение дня в деревню Городиз, куда пришли раненые, дважды приезжали из штаба местной бригады и интересуясь, не приезжал ли полковник, который выехал из Джебраила еще утром. И не найдя его, тут же уезжали искать в других деревнях.

Пока мужики рассказывали последние новости, паренек принес чаю и протянул стакан Тельману. Однако тот не смог поднять руки и обессиленный повалился на бок. Его подхватили, стали стягивать с него мокрую одежду и ботинки. Кто-то принес сухую рубашку и штаны. Тельмана уложили на кровать, укрыли теплым одеялом. Сквозь наступающую дремоту он все твердил:

– Мужики, командира надо доставить в Баку. Нужен вертолет, он много крови потерял. Осторожно с головой, она изранена осколками, – он хотел еще что-то сказать, но не смог. Силы покинули его, бессонница, усталость последних дней навалились разом, а тепло комнаты разморило, и он не заметил, как на полуслове, погрузился в сон. Все притихли, стараясь не тревожить раненых. Бородач, погладив бороду, оглядел присутствующих и многозначительно изрек:

– От трассы Джабраил – Физули до нашей деревни, почти десять километров. Раненый сам, да по такой местности, притащил сюда командира. Это настоящий воином, – ни к кому конкретно не обращаясь, произнес он.

Сидящий в углу сухонький мужичок, зашевелился, посмотрел на бородача и спросил его:

– Ты помнишь, Исмаил – киши, в прошлом году, в мае через деревню проходили беженцы из Шуши, помнишь? – допытывался он.

– Тогда они рассказывали о парне по кличке «Сорвиголова», который спас их в Косаларе, там, в горах, ну когда Шушу уже армяне взяли?

– Ну что ты хочешь этим сказать? – повернувшись к мужичку, спросил стоящий у дверей другой деревенский житель.

– Так вот, они рассказывали, что когда все сельчане вышли из деревни и подались в горы, они повстречались с парнем и десятком его солдат, спешивших к ним на помощь. Ну, вспомнил, наконец, Исмаил -киши, или нет? – мужичку не терпелось услышать утвердительный ответ от товарища.

Бородач, продолжая поглаживать свою бороду, многозначительно кивая головой, пытался, что-то припомнить.

– Ну что дальше-то, – не выдержал третий из присутствующих, укрывавший полковника овчинным тулупом.

– Так вот, – мужичок оживился, – остановив уходящих из деревни жителей, он схватил за грудь первого из них и стал материться по-русски, требуя вернуться назад и воевать. Когда парень убедился, что никто не хочет возвращаться, он, обращаясь к жителям, сказал: «Посмотрите, как надо защищать свою Родину» и побежал навстречу противнику, который уже входил в деревню. Так вот, – мужичок, облизнул сухие губы и обвел присутствующих взглядом, – они рассказывали, что те бойцы смерчом пронеслись по деревне и выбили оттуда армян.

Когда жители, все-таки решили вернуться, увидели, что на улицах кругом валялись трупы армянских солдат. А парень, ну тот, что материл их, забрав своих раненых и остальных бойцов, уехал воевать за Шушу.

Все вдруг дружно, перебивая друг друга, стали вспоминать подробности рассказа шушинских беженцев, дополняя услышанное рассказами других очевидцев, тех, кто видел и воевал с полковником на других фронтах.

– Мне рассказывали мои родственники из Агдама, – вмешался в разговор сухощавый мужчина, укрывший полковника тулупом, – этот вот парень, – он показал на раненого, – воевал там со своим старшим братом. На Каракенских высотах они такое творили, что армяне за его голову предлагали кучу американских долларов, но никто не посмел его предать. Отчаянные они были воины. Факт говорю, клянусь Создателем – мужик провел по своему лицу ладонями, в знак подтверждения своих слов.

Однако время шло, и надо было что-то предпринимать.

Неизвестно, как долго еще продолжился бы этот разговор, когда молчавший до того парнишка, который нашел раненых, не спросил:

– А что будем с ними делать? надо вертолет вызывать из Баку, но как?

Мужики вдруг сразу спохватились и стали решать, как быть. Бородач, на правах аксакала, вышел на середину комнаты и сказал:

– Я поеду на железнодорожную станцию и оттуда свяжусь с Министерством обороны. Ты, Фидан, – он повернулся к мужичку, который рассказывал про беженцев, – пойди в деревню и разыщи там Фрянгиз-ханум, фельдшера нашего, пусть придет и осмотрит раненых. Ты, Сулейман, – бородач обратился к молодому парню, стоящему у дверей, возьми коня во дворе и скачи в штаб бригады, скажи, что нашелся полковник и, что надо срочно прислать врача.

Отдав распоряжение, бородач надел свой тулуп, нахлобучил шапку из грубой овечьей шерсти, потом подошел к спящим бойцам, внимательно посмотрел на них, что-то сказал про себя в сердцах, и не глядя ни на кого, вышел. За ним поспешили и остальные. В комнате остался лишь паренек, в овчинном тулупе, который нашел раненых.

На дворе смеркалось. С гор налетел холодный ветер, кружа по двору, рассыпал снег по углам.

Раненый открыл глаза. Он дышал тяжело и хрипло, хотел повернуться на бок, но, он почувствовал страшную боль в голове.

– Пить – только и смог проговорить он. Рана открылась и новые бинты, повязанные умелой рукой деревенского фельдшера, мгновенно пропитались алой кровью. Ему казалось, что сейчас он умрет. Кто-то бережно приподнял его голову и поднес кружку воды. Раненый хотел сделать глоток, но потерял сознание.

Он бы, наверное, умер. Но внезапно перед ним всплыл волнующий образ жены, и когда он увидел расплывающиеся силуэты детей, все в нем восстало против смерти. Полковник, собрав остатки воли, стал медленно выходить из того страшного состояния, за порогом которого пустота. Ради них он должен был выжить, чтобы находиться рядом с ними. Он не мог так легко сдаться. В нем еще теплилась слабая искорка жизни. Он попытался поднять голову, но не смог. Уже в который раз за последние сутки он впал в забытье.

В комнату, где находились раненые, вошли вооруженные боевики, прибывшие из Физули. Бережно переложили полковника на носилки, осторожно, вынесли из комнаты и погрузили в медицинский УАЗ. Затем вернувшись, попытались поднять водителя, однако тот, очнувшись, резко оттолкнул военных и бросился к автомату. Если бы стоящий поодаль боевик не успел перехватить его, то быть бы беде. Трое здоровых мужиков еле успокоили мечущегося Тельмана, доказывая ему, что они не враги, а тоже, как и он азербайджанские бойцы – из физулинского отряда. Поняв, что его командиру не угрожает опасность, он, обессиленный, упал на руки своих спасителей. Бойцы вынесли Тельмана, который не выпускавшего из рук свой автомат, и положили его рядом с полковником. Их окружили деревенские жители. Женщины, украдкой, уголком платков, смахивали слезы. Мужики, дымя сигаретами, все качали головой, восхищаясь преданностью и верностью солдата своему командиру.

Санитарная машина, скользя на поворотах, помчалась на станцию Городиз, куда с минуту на минуту должен был прилететь вертолет из Баку.

Рев мощных моторов вертолета, вернул полковника из небытия.

Он осторожно открыл глаза, попытался повернуть голову, но она оказалась привязанной к носилкам, руки, прижатые к бедрам, тоже были зафиксированы. Над ним склонилась миловидная девушка, и, как показалось полковнику, ангельским голоском спросила:

– Как вы себя чувствуете? Я сделала вам несколько обезболивающих уколов, так что не волнуйтесь. Скоро прилетим, вот только возьмем еще раненых в Бейлаганском госпитале и полетим в Баку.

Медсестра говорила ласковым голосом, ее большие миндалевидные, черные, как агаты, глаза светились лучезарным светом, казалось, что она АЛЛАХОМ послана с небес для спасения его израненной души, для вселения в него мужества и стойкости.

Из-под ее белой шапочки выбилось несколько локонов смолянисто-синего цвета, они свисали вдоль ангельского личика, развевались из стороны в сторону, при малейшем движении.

Он хотел сделать ей комплимент, но не смог даже пошевелить языком. Губы полковника шевелились, но слов не было слышно.

– Не говорите ничего, вам нельзя волноваться, – засуетилась девушка, склоняясь и поправляя одеяло, которым был укрыт полковник.

Сидящий напротив вооруженный боец окликнул ее, и она отошла

Он давно не слышал такого голосочка, а эта ласка в голосе придавала ему силы, но голос умолк.

– Значит, я еще не умер, это уже хорошо, – подумал полковник. Он чуть пришел в себя и стал смутно припоминать события последних дней.

Сознание порциями стала выдавать информацию, позволяя ему осмыслить ее и осознать. Перед глазами полковника отчетливо пошли кадры прошедшего скоротечного боя, там, в горах Карабаха. Остановив машину, он приказал водителю развернуть ее и ждать, а сам, взяв автомат, вышел из машины и укрываясь от порывов холодного ветра, пошел на свет. Сначала хотел крикнуть, чтобы кто ни будь из сидящих у костра солдат, спустился к нему, но что-то остановило его. Ноги скользили по замерзшему насту, и ему приходилось опираться на одну руку, чтобы сделать очередной шаг. В какой-то момент он не удержал равновесие и сорвался вниз. Наверно, за ним наблюдали с поста, увидев его падение, две темные тени отделились от костра и стали спускаться вниз. Их хорошо было видно в сверкающем, отраженном от снега лунном свете. Когда они подошли на приличное расстояние, один из них спроси по-армянски: «Ха эст?» (ты армянин). Этого было достаточно.

В следующий миг, полковник стремительно бросился на снег. Падая, он успел передернуть затворную раму автомата и дать длинную очередь. В ответ раздались выстрелы. Перед самым лицом пули прочертили линию, оставляя небольшие отверстия на снегу. Выбивая искры из камней, пули, рикошетили и веером разлетались в разные стороны. Караульные с поста вели прицельный огонь, не позволяя поднять голову. Перекатываясь после каждой короткой очереди, полковник заметил, как его стали обходить со всех сторон, почуяв крупную добычу. Тельман, бросился на помощь командиру. Он короткими очередями прижал к земле, бегущих прямо на него армян и перебежками старался приблизиться к полковнику, чтобы прикрыть его огнем. Однако полковник, не позволил ему и приказал отходить к машине. Прикрывая друг друга, перебегая от камня к камню, отстреливаясь, они спустились вниз. Бросив последнюю гранату в наступающих армян, полковник подскочил к «Ниве», запрыгнул в нее. Придерживая переднюю, дверь машины ногой, он вел непрерывный огонь по спускающимся вниз противникам. Тельман, дав последнюю очередь, сел за руль и, включив передачу, силой нажал на педаль газа. «Нива» рванулась с места. Задние колеса пошли юзом, водителю с трудом удалось удержать машину на краю обрыва. Он силой вращал руль, и давил на педаль газа, чтобы скорей вывести командира из опасной зоны. Правое заднее колесо, проскальзывая на снегу, наехало на мину. Страшный силы взрыв разорвал багажник «Нивы». Мощная ударная волна, подхватив полковника, вынесла его через лобовое стекло, и бросила на скалу. Это полковник помнил точно, потом провал, дальше было как в тумане. И он стал напрягать свою память, чтобы восстановить всю картину произошедшего с ним события.

– Ну что мы помним, давай подсказывай, – по своей старой привычке спросил полковник свое второе я.

– Ты должен мне помочь. Ты мое оружие, и мое спасение.

– Ты ведь не дашь мне такого шанса, чтобы я все забыть, ведь мы с тобой вот уже 37 лет дружим. Ты как преданный друг терпел все, не противился и позволял мне решать за нас двоих все трудные задачи, стоящие перед нами. Я учился, читал, собирая не только полезную информацию, но и никому не нужный хлам. Ты, как истинный и близкий мне друг, всегда добросовестно принимал этот новости, раскладывал по полочкам, хранил до лучших времен. Ты меня ни разу не подвел, когда я напрягал тебя, мой дорогой друг. На экзаменах или при тестировании, ты отыскивал и выдавал мне то, что было необходимо мгновенно. Так неужели сейчас, когда нам с тобой так больно, мы не поможем друг другу. Отвечай же, ты со мной или ты хочешь покинуть меня? Почему ты молчишь, трус ты поганый, – полковник выругался самым отборным матом. Стоило нас с тобой чуть задеть ржавыми осколками, как ты уже обиделся на меня.

Да?..... А помнишь как в 1988 году на Хайдехофском полигоне в Германии, когда 125 мм танковый снаряд просвистел в нескольких сантиметрах от меня и унес жизнь майора Сереги Фарносова, помнишь? Ты тогда не позволил мне сойти с ума. Ты заставил меня сохранить разум и броситься на помощь майору. Да я не смог тогда спасти его, но ведь мы были с тобой одна команда и делали все для его спасения.

Вспомнил, ну вот молодцом, и сейчас помоги мне. Я прошу тебя, как друга прошу, помоги. Мне надо обязательно все вспомнить, чтобы выжить ради моих близких, кто сейчас ждет нас, днем и ночью всматриваясь на дорогу.

– Хорошо, слушай. Нас тобой вызвал начальник Генштаба генерал Нурятдин Садыков.

– Так, это уже хорошо, – похвалил он свое второе Я.

– Потом мы поехали в Джебраил с нашим водителем Тельманом.

– Стоп, погоди, не торопись, а где же тогда Тельман,

– полковник всполошился, пытаясь оторвать руки и повернуть голову, закричать. Медсестра, заметив его волнение, встала со своего места и подошла к нему....

– Вы не волнуйтесь, ваш водитель тоже здесь, – словно она услышала его вопрос. Он спит на соседних носилках. Все будет хорошо. Вы только успокойтесь. Вам нельзя волноваться.

– Вот слышал, нам с тобой ангелочек запрещает волноваться. Итак, давай продолжим.

– Мы поехали в Джабраил, – внутреннее «Я» медленно восстанавливал прошедшие события, – там надо было помочь местным командирам организовать взаимодействие с соседней Физулинской бригадой. Работали мы целый день, на линии фронта, мы попали под обстрел, и тут позвонил по рации подполковник Гейдар Пириев, командир Физулинской бригады и просил срочно приехать, так как армяне прорвали фронт, и наступали на город, ему нужно было с нами посоветоваться.

– Как это с нами, это с кем же – прервал его полковник?

– Ну, с тобой конечно, а ты со мной, вот поэтому я и сказал с нами, чего тебе не понятно, – внутренний голос немного обиделся на хозяина.

– Прости, меня дорогой ты мой, проклятая боль, шумит все в ушах, не могу сосредоточиться, ты уж продолжай, – он немного помолчал, а потом тихо добавил, – пожалуйста.

– Тебя все уговаривали поехать объездной дорогой, но ты как всегда, – голос сделал ударение на слове «как всегда» – заупрямился и приказал Тельману ехать самой короткой дороге, которая проходит рядом с армянскими постами, желая сократить путь, – укорял он полковника.

– В горах пошел снег, поднялась метель, но ты не послушал меня и Тельмана, приказал ехать именно короткой дорогой. Потом мы заблудились. Снежная поземка прошлась по подножью хребта и замела дорогу. Уже смеркалось, небо затянуло туманом. Водитель на вершине хребта увидел огонек и указал тебе на него.

– Ты решил, что это наши бойцы из физулинской бригады стоят на посту и можно у них спросить, как проехать в штаб бригады. Мы остановились, ты пошел к ним разузнать дорогу.

– Все стоп, теперь я сам могу восстановить всю картину. А ты, пожалуйста, не пропусти ничего такого, ладно? – ласково приказал он своему второму «Я».

Дальше не было смысла вспоминать.

Значит, все-таки, остались в живых. Тельман рядом. Мы в вертолете, если верить девушке медсестре, то летим в Баку, хотя она сказала, что надо еще взять раненых из госпиталя в Бейлагане. Но это все мелочи, по сравнению с «мировой революцией». Главное – живы.

Во имя АЛЛАХА,

Всемилостивого и Милосердного.

Хвала АЛЛАХУ Господу миров,

Всемилостивый и Милосердный.

Ты один

Дня судного один Ты Властелин.

Лишь перед Тобой колени преклоняем

и лишь к Тебе о помощи взываем, – стал шептать молитву полковник, но не успел дочитать до конца суру Корана.

Вертолет, сделав вираж, пошел на посадку. Медицинская сестра крепко держала носилки, не давая им раскачиваться. Колеса шасси плавно коснулись земли, пилот выключил двигатели. Пелена затуманила сознание полковника, было видно, как он устал. Несмотря на холод в салоне вертолета, на его лбу выступили крупные капли пота. Глубокий сон унес его из этого грешного мира в далекий мир блаженства и грез.

Глава вторая
Мы родом из детства

Пурга, которые уж сутки не могла набродиться и успокоиться, как голодная одинокая волчица, металась из стороны в сторону по степным просторам. Носилась, куражилась, будто радуясь, что загнала всех жителей поселка в свои дома и не позволяла им выйти на улицу.

К вечеру третьих суток притихла, присмирела, уже не так слышались ее завывания. От нанесенного ею снега, от его непорочной белизны стало шире, просторнее вокруг районного центра под непонятным названием Переметное.

Поселок этот, растянутый вдоль железнодорожного полотна Алма-Ата – Москва, находился в 45 км от Уральска, который до 1667 года, назывался Яик, как и сама река на берегах которого раскинулся город. Здесь по яикским степям гулял когда-то казацкий атаман Степан Разин, со своим войском, грабя суда, шедшие вниз по реке. Отсюда, подготовив все необходимое для дальнего похода, он выводил свое войско прямо на Каспийское море, и однажды бесчинствуя, дошел даже до столицы Азербайджана города Баку.

Здесь же в Уральских степях сыскал себе славу легендарный Василий Иванович Чапаев, гоняясь за белогвардейскими отрядами в Гражданскую войну. Там же, в степи, он нашел свою смерть, когда под убийственным огнем, весь израненный, пытался спастись, переплывая буйную своим нравом Урал.

Река позволила ему последний раз взглянуть на голубое казахстанское небо, а потом сомкнула свои волны над головой героя.

В поселке, еще были живы однополчане Василия Чапаева. Они, увешанные по случаю праздников, царскими Георгиевскими крестами и медалями, на встречах со школьниками часто рассказывали легенды, были и небылицы про своего любимого комдива. В школах, пионерские отряды носили имя героя, в районе имелся даже поселок, – Чапаевский.

Народ в этих местах был разношерстный, приезжий.

Одних насильно загнали сюда, по указу «от тридцать седьмого», кого еще до войны с Германией переселили с Поволжья и Кавказа, как неблагонадежных, по велению « вождя всех времен и народов».

По жителям этого края, которых согнали с насиженных мест и сослали в степные просторы Казахстана, можно было проследить тяжелую судьбу народов, населяющих территории союзных республик Советской империи, под названием СССР. В Переметнинской средней школе учились ребята из Белоруссии, Украины, из Прибалтики и Дагестана, немецкие дети колонистов с Поволжья. Встречались черноволосые, с большими выпученными глазами дети с горных аулов Южного Кавказа.

Родители школьников, работали шоферами в местной автобазе, трактористами, комбайнерами в колхозе, были и мастеровые мужики, занятые на стройках народного хозяйства.

Когда очередной генсек КПСС, которого в народе называли – «кукурузник», после войны провозгласил лозунг «Даешь Целину», в Переметное стали съезжаться люди с необъятных просторов России. В поисках легкой жизни, сюда, в конце 60– годов, потянулись дельцы с сомнительным прошлым, выпущенные по амнистии от 1953 года. Жизнь в районе, кипела, бурлила.

Весной и осенью, днем и ночью колхозные трактора пахали многовековую нетронутую степь, засеивали ее рожью, пшеницей, ячменем, а иногда и шелковистым клевером. Все лето, до глубокой осени шла «битва за урожай». Не успевали закончить эту «битву», как нужно было думать и о подготовке к холодной казахстанской зиме. Жители поселка, сбившись в небольшие бригады, заготавливали корма для скотины, дрова и уголь на зиму. Переходя от дома к дому, вместе собирали с частных огородов картофель, заполняя огромные погреба, в кадушках засаливали овощи, – готовились зимовать.

Когда вольные бураны и неугомонные вьюги вступали в свои права, жизнь сельчан останавливалась и становилась монотонной и скучной. С началом ноября до самых мартовских оттепелей в степи, стояли трескучие морозы.

В то холодное утро, когда четверо молодых парней собрались вместе «отметить» Новый Год, еще не знали, да и не могли знать, что это последний праздник, когда они вот так, шутя и безмятежно, строят свои планы на будущее.

За год все они повзрослели, стали умнее и увереннее в себе, эти пятнадцатилетние пацаны, далекого 1972 года.

Если бы кто-то в этот момент подошел и заглянул через промерзшее окно во внутрь избы, то перед ним открылась бы такая картина: «Твердый», так называли самого шустрого и самого шухарного паренька среди них, при помощи вареного яйца подделывает печать на пригласительном билете, на новогодний праздник в районный дом культуры. Другой паренек, по кличке «Орел», он же Вовка Орлов, крепкого телосложения, не по годам сильного, с крапинками веснушек на носу, срисовывал эмблемы бал-маскарада на приготовленные открытки. Двое других пацанов, одного из которых звали «Муха» он же Мухин Вовка и «Цыган», сидели перед большой русской печкой и выстругивали щепки, намереваясь растопить ее.

В избе было холодно, это заметно было по дыханию ребят, видно. С вечера печь никто не топил, и она порядком остыла. Обычно печи в деревнях топили по утрам, засыпали каменным углем, и тепло поддерживалось весь день. На ночь золу выгребали, закрывали дымоход, чтобы тепло не выветрилось, и оно сохранялось до утра.

Между делом, ребята перебрасывались шутками, предвкушая хорошо повеселиться на балу. Строили планы, как закадрить новеньких городских девчат, приехавших погостить на каникулы в деревню к родственникам.

Однако, на сегодняшний вечер всех волновало – как пробраться в дом культуры и не попасться на глаза «добровольцам» из школьного комитета, которые всегда дежурили на входе, проверяя молодежь на трезвость.

– А что будем делать, если афера не прохляет? – риторически спросил «Твердый», и, не дожидаясь ответа, сам же ответил, – с тоски что ли подыхать?

Все мгновенно притихли и взглянули на «Орла». Он не только был на год старше всех, но уже имел две «ходки» в один и тот же 8 класс, родной Переметнинской средней школы.

По своей природе, «Орел» не мог долго находиться в закрытом пространстве, ему хотел только воли, но обязаловка

– 8 классов, как кровь с носа, заставляла его терпеть и « брать на измор» не только директора школы, но и своих родителей.

– Так, спокойно, – начал рассуждение «Орел», – не дрейф «Твердый», запасной вариант уже продуман. В общаге CПТУ (сельское профессиональное техническое училище), есть городские девочки, они не уехали, так что завалимся туда и на халяву повеселимся. Моих предков, сегодня не будет, пригласим ко мне домой, и гульнем на славу. Как тебе этот вариант «Цыган»? – «Орел» обратился к парню, сидящему на табуретке у печки.

«Цыган», последний из четверки друзей, был небольшого роста, жилистый не по годам юноша, от природы черный как смоль, с выпученными карими глазами. Копна кучерявых, тугих, как рыболовная леска волос, свисающих на глаза, давали ему сходство с цыганом Будулаем из одноименного фильма «Цыган», из-за этого и кличка прижилась к нему. Он, кивком головы, откинул свои непослушные кудри со лба и повернулся к «Орлу».

– Я думаю, до этого не дойдет. Надо все сейчас спланировать, а то не там не тут навара не будет.

– Ты, же сам, знаешь, «Орел», что мы на авось не ходим,

– намекая ему, о последней вылазке за кроликами, высказался «Цыган» – при этом он улыбнулся, показывая ослепительно белые зубы.

Надо заметить, несмотря на то, что «Цыган» уступал «Орлу» по силе и ловкости, последний всегда советовался с ним и не раз убеждался, что планы по «налету» на колхозные огороды или сады деревенских «буржуев», разработанные «Цыганом», всегда давали положительный результаты.

Еще не было случая, чтобы их накрыли на месте.

«Цыган» повернулся к «Мухе»: – Сделаем так, сначала ДК (дом культуры), если не подфартит, там решим по обстановке куда дальше. Я так думаю, с надежным билетом надо толкнуть «Муху» первого, он пройдет и откроет окно в подсобке клуба и дело в ажуре.

– А че меня, я че крайний, прошлый раз в кино я был первый. Ты сам «Цыган» попробуй. Мое дело было достать на время билет, я достал, а как попасть вовнутрь не мое дело, или вон пусть «Твердый» рискует. Он рисует «фильку», вот и пусть проверит на себе, как она сработает.

– Да пошел ты, – возмутился «Твердый». Ты же знаешь, кто на дверях будет стоять, «Черт», который не в жизнь не поверит, чтобы я на танцульки за деньги билет купил. Прилипнет как репей и сразу хана нам.

– Значит что, накрылся, по-твоему, Новый год, так что ли?– не унимался «Муха».

– Че раскудахтались, – «Орел» откинул свивающийся чуб со лба.

– На месте помозгуем. «Цыган», – обратился он к другу, Ленка будет там или нет?

– А я знаю? Может и будет, ты бы позвонил Ольге, да спросил бы у нее.

– Мужики, слушайте, – «Цыган» отложил ножик, которым строгал, палено встал, – короче, если Ольгу уговорите вытащить Ленку из дома, и она придет на вечер, тогда я беру на себя вопрос попадания на бал. Прошмыгну в ДК, и вам тропинку протопаю, через окно, конечно. Ну что согласны «соколики» мои на такой расклад?

Не успели друзья сообразить, что им ответить на предложение «Цыгана», как дверь в прихожую открылась, вошла мать Орлова, Лидия Михайловна. Сразу все разговоры стихли.

Лидия Михайловна, или как ребята называли ее, просто тетя Лида, была обыкновенной деревенской женщиной. Она, по своей суетливой натуре никогда, не сидела без дела и всегда была занята домашними хлопотами.

С утра и да позднего вечера, заботы у нее никогда не кончались. Тем более перед праздниками ей хотелось все предусмотреть, и она, не переставая, суетилась по хозяйству. То входила в избу, взять что-то, потом выходила во двор, и шла в сарай, где имелась домашняя скотина. Лазила в погреб, доставала от туда соления, картошку, лук и домашнего сала, заносила в дом и снова выходила в приусадебный дворик.

– Че это вы дома сидите? – ни к кому не обращаясь, спросила тетя Лида.

По рассказам «Орла», родители его были родом из Поволжья. Имели хорошее богатое хозяйство, но попали под «молотилку» сталинской машины репрессий, в период раскулачивания. Вынуждены были оставить все нажитое и бежать сюда, в бескрайние казахстанские степи, куда по тем временам, еще не доставала длинная «рука» НКВД.

Тут и осели, пустили корни. Здесь народились их дети. Выстроили добротный дом, завели хозяйство, работали в колхозе, растили детей. Своеобразный говор и применяемые наречия в беседе с людьми, выдавали их настоящее место происхождение. Безошибочно можно было сказать, что они выходцы из Поволжья.

– Че никуда не идете отмечать Новый год, а?– тетя Лида, подошла к ребятам и заглянула через плечо сына, разглядывая его занятие.

– Да вот думаем, в ДК сходить, народ посмотреть, как гуляет, себя показать – ответил «Твердый». – Только билетов вот нет.

– Да зачем это вам, билеты? – искренне удивилась тетя Лида.

– Как будто вы до сих пор везде с билетами-то ходите и в кино, и на танцы.

– Небось, вы тут и собрались, мозгуете, как очередную аферу свою провернуть.

– Учти Володя, я с отцом больше не буду к участковому бегать, – в сердцах выпалила тетя Лида, намекая на то, что буквально, перед Новым годом, сельский участковый милиционер вызывал Орловых, так сказать для профилактической беседы. Ничего такого существенного за ребятами не было, но по деревенским слухам, было известно, что четверка ребят, которые носили кроличьи шапки, не всегда занимаются чистыми делами. Домашних кроликов в поселке выращивали несколько семей. Жители знали об этом, и если кому-то из сельчан нужны были шкурки на шапку, они прямо обращались к хозяевам и покупали.

Но, как говорил «Орел», – «если от большего, берут немножко, то это не грабеж, а просто дележка». Ребята пару раз наведались в крольчатники и теперь носили лохматые, теплые кроличьи шапки. Доказать вину ребят участковый не мог, не смогли и хозяева точно указать на них, так как следов взлома, да и других улик, указывающих на ребят не нашли. Остановились на том, что кролики просто сбежали и их унесли голодные степные лисы.

– Ох, ребята, страшно мне за вас, хоть бы школу закончили, несчастные 8 классов, да делом занялись бы каким, – в сердцах выпалила тетя Лида. Глаза ее при этом наполнились слезами. Стараясь скрыть навернувшуюся тревогу за будущее ребят, она отвернулась. Проходя в другую комнату, она обратилась к сыну:

– Володя, там, на кухне, я вам поесть приготовила, голод не тетка, вернетесь вечером, покушайте. Отец наливку в шкафу оставил, по стопке выпейте, но не балуйте. Печку растопите, на ночь золу не оставляйте, не приведи Господь угорите, как давеча говорят, целая семья легла да не проснулась.

– Алик – повернулась она к «Цыгану» – ты, это, сынок, своим скажи, да и оставайся с Володей у нас, че зря в пургу пойдешь домой. Дома то сиротно, небось? Что там сестра может вам приготовить? Я вот знала твою мать, хорошей она была хозяйкой, «царство ей небесное» – тетя Лида, повернувшись к висящим в углу иконам, быстро перекрестилась. Как не придешь к вам, она вечно что-то стряпала у печи, то пироги, то плов замысловатый, рисовые зернышки один от другого так и рассыпались. Готовила она хорошо, вкусно, да и хозяйство держала, дай бог каждому. И гуси и утки, а коровка ваша, по 30 литров за день давала.

– Была бы жива твоя мать, я бы слова не сказала, – она незаметно смахнула фартуком навернувшие слезы. Нас с отцом не будет дома, так вам вдвоем с Володей будет веселее.

– Спасибо тетя Лида, решим, что ни будь, – голос «Цыгана» дрогнул, он отвернулся к окну, стараясь сдержаться, напоминание о матери тяжестью навалилось на него.

– Ладно, – засуетилась тетя Лида, – я пошла, Володька, не забудь покормить поросят, с утра голодные визжат – хлопнув входной дверью, она вышла.

– Вот эта жизнь, – в сердцах выпалил «Орел», – Новый год на носу, народ по второму разу трезвеет, а тут ни в одном глазу, да еще поросята на шее, пойду и «замочу» их раз и навсегда, – выпалил он.

Все дружно рассмеялись. Чтобы как-то разрядить обстановку «Орел» перевел разговор на другую тему, он повернулся к «Цыгану» и спросил:

– Слушай «Цыган», так ты точно решил бросить школу в этом году или как? он прищурил глаза и внимательно посмотрел на друга. Все притихли.

Решение бросить школу они обсуждали накануне, о чем еще не знали ни «Твердый», ни «Муха», но так до конца разговор не дошел, и «Орел» решил вернуться к нему.

– С братаном старшим решили, точно брошу. – «Цыган» не смог унять волнение.

– Подамся в Питер, в мореходку, а там, как бог, на душу положит.

– А может с нами в ПТУ (профтехучилище) – робко спросил «Твердый», – вместе все-таки веселей, а?

– Нет, не могу, мужики, – в мореходке хоть харчи, спецуха (специальная форма), да и крыша над головой. Братан говорит, что в мореходке, как в пионерском лагере, подъем, отбой, все по расписанию. Да и потом, после окончания, позагранкам посылают, «бабки» хорошие говорят, платят.

– Вырвусь отсюда, из нищеты проклятой, не могу больше смотреть, как люди отворачиваются и прячут глаза, когда встречают на улице. Прошлую зиму в кедах проходил, болел часто, валенки купить, и то денег не было. Сестра говорила, что малышей не успевает одеть, растут на глазах.

Летом подкалымил немного, хоть пальто, да ботинки смог купить. Спасибо отец «Орла» подсобил с халтурой на элеваторе, а то загнулся бы в колхозном саду, собирая яблоки. Там копейки дают, а пашешь как мерин.

– Зато там, в мореходке, забор, как в зоне, шаг влево, вправо, стреляют без предупреждения – я правильно говорю «Орел?» – вставил «Твердый».

– Знаешь «Твердый», «Цыган» прав, ему видней, без матери пропадет здесь, вон Сашка Катаев, второй год как по малолеткам (спец приемник для малолетних правонарушителей) мотается. Сорвется, на чем – ни будь, и пошел по этапу.

– Батя «Цыгана» приведет бабенку, та сживет всех со свету, факт говорю. Вовку Кондукторова помнишь? Прошлый год у него мать умерла, батя его бабенку с Зеленого притащил, а она всех детей его в сарай с телятами, когда отца дома нет, тот возьми да спали сарай, теперь в малолетки чалится.

– Ты вот на выходные можешь из Уральска домой приехать, а ему, что в общаге оставаться – «Орел» резко вскочил, да так проворно, как мог делать только он. Быстро, стремительно, словно орел, перед тем как наброситься на свою добычу.

– Жалко конечно, что «Цыган» хочет уехать да ладно, поживем, увидим, как оно в раскладе получится. «Муха» помоги поросят «замочить», чтоб мать не осерчала, – сказал «Орел» и вышел в сени.

Дело с билетами подходило к концу, печка горела с радостью, комната наполнилась радужным теплом, окна постепенно оттаивали, когда в хату вошли «Орел» с «Мухой» и стали рассматривать творение «Твердого».

– Как говорит «Косой» из фильма «Джентльмены удачи», «ох заметут нас, как пить дать, заметут» – высказал свое соображение «Муха» и отошел в сторону.

– Ну, это еще бабка надвое сказала, заметут, поживем, увидим, а раньше времени не будем «каркать». Давай, мужики, собираться пора уже – сказал «Орел», обращаясь к «Цыгану» и «Твердому».

Ребята засуетились. Надели кто пальто, кто тулуп из овчины, ботинки, натянули до самых бровей кроличьи шапки и выскользнули на улицу. Там по улицам носилась и выла казахстанская степная метель, будто болело у нее что-то, и она не могла успокоиться, прилечь и отдохнуть. Вой метели напоминал песни, что пели местные акыны, народные барды. Акыны своими нудными песнями, кроме грусти и тоски ничего не наводили, как и метели в долгие зимние вечера. Люди песни акынов, между собой, называли « что вижу – то и пою».

Казахстанские степи – бескрайние просторы, раскинутые на сотни километров без единого деревца и строения. Зимой – метели да вьюги, а летом – удушающая пыль. Куда не кинешь взгляд, кругом только колыхание седой ковыли и носящиеся кустарник катима.

Только дважды в году степная красота могла поспорить с красотами других земных мест, – весной и в период созревания пшеницы.

В начале мая степь обильно покрывается буйными травами. Вперемежку с седым ковылем здесь растет: вихрастый типчак, чарующая своим запахом полынь, вечный спутник степи – тысячелетник, мятлик, полевой шафран, метелистый клевер и колючий татарник. Пестрыми цветами начинают полыхать широкие луга, в пойме реки Урал.

Весной степь напоминает большой изумительной красоты персидский ковер, сотканный из тысячи разных цветов и красок. Легкий степной ветерок колышет этот ковер, будто подметает его. Стряхивает с него пылинки, перебирает каждую ниточку, ворсинку, влюблено лаская.

В первые месяцы лета, над степью стоит чарующий запах хлеба. Золотистые колоски пшеницы колышутся на легком ветру, превращая степь – в бескрайний земной «океан», по которому плывут комбайны – «корабли» степей, подбирая дары природы. Тысячи птиц кружатся над степью, соревнуясь в исполнении своих чарующих песен. Трели жаворонков, свист щеглов переплетаются с мелодичными звуками степных сусликов, подбадривающих друг друга, собирая колоски, тревожно озираются в небо, где кружит над полями хозяин просторов– степной орел.

С наступление осени вся красота исчезает. Северные холода затвердевают землю, начинают дуть сильные ветры, которые под корень обламывают кусты катима, рогача и гонят их по степи, перекатывая с места на место. Эти сухие кусты, народ называет «перекати поле». Зима подгоняет осень и уже к концу ноября степь умолкает, будто застывает до следующей весны.

На долгие месяцы владычицей степи становится снежная метель. Ее нельзя сравнивать ни с какими северными ветрами – она тут особенная. Может злее и коварнее, чем ее далекие сородичи, но то, что нравом покруче, это точно. Местные аборигены метель называют – пургой или метелью, а то и бураном, в зависимости от силы ветра, но от этого легче никому не становится, ни жителям степей, ни всякой твари, кто прячется в своих норах.

Метель возникает ниоткуда, налетает внезапно и если ты не готов к схватке с нею – быть беде. Проказница вихрем врывается, кружит, заносит снегом дома, дороги, небольшие овраги и, сделав свое дело, пропадает также внезапно, как появляется.

Стоило нашим друзьям выйти на улицу как метель, зачерпнув в свои ладони, горсти снега, швырнула их в глаза ребятам, как бы приветствуя их, заулыбалась своей холодной улыбкой, предвкушая веселую игру.

Она стремительно поднялась ввысь, сгребая снежные крупинки, сверху сыпанула ими за воротники пальто, схватила за шапки и шарфы, стремясь сорвать и унести их.

Чтобы реально представить, что такое пурга в степи, надо просто засыпать в глаза песку и попытаться открыть их. Вот тогда точно можно ответить, что это такое – пурга. Ребята хорошо знали нравы степной метели, и приняли ее «ухаживания» как и подобает.

Уткнувшись в спину, друг друга, и придерживая ушанки, друзья шли к своей цели, не представляя себе, чем обернется для них эта затея.

Одинокие фонари на телеграфных столбах, как маяки для кораблей в штормовую погоду, тускло указывали им путь. Метель бесновалась, понимая свою бессильность перед смельчаками, что не так-то просто бороться с ребятами, и от этого «затянула» свою песню.

«Орел», идущий впереди, как ледокол «Ермак» в Арктике, пробивал путь через сугробы на дорогах, прикрывая своей могучей спиной, идущих за ним друзей.

Вечер обещал быть веселым, и в предвкушении его, ребята перебрасывались шутками, не обращая внимания на кутерьму, медленно, но упорно шли к своей цели. Через пелену снежной дымки впереди замаячила железнодорожная станция, с высокой водонапорной башней.

Для деревенских жителей вокзал был своего рода «Бродвеем», где в летнюю пору, после завершения хозяйственных работ, встречалась местная молодежь. Здесь обменивались новостями, завязывали знакомства, влюблялись и, конечно же, иногда дрались, переметнинские пацаны с парнями из Каменского совхоза. Вообще, никто никогда не мог припомнить, когда началось это противостояние, но вокзал был всегда, так называемой «нейтральной» полосой, между Каменским совхозом левобережья и поселком Переметное справой стороны от железнодорожного полотна. По неписаным законам, тот, кто учился в Каменской школе, мог спокойно там прогуливаться, ходить в кино, на танцы и даже встречаться с местными парнями и девчонками без последствий. Каменским парням, встречающимся с переметнинскими девчатами, разрешалось их провожать только до железнодорожного вокзала, дальше они рисковали нарваться на неприятности, если у этой девушки был вздыхатель на правой стороне, точно так же, как на той стороне ждали сложности парней Переметного. Неизвестно, по какому закону, земному или не земному, но большинство переметнинских парней влюблялись в совхозных девчонок, а Каменские девчата ходили на свидание к переметнинским парням. Так что драки случались, но это не останавливало молодежь.

Девочка из 8а класса школы, где учились наши герои, Ольга Долгова, с которой встречался «Орел», жила в совхозе и нередко, проводы ее домой после школы, заканчивались выяснением отношений с каменской шпаной, которая патрулировала вдоль «границы», в поисках приключений.

Ольга, небольшого росточка, в свои 15 лет выглядела очень даже привлекательной, была девочка с характером и не обращала внимания ни на какие угрозы шпаны. Ее золотисто – русые волосы, распущенные по плечам летом или собранные в тугую толстую косу зимой, небрежно свисающую до пояса, сводила с ума не одного парня в школе. Жила она в Каменском совхозе, где ее отец был директором, а училась в Переметнинской, параллельно посещала музыкальную школу, которая была единственной на два поселка.

Именно учеба в музыкалке, заставляло ее каждый день ходить в школу за три километра. Летом было еще ничего, но вот зимой в пургу или метель каменским приходилось не просто, точно также как и переметнинским, кто заканчивали Каменскую среднюю школу.

К этой «нейтралке», «Орел» идущий впереди ребят и направился, что бы передохнуть и набраться сил перед последним броском до Дома Культуры.

Друзья, толкаясь и подшучивая над собой, ввалились в зал ожидания вокзала. Они сразу не поняли, в какую попали западню, пока отряхивались и их глаза привыкали к свету, после уличной темноты. В конце зала, собрав в кучу скамейки, сидели человек 10-12 ребят из Каменской интернат-школы. Они курили и, передавая друг другу бутылку вина, с горлышка отхлебывали темную жидкость. Интернатовские пацаны были беспредельщиками, не признающими никаких традиций, вступающие в драки по поводу и без повода с поселковыми ребятами, с пацанами из совхоза, везде, где бы ни пересекались их пути.

В Каменском совхозе была школа-интернат для детей местных пастухов, которые разводили верблюдов для государства и часто вместе с табунами перемещались в поисках пригодных пастбищ. Когда родители уходили на выпас верблюдов, их учащиеся дети, живущие в интернате, содержались за счет совхозов.

– Приехали, – многозначительно заметил «Твердый».

– Только этого нам не хватало, – поддержал его «Муха».

Шум хлопнувшей двери вокзала, прозвучал как набат на пожарной колокольне. Все стихло в ожидании развязки. Тишину разрезал пискливый голос:

– Ба, кто к нам пришел, – от толпы отделился высокого роста детина, держа в зубах сигарету, и стал направился к друзьям. Это был Серик, или как звали его в округе « Прыщ». Свою кличку долговязый Серик получил оттого, что его лицо круглый год, было покрыто мелкими, неприятными гнойными прыщами. За ним подтягивалась «пехота», вытаскивая из карманов свои кастеты и велосипедные цепи.

– О, какие уважаемые люди, пожаловали к нам, – из-за спины «Прыща», выглядывал Максуд, по кличке «Хомяк». Подойдя к четверке друзей, «Прыщ», разведя руками, как бы кланяясь, сквозь гнилые зубы просипел:

– Милости прошу – к нашему шалашу. Или вам не нравится наша компания? При этих словах, «пехота» разразилась громким смехом.

«Прыщ» был навеселе, после принятой на «грудь» барматухи. Он пытался покуражиться перед свой интернатовской шпаной.

– Ну что «Орел», попался, я же говорил тебе, что мы с тобой еще встретимся, – улыбался «Прыщ», демонстрируя свои гнилые зубы. Теперь ты в клетке, так что придется нам пощипать твои перья.

Шпана снова загоготала.

Наличие за спиной десятка холуев, и выпитое спиртное, придавало ему смелости. Надо сказать это была не первая их встреча, и если до этого случались потасовки, то четверка всегда выходила из них с честью.

После таких драк, когда отмывали руки и лицо от грязи и крови, «Орел» каждый раз философски замечал:

– Друзья мои, мы изрядно пощипанные, но не побежденные.

За неделю до этих событий, когда «Орел» и «Цыган» провожавшие Ольгу до дома, после новогоднего вечера в школе, на обратном пути встретили Каменских. «Прыщ» и тройка малолеток искал приключений и привязались к ним. После нескольких колких высказываний в адрес «Цыгана» и «Орла», завязалась драка.

Дрались молча и до крови.

Шпана налетала на них, как свора степных голодных лис окруживших отбившуюся овцу в степи. Степные лисы небольшого роста, в длину достигают 50-55 сантиметров, питаются, в основном, грызунами, которыми богата степь. Но в зимние времена, делают набеги на курятники в поселке, иногда пытаются отбить овцу от стада, действуя при этом стаей. Сил у лис не хватает сразу завалить овцу и они, используя численность, бросаются на нее, стараясь укусить, как можно больнее, вымотать ее и если удастся завалить.

Вот такой «лисьей» тактикой и действовали малолетки «Прыща».

В прошлой драке друзьям, прикрывая друг другу спины, пришлось изрядно выложиться, чтобы отбиться от них. Напоминанием о той недавней встречи, на лицах шпаны, красовались фиолетовые синяки.

Атмосфера в зале накалялась. Полупьяная толпа обступила друзей, стала напирать на них, тесня к стенке. Они отпускали нелестные шуточки в сторону четверки, вызывая их на провокацию. Все говорило о том, что драки не миновать.

Уйти сразу было бы не простительной ошибкой, так как это означало оставить свою территорию, и расписаться в бессилии, что было равносильно всеобщему позору переметнинских ребят.

– С Новым годом, – как мог дружелюбно сказал «Орел», – а я вижу, вы уже отмечаете. Ну, что братва, а нам нальете по капле с «Цыганом», по старой дружбе? Он сделал шаг вперед, незаметно заслоняя спиной «Твердого».

– Мы вообще то зашли погреться, сейчас мужики наши должны подойти, – «Орел» сочинял на ходу, – идем к вам в ДК на танцы.

– Пока мы тут погреемся, чем Бог послал, ты «Твердый», выйди, посмотри там, что бы не прошли мимо, скажи, что мы здесь ждем, а мы по глотку хлебнем на халяву. «Орел» рассчитывал на то, что, услышав про подходящих ребят, шпана оставит свою затею. Но сейчас не та была обстановка, да и после спиртного, интернатовские хотели «продолжения банкета».

– Нам хвостовиков не надо, самим мало – вперед вышел «Хомяк».

– Ты что «Орел», давно халявщиком стал? – прищурив свои узкие от природы глаза казаха, спросил «Хомяк».

– «Хомяк», кто сказал, что на халяву, я всегда со своей тарой хожу – заметил «Орел» и при этих словах, он достал из-за пазухи, четвертушку водки. Появление «чекушки» на мгновение отвлекло внимание.

– Они же сказали, встречаемся в зале, зачем «париться» на улице, «Твердый» понял намек друга и удачно вставил реплику.

– Я тоже хочу согреться. Пусть «Муха» пойдет и позовет.

Тем временем «Прыщ» повернулся к «Цыгану».

– А ты, «Цыган», не хочешь погадать, повезет тебе сегодня или нет, – ткнув кулаком в грудь «Цыгану», спросил «Прыщ». Шпана залилась веселым смехом.

– Может тебе еще сплясать, – «Цыган» сжал кулаки. Это не осталось без внимания окружающих.

– Ты че пантишь, «Цыган», ты думаешь, мы забыли, что ты сломал нос «Батону», а?

– Или хочешь сказать, что тебе все по барабану, так что ли? – напирал «Прыщ». Дальше не было смысла терпеть.

Кто первым наносит удар, тот на половину выигрывает, – так учил их в школе физрук Анатолий Григорьевич Кожевников, в секции по боксу. Взглянув искоса на «Орла», «Цыган» не размахиваясь, нанес сильный удар в подбородок долговязому «Прыщу». От удара, тот качнулся и, не издав ни звука, отправился в глубокий нокаут.

«Орел», поняв намерения друга, в мгновения ока, схватив за грудки «Хомяка», подтянул его к себе и резким движением головы нанес удар по его широкому лицу. «Хомяк» завизжал, как резаный поросенок, шатаясь, повалился на спину к ногам изумленной шпаны. Из носа хлынула алая кровь. Хомяк стал размазывать ее по лицу, завывая во всю глотку.

– «Муха», «Твердый», бегите и позовите наших мужиков – закричал «Орел», принимая боксерскую стойку.

Стоящий ближе к «Цыгану» казачонок, размахивая цепью, пошел на него. Выставив вперед левую руку, «Цыган» прикрылся от цепи, которая, описав дугу, намоталась ему на руку. Он резко дернул ее, подтягивая противника, а правой рукой нанес боковой хук. Казачонок присел на колени. Отбиваясь, от наседавшей шпаны, друзья потихоньку стали отступать к двери. «Муха», прикрытый друзьями от нападавших, распахнул дверь и выскочил на улицу.

Холодный морозный ветер ворвался в зал и на мгновение остудил дерущихся пацанов. Оставшиеся без вожака, мелкота не проявляла энтузиазма, и сбилась в кучу, свою смелость они демонстрировали наличием кастетов, и размахиванием цепей.

Через минуту, оттолкнув «Цыгана» и «Орла», в зал ворвался Пашка, по кличке «Битюг». Это был здоровенный парень, 30-ти лет, которого в поселке знали все, от малых пацанов до стариков. Ростом он был под два метра, широченный в плечах, с красным, от постоянного запоя лицом, на котором, бегая, сверкали бесцветные бычьи глаза. Кулаки у него покрытые цыпками и ссадинами были огромные, как пивные кружки в привокзальной столовой. В деревне поговаривали, что мужики как-то, напоив «Битюга», поспорили, что он не сможет одним ударом свалить колхозного быка «Яшку». Так вот тот говорят, подошел к быку и, приловчившись, так приложился ко лбу, что трехлетний бык свалился замертво. Колхозный бригадир увидев это, лишился дара речи. Бык «Яшка» был племенной и один на всю округу.

– Че здесь буяните, мелюзга – «Битюг» обвел всех мутным взглядом.

Шпана, увидев его, шарахнулась в сторону.

– Да вот, погреться зашли, – с иронией заметил «Орел», – а тут братва гуляет, кивнул он шпану. «Битюг» посмотрел на лежащего «Прыща» и воющего на полу «Хомяка», своими осоловелыми, от выпитой водки глазами, пытаясь понять, что тут происходит. Он скривил опухшие губы наподобие улыбки и пьяным голосом спросил:

– Мелюзга, у кого бутылка, признавайтесь? Он был в таком состоянии, когда народ говорит, «состоянии недоперепитья». «Битюг» был нетрезв, но и не пьяный. Душа его жаждала, чего-нибудь «горячительного», чтобы дойти до нормального состояния, когда любое возражение могло обернуться для конфликтующих сторон непредсказуемыми последствиями.

Не дожидаясь дальнейших действий со стороны «спасателя», «Орел» извлек «чекушку» и молча, протянул ее «Битюгу».

Тот взял ее, не сказав даже «спасибо», глаза его заблестели, он обнял «Орла» и пошел к двери. Друзья пошли за своим спасителем. На улице метель немного стихла, но еще носилась по закоулкам, выискивая одиноких прохожих. До дома культуры добрались без приключений. Там уже толпился веселый разношерстный народ, отпуская шуточки в адрес знакомых, входивших в дом культуры.

У входа стояли дружинники с красными повязками на рукавах, зорко выискивая безбилетников и тех, кто уже успел «проводить» Старый год.

«Орел» попросил подождать его, а сам пошел разведать обстановку на входе.

– «Цыган», смотри, Ленка твоя под ручку с Кузминым из 9 класса, – «Муха» толкнул плечом друга. Что-то кольнуло под сердцем.

«Цыган», приподнявшись на цыпочки, старался отыскать глазами, как ему казалось, самую красивую девочку в школе. Он увидел ее, прижавшуюся к ненавистному Кузмину.

Первое что хотелось сделать, это рвануться в толпу, растолкать всех, схватить в охапку свою любовь и унести ее отсюда далеко-далеко туда, где горы кутаясь в курчавые облака, поднимаются в высь и круглый год носят шапки из голубого льда. Там, расправив свои огромные крылья на зависть другим, гордо и вольно в небе парят горные орлы.

Он так и сделал бы, если жил на Кавказе, там бы его все поняли и одобрили бы поступок, только не здесь. Кулаки сжались в бессильной злобе.

– Ну, ты успокойся, «Цыган», – «Твердый» схватил за руку друга, – потом поквитаешься, все-таки праздник сегодня.

Из толпы вынырнул «Орел», поманив друзей рукой, стал удаляться от входа.

– Дела плохи, мужики, ни к кому не обращаясь, – сказал «Орел». На входе стоит «Черт» – участковый и еще два мента. Шмонают всех. Выгребают пойло и всякую дребедень. С нашими «ксивами» заметут за милую душу. Надо что-то придумать.

– Может, отвалим отсюда, да пойдем к городским в общагу, – не уверенно сказал «Твердый». Ему точно не хотелось попадаться ментам и провести ночь в «клоповнике», как они называли камеру, куда доставляли задержанных алкашей поселка.

– Вот, еще «Цыган» на взводе из-за своей крали, – «Твердый» искал существенные аргументы, ставя под сомнение бессмысленность затеи.

– Что Ленку видели да – спросил «Орел» и посмотрел на друга.

– Там она с Кузминым – «Муха» показал на толпу.

– «Цыган» мы с этим Кузьмой потом разберемся, ты не бери в голову, – «Орел» похлопал по плечу друга. «Цыган» дернул плечом, стараясь сбросить руку, и отвернулся. На душе его скребли кошки, ему хотелось просто повернуться и уйти. Он так бы и сделал, если бы было куда. Домой не хотелось, друзья были рядом, а других мест он не знал, куда можно было бы пойти, чтобы не оставаться одному в этот новогодний вечер.

– «Муха», ты у нас самый интеллигентный, они не тронут тебя, пройдешь в зал, там, в конце коридора есть дверь в подсобку, ты понял меня? Откроишь там окно, ясно?– спросил «Орел». Тот не успел ответить, как из толпы его окликнул звонкий девический голос. Из темноты выскочили две девушки и направились к ним. Подошли Люба Козина и Вера Лебеденка из параллельного класса. Поздоровались.

– Вы, че здесь стоите то, билеты у вас есть или нету? – выпалила Козина, подхватывая Мухина под руку. Все в поселке знали, что Люба и Володька дружили второй год, поэтому она не стеснялась присутствующих его друзей.

– А ты, че такой грустный? – спросила Лебеденко у «Цыгана», толкая его в плечо.

– Дома че скотина осталась не кормленная, да? – весело щебетала она.

– Да нет, дети голодные у него, а жена на танцы сбежала с Кузей, – «Твердый» подхватил шутливый тон девчонок.

– Если у вас нет билетов, так у меня один есть, Лебеденко вытащила из кармана заветный билет.

– Брат не пошел со мной, вот и остался – кому надо, помахала она перед носом друзей. «Орел», сохраняя достоинство, вынул из-за пазухи тулупа конверт.

– Мы сами с усами, так что не нуждаемся.

– Правда, толкнуть можем, так сказать, подсобим, по дружбе, – а «Цыган»?– он подмигнул другу. Решение созрело мгновенно. «Цыган» протянул руку и взял карточку.

– Мы мигом, – сказал он и пошел к толкающимся у кассы желающим попасть на бал. «Орел» последовал за ним.

– Ты «Цыган» что надумал?

– Сейчас узнаешь, Где твои липовые, давай сюда. «Орел» вытащил из конверта пригласительный билет и подал другу.

– Смотри не засыпься? – с улыбкой сказал он, начиная понимать замысел «Цыгана». Они протолкнулись к окошечку кассы, где в надежде на лишний билетик стояла очередь из 10-15 человек. Увидев ребят из совхоза, Цыган дернул одного за руку. Наклонился к его уху и что-то сказал. Из очереди вышел казачонок, держа за руку свою девушку.

– А сколько у вас есть билетов?– спросил незнакомец – нам надо два.

– Пока только один есть, надо бери, за трояк отдам, – «Цыган» сразу заломил двойную цену, играя на жадности казачонка.

– Ты че так дорого даешь, он же стоит рубль – вытаращил он глаза на «Цыгана».

– Деньги нужны позарез, на бухало, не хватает, хочешь, бери, нет так давай кантуйся в очереди.

– А можешь еще достать? – жалобно спросил казачонок, – мы ведь вдвоем, – он показал на свою подругу.

– Если так, – «Орел» достал еще один билет, – бери за пятерик оба, – протянул он пригласительные билеты. Я тоже не пойду. Мы с дружком пойдем отмечать в общагу к городским девчонкам.

– Мужики лишнего билетика нет – кто из-за спины окликнул их.

– Может, подсобите, а?

– Нет больше, вот ему отдали – «Орел» показал на незнакомцев. Сыграла психология человека. Опасаясь, что сейчас перекупит кто-то другой заветные билеты, казачонок быстро вынул из кармана деньги, отсчитал пять рублей и выхватил билеты.

«Цыган», взяв деньги, вышел из толпы, увлекая за собой друга.

– Сделаем так – «Цыган» повернулся к «Орлу» – вы пройдете, а я подожду здесь, сам откроешь окно на «Муху» нет надежды. Его краля не отпустит от себя ни на шаг. «Твердый» пройдет с Лебеденка, тогда «Черт» его не тронет, – понял, мою задумку?

– Теперь у нас есть два не паленных билета, так что «Орел» рискнем. Они подошли к ожидающим их друзьям.

– Вот возьми твои деньги, – «Цыган» протянул их Лебеденка. Та посмотрела на него, не сказав ничего, отвернулась.

– Твой друг, что ненормальный, да? – спросила Люба Козина у «Мухи». Зачем девчонку так обижать? Это ведь она для него приготовила, в сердцах выпалила Козина. Всем стало не ловко, от этих слов.

– Дурак, ты «Цыган» – только и могла высказать Лебеденка и пошла к клубу.

– Ну, че мерзнуть, пошли, что ли – «Орел» взял под руки девчонок, увлекая их к входу. За ним пошли «Твердый» и «Муха».

«Цыган», подняв воротник, отошел в сторону и стал ждать развязки событий.

Из головы у него не выходила мысль о Лене и ее предательстве по отношению к нему. Хотя он прекрасно знал, что она демонстративно пришла в клуб с Кузьминым, зная, что он обязательно будет здесь и постарается помириться после последней их ссоры. Да и ссоры, как таковой, не было, просто Ленка хотела, что бы он ждал ее не во дворе школы, после занятий, а на соседней улице. Он понимал, что она не хочет афишировать отношения, и старалась, чтобы их не видели вместе одноклассники. «Цыган» на все ее доводы ответил, что будет стоять там, где он захочет ждать и ему наплевать, что кто-то их увидит вмести. Но она предупредила его, что если он не послушается, тогда она вообще не будет с ним встречаться.

Слово за слово, пошло и поехало, закончилось тем, что она ушла домой одна. Вот уже две недели как она избегала встреч и на телефонные звонки не отвечала, тотчас бросала трубку, как слышала его голос.

Ольга Долгова, подруга «Орла» и Люба Козина, хотели помирить их несколько раз, но перед самым Новым годом, Лена стала встречаться с парнем из 9 класса и отвергала их предложения.

Сомнение терзали юношескую душу «Цыгана», и он не мог успокоиться. Услышанная новость от Козиной смутила его вообще.

Наверно, это она подговорила Лебеденко, видя, как страдает друг Мухина, решил «Цыган», но спокойнее от этого ему не стало. Вообще Вера пользовалась вниманием среди сверстников и ребят старших классов, но почему-то ни с кем не встречалась, и вот теперь было непонятно, действительно «Цыган» нравился ей или она это сделала из-за жалости к нему, по просьбе подруги.

Кругом толпился народ, в предвкушении веселого вечера, а «Цыган» стоял на холодном ветру, проклиная злосчастный вечер и себя. Прошло больше получаса, как его друзья вошли в клуб, но вестей от них никаких не было. «Цыган» продрог почти до костей. Демисезонное пальто не грело.

Его зубы выбивали чечетку, губы уже посинели, и тогда он решил, что если минут через пять не будет известей, то он просто уйдет домой.

Перед входом в клуб, народу оставалось совсем немного, когда его кто-то окликнул из толпы. Над входом в Дом культуры светила яркая лампочка, и слепила глаза, она не давала разглядеть зовущего. «Цыган» пошел на зов и увидел в толпе Ольгу Долгову в праздничном наряде и накинутом на плечи пальто.

– Ты что вообще глухой стал, я несколько раз тебя уже звала, а ты не слышишь. Пошли, давай, ребята тебя уже давно ждут.

– А билета то у меня нет, – замялся «Цыган», Он почувствовал, что краснеет. Несмотря на мороз, щеки загорелись так, что на лбу выступили капельки пота.

– На входе сестра моя стоит, так что прорвемся, – весело сказала она, увлекая его за собой, взяв под руку.

– Ленку видел, да? – спросила она на бегу.

– Ты то не переживай за это, – Ольга остановилась и посмотрела в упор на «Цыгана». Между прочим, я давно тебе хотела сказать, Лена не будет с тобой встречаться. Только ты не обижайся, я потом тебе все расскажу, ладно?

– А почему, я что, заразный что ли? – в недоумении спросил «Цыган». Ольга что-то хотела ответить, но, подошли «Орел» и «Твердый», и она замолчала.

– Ну, вы отдыхайте, а мне надо бежать. Сегодня мое первое выступление, так что потом увидимся. Перед Новым годом я вас сама найду, – Ольга отпустила руку «Цыгана», поцеловала «Орла» в щечку и пошла за сцену, где готовились местные музыканты к выступлению. Оля окончила музыкальную школу, перед самым Новым годом, и теперь играла на рояле в местном ансамбле.

– Вы че, бродяги, забыли что ли, про меня там на улице. Я, как суслик замерз, – накинулся он на друзей.

– Там дверь гвоздями забита, – понимаешь? – Орел взял на себя упрек друга.

Мы сунулись туда-сюда глухо везде. Решили Ольгу попросить. Мы пока ее отыскали, пока уговорили, ну сам понимаешь, – он дружески улыбнулся своей красивой улыбкой и обнял друга за плечи.

– Пошли в раздевалку, скоро начнутся танцы.

Кругом сновала молодежь, рвались хлопушки, в воздухе летал серпантин, горели бенгальские огни. Девочки наводили последний марафет перед единственным зеркалом в фойе клуба, ребята степенно стояли вдоль стены и ждали своих подруг. Не успели раздеться и сдать пальто в гардероб, как заиграла музыка из последнего репертуара «Битлов». Все задвигалось в ритме танца.

Проталкиваясь среди танцующих пар, друзья прошли в дальний угол и расположились там. Танцы сменялись песнями, шутил конферансье, веселился народ, только «Цыган» стоял задумчивый и смотрел на ту одну, единственную, что смеялась над какой тот шуткой своего ухажера. Вечер был в самом разгаре. «Твердый» и «Муха» «добросовестно» отрабатывали свои номера с девчонками, а «Орел» и «Цыган» стояли в стороне и обсуждали танцующие пары. Объявили перерыв, пары заспешили в буфет.

Подбежала Оля, в накинутом на плечи пальто. Она схватила «Орла» и «Цыгана» под руки, стало тянуть их к выходу.

– Давайте скорей, полчаса перерыв, так что успеем отметить Новый год у меня дома. Мои предки уехали к кому-то в гости и дома никого нет.

Они выскочили на улицу. Дом Долговых был рядом с клубом, и пацанам не надо было лишний раз одеваться. Они выскочили на мороз и побежали по тропинке ведущей к ее дому. Не добегая до дома метров 30, «Цыган» остановился. Он высвободил свою руку.

– Вы это, идите, я вас здесь подожду. Мне что-то не хочется портить вам настроение в праздник. Не до гулянок мне сейчас.

– Ты что, из-за нее, да? – Ольга остановилась, стала поправлять сползающее с плеч пальто.

– Слушай «Цыган», брось ты эту затею. Если бы ты знал, как она о тебе отзывается, ты бы давно плюнул на нее и нашел себе другую. Вон Верка Лебеденко по тебе сохнет, да Галка Грибанова о тебе мне говорила.

– Ты если, что знаешь, так говори, не тяни резину, – «Орел» в упор посмотрел на Ольгу.

– Не хотелось мне говорить перед праздником, но если вы настаиваете, так знайте. Вчера, когда мы с Козиной говорили с ней, Ольга специально не называла ее имени, она сказала, что она с «трактористами» не будет встречаться. Вы же собрались в СПТу после 8 класса, так? Вот она и обозвала вас «трактористами» и сказала, что из вас могут выйти только «трактористы» и всю жизнь вы будете пахать землю, а она не собирается встречаться с такими, как вы. После этого мы с Любой вообще решили с ней не дружить. Вот она и подцепила Кузмина и выпендривается перед вами. Так что решайте сами, как вам поступить, а меня в это дело не впутывайте, – одним духом выпалила Ольга и пошла вперед.

Друзья стояли на дороге, не решаясь пойти за ней.

– «Орел» ты давай иди, а я пойду в клуб, надо хоть на прощание набить морду этому Кузе, так сказать для профилактики.

– «Цыган» брось ты заводиться, слыхал, как она нас – «трактористы». Знаешь, что – Орел разошелся не на шутку, – не будем говорить даже Ольге, что ты поступаешь в Суворовское военное училище, понял меня? Только ты уж не подведи всех нас, лады? – Он протянул руку для пожатия.

– Будь, по-твоему, брат, не подведу, это точно – сказал Цыган, и они скрепили свою тайну крепким рукопожатием.

Сквозь темные тучи выглянул молодой месяц. Заулыбался, сверкая своими лучами, покачиваясь, стал танцевать свой танец, в хороводе сверкающих звезд. Звезды и месяц были единственными свидетелями большой зародившейся тайны двух друзей.

Холодный воздух ворвался в салон вертолета и прошелся по всему телу, выгоняя последнее тепло, ослабшего от ранения полковника. Он открыл глаза, огляделся. Вокруг него на носилках лежали раненые. Кто-то из них стонал, и причитал так жалобно, что сердце сжималось. Полковник попытался повернуть голову, но она была привязана резиновым жгутом к носилкам. Тогда он скосил глаза, сначала вправо, потом влево, чтобы отыскать стонущего глазами. Каждая попытка отдавалась острой болью. Мелкая дрожь прошлась по телу. Попытался крикнуть, чтобы закрыли двери, но язык не повиновался. Он распух и превратился в наждачную бумагу. Нестерпимо хотелось пить, но рядом никого не было, только носилки с ранеными.

Казалось, что стоит только выпить глоток воды и сразу станет легче. Тело трясло от холода, а руки и ноги стали замерзать. В этот момент появился «ангелочек». Она внесла несколько домашних стеганых одеял и первым делом, одно из них, накинула на него.

– Вот товарищ полковник, теперь вам будет теплее, а то я боялась, что не долетим с вами до Баку, при таком холоде. Спасибо главврачу госпиталя. Он как узнал, что вы ранены, так позвонил главе местной власти и попросил срочно достать стеганые одеяла. Теперь вот, все будет хорошо, – она тараторила своим ангельским голоском, заправляя одеяло по бокам.

– А я и не знала, какой вы знаменитый, стоило только раненым и врачам услышать имя «Сорвиголова», и что мы вас везем раненного в Баку, каждый из них хотел хоть краешком глаза посмотреть на вас. Чего только они не рассказывали про вас, я даже подумала, что все это не наяву, а в сказке. «Ангелочек» не умолкала. Под ее щебетание, замолчал стонущий солдат. Лопасти винтов вертушки стали закручиваться, пилот все больше добавлял оборотов на двигатель. Корпус стало трясти. Голос медсестры заглушили шумы винтов. Вертолет качнулся и как бы не хотя, раскачиваясь из стороны в сторону, начал подъем. Мысли стали расплываться, голова затуманилась, полковник снова погрузился в сон.

Глава третья
Мы не клянем судьбу

Война вещь жестокая,

и не родился еще тот

полководец, кто станет

беречь солдат

(Омар Брэдли «Записки Солдата»)

Ночь прошла половину своего пути и покатилась дальше, оставляя свое ночное царство на попечение надвигающему рассвету. К утру похолодало. Начал моросить мерзкий дождь. Укрывшись под плащ-палаткой, полковник не мог заснуть, в тревожном ожидании, прислушивался к шепоту дождя над лесом. Он медленно откинул полы палатки, встал. Чтобы как-то согреться, решил закурить. Достал из нагрудного кармана мятую пачку сигарет. Она была влажной, как и вся одежда. Вынул одну сигарету, достал коробок спичек, укрываясь от порывов ветра, попытался прикурить.

Скрюченные и озябшие на холоде пальцы, дрожали. Полковник, с какой-то нервозностью чиркал спичкой о коробок, они ломались, он в сердцах, швырял их в сторону. Сера дымилась сизым дымом. Мокрые сигареты не раскуривались. Он так и не смог прикурить.

Скрип, чьих-то торопливых шагов, заставил его прислушаться.

В темноте никого не было видно.

Шумел Карабахский лес. Ветер носился между деревьями, разгоняя дым и гарь ночного боя, заполнивший все вокруг, вороша прошлогоднюю осеннюю листву, раскачивая ветки вековых дубов, сосен и грабов. Пробегая по верхушкам деревьев, пробуя свою силу, пытался согнуть их, сломать или вырвать с корнем. Потом взвивался к вершинам гор, срывал оттуда камни, бросал их вниз. Огромные валуны неслись в пропасть, сметая все на своем пути увлекая за собой другие камни, наваливались на деревья, ломая сухие ветки. Стоял страшный грохот. Но ничто не могло разбудить уставших бойцов, которые спали на талом снегу, прижавшись, друг к другу.

В такой кутерьме невозможно было что-то услышать, кроме монотонного воя свирепого ветра, шума леса и многократного эха в горах.

И все-таки первыми не глаза, а острый чуткий слух, выработанный годами, слух профессионала, уловил в темноте странный скрип. Может быть, даже не уловил, а каким-то чутьем воина, командира, а может быть инстинктом самосохранения, долгом перед своими бойцами-почувствовал. Он аккуратно опустился на колени. Тело напряглось, рука бесшумно коснулась автомата. Глаза сверлили темноту. Звук приближался. Уже можно было точно сказать, что шли двое. Тревоги не было, чутье не подсказывало чужаков. Палец правой руки нащупал и привычно лег на спусковой крючок. Холод железа не оттолкнул руку, а наоборот, начал согревать ее. Сердце учащенно билось, кровь прилила к вискам. Полковник поджал ноги, принимая положение для стрельбы с колена. Со стороны он был похож на зверя, высматривающего добычу и готовящегося к последнему смертельному прыжку. Шаги затихли, в каких-то десяти метрах, слышен был шепот, но разобрать слова было трудно.

Идущие о чем-то шептались, но разобрать слова было трудно. Полковник находился с подветренней стороны и боялся, что его услышат. Спустя секунду, до слуха донесся писк, напоминающий свист лесной мыши, подзывающей своих малышей, это был условный сигнал. Свои.

Вернулись разведчики. Одного взгляда на них было достаточно, чтобы понять – радостных вестей они не принесли и от этого прятали свои взгляды. Двое, отважных и смелых бойцов переглядываясь, молчали, не решаясь, доложить о тревожной обстановке.

– Садитесь тихо, а то ребят разбудите, – полковник указал на место рядом с собой. Разведчики молча опустились на сломанную толстую ветвь дуба.

– Вот хотел сигарету прикурить, – чтобы сгладить напряжение, шепотом стал говорить полковник, – да вы топаете, как кабаны бегущие к водопою.

– Командир, плохи дела – первым не выдержал Низами, старший лейтенант, высокого роста, крепкого телосложения, двадцати пяти лет, окончивший Бакинское общевойсковое училище и успевший пройти жернова Афганистана. Выносливый, как степной сайгак, и в то же время такой стеснительный, что при разговоре о женщинах, тут же покрывался пунцовой краской, как молодая девица на выданье.

– Сигареты есть? – ни к кому конкретно не обращаясь, спросил полковник, не давая Низами высказаться – жуть, как курить охота, мои все отсырели. Он со злостью отбросил сигарету, которую мял в руках. По напряженным лицам бойцов, он догадался, о чем хотят доложить разведчики, и поэтому нервничал, тянул время, чтобы как-то успокоиться.

– Командир, мы не смогли пройти. Везде посты хачиков, – вскочил на ноги Низами. Мы не сможем прорваться к Ширлану, так что надо уходить в направлении Лачин. Мы сделали все, что в наших силах, – он говорил, все больше распыляясь, но полковник не слушал его. Его мысли были там, в деревнях Ширлан и Косалар, где остались старики, дети, женщины.

После падения Шуши, никто не предупредил население горных селений, чтоб они уходили. Об этом он узнал накануне, от беженцев, вышедших к его постам по дороге в Лачин, когда планировал прорваться с немногочисленной группой в Зараслы и оттуда атаковать армян, засевших на высотах Большого Кирса.

«Если ты не спасешь людей от беды, будешь, проклят навеки», – мысли не давали покоя полковнику. Казалось, что нет больше сил, и желания бороться.

Если не помочь жителям и не вывести их через горы, то хачики окружат и возьмут в кольцо села, и тогда будет хуже, чем дашнакские зверства в Ходжалах.

– Что же делать, что? – в который уже раз за последние сутки, он задавал себе один и тот же вопрос, только не находил ответа. Вот теперь и разведчики принесли тревожные вести.

– Сядь Низами, не мельтеши.

– Эх, закурить бы сейчас, – будто других проблем сейчас у него не было, сказал он в сердцах.

Второй из разведчиков, Босс молча протянул сигарету, и тут же отвернулся.

– Интересно, боится вопросов, или еще хуже, думает, – «а вдруг командир не поверит, что пройти не смогли».

– Эх, Босс, знал бы ты, что я сразу все понял, как только увидел вас.

– Хоть нетерпелив Низами, но в голосе его нет дрожи, да и у тебя Босс, руки не дрожали, когда протягивал сигарету. Трусости нет в тебе, это точно. Не зря ты чемпион страны по боевому самбо. Родом ты из великих потомков прославленного сына нашего народа Ази Асланова, о подвигах которого слагали легенды. Да разве вам скажешь об этом?

Бойцу-то что? Он пошел, посмотрел, сунулся раз – два, вернулся, доложил. А ты, командир, думай, отдавай приказ, ищи выход из положения там, где его, казалось бы, нет вообще.

– Садитесь ближе, братья мои, – сказал полковник, чтоб как-то сгладить создавшееся неловкое положение. Это обращение было не проявлением его слабости или панибратства. Последние бои за город Шуша, действительно, сблизили их; отношения между бойцами, оставшимися в живых, можно было назвать братскими.

– Низами, как ты думаешь? – он остановил взгляд на старшем лейтенанте, – а что, если группами, по 5-7 человек сделать попытку просочиться. Тогда будет хоть какой– то шанс, если одна из групп прорвется к Ширлану и поможет сельчанам.

– Посты впереди отвлечем, они и прорвутся.

– Мне все равно, – с ухмылкой сказал Низами, – ты командир, приказывай, все равно помирать, так уж, лучше в бою, чем сорваться в пропасть в горах.

– Ты это, – полушутя полувсерьез, полковник обратился к лейтенанту, – раньше времени не умирай, а то хоронить негде, везде скалы, так что потерпи уж до хорошей земли.

– Командир, одну группу я могу повести, – хлопая длинными ресницами, – предложил Босс.

– Тогда вторую возьми ты, Низами – договорились?

Молчаливые взгляды разведчиков, спрашивали, – а кто отвлекать будет?

– Первым пойду я сам, с сумгаитскими ребятами, ты Босс, возьмешь с собой Гагулю и Хамбабу, они надежные пацаны. Низами, с тобой пойдут Видади Рустамов и Пярвиз, оба афганца, они не подведут, остальных бойцов разделим на три группы, поровну.

– Встретимся у села Ширлан. Кто из вас туда дорогу знает? Разведчики молчали, потупив взгляды.

–Так понятно, – многозначительно прошептал полковник, – никто! вот это уже лучше, – он не смог скрыть иронии в голосе.

– Вот и хорошо, значит, не заснете на ходу, – он улыбнулся, краешком обветренных и потресканных губ.

– Слушайте внимательно, мужики, есть один ориентир, запоминайте. Как только спуститесь в лощину, держитесь правой стороны, пройдете с километр, там огромный валун его пропустить невозможно, вот от него начинайте подъем влево в гору. За вершиной только одна деревня, вот она и есть Ширлан, там спросите дорогу на Косалар, дальше по обстановке.

– Буди ребят Босс, только тихо!– приказал он разведчику.

– Низами со мной, – услышав свое имя, Низами как будто бы вздрогнул, или это показалось полковнику, он не мог сразу понять. Но что-то екнуло под сердцем.

– Третью ночь не спит, наверно закемарил, пока стоял, а может, свою дочурку вспомнил. Виду не подает, что волнуется – нормально значит.

– Низами, первой пойдет моя группа. Как только нарвемся на засаду, я начну отходить вправо, ближе к Шуше, хачиков, будем уводить от вас. Босс -молодой, пусть пойдет замыкающим. Если что, за мной не ходите.

– Командир не понял?

– Еще слово, сразу все поймешь.

– Будешь уводить группы к Лачину, там начальник штаба полка Рафик Нагиев – найдешь его. Скажешь ему, что моя группа будет пробиваться к Ширлану. Там остались местные сельчане, будем выводить их через гору Сары -баба, запомнил?

Рафик, он местный парень, ему можно доверять, как узнает, что мы выводим людей, придет на помощь. Если не найдешь его, позвони в Баку. Низами остановился и уставился на полковника.

– Да, позвони в Баку, не домой жене, а брату моему Эльману. Пусть возьмет все резервы и дует в Лачин. Ждешь его, и если через три дня, я не выйду, сами смотрите и поступайте по обстановке. Запомни, жители сел ждут и надеются на нашу помощь. Прошу тебя, Низами, любыми способами прорывайтесь к Ширлану, а оттуда в Косалар. Молодец, хоть теперь ничего не спросил и не ответил. Эх, Низами, как бы я хотел, что бы ты сейчас начал уговаривать меня взять тебя с собой, а я накричал бы на тебя, и тогда мне стало бы намного легче и не страшно. Ведь мне тоже страшно, брат. Страшно, понимаешь, страшно, оттого что не знаю местности, не знаю людей, с кем придется пройти по тылам. Меня не учили партизанить, не учили командовать добровольцами, необученными, не понимающими, что такое приказ, не говорящими на русском языке и не знающими, что такое дисциплина. А ты, молчишь, – правильно, что толку глотку студить. Отваги тебе не занимать и ты все прекрасно понимаешь, что нас ожидает впереди. Не зря говорят – «храбрец не может быть подлецом». Знал бы ты, что я нарочно терзаю тебя, а может быть и себя тоже. Не могу же сказать тебе, что не всем придется дожить до рассвета. Не хочется мне, что с тобой, что-то случилось. Хороший ты, парень. Как же я потом в глаза твоей Айгюнь, жене и дочурке посмотрю? Если, конечно, сам останусь в живых.

– Запомнил все, что сказал? – полковник внимательно посмотрел в глаза разведчику. Тот выдержал тяжелый взгляд командира, взял под козырек.

– Я понял, сделаю все, что в моих силах. Секунду постояв, полковник притянул Низами к себе и крепко обнял его. Это была его благодарность этому отважному офицеру.

– Пошли, Низами, на войне утро всегда наступает слишком быстро, а тишина на войне всегда таит в себе что-то зловещее. Надо торопиться. Проснулись уж «бойцы» – на последнем слове усмешка скривила рот полковника.

– Командир, группы готовы, – простуженным голосом доложил Босс. Руслан вот, ноги у него опухли, трясет его всего. Он не сможет пройти с нами по тылам армян, зря только сложит голову, да и нас всех подведет, – Босс не мог найти слов, чтобы убедить командира не верить возражениям Руслана, который вышел вперед и ждал разрешения полковника говорить. Не выдержав до конца доклада, своего товарища, Руслан выпалил скороговоркой:

– Я могу идти, командир, – все что прикажите, выполню, оставьте меня с ребятами. Ай, киши, не отправляй меня, ведь мы с одного поселка, как же я им потом в глаза посмотрю? Я дойду, если не хватит сил, умру с честью, только не отправляй, – Руслан смотрел на командира такими умоляющими глазами, будто ребенок, которого родители не хотят взять с собой в зоопарк, или сами едут на пикник, а его оставляют дома с бабушкой.

– Вот оно, что? – промелькнула шальная мысль.

– Ребята, значит, с одного поселка, – это уже хорошо. Никто не посмеет, отступить в бою или бросить своих земляков, такой обычай гор. Если потом раскроется трусость, кого-нибудь из них, тогда лучше смерть, в крайнем случае, бегство из поселка, иначе сельчане не дадут житья. Это уже хорошо. Но это там, внизу, а здесь главное, приказ.

– Значит так, – полковник заговорил так, чтобы не было возражений, – ты, Руслан, и Сеймур, – он сделал паузу, – не слышу ответа.

– Я! – Сеймур вздрогнул, услышав свое имя.

– Вот именно так и надо всегда отвечать – «Я», пойдете в Лачин, за помощью. Низами даст вам координаты, где нас ждать. Это приказ, все ясно?

Руслан сделал шаг вперед, намереваясь возразить, но, встретив суровый взгляд полковника, остановился.

– Дорога, идущая в лощину выведет вас к деревне Зараслы, а там по дороге до Лачина недалеко. Низами проводи их, – приказал он и обратился к остальным солдатам.

– Нас, 24 человека, – обвел полковник взглядом стоящих в строю бойцов, – пойдем группами. Впереди каждой группы дозор из двух человек. Предупреждаю, дышать через раз, дурацкие шуточки проглотите, даже если шутка, как ежик колючая. По-азербайджански, кажется, «кирпи» называется.

Все молчали. Ветер тоже утих, шурша осенней листвой.

– Группам идти след в след, если кто чихнет, знайте, накличете смерть, она кружится где-то рядом, поняли? Две минуты перекурить, оружие проветрить, подготовиться к движению. Командирам групп, поставить задачи! Разойдись. Бойцы скучковались, закурили, шепотом обсуждая приказ, но никто не осмелился уточнить, куда идут и зачем?

Прошло пять минут и командиры построили группы.

Все готово. Сердце часто стучит, пульс отдается в висках.

– Ну что, ребята, пошли? – просто сказал полковник. – Да, еще одно хотел попросить вас, – голос его немного дрожал, – прошу, мужики запомните, – я всех хочу завтра увидеть в живых, прошу вас мужики, берегите себя, доживите до следующего рассвета, не подведите меня. В общем, – голос подвел полковника, – группы на выход!

На лбу выступили капельки пота, тело согрелось. В последнее время полковник заметил, что только стоит сказать – «приказываю» – как тело начинало наливаться теплом. Не зря ему всегда нравился фильм про старшину Васькова

«А зори здесь тихие». Сколько бы не смотрел он тот фильм, всегда поражался умению старшины отдавать приказы. Только Васьков мог говорить так, что хотелось самому ринуться в бой, вместо тех молодых девочек, что были у того в подчинении и шли на смерть.

Бойцы стали прощаться.

Ступая тихо, по-кошачьи, ребята один за другим, растворялись в предрассветном тумане, будто исчезали в неизвестности.

Полковник внимательно всматривался в лица своих солдат, не зная, что их ждет впереди– честь, слава или вечное забвение.

Невольно его взгляд остановился на Вугаре, двадцатилетнем молодом парне, родом из пригорода Баку, поселка Джейранбатан. До войны полковник и не слышал об этом населенном пункте, пока с братом Эльманом не поехал туда, чтобы отобрать в свою бригаду бойцов из добровольцев поселка. Запомнился Вугар тем, что всегда переспрашивал, когда получал какое-то распоряжение или приказ. Уточнял все детали, и если ему, что-то не нравилось, обязательно тут же просил разъяснить. Первое время казалось, что это от недисциплинированности, но со временем, стало ясно, что это от высокой ответственности за порученное дело. Именно вот эта ответственность, эта черта характера очень понравилась полковнику. И он всегда поручал ему самые важные задания.

Сейчас, что-то заставило полковника остановить взгляд на Вугаре, какая-то тревога охватила его. Он почувствовал, что видит Вугара в последний раз. Полковник шагнул к нему и по-братски обнял солдата. Тот ответил крепким объятием. И если бы кто-то сейчас спросил, что его толкнуло на этот жест, он ни за что не смог бы ответить. Эта группа ушла также тихо, как и предыдущая, не издав ни звука.

Ветер носился по вершинам деревьев, пел свою, только ему известную песню. Подождав немного, полковник шагнул в темноту, увлекая своих солдат правее, от остальных групп. Ему надо было обойти выступ в скале и первым выйти на направление общего движения.

Часа два, или около того, шли молча, пробираясь через заросли колючих кустов, многовековых деревьев буков, дубов и грабов. Тропинка, по которой шла группа полковника, вилась вдоль обрыва. Справа по ходу их движения, откуда-то из глубины ущелья, доносился отдаленный рокот горной речки.

Впереди всех шел боец по кличке «Мулла». Ребята называли его так, из-за того, что тот постоянно молился и читал Кoран.

Свист пули никто не услышал, пока идущий впереди Мубариз не вскрикнул. Не то чтобы вскрикнул, просто, помня наказ молчать, ойкнул тихо, словно умоляюще. Но этого звука было достаточно, чтобы почувствовать – смерть бродит рядом.

В книжках много пишут, что смерть приходит внезапно и, что она сама нас выбирает.

– Значит, в это раз она выбрала не меня, – полковник резко сорвал автомат с плеча, бросился в подножье ближайшего дерева.

– А может, просто промахнулась «косая», – подумал он, досылая патрон в патронник. Свист пуль и осколков вернули его в реальность.

Справа упал еще один боец, и стал отползать за дерево.

– Это что же, так может и меня зацепить?– нет дудки, я еще хочу пожить, увидеть своих детей. Нет хачики, мы еще повоюем, – подбадривал он себя, выпуская короткую очередь навстречу вспышкам из темноты.

Тело автоматически бросается вперед. Пробежав метров, пять он падает на землю, перекат, еще перекат, как учили, теперь цель. Вот они, хачики в черных бушлатах, перебежками начинают обходить группу. Короткая очередь, школа Бориса Тяпкина, друга по сборной в команде многоборцев в танковом училище.

Выверенный годами изнурительных тренировок инстинкт стрелка-автоматчика, когда тратится всего два патрона на мишень, мгновенно вернулся. Черный «бушлат», будто споткнулся на бегу, упал, широко раскинув руки.

– Короткими очередями по движущимся мишеням, упреждение полфигуры, мозг работал как вычислительная машина, решая огневую задачу. Еще очередь, трасса отклонилась чуть левее.

– Нужна поправка на ветер, – еще очередь, «бушлат» рухнул, как подкошенный. Перекатываясь, полковник стал скатываться в какую-то яму. В этот момент что-то обожгло щеку. Теплая кровь, как непрошеная слеза, оставляя алый след на щеках, стала скатываться за воротник. Пуля сорвала кусок коры со ствола дуба в каких-нибудь пяти сантиметрах от головы. Дубовая щепка, от рикошета пули, расцарапав щеку, упала рядом.

Перекат. «Бушлат», перебежками пытается обойти слева, но он тоже обречен.

Пули, как надоедливые мухи, жужжат над головой. Сбитые пулями ветки, падают вокруг. Полковник повернул голову и увидел своего ординарца.

– Тябрик, передай по цепи, – отстреливаясь, приказал полковник – отходим. Остаешься прикрывать, патроны экономь.

Дав длинную очередь, он, пригнувшись, стал медленно отходить к зарослям кустов, на ходу перезаряжая автомат. Теперь надежда была только на ноги. В голове стучит, как некстати песня В.Высоцкого, «Эх вы кони мои…, выносите друзья, выносите…»

Бежали долго, прячась за деревьями. Ногами цеплялись за корни, падали, вставили, не обращая внимания на боли в ушибленных местах. Полковник продолжал уводить ребят от места засады.

Стрельба постепенно затихла. Он остановился, обхватив ствол, какого-то дерева. Пот лил ручьем, из груди вырывался хрип. Легкие работали на пределе возможного. Через минуту группа собралась.

– Все живы?

Мубариз придерживает правую руку.

– Зацепила малость. Кость цела, – нормально все. Кажется, все, командир, вырвались.

– Тябрик здесь?

– Нет пока, командир, – сказал кто-то из темноты.

– Кто последний видел его?– спросил полковник, обводя взглядом группу.

– Я, – вперед вышел маленького роста солдат, – он магазин попросил у меня, сказал, что прикроет, потом я не видел его.

Интересно кто такой, раньше не видел он такого бойца, может примкнувший из других отрядов? Не похоже, ребята чужака сразу бы привели к нему.

– Как зовут тебя боец?

– Малыш – сказал тот по-русски.

– Я не кличку спрашиваю, – зовут как.

– Ханбала – потупил тот взгляд, «бала» это малыш по-нашему.

– Действительно – «бала». Да ладно, «бала» так «бала».

– Гудрят, – позвал полковник солдата, которого знал еще до Шуши. Расставь посты, я с этим «балой» пройдусь.

Гудрят, коренастый парень лет тридцати, не сказав ни слова, пошел выполнять команду.

Крадучись, отойдя метров на пятьсот от группы, полковник с малышом залегли за мшистым камнем и стали прислушиваться. Ветер доносил слабые шаги, которые с каждым мгновением становились слышнее. Было не ясно, свои это или преследователи. Если хачики решились в ночь преследовать группу, то они пошли бы цепью, а не топали бы, как кабаны, – решил полковник, – значит кто-то из своих. Перебегая от ствола к стволу, приближались несколько человек.

– Малыш, – он повернулся к солдату и подал ему знак. Отходи тихо за дерево. Без команды не стрелять. В это время из темноты раздался условный сигнал, установленный между группами. Впереди шел Тябрик, за ним двигался Босс, ребята несли кого-то на плащ-палатке. Сердце защемило, кого? Ответив на сигнал, полковник поднялся. Когда до него оставалось несколько метров, группа остановилась. Из темноты отделился Босс.

– Командир, хачики разместились постами, пройти невозможно. Слева от вашей группы мы наткнулись на целый взвод. Вы как начали стрелять, так они сразу рассыпались и открыли огонь. Приняли бой, прорваться не удалось. Решил уводить ребят в вашу сторону. Там встретились с Тябриком и решили догнать вас.

– Кто на плаще? – не стал слушать он доклад, и так было все понятно.

– Вугар, в живот его, крови много потерял, пока отбивались. Он первым бросился вперед, но …

– Если мы не прошли, как же там группа Низами? – не обращаясь ни к кому, задал себе вопрос полковник, но не найдя ответ, в сердцах обматерился, грубо по-солдатски.

Собрав группы в единую команду, было решено двигаться вместе. Приказав Боссу с двумя бойцами, двигаться в дозоре, полковник повел группы в обход намеченного маршрута. Установил новый азимут, предварительно, проверив маршрут по карте.

Пройдя с километр, сделали привал. Тяжело раненый Вугар на носилках сильно задерживал группу, но выхода не было, надо было нести. Из темноты, как тень, отделился Босс. Так бесшумно, наверно, мог ходить только он. Порой казалось, что несет он свое мощное тело над землей, не наступая на нее.

– Впереди хачики, видели двоих, наверно дозор. Выставили после шума. Сидят на тропинке, обойти не возможно, справа обрыв не дает, слева кусты ежевики. Залезем, не выйдем.

– Что будем делать? – спросил полковник, хотя и знал, что ему ответит Босс.

– Надо без стрельбы, и тихо, без суеты.

– Можно ножами снять их – Босс выпалил, не задумываясь.

– Кого возьмешь с собой? не оставив выбора ему, – спросил полковник.

– Если разрешите, я возьму Гагулю.

– Тябрик – позвал полковник в темноту.

– Здесь я, командир.

– Надо прикрыть их. С собой возьми двоих.

– Есть!– кратко ответил Тябрик.

Этот молодой лезгин, симпатичный парень всегда был краток. Кроме точных ответов и коротких «есть» от него невозможно было услышать других слов. Родом из северных районов Азербайджан, где не любят многословных, он с детства привык к суровым будням гор. Должность командира отделения глубинной разведки в Афгане, в отдельном парашютном полку, многому научила его.

Босс исчез также внезапно, как и появился. Бойцы прижимались к деревьям, прячась в тени. Сорвав сухую веточку, полковник стал грызть ее, стараясь успокоить дрожь. Ждать еще тяжелее и страшнее, чем двигаться, но надо дождаться ребят.

– Надо торопиться, до рассвета совсем мало времени. Надо дойти до деревни, там ведь люди не знают, какую западню готовят им армяне – страшная мысль не покидала его. Может, не надо было трогать засаду, а тихо отойти и попытаться найти другую тропинку. Из темноты приблизился Хагани. Высокого роста, сухого телосложения солдат, успевший повоевать в Афгане.

– Командир, разреши мне с ребятами пойти вперед. Они же ..пацаны еще.

– Запомни, – полковник со злостью посмотрел на солдата, понимая, на что тот намекает, – армян не я звал сюда, они шакалы, а с шакалами надо поступать соответственно, и чем быстрее мои солдаты станут «волками» тем страшнее будет этим шакалам. Босу верю. Не подведет и рука его не дрогнет. Надо когда-то начинать. Это его первое дело. Так что не суетись.

– Я не об этом, командир, – Хагани, не мог скрыть свою неловкость, – убить человека, страшно, это душой надо зачерстветь, а они еще пацаны.

– Вот и пусть черствеют их души, чем быстрее это произойдет, тем лучше. И нет у нас другого выхода. Где бы их не встретили, всегда надо уничтожать, как заразу, иначе расползутся по нашей земле, и будут сеять смерть и страдания. Шуша горит, Ходжалы сожгли дотла. Босс справится, – полковник говорил, а сам прислушивался к темноте. Раздался условный сигнал, – путь был свободен.

– Подымай Хагани, ребят, и пошли, надо вырываться из этой западни.

Пройдя опасное место, группа спустилась в лощину и вышла к горной речушке. Оставалось совсем немного, и можно было начинать подъем в гору, за которой располагалась деревня Ширлан. Босс и его напарник сидели, прислонившись спиной к огромному стволу дуба. Увидев командира, приподнялись. В руках солдата блестела самодельная финка, которую он вытирал об пучок травы. Босс старался не глядеть на командира, что-то его смущало.

– Как? – спросил полковник, хотя прекрасно понимал его состояние.

– Молодые, лет по 18, а может еще моложе. Шея тонка, как ветка, – он не договорил, отвернувшись, сплюнул, пытаясь сдержать рвоту.

Прошли еще с километр.

Остановив отряд на привале, полковник, взяв с собой одного из бойцов, пошел сам разведать обстановку, чтобы принять решение. Боссу приказал проверить дорогу левее привала.

Шли, прячась за деревьями и кустами, сверяя по компасу направление. Пройдя метров триста, полковник остановился и стал внимательно прислушиваться к тишине.

По высокому, чистому небе ходил в дозоре молодой месяц. Серебряным серпиком двигался он над горизонтом, неяркий месяц не гасил звезд, они кучились вокруг него табунком любопытных ребятишек, сбежавшихся со всего небосвода поглазеть на новорожденное диво. Им там всем , на небе было весело, а здесь в низу шла война. Никто из людей не любовался красотой молодого месяца и свет его сейчас никому не был нужен.

Еле уловимый дым костра, как предупреждающий сигнал, говорил о многом. Извиваясь как уж, между камнями, полковник и солдат проползли еще метров сто, как услышали грубую гортанную речь. Стараясь не оступиться и не наступить на сухую ветку, полковник выглянул из-за валуна. В свете молодого месяца было видно, как четверо хачиков, прячась в тени деревьев, сидели по кругу и что-то ели. У каждого из них на коленях был автомат и рядом пристроенный на сошках пулемет, с заправленной лентой.

– Эх, одной гранатой уложить бы всех, – подумал полковник, но сразу же отбросил назойливую мысль. Наблюдая за противником, он обдумывал план дальнейших действий. Вот один из сидевших встал и пошел вглубь леса, чуть правее от костра. Значит там еще один пост.

– Выходит, хачики, с вечера обложили выходы из леса и ждут рассвета, чтобы начать прочесывание. Надо решаться на прорыв и не искать обходные пути. Времени до рассвета оставалось совсем не много. Полковник решил прорываться именно здесь. Наметив ориентиры и направление движения, они с солдатом вернулись к группе. Увидев старшего лейтенанта Низами, сразу понял, что теперь все группы в сборе, что тот тоже не смог прорваться и шел на выстрелы, пока не настиг группы. Не дожидаясь объяснений, подозвал старшего лейтенанта и спросил, куда делся Босс. Тот, пряча взгляд, коротко доложил, что Босс и два бойца ушли влево, но пока от них ничего нет. Полковник приказал пересчитать всех оставшихся бойцов, а сам, вынув компас, стал намечать направление движения. В утренней тишине, слышно было, как где-то звенит ручей, перебегая от камушка к камушку, будто приглашает всех попить чистую, как слеза, холодную свою водичку. Излучина ручья ориентир хороший, поэтому, наверняка, противник выставит на нем засаду.

– Где же Босс? – не успел полковник о нем подумать, как тишину разрезал треск автоматных очередей, многократно усиленный эхом стрельбы. Глухо полоснуло по сердцу – нарвались, значит, ребята. Мгновенно на лбу выступили крупные капли пота. Длинная очередь чередовалась с короткими очередями, в два три патрона. «Боеприпасов у наших ребят мало, значит, это они стреляют короткими очередями, экономят», – подумал полковник. Все разом притихли, прислушиваясь к стрельбе. Десятки пар глаз смотрят на полковника выжидающе. Стараясь сохранить спокойствие, и унять предательскую дрожь в руках, он незаметно, будто поправляет волосы, смахнул со лба выступивший пот.

– В общем так, впереди посты, слева – Босс ведет бой, справа, нет дороги, решение одно, – будем прорываться.

Топот бегущих людей, заставляет еще сильней прижаться к родимой земле. Эхо выстрелов начинает отдаляться, значит, Босс решил увести подальше хачиков и отвлечь их от основной группы.

Мысль твоя парень правильная и понять ее можно. Спасибо, родной, мой за это.

– Нужны три добровольца, – полковник приподнял голову и обвел взглядом своих ребят. Кто желает?

Все молчат. Правильно, кому хочется умирать?

«Солдатское повиновение кончается там, где существует сознание, где есть совесть честного человека и моральная ответственность», – интересно, кто же это сказал? Мысль не дает покоя, сверлит глубину мозга, отыскивая ответ на этот вопрос. Полковник не может сосредоточиться. Все молчат, «моральная ответственность» – ах да, это же лекция по этике, которую читал майор Чазов в СВУ.

«Этика – наука о нравственности, наука о поведении офицера в обществе» – вот оно мое общество. Никто добровольно не пойдет вперед – «моральная ответственность», все надо решать командиру.

Мысли полковника унесли его в далекий город Свердловск, где, когда-то он учился, и окончил Суворовское училище, где началась его нелегкая судьба военного человека. Было и такое время.

Он вспомнил свой первый день в погонах.

«Рота, подъем, приготовиться к утренней физической зарядке» – голос старшины поднял с постели молодых ребят.

– Не чухайтесь! – старшина торопил суворовцев. Весь в орденах, с лихо закрученными усами, в парадной форме по случаю праздника, старшина прохаживался между кроватями спального помещения.

Спустя минуту первая рота уже стояла в коридоре, готовая двинуться на зарядку. После зарядки всех пригласили получать новую парадную форму. Сегодня читка приказа.

28 июля 1972 год. Свердловск, проспект Мира, строевой плац Суворовского училища имени дважды героя Советского Союза генерал – лейтенанта Одинцова. Все в праздничном убранстве, кругом чистота, цветы. Легкий ветерок, теребит бархатную тесьму на знамени училища. Юные суворовцы впервые в парадной форме с алыми погонами, застыли в строю. Вокруг много приглашенных гостей, родителей поступивших суворовцев, каждый из них глазами отыскивает своего сына. Увидев, радостно машут руками, и незаметно смахивают слезы радости и гордости. Из соседних школ пришло много девушек, все с цветами, нарядные, щебечут, улыбаются. Сверстники юных суворовцев, смотрят на них с завистью. Наверно многим из них хотелось бы вот сейчас быть в строю, разделить с ними радость, но не судьба. А мы, как говорит старшина Тараканов, «схватили военную птицу за перо».

Училище «Равняйсь!», – голос заместителя начальника училища, заставляет забыть все и вытянуться в струнку.

– Смирно! Равнение на середину! Звучит встречный марш. Дробь барабанов заглушает рапорт, но все понимают, что принимающий рапорт– начальник училища генерал – майор танковых войск Герой Советского Союза Самарский. Пройдя на трибуну, он приказывает зачитать приказ начальнику штаба училища. Звучат фамилии суворовцев и наименование рот, куда они зачислены.

И вот долгожданная минута.....

Зачислить в 1 взвод первой роты суворовцем…

Первый урок по этике читал майор Чазов. «Этика поведения офицера в обществе». Вот где пригодилась твоя лекция наш дорогой Чазов. Если бы ты знал, кто тебя сейчас вспоминает?

– А самому слабо, командир, сходить? Покажи, что ты умеешь, – это кто-то из задних рядов, вернул полковника в реальность. Все притихли. Вот – минута, которую он ждал, уже несколько дней. Полковник сделал вид, что не услышал вопроса.

– Низами, основную группу поведешь ты, если через полчаса мы не вернемся. Сам знаешь, что делать. Пора и мне с ними рассчитаться, надоело по лесам бегать, – ох, надоело. Устал уже.

«Наука» о нравственности меня заела, – полковник, резко встал, скинул свой рюкзак, проверил магазин и снова вставил его в автомат. Но мне нужна пара бойцов. Кто со мной пойдет? Нужны два добровольца, – стал обводить он взглядом своих бойцов.

– Я пойду, Азай меня зовут, я из Малыбейли, – вперед вышел широкоплечий парень, лет 30 не больше, с автоматом, небрежно переброшенным через плечо. Где-то я уже слышал это имя, полковник стал напрягать память, но так и не успели вспомнить. Ход мыслей полковника прервал хриплый голос,

– Возьми и меня, командир, – сделал шаг вперед солдат по имени Тофиг, которого он знал по предыдущим боям.

– Значит так, Низами остается за меня, рассредоточиться и ждать.

– Добровольцы, за мной! – полковник, привычно поправил свой автомат, и передвинул кобуру с пистолетом из-за пояса на живот.

Светало. Ветер по-прежнему носился по вершинам гор, спускался в лощины и оттуда, с новой силой набрасывался на деревья.

Трое, перебегая от дерева к дереву, исчезли за поворотом. Спустившись вниз, к горному ручью, стали прислушиваться. Медленно, соблюдая дистанцию, продвигались вглубь, часто останавливаясь и сверяя направление. Сквозь порывы ветра, уже стала доноситься грубая гортанная речь противника и лязг металла о камень. Скользя между камнями, тесно прижимаясь к земле, стараясь держаться в тени деревьев, группа приблизились к дозору хачиков. Перевели и успокоили дыхание.

Двое армян рыли окоп. Третий, прижав к себе автомат, вел наблюдение. Они, разговаривая в полголоса, углубляли свое укрытие.

– Сделаем так, – полковник повернулся к своим сопровождающим.

– Тофиг, ты останешься вот за этим камнем, прикрываешь. Мы с Азаем попробуем снять их в два ножа.

– Азай, – полковник говорил так, чтобы не было возражений, – вон видишь того, кто ближе, который без шапки? Когда подползем, я брошу в него нож и сразу прыгаю на второго, длинного. Твой хачик с автоматом, он повернется на шум и у тебя будет пара секунд. Понятно? И он, не дожидаясь ответа, пополз вперед, стараясь двигаться в момент, когда раздавался стук лопат о грунт.

Полковник на мгновение замер. Он, подтянул правую ногу к животу, задрал штанину и вынул из привязанной к ноге ножны десантный нож.

Лезвие ножа блеснуло холодом.

Этот десантный нож был дорогим подарком ему и напоминанием о боевом афганском друге. Друг сложил свою «буйную» голову там, под Джалилабадом у озера Чаукай, еще в далеком 83 году. Много лет нож пролежал на дне тревожного офицерского чемодана, так и не найдя своего применения, пока не началась эта война. Второй нож, в чехле, висел у него на поясе.

Сделав глубокий вдох, не оглядываясь, полковник пополз к окопу. Пальцы крепко сжимали рукоятку ножа. Казалось, время замерло. Десять метров, восемь, пять. Его натренированное тело сделалось железным, а ловкость и сила безграничным. Он жаждал боя, хотел видеть своих врагов только мертвыми.

Молчаливый и неотвратимый как смерть, он подкрался почти вплотную к неприятелю, прижался к камням и замер.

Близко за скалой слышалось сопение.

С удвоенной осторожностью, и с каким – то легким сердцем, словно находился он не в диком лесу рядом с врагами, а на лесной опушке, где когда-то играли в «Зарницу», он подполз к угловатому камню, прикрыв заблестевшие глаза. Теперь он хорошо видел врагов и уже ничего не боялся. Дыхание Азая рядом придало полковнику смелости. Высокого роста армянин копал, не поднимая головы, стараясь не шуметь. Вынутый грунт пристраивал к краю окопа, устраивая бруствер.

«На миру и смерть красна», почему-то память в этот момент отыскала и выдала именно эту народную поговорку.

«Вот он – мой мир», – пронеслась мысль и в следующий миг, привстав на колено, он метнул нож в разгибающуюся ненавистную спину. Не дожидаясь, когда нож достигнет цели, вырвав, из-под куртки вторую финку, полковник стремительно, в два прыжка достиг окопа и прыгнул на второго солдата сверху, который, склонившись, выгребал землю со дна траншеи.

В последний момент, солдат поднял голову, но сказать так ничего не успел, холодное лезвие, по рукоятку вонзилось ему в шею. Стараясь разогнуться, хачик сделал усилие, но, не выдержав тяжести, повалился на дно траншее. Сделав кувырок вперед, полковник вскочил на ноги и только сейчас увидел, что на него направлен ствол и глаза очумевшего хачика.

Армян давил на курок автомата, но выстрелов не было.

– Предохранитель, – мысль обожгла сознание и прошила все тело. Сделав усилие над собой, полковник бросился вперед. Схватив левой рукой противника за горло, прижал его к стенке окопа, а правой пытался достать пистолет.

Но армян уже пришел в себя и оказался не из слабого десятка. В следующую минуту солдат изловчился и нанес удар головой и оттолкнул полковника от себя. Рука предательски расцепилась и полковник, споткнувшись об тело убитого солдата, повалился на дно окопа. Еще не сообразив, что делать дальше, рука сама механически, расстегнув кобуру, выхватила пистолет.

Он выстрелил.

Выстрел прозвучал, как гром. Хачик, будто нарвался на невидимую преграду, остановился, выпустил из рук автомат, и не издав ни звука, стал опускаться на колени, стараясь обеими руками остановить фонтан крови из горла.

Все было кончено. Навалилась усталость.

В траншею, один за другим спрыгнули Азай и Тофиг.

– Командир ты цел? – спросил Тофиг, быстро ощупывая полковника.

– Я в порядке, скорей зови ребят, надо уходить. Сейчас начнется.

Тофик, одним махом выпрыгнул из окопа и стремглав побежал за группой.

В нос ударил сладковатый запах человеческой крови. Только сейчас он обратил внимание, что сидит на трупах. Руки были перепачканы кровью и землей, пальцы дрожали, в висках стучало.

Повернув голову, он взглянул на первого, у которого из горла торчал кончик десантного ножа, подарок Сашки Неверова. Было такое впечатление, что хачик мучительно таращит стеклянные глаза на облака, плывущие по небу. Он осторожно перевернул труп и вынул нож. Кровь фонтаном брызнула во все стороны. Мелкая дрожь прошлась по телу. Увиденная картина ужаснула его.

Великий АЛЛАХ,

Прости грехи мои, я поступаю против заповедей твоих

Грешу я.

Аллах, стыдно мне,

И нет мне прощения.

А есть только смерть впереди и сон вечный.

Но сейчас, ВЕЛИКИЙ АЛЛАХ, сделай так,

чтоб мы дошли и увидели,

что труд наш не напрасен, – полковник молился впервые, очищая душу.

Слова молитвы вырывались из груди и неслись. В поднебесье.

Закончив молитву, он медленно поднялся, и посмотрел в глаза Азая. Тот стоял, как вкопанный и не отводил от него взгляда, спокойно жевал травинку.

– Ну, – полковник не договорил, было и так ясно, что он хотел спросить. Он хотел услышать, хотел узнать, почему его бросили.

– Теперь ты наш, командир – Карабахский.

– Можешь меня расстрелять, мы подозревали тебя в предательстве и сдаче города Шуша.

– Думали, ты за армян.

– Мы еще вчера, когда отступали, хотели «пришить» тебя за Шушу, говорили, что ты продал ее армянам. Чужым ты казался нам. Не можешь на родном языке говорить, думаешь не по-нашему, да и во сне, часто материшься по-русски. Ребята поговаривали, что хочешь завести нас в тупик и сдать хачикам. Теперь все, вот моя рука, я готов быть твоим младшим братом, – сказал Азай, и озорно взглянул на командира.

Силы оставили полковника. Злость прошла, и он снова присел на труп. Хотелось курить. Азай, как бы угадав его мысль, присел на корточки, достал пачку бакинского «Космоса», протянул полковнику.

– Закуривай, командир, и если можешь, прости.

– Знаешь, я за войну много раз встречался с предательством, – что-то пытался сказать Азай, но полковник уже не слушал его. Все его мысли были там, в деревне, где люди ждут его помощи и не знают, какая участь, приготовлена им армянами.

– Деревню нашу, когда жгли армяне, так мужики первыми бежали, забыв своих детей, – Азай говорил отрывисто, делая над собой усилие и подбирая слова.

– Старики прятали малышей своими телами. Знали, что хачики убьют всех, так вот старики, ложились на землю, прикрывали детей своим телами и кричали, чтобы крик детей не был слышен, потом матери – предательский комок подкатил к горлу Азая и он не смог досказать, глаза его повлажнели, он сдавил горло рукой и смолк.

ДА это же тот самый, Азай – «Бесстрашный», – теперь полковник вспомнил рассказ, одного из бойцов, который вырвался из деревни Малыбейли, еще там, в Министерстве обороны. Боец рассказывал о парне, который сутки сдерживал наступающих армянских бандитов, пока уходили жители из деревни. Только убедившись, что последний житель ушел, весь израненный, Азай покинул свой пост на окраине и пошел в Шушу. Оттуда его хотели эвакуировать в Баку, но он отказался и остался в осажденном городе.

Сигарета обожгла пальцы. Полковник поднялся, не говоря ни слова, вылез из окопа. Группа во главе с Низами приближалась.

– Замнем, Азай! Нам еще воевать с тобой, – сказал полковник, не взглянув на него, поспешил к солдатам.

Проскочив открытый участок, группа углубилась в лес.

До деревни оставалось, по всем приметам, не больше полкилометра. Подъем в гору вымотал всех, и когда поднялись на плато, то повалились на землю без всякой команды. В предрассветной дымке, внизу уже просматривались дома деревни Ширлан.

Туман возникал ниоткуда, даже на открытых и чистых местах. Ложбину, где несколько минут назад просматривался горный ручей, быстро затягивало серым облаком, которое на глазах густело и, заполнив впадину, расползалось в разные стороны. Повисев над камнями и, как будто собравшись с силами, туман стал медленно и важно подниматься к вершине.

Поток воздуха шел снизу из впадины, он нес запах сырости, и гнилых деревьев. Туман безмолвно и быстро заволакивал вершины гор, открывшихся к утру, стелился по плато, белой пеленой покрыл отдыхающих бойцов, перевалив через них, пополз, к просыпающейся деревне.

Сверху было видно, как открываются двери овчарен и на свет выбегают живые клубки, оглашая все вокруг, прерывистым блеянием.

Мирная горная деревня, будто муравейник, оживала.

Рассветало. Погасли звезды на восточной стороне небосклона. Молодой месяц передвинулся к югу и повернулся так, словно хотел подцепить своим острым рожком большую гору называемую Беюк Кирс. Но не успел и стал быстро тускнеть на светлеющем небе. Горы, почти до самых вершин укутанные в шубу из черного леса, освещались ярким утренним солнцем, подвинулись ближе и стали ясней видны со всеми своими складками и серыми каменными осыпями. Небо розовело, и по мере того как наливалось оно светом, леса зеленели, с гор исчезали черные краски, и мир делался веселей, просторней и чище. Прошелестел ветер-союзник солнца, посланный для просушки мокрых гор. В ущелья втягивался убегающий от ветра туман и исчезал прямо на глазах.

Силы оставили полковника, едва он осознал, что жители будут спасены. Он повернулся набок, расстегнул куртку и достал из внутреннего кармана сигарету из пачки бакинского «Космос», оставленную как «НЗ», прикурил. Глоток кисловатого дыма сигареты, проскользнул через легкие и вышел с глубоким выдохом, немного облегчив его состояние.

Подхватив автомат, и свой тревожный вещевой мешок, он проворно вскочил на ноги. Не обращаясь, и не подавая команды бойцам, он пошел в деревню, уверенный в том, что остальные последуют за ним.

Молодая шелковистая трава, альпийских лугов, успевшая уже пробиться на пригорках с первыми лучами весеннего солнца, умытая утренней росой, ласкала его грубые солдатские ботинки, стирая с них налипшую грязь, полировала их.

Навстречу ему шли деревенские жители.

«Война, тяжелая работа. Выигрывает тот, кто делает эту работу лучше» – вспомнились слова ротного командира в СВУ подполковника Кулагина, который рассказывал им о войне, на уроках истории.

– А теперь вот и мы делаем эту работу, как можем. Пусть даже ценой непростительных ошибок. Но не ошибается только тот, кто ничего не делает, – думал полковник, идя на встречу жителям горной деревни.

В том, что сельчане будут спасены, у него не было никаких сомнений. Но он не мог предположить, насколько трудно им придется, чтобы вывести людей через высокие заснеженные горы Карабаха, где зимой и летом хозяйничают вольные горные ветры.

Впереди идущих к нему навстречу деревенских жителей неслась ватага ребятишек. Вездесущие мальчишки подскочили к нему первыми.

Лопоухий черномазый с густыми кудряшками на голове, одетый в овчинный полушубок, лет десяти мальчишка с разбега уткнулся к нему в ноги, обхватив их тонкими ручонками, поднял на него глаза, полные любви и радости. Остальные смотрели на полковника, как на сказочного витязя спустившегося с гор.

Полковник наклонился и взял пацаненка на руки, прижал к себе и почувствовал, как ком подкатил к горлу. Дома у него остался точно вот такой сынишка, о котором он почти четыре месяца ничего не знал. Крепко прижимая мальчонку к груди и жадно вдыхая теплый детский запах, он только сейчас почувствовал, как соскучился по своим родным детям и семье. Держа малыша на руках, он спускался в деревню, под галдеж детворы.

Подходили взрослые сельчане, степенно здоровались, но вопросов не задавали, по старому обычаю гор, нельзя у гостя с порога спрашивать, откуда он и, что его привело в их края.

Полковник, повернувшись, отыскал глазами Азая и незаметно подал ему знак подойти, крепко поцеловал мальчонку и опустил на землю. Достал из кармана автоматный патрон и протянул его юнцу:

– Держи сынок, на память, может он больше мне не понадобиться, а тебе будет что рассказывать и вспоминать. Мальчишка осторожно взял патрон, повертел его в руках, глаза его при этом сверкали лучезарным огнем от переполняющей детскую душу гордости, ведь это был не просто патрон, а боевой от настоящего автомата, а не от охотничьего отцовского ружья. Издав радостный клич, как американский индеец, подхватив полы тулупчика, он помчался по кривой деревенской улочке, увлекая за собой своих друзей. Подошел Азай и молча встал рядом, ожидая распоряжений. Он повернулся к нему и тихо, чтобы не слышали деревенские мужики, сказал:

– Я попрошу тебя быть всегда со мной рядом, ты из этих мест и хорошо знаешь обычаи, так что подстрахуешь меня, если я невзначай ляпну, что-нибудь, не по делу, ладно? Азай молча кивнул, показав глазами на коренастого с седыми усами мужика, прошептал:

– Кажется, он и есть здешний аксакал, видите, с каким почтением, здороваются с ним мужики, так что разговаривайте только с ним и ему отдавайте распоряжения. Потом, помолчав, смущенно, добавил:

– Командир, прошу вас, следите за речью, не дай бог, вы в разговоре с ними будете материться по-русски. Жители не поймут вас, а если обидите их раз, верить они вам не будут до конца своих дней. Так что аккуратно, командир, – сделав ударение на слове «командир» сказал Азай.

– Ну что же, и на этом спасибо, что не зарежут, как барашка, – улыбнулся полковник, и они весело рассмеялись.

Тем временем подошел аксакал в сопровождении мужиков, представился председателем сельского совета и стал с почтением здороваться с бойцами, внимательно разглядывая их лица, снаряжение и одежду, которая была потрепана, на многих была порвана и висела клочьями. Некоторые солдаты были ранены, их грязные бинты, пропитанные кровью, были повязаны неумелой рукой их товарищей. Пока здоровались и знакомились, солдаты поднесли и положили на траву самодельные носилки, на которых лежал Вугар. От большой потери крови он был без сознания и хрипло дышал. Ему нужно было срочно оказать помощь. Полковник подошел к председателю, указывая на носилки, спросил:

– Скажите аксакал, в деревне есть врач? Если есть, прошу вас, дайте распоряжение осмотреть нашего солдата и прикажите накормить остальных. Он сознательно сказал слово «прикажите» давая понять старику, что здесь он командует, а остальные готовы только исполнять его распоряжения. Председатель повернулся к сопровождающим:

– Скажите фельдшеру, пусть посмотрит раненного, а сами принесите, у кого, что есть дома готового покушать, в сельсовет. Потом он обратился к полковнику, – я думаю, нам есть о чем с вами поговорить, пройдемте ко мне домой.

– Аксакал, – подыскивая азербайджанские слова, начал полковник – если вы не против, то со мной пойдет вот этот парень, – он указал на Азая. Старик молча кивнул, не оглядываясь, пошел вперед.

Новость, что к Ширлану вышли вооруженные солдаты, мальчишки успели разнести по всей деревне и теперь перед каждой калиткой стояли жители, внимательно разглядывая идущих солдат.

– Азай, передай командирам групп, пусть выставят часовых на окраине деревни, а остальным бойцам привести себя в порядок и ждать дальнейших распоряжений. Он коротко отдал приказ и пошел за стариком. Тот внимательно слушал русскую речь, но переспрашивать, о чем шепчутся военные, не стал, только усмехнулся в свои пышные усы, пошел вперед, не оглядываясь. Азай бросился исполнять приказ.

В течение трех дней, начиная с 7 мая, ведя непрерывные бои с армянами, полковник почти не отдыхал, и теперь, он прикладывал большие усилия, чтоб не отстать от председателя сельсовета. Ноги были как деревянные, ему с трудом удавалось их отрывать от земли. Старик, услышав его тяжелое дыхание, пошел спокойным шагом, давая возможность догнать его. Пройдя почти всю деревню, они остановились перед красивыми воротами, за которыми стоял двухэтажный дом, с застекленной верандой, из гальки и речных булыжников. Такие дома встречались повсюду в горных селениях раскинутых по ущельям Карабаха, куда он успел до боев наведаться, проверяя посты, и изучая шушинский район, для организации обороны. Перед порогом дома их нагнал Азай. Подойдя к полковнику, он наклонился к нему и коротко стал докладывать,

– Вернулся Босс, раненый, один его солдат погиб, второй тоже ранен, – он помолчал, а потом добавил, – Вугар скончался.

– Тело погибшего смогли вынести или оставили в лесу? – тоже шепотом спросил он у Азая.

– Босс говорит, что пришлось сбросить в ущелье, чтобы армянское зверье не надругалось над трупом – он на секунду замялся, глядя, как забегали жевалки на скулах полковника.

– Я сказал, чтобы Вугара похоронили на деревенском кладбище, а Босса отправил к фельдшеру на перевязку.

Полковник в ответ кивнул головой, давая понять ему, что разговор закончен. В доме их уже ждали, кто -то успел сообщить по беспроводному телеграфу о том, что к ним идут гости. На столе стояли стаканы для чая, в блюдечках несколько сортов варения, посреди большого стола возвышалась ваза со сладостями, орешками и сушеным изюмом.

Из комнаты вышла миловидная женщина, немного полноватая, как многие в ее возрасте, повязанная красивым шелковым платком и пригласила к столу. Перед тем, как пройти в комнату, помыли руки в рукомойнике, висячем на столбе у дверей. На веранде, женщины хлопотали у стола покрытого свежей скатертью.

Разлив чай по стаканчикам, хозяйка пожелала мужчинам приятного аппетита и вышла. Обычай не позволял мусульманским женщинам присутствовать там, где сидели чужие люди. Взяв свой стаканчик двумя пальцами, полковник сделал пару глотков ароматного чая, обратив внимание, что руки мелко дрожат от волнения, Глоток чая напомнил ему, как они голодны. Последние дни жили впроголодь, питаясь, чем придется. Полковник усилием воли, сдержал острое желание, чтобы не схватить со стола аппетитный кусочек пахлавы. Все молчали.

Хозяин, отпив несколько глотков крепкого чая, отодвинул свой стакан.

– Вы не стесняйтесь, берите сладости, – он посмотрел на своих гостей, не называя их по имени, хотя при знакомстве старик дважды переспросил полковника, как того зовут, странное имя военного было редким в этих краях. Поблагодарив старика, полковник взял небольшой кусочек пахлавы и положил в рот, наслаждаясь ароматом и вкусом. Запил глотком чая и стал медленно пережевывать сладость. Краешком глаза он следил за стариком и видел, что тот напрягает свои мысли, раздумывая над чем-то для него очень важным.

– Ты старик, не знаешь, как обращаться к нам, вот в чем проблема твоя, – догадался полковник. Назвать человека в погонах, даже если он младше тебя на несколько лет или десяток лет, просто по имени, в горах не принято. Надо говорит после имени или «муаллим», или « начальник».

Всех, кто носит погоны, будь то милиционер или военный, всех называют просто – ряис (начальник). Так было заведено с давних пор, после перехода Карабаха под юрисдикцию царского правительства. Из военных назначались губернаторы, городская власть и на все должности, связанные со сбором дани с местной знати.

Карам-киши выдержал паузу и глубоко вздохнув, собравшись с духом, приступил к вопросам, которые у него рвались наружу, с тех пор как он увидел солдат, спускавшихся в деревню.

– Значит, Шушу оставили этим варварам – начал старик хриплым голосом, стараясь сдержать нахлынувшую злость. Я уже как дня три отправил своих людей в город, но до сих пор от них нет никаких вестей.

Всю ночь с 7 на 8 мая вся деревня слышала артиллерийские раскаты, думали, что идет очередной обстрел города, но не больше. Потом через Ширлан хлынул поток беженцев из Хальфяли и Кайбалы, которые рассказывали всякие небылицы. Одни говорили, что в Баку Шушу продали армянам, и что его население добровольно, еще накануне наступления армян, покинуло город. Тех, кто не хотел оставить город, добили армяне, которые, как саранча, налетели с трех сторон. Говорили, что наша армия, завидев их бросила посты и разбежалась вместе со своими командирами. Старик отпил глоток из своего стакана. Он очень волновался, что можно было видеть по его трясущимся рукам и потускневшему взгляду. Он сделал над собой усилие и добавил:

– Так продолжалось два дня, а потом поток с дальних деревень схлынул, пошли беженцы из Шуши, – старик потянулся за чайником и стал разливать остатки чая по стаканам. Он сделал еще глоток из своего стаканчика.

– Сначала мы верили им, но потом, когда увидели отступающих солдат и послушали их рассказы, то поняли, что многие люди говорят неправду, чтобы оправдать свою трусость. Нам старикам с трудом удалось успокоить своих сельчан, которые готовы были двинуться вслед за шушинскими беженцами. Чтобы разрядить обстановку в селе, я послал своего сына и племянника в город узнать правду, но они пока, не вернулись, – старик сказал именно «пока», так как не мог поверить в худшее, что могло произойти с его родными.

Полковник и Азай заметили, каких усилий стоит старику, его спокойствие, хотя голос дрожал, когда он раскрыл имена посланных им людей, которые пропали без вести. Не буду от вас, дети мои, скрывать, – старик явно затруднялся найти подходящее слово, для обращения к военным, – что в нашей деревне тоже нашлись те, кто с первыми выстрелами в горах, вывезли своих родных и близких. В деревне остались только те, у кого нет денег, заплатить за трактор с прицепом, тем более за большую машину. Другой транспорт, в сторону Лачина не пройдет. Карам-киши замолчал. Молчали и полковник с Азаем. Прошло немало времени, пока старик заговорил снова:

– В деревне около 500 человек, в основном старики и женщины. Есть и мужики, но у них в доме по пять-шесть маленьких детей, и поэтому они не ушли в добровольцы. Есть несколько лошадей и мулов, еще десятка полтора ишаков, – он перевел дыхание,

– Это, я говорю вам для того, чтобы вы могли продумать, как нам всем быть. Хотя вы пока молчите и не сказали с какой целью пришли сюда, но по вашему виду все и так понятно. Пришли вы сюда не по дороге, а значит, пришлось пробиваться через армянские заслоны. Два дня мы слышали стрельбу и разрывы гранат в горах, но не со стороны Шуши, а сзади нашей деревни. Карам-киши замолчал, и внимательно посмотрел на полковника, давая тому понять, что теперь он ждет от него объяснений.

Азай, спросив разрешение говорить, обратился к старосте села. – Скажите аксакал, вы ведь должны были видеть, что через ваше село, начиная с 4 мая, по ночам выходят из Шуши те, кто имел возможность, почему не сообщили начальнику полиции?

– О чем ты, сынок, говоришь, кому я мог сказать, если сам Байрамов еще 3 мая на своей Ниве проехал через село. В машине, как мне сказали, была и его семья. Да и заместитель главы района Эльхан -муаллим звонил мне 6 мая, приглашал на совещание прибывшего из Баку нового командира, так он предупредил, что Бахманов выехал в Баку и неизвестно приедет или нет. А ты говоришь, сынок «надо было». А ведь я тебя знаю, Азай, – старик повернулся к нему всем корпусом, – так тебя называют твои родители? Все смотрю на тебя, а не мог вспомнить, откуда ты, пока сам не заговорил. Он, погладил свою бороду и пышные усы,

– Ты из деревни Малыбяйли, так ведь? – задал он вопрос Азаю.

– Да правильно, я из Малыбяйли, Азай сын Гусейн – киши. – вы должны его знать.

– А как же, – обрадовался старик, что не ошибся, – мы с твоим отцом еще в партию вместе вступали, да и потом на собраниях часто воевали с армянами, когда они поднимали разные провокационные вопросы, откуда, мол взялись в Карабахе азербайджанцы. Настроение старика немного улучшилось, видно было, что воспоминания доставляют ему радость. Улучив момент, полковник попросил разрешение говорить.

– Карам-киши, подбирая азербайджанские слова, начал полковник, – если можете, простите, но мне тяжело говорить на родном языке. Так как почти двадцатьпять лет я прожил вдали от Родины. Если вы не против, я буду говорить по-русски, и если вам что-то будет непонятно, то вот – полковник показал на Азая, – он вам переведет.

– Да, говори сынок, – старик так и не обратился к полковнику – со словом «Ряис»

– Я почти все понимаю, когда говорят по-русски. Раньше, при Советах, часто ездил на всякие съезды и симпозиумы в Баку и Ханкенди. Да и учился когда-то в партшколе, – старик грустно вздохнул, – вот такие вот дела мои дорогие, – он усмехнулся, – было время.

– Итак, – начал полковник, вы почти все уже знаете, – действительно город Шуша оставлен, не только жителями, но и последними защитниками, те которых вы видели сегодня, вышли оттуда. Но не об этом речь, – как получилось и кто виноват, рассудит нас время. Сейчас главное, организовать вывод отсюда людей. Армяне блокировали дорогу на Лачин и теперь окружают оставшиеся деревни, не атакуя их, стараясь взять в кольцо, окружить. Сами же, с основными силами продвигаются на Лачин.

Есть мнение, что они хотят захватить, как можно больше пленных, уничтожить жителей, так, как они сделали с городом Ходжалы. О вас и вашей деревне мы узнали случайно, когда выходили из города, через Зараслы. Там нам повстречались жители из Косалар, вот они и рассказали про вашу деревню. Пока пробивались к вам, убедились в правоте своих предположений. Деревня Сяфиханлар, окружена, теперь армянские отряды перекрывают дорогу вашим людям. Решение одно, надо выходить только по дороге, ведущей через гору Сары-Баба, другого выхода нет. Все подступы к деревне блокированы отрядами армянских боевиков. Нам не раз пришлось пробиваться через их заслоны. Да и вы сами, могли заметить, в каком состоянии наши солдаты. Так что времени нет, надо собирать людей и решать, как их спасти. Пока говорил полковник, Карам киши хмурил густые брови и поглаживал бороду. Мы должны выдвинуться в ночь, так что времени осталось в обрез. Вы соберите людей и расскажите им все, что вы здесь услышали, – и еще, – полковник сделал паузу, – надо предупредить чтобы каждая семья взяла только самое необходимое. Дорогу на Сары-Баба вы знаете лучше нас, тем более в горах выпал снег. Идти придется, неся все имущество и детей на руках. Он подвинул к себе остывший чай и стал медленно отпивать. В комнате наступила тишина. Каждый сидящий обдумывал только что услышанное и молчал. В это время дверь открылась и вошла жена Карам киши.

– А киши, – с порога она обратилась к мужу – ты так и будешь морить голодом гостей или прикажешь нам накрывать на стол, а то все остывает, пока вы тут разговариваете. Не дожидаясь ответа старика, она стала расставлять на столе тарелки и приборы. Ей помогали две девушки, то ли ее невестки, то ли дочери. Старик молчал, глядя, как накрывается стол для трапезы. Потом, собравшись с мыслями, он заявил: – Вы тут перекусите, что послал АЛЛАХ, а мне надо потолковать с мужиками, да отдать кое какие распоряжения. Так что вы, тут пока без меня, – он не договорил, быстро поднявшись из-за стола, вышел из комнаты. Полковник взглянул на Азая: – Что будем делать, не удобно же сидеть тут без хозяина.

– Все нормально командир, если на столе появился хлеб, то надо его отведать, чтобы не обидеть хозяев, – сказал он и первым потянулся за хлебом. Девочка лет семнадцати или больше, внесла и поставила кастрюлю с ароматно пахнущим варевом. Азай поблагодарил ее, открыв крышку, вдохнул аромат пищи. Командир будем жить, это настоящий бозбаш. Давайте вашу тарелку, – он взял черпак и стал разливать суп по тарелкам. Проведя черпаком по дну кастрюли, он извлек большой кусок мяса и положил на тарелку полковника. Голод давал о себе знать, и им пришлось на минуту забыть все невзгоды последних дней.

– Как говорят у нас в Одессе, – полковник вспомнил своего командира самоходного артдивизиона подполковника Фешбейна, коренного одесского еврея, который знал уйму одесских поговорок и анекдотов, – что бы я так жил, – закончил он фразу, и не дожидаясь рукоплесканий со стороны Азая, накинулся на еду. Понадобилось несколько минут, чтобы они опустошили кастрюлю супа, прежде чем вошла хозяйка и принесла нарезанный сыр и зелень. Она с удивлением посмотрела на пустые тарелки и кастрюлю, покачала головой и что-то шепча, вышла из комнаты.

– Она не представляет, как можно так быстро проглотить все, что она, наверное, наготовила на всю семью – сказал полковник и посмотрел на Азая.

– Они простят нас, командир, не переживайте. Тем более не известно придется нам еще раз отведать домашней пищи, – с какой то грустью в голосе сказал он. Полковник ничего не ответил на это, но в душе он был полностью согласен, со своим товарищем. Они поднялись из-за стола, взяв свое оружие, вышли из комнаты.

На пороге дома стояла хозяйка и ее девочки, которые укладывали пожитки на расстеленное одеяло. Стало понятно, Карам-киши успел распорядиться, чтобы готовились к эвакуации и вот теперь в доме шли приготовления.

Увидев военных, жена хозяина дома не выдержала и бросилась к ним, причитая:

– Это что же такое твориться, всю жизнь мы наживали добро, строились, обживались, а теперь, что вот так все бросим, оставим нажитое этим проклятым айкам? Она говорила, а из глаз по щекам катились крупные капли слез. Женщина подошла близко к полковнику, прося его ответить, почему такая несправедливость? Почему правительство из Баку молчит, когда горит родная земля и люди вынуждены уходить из своих домов, спасаясь бегством.

Что он мог ответить этой простой женщине, если ему самому было непонятно. Как могло такое произойти? Колыбель азербайджанской культуры и гордость народа – город Шуша оставили в развалинах. Из Баку помощь так и не пришла. Полковник со своими отрядами, сдерживал двое суток превосходящих в силе наступающих армян и их наемников, как саранча, налетевших на город со всех сторон, в надежде, что помощь все-таки придет, но все было напрасно.

Отчаявшись и придя на телевизионную студию, он в прямом эфире обратился ко всем, кто его слушал с просьбой прийти на помощь. Так и не дождавшись ее, он вынужден был покинуть горящий город, когда защитников осталось всего 32 бойца. Это было тогда, а теперь их уже 24 человека, после гибели Вугара и солдата из отряда Босса, и того меньше.

Полковник посмотрел на Азая, давая понять ему, чтобы тот, как можно спокойно рассказал этой женщине, о сложившемся положении. А сам, поблагодарив за хлеб и угощения хозяйку, забросил свой рюкзак за спину, открыл ворота и вышел со двора. Впереди его ждало много дел, и он не мог больше терять ни минуты.

Проходя по улице, было видно, как во всех дворах суетится народ, собираясь в дорогу. Местный пастух сгонял в стадо оставшуюся скотину, вывести из деревни. По улицам бегал, суетился народ. Полковник направился к зданию сельсовета. Возле управления уже собралось почти все мужское население деревни, и шумно обсуждали сложившуюся обстановку. Тут же был и весь его отряд.

Увидев своего командира, бойцы в спешке побросали недокуренные сигареты и стали строиться по группам. Вперед вышел старший лейтенант Низами Алиев. Подав команду «смирно» он приблизился к полковнику.

– Группы для выполнения задания готовы! – коротко доложил он и, сделав шаг в сторону, пропустил полковника вперед. Подойдя к строю, он внимательно стал всматриваться в лица своих боевых товарищей. Раненные солдаты были перевязаны свежими бинтами, это постарался местный фельдшер. Повязки сверкали белизной на фоне грязного и поношенного обмундирования бойцов.

Подав команду «вольно», он подозвал командиров групп. Подошли Низами, Тябрик и Босс, левая рука которого лежала на косынке, перекинутой через его могучую шею.

– Как ты? – спросил полковник, у Босса? Бледное лицо его указывало на то, что он потерял много крови, но усилием воли держался и старался скрыть свое состояние.

– Голова кружится, – не стал он хорохориться, – и немного тошнит. Врач говорит, что пуля прошла на вылет, не задев кость, так что воевать, еще могу, командир. Полковник подошел к нему поближе и, протянув руку, сказал:

– Спасибо тебе солдат, ты дал нам всем возможность прорваться, когда увел засаду от группы. За мужество твое не пожалею никакой награды, – помолчал, глядя в глаза солдату и добавил, – если останемся живыми. Он обнял его и крепко поцеловал в небритую щеку.

– А теперь доложите, что сделано. Начнем с тебя Низами.

– Всех солдат покормили. Вугара похоронили, местный мулла, сделал все, как полагается. Высланные в сторону Шуши разведчики вернулись и доложили, что в районе Халфялинского моста обнаружено скопление бронетехники противника. Дорога на Сары Баба-даг размыта дождями, но пройти можно. Из 21 человека в строю, ранены 5 бойцов.

– Итак, мужики запоминайте и передайте остальным,

– Наше дело – перекрыть тропу к опасным местам и направить людей по нужному маршруту, пойдут они за нами или нет, увидим, а пока группам приготовиться к движению. Я к председателю, – полковник снял и передал свой рюкзак Тябрику, а сам, перекинув автомат за спину, пошел к дому, где толпился народ.

Его догнал Азай. Подходя к стоящим мужикам, он услышал, как те не стесняясь, ругали руководство в Баку. Кто-то из толпы хриплым голосом призывал, наконец, вызвать из Нахичевани Гейдара Алиева, чтобы он вернулся к руководству страны и спас народ от надвигающейся катастрофы. Проталкиваясь через толпу, они вошли в здание, на дверях которого висела табличка «Ширланский сельский совет».

В комнате было шумно и накурено так, что можно было вешать топор. Увидев вошедших военных, из-за стола поднялся Карам-киши и пошел к ним навстречу.

– Вот наш командир пришел, – громко сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. Шум постепенно стих. Десятки пар глаз внимательно рассматривали военных. Полковник прошел к столу, снял автомат и положил его на стол. Он делал это не торопясь, давая возможность присутствующим осознать, что теперь тут командовать будет он, а их дело слушать и подчиняться.

– Я надеюсь все вы осознаете ту опасность, о которой вам рассказал Карам киши, -он обвел всех своим колючим взглядом. Так что я не буду больше на этом останавливаться. Жизнь ваших близких и родных теперь зависит от вас. Сейчас вы пойдете домой, заберете самое ценное и через час выходите на окраину села, на дорогу, ведущую в сторону Лачина через гору Сары-Баба. У кого есть дома оружие, которое может нам пригодиться, взять в первую очередь. Скотину пусть гонит ваш пастух. Лошадей и ослов в деревне не оставлять. Мои солдаты пойдут первыми, и будут охранять жителей от всяких внезапностей. Времени у нас мало. Так что вопросов не задавать. Карам-киши, я вам говорил, что нам нужны проводники из местных пастухов, я надеюсь такие есть у вас?

Услышав свое имя, старик вышел вперед.

– Да есть, вот Мамед-киши и Юсиф пойдут с вами, как проводники.

– Тогда я прошу этих товарищей остаться, а остальным по домам. Мы будем вас ждать на окраине. Полковник подозвал Азая и, чтобы все слышали, громко сказал:

– Передай командирам групп, пусть строят солдат, мы начинаем движение через полчаса, – потом помолчал и добавил, – никого ждать не будем, кому дорога жизнь пусть поторопятся. Услышав приказ командира, все заспешили к выходу. В комнате остались проводники и аксакал села.

Сухощавый старик и юноша лет пятнадцати, переминаясь с ноги на ногу, внимательно смотрели на полковника в ожидании его распоряжений. Подойдя к ним, он обменялся с ними рукопожатием и спросил;

– Скажите Мамед киши, сколько пригодных дорог, чтоб могли пройти люди до Сары-Баба-дага, мне надо отметить их на карте?

Проводник прокашлялся, и хрипловатым прокуренным голосом начал перечислять дороги и тропы, называя их местными названиями. Сначала полковник старался отыскать эти названия на карте, но, убедившись в бесполезности своих намерений, остановил проводника.

– Извини меня Киши, подожди немного. Он повернулся к, Азаю, – объясни ему мою просьбу, а то я никак не могу наметить маршрут. Пусть он называет приметы, может быть, так мы сможем отметить дорогу. Прошло еще почти полчаса пока им удалось уточнить все вопросы, и закончив совещание, они вышли к ожидавшим их группам.

Наступали сумерки, надо было торопиться.

– Низами – позвал полковник старшего лейтенанта, – Мамед-киши пойдет с твоими бойцами.

–Тябрик, – тот, услышав свое имя, ответил –Я!

– Вот этот, – он указал на юношу, пойдет с твоей группой, вы дозор справа от основной дороги.

– Азай, давай команду на выход.

Взвалив рюкзаки и узлы, солдаты начали движение, рассчитывая подняться повыше и там отыскать дорогу, по которой чабаны гоняли стада на пастбища. Полковник, Азай и несколько оставшихся солдат пошли на окраину деревне, где уже собирался народ в ожидании начала движения. Вдоль дороги стояли нагруженные лошади, на которых восседали старушки, маленькие труженики гор ослики, опустив голову, ждали своей участи.

Женщины шумно кричали на малышей, бегающих между деревьями и играющими в войну. Мужчины жадно дымили сигаретами, столпившись вокруг Карам-киши. Глядя на такую картину, полковнику невольно вспомнились жуткие картины хроники войны 1941 года. История повторялась, сделав свой виток. Колонна, услышав команду, тронулась в путь.

Сотни пар ног месили грязь на дороге, все дальше и дальше уходя от родных мест, не представляя себе, куда они идут и дойдут ли, или останутся лежать на сырой земле в горах, навечно.

Только ВСЕВЫШНИЙ АЛЛАХ знал об участи этих несчастных, ибо ОН сам породил и определил их судьбу на этой земле, называемой Карабах – Черный сад.

Колонна шла уже часов пять или больше, поднимаясь все выше и выше, когда на встречу к группе полковника вышли посланные вперед разведчики. Погода стала резко меняться. Пошел редкий дождь, надо было думать, как укрыть женщин и детей. Светало.

Объявили привал, чтобы дать возможность людям передохнуть, а самим обсудить сложившуюся обстановку. Было пасмурно, дождь моросил, но редкие капли его стали крупнее. И вдруг пошел снег, тяжелый мокрый, очень неприятный снег. Стало холодно и мерзко.

Подошел председатель Ширлана Карам-киши. Его брезентовый с капюшоном плащ насквозь уже промок, сапоги распухли от влаги, и видно было, что он с трудом переставляет ноги. Старший группы разведчиков лейтенант Низами, посмотрел на полковника, глазами спрашивая разрешение говорить ему при посторонних или нет. Получив одобрительный кивок от командира, он неторопливо стал докладывать.

– Прошли почти до самого перевала, армян там пока нет, но когда спускались вниз, увидели группу, человек так двадцать. Наверняка армяне, идут параллельным маршрутом. Ясно одно, что идут именно к перевалу, так что, командир, надо торопиться, если хотим добраться первыми.

Слушая разведчика, Карам киши все хмурился, и видно было, что он хочет что-то сказать. Полковник повернулся к нему:

– Аксакал, что хотите сказать, прошу вас, мы должны решить, что делать, учитывая состояние людей.

– Знаешь сынок, – председатель посмотрел на полковника, – я старый человек и смерти давно не боюсь, я много видел в этой жизни. Вырастил детей и понянчил даже внуков. А что еще можно в моем положении желать от ВСЕВЫШНЕГО. Народ выбрал меня своим аксакалом, и теперь, я отвечаю за каждого из них перед АЛЛАХОМ. Это я говорю, чтобы вы меня поняли правильно.

Карам киши, как все старики-горцы, не спешил высказывать свои сокровенные мысли, говорил так, чтобы слушающие сами догадывались, о чем пойдет речь ниже. Полковнику не терпелось узнать, зачем к ним пришел этот старик, но он сдерживал себя, не решаясь прервать аксакала, тем самым нанести тому глубокую на слове обиду. На Кавказе пожилые люди пользуются особым статусом, им нельзя перечить, прерывать их разговор, тем более, торопить высказаться. Можно не только получить от них замечание, но и своей невоспитанностью опозорить свой род, своих родителей. Зная это, все терпеливо молчали, давая старику высказаться. Тот помолчал минуту и, собравшись мыслями, изрек:

– Не буду от вас скрывать, дети мои, – Карам – киши, обвел всех взглядом, – состояние людей близко к отчаянию, многие идут из последних сил. И если мы не дадим людям отдохнуть, может произойти страшное несчастье.

При этих словах старика все замерли.

– Говорите, – полковник не выдержал, показывая рукой на своих стоящих бойцов, сказал:

– Мы должны знать все, что твориться среди людей, идущих вместе с вами.

– Командир, – старик впервые назвал так полковника, – у женщин на руках от холода умирают дети, но они несут их, не решаясь оставить на снегу. Боюсь, как бы они в отчаянии не пошли на самоубийства, бросившись со скалы. Две молодые соседки, взявшись за руки, так бы сделали, если бы мы вовремя не остановили их. Те дети, которые вначале шли сами, теперь садятся на снег и не могут подняться самостоятельно.

При этих словах из глаз скатились две слезинки, оставляя бороздки на изможденном старческом лице. Старик рукавом старенького плаща смахнул их, но две другие уже катились вниз.

– И еще, – старик сделал паузу, стараясь унять дрожь в голосе. Глубоко вздохнул, а потом продолжил, – лошадей наших, которые везли старух, кто-то увел, сбросив старушек под скалой.

Мерзавцы, сказали им, что это ты, командир, приказал так сделать, Якобы лошади вам нужны для разведчиков. Народ требует, чтобы вы вернули лошадей, потому что на руках нам стариков не вынести. Родственники тех старух, грозятся покончить собой.

Услышанное ввело в шок стоящих бойцов, в это невозможно было поверить, но уверенность, с которой говорил старик, не оставляла сомнений, что так может произойти, ведь он знал своих сельчан лучше всех. Надо было срочно что-то предпринимать.

– Низами, сколько еще до перевала, – спросил полковник разведчика для того, чтоб решить, как поступить в этой сложной обстановке. Он брал паузу, задавая вопрос лейтенанту, хотя сам прекрасно знал ответ.

– Еще километров пятнадцать, если пойдем по этой дороге, через пол километра, есть небольшая пещера и укрытие. Там можно переждать снег и отдохнуть, а ночью снова двинуться в путь. Услышав про пещеру, его прервал Карам– киши.

– Я знаю одного чабана, который знает туда короткую дорогу, я сейчас. Он там с детьми идет, – Карам-киши быстро пошел к людям, сидящим невдалеке и прятавшимся от дождя под одеялами.

– Вот это дела, – вслух проговорил Видади из Сумгаита, ни к кому не обращаясь. Мы, можно сказать, трое суток после Шуши пробивались к ним, ребят таких хороших уложили, чтобы спасти их, а теперь выходит, что мы сами ведем людей на верную гибель, да?

– Азай, – крикнул полковник, пытаясь глазами отыскать Малыбяйлинского бойца, – пройдись по колонне и подробно расспроси сельчан о тех мерзавцах, постарайся успокоить их и скажи, что это не мы приказали, а подлецы использовали наше имя. Только прошу тебя, как-нибудь узнай имена тех сволочей.

– Видади, – полковник позвал Рустамова, из Джейранбатанских ребят, – отбери человек пять-шесть, только тех, кто сможет помочь несчастным и нести их. Вещи оставьте, возьмите только оружие. И еще, найди Босса и пришли его ко мне. Новость о пропавших лошадях потрясла всех бойцов.

Пока курили, слушая разведчиков, подошли председатель и пастух, одетый в дождевик, на голове которого, как вершина Кечал-дага, восседала огромная лохматая овечья папаха. Пастух протянул руку для пожатия и коротко представился, – я Мамед-киши. Сядир, по нашему – председатель, сказал, что вы хотели меня видеть, – он внимательно разглядывал собравшихся.

– Да аксакал, – это я вас звал. Вы говорят, знаете короткую дорогу к пещерам, где можно укрыться от снега и переждать непогоду, так ведь?.

– Да, сынок. Мы чабаны, когда гоняли скот на яйлах, то часто ночевали там.

– Тогда прошу вас, пойдете вместе вот с этими ребятами и проверьте пещеры, нет ли там противника. А мы будем двигаться за вами. Если все нормально, то Низами, пошлешь связного. Понял?

– Так точно, сделаем, командир. Низами позвал чабана, и они растворились в темноте. Карам -киши вернулся к жителя, чтобы рассказать им о принятом решении.

Группы с полковником, соблюдая дистанцию, цепочкой пошли вслед за дозорными. Лес неузнаваемо изменился. Как в заколдованном царстве, где не осталось ничего живого. Вид деревьев, опустивших свои ветки, был весьма скучен. Валил снег. Много снега. На кронах лежали белые тяжелые шапки снега. Все вокруг побелело, снег уже не успевал таять. Он, склонив ветки, шуршал, сваливаясь вниз. Мокрый снег становился опаснее всех врагов, которые рыскали по лесам и долинам, отыскивая свои жертвы. Это сочетание зеленого и белого в природе, майский снегопад на лапниках елей, казался сказкой, но холод стоял как зимой. При выдохе изо рта шел пар и это в начале мая.

Прошло еще часа два, когда они повстречали разведчиков, высланных Алиевым. По скользкой тропинке поднялись к скале, на склоне которой зияло огромное отверстие пещеры.

– Командирам групп, от пещеры на расстоянии 300 метров выставить охранение, остальным отдыхать, – отдал он распоряжение.

– Тябрик, найди и нам укрытие, – приказал полковник, а сам, спустившись на дорогу, присел возле одинокого дерева. Вынул сигарету, прикурил, жадно вдыхая горький дым. Ноги гудели. Пальцы, державшие сигарету, подрагивали. Он снял головной убор, подставляя голову под крупные снежные хлопья, рукой смахивал их на лицо и смывал пот.

Подошел Тябрик и сказал, что место подобрано, можно пойти, отдохнуть. Вместе с бойцом они поднялись в гору, там под огромной пихтой его дожидались солдаты. Оглядев место бивака, он сказал;

– Все. Отдыхаем здесь, – он обвел взглядом присутствующих.

Разложили небольшой костер. Натянули тент из плащ-палатки.

– Не было печали, – тихо сказал Азай, возникнув откуда-то из темноты, – все дороги замело. Тропинки стали подмораживаться, идти очень тяжело.

Полковник поднял на него глаза, – откуда ты?

– Я посты проверил, – командир, как бы извиняясь, сказал он и опустился рядом, на валежник. Он взял из костра горящую ветку и поднес к часам на руке.

– Сколько?

– Пятый час утра. Вы бы отдохнули, товарищ полковник?

– Да не могу заснуть, Азай, будет мне вечный сон, если людей поморожу да вас погублю. Может надо было спуститься к дороге на Лачин, да пробиваться к своим, а я вас в горы потянул.

– Будет мне вечный сон, – полковник с тоской в голосе, повторил, то, что не давало ему успокоиться.

Тем более, сейчас, когда Низами, после разговора с пастухом и председателем, отвел его в сторону и рассказал, что ребята из разведгруппы, по дороге видели, как двое мужиков хоронили своих замерзших детей прямо в снегу, а над могилой рыдали их матери собственноручно исцарапанными с горя лицами.

Он поднялся и выбрался из палатки, развел туда–сюда руками, отгоняя усталость.

– Скоро светать начнет, – он посмотрел на небо, – надо сразу поднимать людей и идти. Неизвестно сколько он будет валить, этот снег.

Ночь стала свертываться на покой, уступая свое место приближающему рассвету. Полковник поднял своих солдат и двинулся к перевалу.

Пошли краем леса, не выходя на тропинку, где снега было больше. Ноги скользили. С рассветом немного потеплело, подул ветерок и неожиданно пригнал в горы грозовую тучу. В чреве низких и черных облаков прогрохотало, и вдруг полил такой дождь, что казалось, горы и леса обиделись на тех, кто бросал их и уходил, оставляя на поруганье врагам леса, горы и землю, что столетиями кормила их, дарила счастье и радость жить в этом сказочном мире.

Шел проливной дождь.

Отряды шли по расползающейся глине вниз – вверх, с увала на увал, молчаливые и злые, занятые только одной мыслью: – «Дойти до перевала». Стрелки часов приближались к трем часам полудня, нужно было сделать привал. Они выбрали место под нависшей скалой и остановились.

Полковник сел на большой камень прямо под дождем. Подозвав Азая, показал ему место рядом с собой.

Раскрыв командирскую сумку, развернул ее. В планшете, под непромокаемой слюдой, была сложена рабочая карта. Положил ее на колени и стал изучать местность, комментируя свои мысли вслух.

– Давай, Азай, разберемся. Вот, впереди перевал, справа от перевала дорога идущая на Лачин и дорога на Карагяф. Мне кажется, что армяне, которых видели разведчики, шли именно вот на эту гору, – полковник ткнул веточкой в квадрат карты, – откуда можно контролировать все подходы и сам перевал. Согласен? Азай не успел ответить. Подошел Босс, с ним несколько солдат, все были мокрые, с посиневшими губами.

– Я думаю, – полковник обвел взглядом своих бойцов, – нам надо разделиться на две группы. До подхода людей надо оседлать эти вершины и удерживать их до того момента, пока жители всех деревень не пройдут через перевал.

– Одну группу поведу сам вот на эту вершину, – полковник снова указал точку на карте. Вторую группу поведешь ты, – он посмотрел на Азая. Увидев его немой вопрос, повторил, – Да, ты, а разведгруппа Низами Алиева будет сопровождать жителей и доведет их до Лачина.

Старший лейтенант Алиев словно ждал услышать свою фамилию, появился из-за деревьев. За ним шел солдат в лохматой овечьей шапке и вел под уздцы лошадь, на которой восседала женщина, укутанная в разные лохмотья. Стоящие бойцы внимательно рассматривали пришельцев.

– Командир, армяне идут по пятам – выпалил Низами, смахивая струйки то ли пота, то ли капельки дождя с почерневшего за последние дни молодого лица.

– А где твоя группа, – перебил его полковник? Низами оглянулся назад и показал на гору. – Вот на ту сторону посмотрите, с двумя большими соснами – он указал на противоположную сторону от места, где они стояли. А вот этих – старший лейтенант сплюнул в сторону трех гражданских мужиков, привязанных к хвосту лошади, – мы поймали там, у речки, когда они хотели перейти ее в брод.

Один из них, когда увидел нас, бросился в поток, чтобы переплыть реку, но, ударившись об валун, утонул. Еще были две лошади, но поймать их не удалось, они убежали в лес. Мы торопились предупредить вас.

Это были те мерзавцы, угнавшие лошадей. Мужики стояли, понурив головы. Вид их был жалкий, но сострадания ни у кого они не вызывали.

– Что с ними будем делать? – командир, спросил подошедший Видади Рустамов?

– Судить будем, как предателей! – сквозь зубы процедил полковник. Он взял протянутый Алиевым бинокль.

– Два человека ко мне, – скомандовал он. От группы отделились два солдата. В одном из них, он узнал того самого солдата по имени Хамбала, с которым ходил в разведку.

– Ведите эти подонков вниз к жителям, никого не подпускать к ним. Ждать моей команды. Солдаты молча кивнули. Хамбала перехватил лошадь под уздцы, другой солдат, дослав патрон в патронник, взял пленных на прицел и они погнали их вниз.

Подняв к глазам бинокль, полковник осмотрел склон горы, где, по словам разведчика, были обнаружены армянские боевики. В сером от дождя пространстве мелькали неясные тени.

– Ну что же, полковник привстал с камня, – они идут, значит, пора их встретить. Всем группам собраться и через десять минут выдвинуться на указанные высоты. – Да, вот еще что, мужики, – добавил он, прежде, чем они собрались расстаться, – ни кому, ни слова, гражданские должны продолжать свой путь, не догадываясь о нашем решении.

– Тябрик, пройди вперед и найди председателя сельсовета, Карам – киши. Пусть подождет меня.

– Низами, не выпускайте хачиков из вида.

Он отдавал короткие распоряжения, стараясь, не упустить ничего из виду. Солдаты стали укладываться, взяв свои вещи, строились в группы. Азай, с деловым видом, проверял каждого бойца, отдавая распоряжения. Чувствовалось, что за последние несколько дней, солдаты стали понимать, что такое дисциплина, и понятие командир. Это радовало.

– Низами, Азай и ты Босс, договоримся так: удерживаем свои высотки до темноты. К вечеру, ровно в семь, если все пройдет благополучно, начинаем отход на перевал. Отход по выстрелу трассирующей пули в небо, если три выстрела – тогда собираемся все вместе на главной дороге к перевалу.

Полковник повернулся к бойцам, стоящим в стороне, вскинул руку к головному убору в знак приветствия. Стоящие командиры ответили тем же жестом. Пожав им руки, полковник пошел по тропинке вниз, его сопровождал Тябрик и один из бойцов его группы.

Выйдя из леса, они увидели, как толпа жителей Ширлана, пытается прорваться к пленным, ругая и нанося им самые оскорбительные ругательства. Конвоиры, вскинув автоматы, пытались сдержать напирающих жителей. Полковник, с одной стороны, Карам-киши и несколько аксакалов деревни с другой, подошли к беглецам одновременно. Увидев командира, толпа расступилась, продолжая сыпать проклятия на голову предателей.

– Пусть выйдут вперед родственники этих людей, – встав на придорожный камень, закричал полковник. Люди стали оглядываться, ища взглядом тех, кто был одного рода с мерзавцами. Карам-киши стоял рядом с полковником. Он взял его за рукав бушлата и хотел что-то сказать ему, но, увидев какой ненавистью горят его глаза, умолк на полуслове.

– Люди, чтобы прорваться к вам и спасти вас, я потерял пять молодых солдат, которые не пожалели свои жизни, ради спасения жителей Ширлана. Вот и сейчас молодые солдаты ушли вперед, чтобы остановить армянских бандитов и защитить единственную дорогу, ведущую к спасению. Я знаю, – полковник сделал паузу, глубоко вздохнул, а потом выпалил, – по пути замерзли трое ребятишек и одна старая женщина. Две девушки сорвались в пропасть, когда помогали спасать имущество своих односельчан. Горе объединило нас с вами. А вот эти – он показал на стоящих в стороне, – предали не только нас, но и своих родных и близких, память тех солдат, кто погиб ради них. Это еще не все, – полковник говорил зло, не жалея родственников предателей, кто не решался выйти вперед, но которых все прекрасно знали.

– Один из этих, нелюдей, другого слова нет для них, не пожалел даже свою родную престарелую мать, ради спасения своей крали, что сидит на лошади, он скинул мать на снег, оставив ее помирать заживо.

Народ Ширлана, решайте, как мне поступить? Они не только мерзавцы, они от имени солдат совершили подлость, обманув вас всех.

Закончив свою речь, он спрыгнул с камня.

Люди молчали, опустив головы. Женщины плакали, дети прижимались к матерям, рыдали. Стоящий в стороне старик, не скрывая своих слез, молился. Прошло несколько минут, но народ продолжал молчать.

Проталкиваясь через толпу, вперед вышла старушка. Галоши, одетые на босые ноги ее были порваны и перетянуты бечевкой, поверх изношенного тулупчика был повязан большой шерстяной платок, из-под которого в разные стороны торчали седые волосы. Она обеими руками прижимала к себе, какой то сверток. Глаза ее были мутными, казалось, что она слепа. Но старушка уверенно подошла к полковнику. Увидев ее, девушка, стоящая у лошади, издала протяжный вой и упала на колени. Бросившись на землю, она руками стала хватать камни, корни деревьев и биться головой об землю. Тело ее содрыгалось от конвульсий. Стоящий позади мужчина хотел подойти к ней, но он был привязан к хвосту лошади, и короткая веревка не позволяла ему сделать это. В отчаяние он бросился на землю и стал тоже биться головой о камень. Алая кровь залила его лицо, но он не обращал на это внимание и продолжал долбить камень так, будто хотел расколоть его на части. Старушка подняла сверток, и протянула его полковнику;

– Вот их дите, этих зверей. Они не только бросили меня, но и оставили на снегу умирать мою внучку. Она бережно опустилась на колени и стала осторожно развертывать сверток, будто боялась разбудить спящего ребенка.

Карам киши, подошел к ней и хотел остановить ее, но старушка так прикрикнула на него, что старик остановился над ней, как вкопанный.

– Не тронь мое чадо, у меня на свете больше нет никого. С этими словами она развернула последнюю тряпочку. В тряпках лежала мертвая девочка. Ручки и маленькие ножки ее были скрючены от холода. Старушка хотела подняться, но, схватившись за сердце, рухнула на землю и скончалась. Увиденная сцена, потрясла полковника, ввела в шок стоящих и наблюдавших за происходящим односельчан.

Протяжный вой из души полковника разорвал тишину леса и взметнулся под небеса, он рванулся к валяющемуся на земле мужику и одним рывком поставил его на ноги.

– Смотри сволочь, и запоминай это последнее, что ты увидишь на этой земле.

– Тябрик – позвал он порученца, – привязать всех этих мерзавцев к стволам деревьев и побыстрей. Тот хотел что-то спросил, но полковник определил его.

– Да и эту сучку тоже. Солдат бросился выполнять приказ.

И пусть ВСЕВЫШНИЙ АЛЛАХ, рассудит меня. Если АЛЛАХУ угодно – то ОН спасет их.

Полковник повернулся и пошел вниз к реке, которая шумела в низу в ущелье. Проходя мимо Карам-киши, он взмахом руки велел тому следовать за ним.

Река в ущелье после последних дождей переполнилась, стала страшной. Она несла в мутных своих водах куски, вырванного из земли дерна, стволы и корни деревьев. Огромные валуны она катила, как маленькие камешки, перекатывая их в низине. Все кругом гремело, как на поле боя. Вал грязной воды и камней обрушился на лес, река вскипела, уровень ее быстро поднимался. Трещали, ломались ветки дуба, грабов и тополя. Ущелье ревело, селевой поток катился вниз навстречу реке, сшибаясь с ней, создавал такой рев, что казалось, это горы Карабаха пытаются остановить бегство людей, тысячелетиями живших здесь, моля их остаться.

Полковник подошел к старосте села, чтобы обсудить с ним сложившуюся ситуацию, и передать последние сообщения разведчиков. Несколько стариков стояли в стороне и молча наблюдали за потоком бурной реки.

Аксакал, увидев приближающегося полковника, сам повернулся к нему, показывая на реку, с грустью сказал:

– Вот видишь, командир, даже земля делает все, чтобы наш народ не покидал родные места. Как же нам быть? – в сердцах выдохнул старик.

– Я понимаю вас, аксакал, – полковник старался подобрать подходящие слова, чтобы объяснить этому повидавшему все на своем веку старику, что смерть преследует их по пятам, что она не пощадит никого, ни женщин, ни детей, ни стариков, ни мужчин, которые несут на себе своих пожилых родителей,

– Разведчики докладывают, что армяне уже заняли две господствующие высоты и вот-вот оседлают перевал и тогда… – он не договорил. Все присутствующие понимали, что перейти в брод реку подобно смерти, но другого пути не были. Смятение нарастало. Только Карам– киши все еще спокойно стоял в раздумье, остальные молча ждали решение аксакала.

Председатель совета прямо посмотрел в глаза полковнику: – что ж, придется нам всем сложить свои головы за землю нашу. Он хотел еще что-то сказать, но полковник, остановил его.

– Соберите веревки, только такие, что покрепче, у жителей. Мы постараемся переправиться на тот берег и натянуть ее для страховки, надо торопиться, аксакал, время не ждет, здесь с вами останется старший лейтенант Низами Алиев и его группа, они будут вас сопровождать до перевала.

Старик сначала не понял полковника и хотел уже спросить его, а как же он и его солдаты? Но сдержался.

– Я со своими бойцами постараюсь удержать перевал до вашего подхода, так что здесь нам придется с вами расстаться – он видел, что с каждым его словом лицо старика темнеет, глаза наливаются слезами и только силой воли тот еще пытается сдержаться.

Полковник подошел к нему и протянул руку для прощания.

– Если можете, простите меня аксакал, но предательство армян, соседей ваших, нужно смыть только их кровью, другого закона на войне нет. Хотя и нам не каждому суждено будет увидеть и дожить до рассвета.

– Но двум смертям не бывать, а одной не миновать, так кажется, говорят у нас в народе. Прости, Киши, – он впервые так назвал старика – мне пора.

Старик шагнул навстречу полковнику, обняв его, крепко поцеловал:

– Да хранит вас АЛЛАХ сынок, Пусть примет АЛЛАХ душу твоих родителей в рай.

Он отстранился от командира, повернулся и пошел к своим сельчанам, молча ожидающие его на склоне ущелья.

Подозвав Низами, полковник отдал ему последние распоряжения, о которых они уже говорили, пожал тому руку и пожелал удачи. Поправил автомат на плече и стал подниматься по крутой тропинке к группе, которая ждала его.

В воздухе незримо витала смерть, намечая свои жертвы. Она вглядывалась в лица смельчаков, которые шли навстречу коварным врагам, перекидываясь шутками, и не страшась того, что ждет их впереди.

Группа поднималась на высоту, а внизу река торжествующе бурлила. Гудела река. Воздух дрожал от ее грохота и рева, а на душе полковника, несмотря на усталость и, казалось бы, безвыходное положение, было хорошо и даже немного торжественно. Он сделал свое дело, люди будут спасены, а что будет с ним и его солдатами, было неважно. На войне солдаты должны погибать ради тех, кто доверял им в мирное время. Такова судьба всех, кто носит погоны и дает клятву Родине.

Сейчас жители перейдут реку, а там до перевала совсем немного. Еще каких-то метров пятьсот-семьсот и спуск на Лачинскую дорогу.

Надо только задержать тех кровожадных дашнаков, которые поднимаются на прилегающую к перевалу высоту.

На серпантин поднялись по единственной тропинке, которую указал им местный пастух, и куда прошла перед ними группа Азая Киримова. Из-за поворота к ним вышел невысокого роста солдат и доложил, что оставлен командиром группы для их сопровождения.

Расспросив солдата об обстановки, полковник приказал отвести его прямо к Киримову, чтобы самому разобраться, где противник и, что он делает.

За огромным валуном обросшим мхом, подстелив под себя сосновые ветки и плащ-палатку, сидел Азай и снаряжал магазин автомата патронами. Рядом с ним сидели еще трое парней, которые чистили оружие. Увидев приближающего командира, бойцы повскакали с мест. Пожав руки всем присутствующим, полковник тяжело опустился на камень.

– Ну что, мои дорогие, – осталось совсем немного, если не сказать ничего – он явно хотел подбодрить бойцов. Задача наша проста – это не умереть, а заставить тех, кто поднимается сюда, остаться тут на корм горным орлам.

Все зашевелись, было видно, что слова командира пришлись им по душе.

– Вы тут пока посидите, а мы с Азаем выберем для вас огневые точки, давай пойдем, командир, – он специально давал понять бойцам, что Киримов остается здесь в роли старшего среди них. Услышав последние слова, тот прямо посмотрел в глаза полковника и хотел уже что-то спросить, но тот, махнув рукой, стал удаляться от места их засады.

Отойдя за кусты шиповника, полковник остановился и подождал Азая.

– Теперь доложи мне, что ты хотел сказать.

– Я выслал разведчиков на встречу хачикам, – стал торопливо докладывать, вновь испеченный командир группы.

– Разведка докладывает, что со стороны Косалар подошел еще один отряд, численность около 50 человек. У них имеются и минометы, ребята сами видели.

– Час от часу не легче, – с сожалением констатировал полковник.

– Давай дальше, что ты намерен делать?

– У меня в группе одиннадцать человек, три пулемета и два гранатомета. Расположимся парами, и будем держать круговую оборону.

– Постой, так ничего не получится. Хачики будут долбить минометами, пока всех не скинут с высоты или не перебьют вас. Вот что сделаешь, гранатометчиков с помощниками расположишь на подъеме. Они первыми встретят армян. Их отход прикроют пулеметчики. Маневрируйте, затягивая противника вон в ту расщелину – полковник повернулся и показал на скалы– близнецы, выпирающие на фоне леса. Там я со своими «орлятами» встречу их, а ты сместишься вот сюда и уже отсюда ни шагу назад. Азай стоял спокойный и разглядывал место, куда показал полковник, а потом повернулся и сказал:

– Я все понял, командир, сделаем, как вы приказываете. Потом помолчал и с сожалением заметил:

– Как жаль, что вы так поздно приехали в Шушу. Нам очень не хватало ваших знаний. Эх, жизнь, жаль, что ты одна, и поздно нам исправлять свои ошибки.

– Да ты не переживай так, Азай.

– Мы еще вернемся на наши горы, на землю наших предков, это я точно тебе говорю, – он по дружески похлопал товарища по плечу.

– Интересно, где отряд Ашрафа Косаларского, они бы, ох, как помогли нам, сейчас, – с досадой в голосе сказал полковник.

Уточнив детали, предстоящего боя, они вернулись под скалу к солдатам.

Тепло, попрощавшись с остающимися на высоте бойцами, группа под командованием полковника стала подниматься в гору, где она должна была занять свои позиции. Пока выбирали огневые точки, пока готовились к встрече врагом, полковник мысленно писал письмо своим детям. Он просил их быть умненькими, слушаться маму и, конечно, кушать хорошо. Он вспоминал, как каждый раз, когда приходилось надолго уезжать из дома, по своим армейским делам, вся семья строилась в коридоре квартиры, и он говорил детям;

– Первое – немытые фрукты не есть, Второе, – Эльхан сын, остается в доме за старшего, и последнее, всем – дети хором кричали: – «слушаться маму».

Он целовал каждого в отдельности, а потом, прощаясь, пожимал руку сыну, как мужчине, который должен оберегать семью. Вот и сейчас он отчетливо увидел испуганные глаза сынишки, которому в январе месяце исполнилось всего девять лет, смотрящего на него и настороженно спрашивающего:

– Надолго ты, пап?

Грусть-тоска по близким ему людям, на мгновение затуманило сознание.

Разрыв минометного снаряда разорвал тишину гор, прошелся по ущельям и взметнулся ввысь, разнося во все стороны весть :

– Смерть пришла – спасайтесь, – вернуло полковника на грешную землю.

Горный орел, парящий в небе в эти часы, зорко осматривающий свои владения – хозяин и страж этих мест, услышав весть, стремительно вошел в пике под защиту скал, стараясь прикрыть, спасти своих орлят, стоящих на краю обрыва и разминающих свои неокрепшие крылья.

– Началось. Мысль прошила сознание, ритм сердца подскочил к предельной риску шкале. Подхватив автомат, полковник метнулся к своей огневой точке.

День прошел, будто мгновение. Мучительно болела спина. Осколок в правой ноге ныл тупой болью. Наспех намотанные бинты на рану, размотались, успели намокнуть и были темные от крови. Покалывало плечо.

Полковник поднялся на небольшой увал, огляделся. Кругом валялись трупы хачиков. Это они преследовали их вот уже трое суток, и хотели уничтожить мирных сельчан Ширлана, Косалар.

Земля вокруг подножья увала была изрыта воронками от разрывов гранат, некоторые воронки еще дымились. Смеркалось.

– Сколько сейчас? подумал полковник, привычно взглянув на левую руку, где всегда носил именные командирские часы, подаренные Главкомом ГСВГ, за умелое форсирование танкистами реки Эльба на учениях, когда он командовал батальоном в Германии.

Стекло и стрелки на часах отсутствовали. Только теперь вспомнил, как часы разбились, когда он упал за валун, отброшенный туда взрывной волной гранаты. Помятый корпус из нержавеющей стали да надпись на циферблате указывали на то, что когда-то это были командирские часы офицера Советской армии.

– Теперь вот нет ни армии, нет и часов, – с усмешкой подумал полковник, сняв ремешок с руки, зашвырнул их подальше, разрывая тем самым, все, что связывало его с прошлым, с армией, в которой он прослужил двадцать лет.

На многих трупах, лежащих там внизу, была надета форма солдат бывшей «дорогой» ему армии. На некоторых погонах, на бушлатах, красовались две желтые буквы СА. Наверно это были солдаты 366 полка, что стоял в Степанакерте и был передан вместе с техникой и личным составом дашнакам русским командованием, после развала СССР. Может быть, среди них были и те солдаты, кто сжигал дома в Ходжалах и убивал там стариков, детей и насиловал женщин? Теперь это не имело уже для полковника никакого смысла. Они получили то, что заслуживали.

Он, не спеша, спустился вниз, обогнул каменный выступ горы Сары-Баба, медленно направился к тому месту, где крутая стена сливалась с пологим склоном. Склон обрывался почти отвесной скалой, внизу зияло черное и глубокое ущелье. Там оставалась основная группа для засады и отражения наступления дашнакских отрядов.

– Сам он, после прощания с Киримовым, с двумя бойцами удерживал обходную тропу, идущую к перевалу. Одного своего солдата он отправил перед боем предупредить старшего лейтенанта Алиева, что часть бандитов, разделившись, пошла в обход перевала, намереваясь выйти в тыл к обороняющимся.

Когда завязался бой, полковник еще слышал справа от себя короткие очереди автомата другого бойца, видел, как тот умело маневрируя, перебегая от укрытия к укрытию, ведет бой, не позволяя наступающим приблизиться к перевалу. Потом полковнику уже было некогда следить за своим помощником, так как противник наседал со всех сторон, и он на время забыл про бойца.

Разрыв гранаты и боль в ноге, отвлекла его от боя. Пока делал перевязку и приходил в себя от шока и боли, лежа за скалой, не видел, что творится вокруг.

Когда солдат подскочил к нему и хотел помочь, полковник не дал ему этого сделать, приказав продолжать бой. Боец, вытащив из своего вещевого мешка ручные гранаты, стал метать их, как камни вниз, не прицеливаясь.

В какой-то момент, после очередного броска гранаты, он не опустился, а на мгновение замер, наверно, хотел посмотреть, где противник. Этого оказалось достаточно для вражеской пули. Он схватился за грудь и молча стал опускаться на колени.

Из-под его пальцев фонтанчиком брызгала алая кровь. Задрав голову, солдат в последний раз взглянул на ярко-голубое небо, где черный дым от разрыва брошенной им гранаты, наискосок прочертил эту голубизну.

Боец повернул голову в сторону полковника, губы его шевелились, но слов не было слышно. Полковник, забыв про свою раненную ногу, бросился к солдату, приподнял его голову и приблизил ухо к самым губам, стараясь расслышать, о чем тот хочет сказать, но боец уже замолчал, только стекленеющие его глаза продолжали смотреть на Карабахское голубое небо.

Кровь из его раны, просачиваясь сквозь пальцы его руки, судорожно сжимающей грудь, каплями стекала на камни и тут же застывала как лава, извергающаяся из жерла вулкана. Другая рука, безжизненно откинулась в сторону, накрыла колючий кустик, но боли солдат уже не чувствовал, в его глазах застыли слезы.

Полковник смотрел на солдата, и грудь его разрывалась от жалости и горя. Ему показалось, что этот молодой боец плакал, не успев пожить на этой сказочной красоты земле, называемой – Карабах.

Он бережно опустил голову солдата на камни, схватил автомат и, встав в полный рост, стал полосовать смертельным огнем ненавистных дашнаков, ползущих наверх, потом бросился на землю, сделав перекат и заняв позицию, продолжал бой. Он действовал так, как его учили командиры в СВУ, очередь – кувырок, снова очередь и так продолжалось до того момента, пока слух не резанула тишина.

Все было кончено.

Пороховой едкий дым пропитал все вокруг и не позволял вдохнуть полной грудью. Несмотря на прохладу, полковник был весь мокрый, как после проливного дождя. Лицо и руки были перепачканы землей и пах он гарью. Колени его дрожали от напряжения.

Шатаясь из стороны в сторону от усталости и опираясь на автомат, он пошел туда, где оставил утром группу Азая.

Пастбища, вплотную примыкающие к подножью Сары-Баба-дага, куда пастухи сгоняли овец и скот в летнее время, еще кое-где были покрыты голубым снегом, сверкающим, как северное сияние.

Он обогнул скалу и увидел Азая.

Тот сидел, на снегу, обхватив голову руками. Прямо на снегу тут же сидели и его солдаты. Подойдя ближе, полковник увидел уложенных рядышком пятерых бойцов, лица их были накрыты бушлатами. Он молча присел рядом с командиром группы.

Зачерпнув снег, он стал смывать грязь со своих рук. Он тер ладони с такой злостью, раздирал кожу в кровь, будто хотел содрать ее. Грязные комья снега отшвыривал в сторону, брал новый ком, и снова тер, пока не успокоился. Затем, вытер руки об бушлат и достал сигарету.

Молча прикурил. Сделал несколько глубоких затяжек.

– Надо пойти и принести еще одного нашего брата, он лежит за увалом, – шепотом сказал полковник, ни к кому не обращаясь.

Услышав приказ, двое солдат молча, поднялись и пошли туда, куда он им указал.

– Азай надо ребят похоронить, так что ты тут командуй, прошу тебя.

Услышав свое имя, тот вздрогнул, но смолчал. Подошли Босс и Тябрик, будто чувствовали, что сейчас его нельзя оставлять одного, присели рядом.

Ночь опустилась на ущелье, окутала горы и затянула их траурной вуалью. Вспыхнули и замигали равнодушные звезды. Завыл в распадке шакал, отправляясь на охоту. На небо из-за горы выплыл остренький молодой месяц, удивившись широте мира, который открылся ему с высоты, застыл на месте, потеснив соседние звезды. Света он не прибавил, но украсил горный пейзаж. С высоты небосвода он стал наблюдать за траурной церемонией похорон.

Когда по левую руку осталась округлая вершина горы Сары-баба, отряд полковника, похоронив своих ребят, стал спускаться вниз к дороге, по которой шли нагруженные машины из дальних селений Лачинского района. Ландшафт несколько изменился. Отдельные вершины обрывались неожиданными пропастями, начались рваные скалистые ущелья. Лес в этом районе словно подвергся насильственной экзекуции, стоял криво и косо, заваленный буреломом, камнями, упавшими ветками, оброс зеленым мхом – в общем, какой-то темный и злой с виду.

Чаще завыли шакалы, которым вечно не везет, от чего они пребывают в дурном расположении духа.

Полковнику вдруг захотелось выть, как одинокому волку в лесу и пожаловаться молодому месяцу на свою тяжкую долю, он уже запрокинул голову, едва сдерживая рвущуюся наружу смертельную тоску, как услышал жалобный плач, откуда та из глубины ущелья. Ему показалось, что плачет ребенок, каким то тихим просящим голосом. Он рванулся всем корпусом вперед, но чьи то руки схватили его и прижали к земле. Он метался из стороны в сторону, пытаясь вырваться из этого плена. Вдруг очнулся и открыл глаза.

Над ним склонилось несколько врачей в белых халатах. Молоденькая медсестра плакала. Ее тихий голосок напоминал ему голосок «ангелочка.

– Все хорошо, брат, всхлипывая, говорила она, – просто я очень испугалась за вас. Вы так кричали, что все кругом сбежались. Вот и доктор. Все будет хорошо. Над полковником склонился врач в больших роговых очках.

– Что, дорогой, все воюем, да? – на чистом русском языке спросил он и, повернувшись к своим работникам, приказал:

– Немедленно в операционную, кажется пора уже! Он взял руку полковника за запястье и стал прощупывать пульс.

– Вот и хорошо. Наденька, сделайте успокоительный укол, этому «Аника – войну», – он так и сказал, «Аника», это имя резануло слух полковника, – ему надо как следует отдохнуть. Он хотел ответить « очкарику», но промолчал.

«Очкарик», похлопал его по плечу и хотел выйти из палаты, но его в дверях оттолкнула женщина вся в слезах, которая за руку держала маленькую дочку.

– Вы, кто такая? – доктор не мог сдержать своего гнева.

– Кто допустил сюда посторонних? – с возмущением обратился он к медперсоналу. Женщина, не обращая на него внимания, протолкнулась к каталке. Врач еще что-то хотел сказать, но его прервал такой знакомый и родной голос для полковника.

– Я не посторонняя здесь, – сквозь слезы выпалила женщина

– Я его жена, а эта – она указала на девочку с испуганными глазами, – моя и вот его дочь.

Врач снял свои громоздкие очки, достав носовой платок, стал протирать линзы.

– Так, вы хотите сказать, что знаете этого человека? – врач не мог подобрать слова.

– Да это полковник, мой муж, он начальник отдела оперативного планирования боевых действий в Генеральном штабе. Она взяла на руки дочку.

– Вот наш папа, он заболел и поэтому не приехал домой. Она, прижав к себе дочку, тихо плакала.

– А почему папа весь в проводах, он, что запутался в них, да? – родной голосок дочурки вернул полковника к жизни, теперь он точно знал, что все трудности позади и он будет жить ради этих милых сердцу людей.

Он хотел протянуть ей руку и дотронуться до своей любимой дочурки, но она была привязана. Почувствовав его желание, жена опустила девочку пониже, и он прикоснулся к родимой кровинке. Все в палате молчали, пораженные этой картиной.

Даже раненные солдаты сдерживали свои стоны, чтобы ненароком не нарушить тишину, воцарившуюся в палате.

Только маленькая девочка, своим миленьким голосочком, все допытывалась у плачущей матери, – почему ее папа не говорит с ней и почему чужие тети и дяди стоят вокруг него.

Через минуту, вошла та, которую звали «Наденька». Она откинула простыню, и сделала укол. Полковник почувствовал, как нега растекается по всему телу, он закрыл глаза и провалился в глубокий сон.

Глава четвертая
Мечты сбываются

Кто не был, то будет

Кто был – не забудет

(из песни суворовцев)

«Следующая станция – Переметный, стоянка три минуты», – зычный голос проводницы, эхом прошелся по вагону.

Спавший на верхней полке суворовец, мгновенно открыл глаза, взглянул в окно и тут же спрыгнул с полки. Соседи по купе засуетились, давая возможность ему найти свои армейские ботинки, еще с вечера, начищенные и спрятанные под полку, вытащить небольшую походную сумочку, где, как можно было догадаться, находились скромные пожитки.

За последние сутки суворовец не проронил ни одного слова, и если к нему обращались, с какими-то пустяковыми вопросами, он или отмалчивался или отвечал невпопад. Разговоры пассажиров его не трогали.

Он постоянно смотрел в окно, где простирались бесконечные казахстанские степи. Снег, как покрывало, укутывал целину. Метель, спутница этих краев, своей метлой разносила снежные крупинки, заметая и засыпая небольшие курганчики, ямки, следы от саней, стараясь не пропустить ничего, создавая при этом иллюзию живого колыхания степи.

Видно было, что суворовец из этих мест, и что они ему напоминают, что-то далекое и родное. Глаза его при этом наполнялись слезами, и он незаметно для других, вытирал их ладошкой.

Под любопытные взгляды попутчиков, юноша быстро зашнуровал ботинки, надел черный китель, с золотистыми погонами, на которых красовались буквы Свердловское СВУ. Привычно, без суеты, застегнул шинель, проведя двумя большими пальцами рук под ремнем, разгладил невидимые складки.

Черная форма суворовца, ладно подогнанная, сидела на нем как литая. По глазам пассажиров было видно, что они любуются им. Сам суворовец, искоса поглядывал на них, гордился своей формой. Ему хотелось крикнуть, «видите какой я, – кадет Свердловский». Он надел шапку, такого же черного цвета, с красными галунами на макушке, взял свой портфель и оглядев всех своими черными, как спелые вишни глазами, сказал :

– Простите, если что не так, до свидания, счастливого вам пути, – и пошел к выходу, не дожидаясь ответа.

Поезд сбавил ход, тяжело заскрипели тормоза. В окне замелькали дома с низко посаженными окнами и обнесенные красивыми, резными палисадниками, Мелькали телеграфные столбы, с заснеженными проводами, на которых красногрудые снегири вели непринужденную птичью беседу.

Проводница, еще раз прокричав в вагоне название станции, вышла в тамбур и открыла дверь. Суворовец с минуту постоял и не дожидаясь полной остановки поезда, спрыгнул с подножки. Пробежал по инерции пару метров, остановился и вдохнул полной грудью утренний морозный воздух. Дневной свет, отражаясь от снега, на доли секунды, ослепил его. Глубоко дыша, он чувствовал, как мороз обжигает легкие, как тело окутывает студеный воздух. Он дышал, часто открывая рот, как после долгого бега, пытаясь насладиться, спасительным кислородом. Глаза предательски заслезились. Наконец-то он дома…

Поезд, издав пронзительный свист, медленно тронулся, набирая скорость.

Мимо побежали вагоны, унося пассажиров к тем, кто их ждет, а на перроне стоял суворовец и рукавом шинели утирал слезы.

Это были слезы радости, гордости и одновременно и счастья. В голове проносилось только одно слово: – Дома, я дома.

– Сколько же прошло времени с тех пор, как он уехал с этого перрона – подумал он. Один год, всего 365 дней, а кажется, что прошла целая вечность.

В эти ранние часы на вокзале никого не было. Только станционный дежурный, который выходил встречать поезд, все махал своим желтым флажком, будто молодая красавица, желающая своему добру молодцу, счастливого пути, он смотрел в след уходящему состава.

– Где же мои закадычные друзья, интересно, чем занимаются? – подумал суворовец, и не найдя ответа на свой вопрос, подхватил портфель и направился к вокзалу.

Снег скрипел под ногами. На душе было весело, радостно.

Когда до вокзала оставалось метров 25-30, из-за привокзальной водонапорной башни вышли трое молодых сельских ребят, о чем-то споря.

Суворовец замер, комок подкатил к горлу, глаза заслезились. Навстречу ему шагала его родная троица.

«Твердый» – худой, как жердь. В тонком осеннем пальтишке, с поднятым воротником и бессменной кроличьей шапке.

«Муха» – пижон, в модном демисезонном полупальто, с красивым мохеровым шарфом на шее. «Орел» был одет, как всегда, в отцовский полушубок, в лохматой кроличьей шапке. Троица, о чем-то спорила и жестикулировала руками. Подойдя, шагов на пять к суворовцу парни остановились, и стали внимательно разглядывать незнакомца. Черная шапка со звездой, такая же черная шинель, с алыми погонами, на которых блестели три буквы СВУ, кожаный ремень, со сверкающей пряжкой, начищенные до блеска ботинки, напоминали им картину из учебника «Родная речь» – «Прибыл на побывку».

В стоящей картине было, что-то живое, реальное – глаза большие, черные как агаты. Статуя в черном одеянии улыбалась.

«Что хлопцы, прищурились – не узнаете? – картавя на букве «р» – спросил незнакомец.

– Да это же «Цыган» – завопил «Твердый» – не решаясь двинуться с места.

– Ты у нас самый сообразительный, «Муха», скажи, что ни будь по этому поводу – скосил глаза на него «Орел».

– Я так думаю, – «Муха» многозначительно стал сочинять по ходу, – если это не памятник, то он явно напоминает нашего «Цыгана», а если это не «Цыган», то моя фамилия не Мухин.

Постояв еще мгновенье , троица кинулась на суворовца, подмяла его, и клубок тел покатился по перрону. Тиская друг друга, швыряясь снегом, друзья дурачились. Со стороны могло показаться, что местная «шпана» устроила разборку с незнакомцем. Однако было только непонятно, вместо ругани и брани, доносился радостный ребячий смех.

Друзья встретились, они снова были вместе. Детство вернулось. Подхватив друга под руки, смеясь и толкаясь, друзья пошли по деревне.

«Твердый», от радости и переполняющих его чувств, своим звонким, соловьиным голосом затянул:

– Где мои семнадцать лет? – на Большой Каретной,

– А где мой черный пистолет? – выкрикнул он, подражая Высоцкому. Все хором, подхватили любимую песню – На Большой Каретной. Горланя песню они шли по родной деревне, не обращая внимания на окружающих. Встречные жители невольно здоровались с ними, пройдя, оборачивались, недоумевая увиденным, шли дальше, не решаясь спросить, кого это друзья ведут, в такой красивой форме. С Коммунистической улицы свернули на улицу Автомобилистов, по правую сторону остался детсад, который когда-то был школой, куда друзья ходили в первый класс, пока не построили новую школу.

Вот и родной дом, где прошло детство, юность «Цыгана», где жил вместе со своими братьями, сестрой и родителями. Суворовец невольно замедлил шаги, друзья притихли. Что-то тревожное кольнуло сердце. Волнение усиливалось, при виде занесенной снегом тропинки ведущей к дому. Отсутствие дыма из трубы, занавешенные окна усилили боль в груди. Когда подошли к воротам, увидели замок. Дом давно пустовал.

– А где мои ? – невольно вырвалось из груди у «Цыгана».

– Мы думали, ты знаешь – «Твердый» отвернулся в сторону, пряча неловкость, другие молчали. Тишину нарушил «Орел»:

– Батя твой переехал в Подстепное. Там говорят, и женился, сестра с младшими братьями те еще летом уехали, говорят на Родину в Азербайджан, ну а брата твоего старшего, того никто не видел аж с прошлого года.

Тоска по близким и родным, терзающая его в последнее время, тяжелой ношей навалилась на суворовца.

– Значит, поэтому не было писем. Вот оно значит как, была семья, дом, в раз никого не стало, – пронеслось в голове у него. Правду люди говорят, «без отца полусирота, без матери – круглый». Разлетелись «кукушата», кто куда. А не писали, выходит не хотели расстраивать. Как же так, куда теперь? – терзался «Цыган».

– Ладно, «Цыган», – голос «Орла» вывел его из оцепенения, – чего стоять на морозе. Пошли к нам, отдохнешь с дороги, ведь праздник на носу – все-таки Новый год. Дома мать пирогов напекла, наливка есть, отметим твоей приезд.

Дом Орловых был всего в нескольких сот метрах отсюда.

Тяжело было на душе. Ноги стали чугунными и не хотели идти. Последние метры к дому Орловых, друзьям пришлось, почти волоком вести своего друга. Тетя Лида, мать Володьки, такая же бойкая и шустрая, как и год назад, быстро собирала на стол, успевая при этом и задавать вопросы и пересказывать деревенские новости. Тепло было у Орловых дома, уютно.

Сердце оттаивает, а душа болит, ноет, не давая вздохнуть. Тоска и грусть одолевают. С улицы ввалился отец «Орла», дядя Миша. Михаил Васильевич. Именно не вошел, а ввалился, как всегда шумно, топая и кряхтя с мороза. Похлопывая себя руками по бокам, стряхивая прилипшие снежные крупинки. Отец «Орла» был мужчина огромного роста, с пышными усами, крупными чертами лица. Зайдя в комнату, он взял крылышко гуся, что заменяло веник в каждой хате, стал стряхивать снег валенок. Смахнул налипший иней с ресниц, и отрывать сосульки с усов.

– Это кто же к нам пожаловал – а, мать?– спросил дядя Миша, и, как обычно, не стал ждать ни от кого ответа.

– А я гляжу, в сенях шинель висит. На военную шинель не похожа, а погоны кажись настоящие, что-то, я таковых и не видывал, а мать?– раздеваясь, выпалил он, пройдя в хату, остановился, рассматривая незнакомца.

Его усердное желание, что-то вспомнить отразилось на его лице. Морщинки собрались в густой пучок на лбу, глаза прищурились, но, почувствовав бесполезность своей затеи, обратился к сыну.

– Володька, дружок– то твой из чьих будет, а?– дядя Миша щурил глаза и еще внимательнее рассматривал военного, как пришельца с другой планеты.

Гость сидел напротив окна и дневной свет не позволял хорошо рассмотреть его лицо.

– Не уж то не признали, дядя Миша – это же я, Алик – «Цыган» Ивана шофера с автобазы, сынок, мы же с детства с Вовкой, – он не успел договорить, как отец «Орла» подошел к нему, взяв за плечи, прижал к своей могучей груди. Трижды, по старому деревенскому обычаю, расцеловал его, а потом оттолкнул от себя.

– Вот это дела, – дядя Миша присел на край табуретки.

– Значит, добился все-таки своего, «цыганенок» – поступил в военное училище. И в какое же?

– В Суворовское училище, дядя Миша.

– Это что же за училище такое, не уж то Александра Васильевича Суворова?

– Да, дядя Миша, его именем называются эти училища.

– А вот меня, как Фрунзе – Михаил Васильевичем кличут, что такого нет училища?

– Как нет, вашим именем целая военная академия в Москве названа, -так что надеюсь и там придется нам поучиться, «Цыган» сыграл на самолюбии дядя Мише.

– А я гляжу, лампасы, что ли у тебя на штанах. Так что же все вы потом генералами будете – так что ли? – он усмехался в свои густые пшеничные усы. «Цыган» замялся, но шутливый тон отца «Орла», придал ему смелости, и он выпалил:

– И будем обязательно, только не сразу.

– Так вам генеральских штанов не хватит, если все генералами будете, – засмеялся дядя Миша.

– Где же вы столько штанов нашьете, а? Все дружно рассмеялись, подтрунивая над другом.

–Ты уж, сынок не обижайся на старика, это я так по-свойски тебе говорю, как родному. Чертовски рад за тебя.

– Молодец, хвалю. Я думаю не зря ты молоко матери пил, царство ей Небесное. Хорошая была у тебя мать, наша деревенская, работящая и веселая, – он перекрестился, повернувшись к образам на стене.

Комок предательски, который уже раз за утро, подкатил к горлу «Цыгана». Трое суток ехал, целый год мечтал он, как вот так его отец обнимет, прижмет к своей груди и скажет именно такие простые, человеческие слова.

Отца нет, сестры нет, братьев тоже, отец с новой женой. Обидно.

– А что это ты, мать, хлопцам, в честь праздничка не нальешь? – стараясь скрыть наступившую неловкость, обратился дядя Миша к тете Лиде, не дожидаясь ее ответа, полез в шкафчик, достал свою знаменитую наливку. Наливка дяди Миши славилась на всю округу. Кто хоть раз пробовал ее, тот навсегда становился поклонником его продукции. Рецепт этой наливки, как-то по большому секрету, не раскрываю сути, он рассказывал ребятам. Рецепт оставил ему еще его прадед, когда они жили в Поволжье, где в саду их было много вишневых деревьев. С тех пор, из поколения в поколение они передавали его по наследству. Ребята всегда шутили над другом, что, когда очередь дойдет до него, то он станет единственным производителем наливки и они разбогатеют.

Тетя Лида тем временем, поставила на стол тарелки и маленькие рюмочки для наливки. Принесла деревенской закуски. На столе появились моченые яблоки, огурцы, капуста. Нарезала и поставила на стол тарелку с салом. Потом сняла с плиты кастрюлю наваристых щей, достала и нарезала хлеб.

– Давайте ребята выпьем за «Цыгана», вот ты черт, – поперхнулся дядя Миша, – за Алика нашего, – разливая наливку по стопкам, предложил отец «Орла».

– Сынок, пусть удача сопутствует тебе, пусть беды и невзгоды обойдут тебя стороной, будь достоин чести мундира, – выпалил он, и одним большим глотком опустошил свою рюмку.

Все дружно выпили, и набросились на угощения. Дядя Миша, разлил еще наливки, не обращаясь ни к кому, как бы завершая начатую мысль, предложил следующий тост.

– Держись сынок, крепись, ты теперь суворовец – торопливо произнес он и выпил.

Чтобы не обидеть хозяев, «Цыган» поел немного борща, хотя не чувствовал вкуса пищи, выпил чаю, и как не уговаривали друзья и родители Орлова, вечером сел на проходящий поезд, и уехал.

Степная казахстанская метель была последней, которая видела его рыдающим от обиды, от горькой участи судьбы.

Неспокойный сон прервался так же внезапно, как и наступил. А, может, это был не сон, а только боль пережитого. Полковник, открыл глаза, пытаясь понять, где он и, что с ним произошло. Он лежал на жесткой то ли кровати, то ли тележке, накрытый белой простыней, утыканный многочисленными проводами. В комнате пахло лекарствами. Слева, над головой висела колба, с какой-то жидкостью. Дышать было тяжело, оттого, что воздух казался спертым, отдавал гноем и потом. Голова его была стянута тугими бинтами, казалось, чем-то скована. Медленно стал припоминать, как их привезли ночью в госпиталь. Дежурный врач, принимая раненых, тут же отдавал распоряжения медицинским сестрам, кого и в какое отделение отправить. Это полковник четко слышал. А потом высокий худощавый военврач, все пытал медсестру, доставившую их в Баку, как фамилия этого полковника и откуда он, из какой части. Он требовал документы, подтверждающие звание раненого офицера.

«Ангелочек» заливаясь слезами, говорила, что не знает про него ничего, а только его кличку «Сорвиголова», так называли полковника те бойцы, что передали его на станции Горадиз. Она пыталась убедить военврача, что их экипаж вертолета, прилетевший из Баку в Бейлаган за ранеными, бородатые солдаты под автоматом, заставили взлететь и в районе станции Городиз передали им двух раненых. Одного они называли или полковником, или кличкой «Сорвиголова» вот и все. Всю дорогу он был без сознания, а его спутник, кажется, его водитель, того оставили в Алятах, когда там приземлились и переложили часть раненых в госпиталь.

Он вспомнил, как очередной раз, когда очнулся и попросил пить, ему поднес стакан мужчина с бородой, который сказал, что его сын Намик тоже в палате. Кажется, у него перебит позвоночник.

Остальных соседей он не знал, они тогда еще спали. Намик, худенький мальчишка, лет восемнадцати, с перебитым позвоночником, стонал во сне, скрепя зубами от боли. Справа от него солдат, переведенный из реанимации, с которым еще не успели познакомиться, после операции отходил от наркоза, дышал тяжело и хрипло. Он хотел повернуть голову и посмотреть влево, но боль затуманила сознание. Он стал медленно погружаться в небытие.

Глава пятая
Шуша – не судимы будем

Судить легче,

чем самому делать

или воевать.

(генерал Омар Бредли, США)

Утренний солнечный зайчик, ворвавшись в реанимационную палату, запрыгал по стенке, потом прошелся по потолку и стал скакать по подушкам больничных коек. Иногда он останавливался и внимательно всматривался в лица раненых бойцов. Тихонько опускался на постели, маленькими шашками подходил к ним и аккуратно поглаживал бледные лица лежащих в реанимации солдат, как бы успокаивая их и желая скорейшего выздоровления. Вот он остановился над раненом, с обвязанной головой, у которого подергивалась левая щека. Тот был бледнее всех тех, кто лежал с ним в одной палате. На его впалых щеках, через густую щетину просматривалась кожа с нездоровой желтизной.

Зайчик подскочил к нему и нежно прикоснулся к впалым щекам, стараясь не нарушить покой раненого. Неосторожно скользнул и попал на глаза бойца. Человек дернул головой и проснулся. Полковник, улыбнулся. Появление в реанимационном отделении утреннего зайчика, впервые за последние дни, внесло некоторую радость в его жизнь.

– Ну что, брат соскучился тут один, да? Бегаешь, шалишь и мешаешь бойцам спать и набираться сил.

Зайчик на мгновение остановился, прислушиваясь к словам полковника, а потом отскочил куда-то в сторону и скрылся.

Голова после операции побаливала, но боль была терпима. Плечо левой руки стянутое тугой повязкой, зудело.

Очень хотелось пить, но рядом никого не было, а звать кого-то ему не хотелось. Полковник стал изучать провода, отходящие от его тела к каким-то приборам, в которых он ничего не смыслил. Увидел большую банку с прозрачной трубкой, отпускающую по каплям живительный эликсир. Это, наверно, глюкоза, подумал он и только тут вспомнил, как давно не ел настоящего хлеба. Чувство голода проснулось в нем. Рот наполнился слюной. Домашний горячий лаваш с бараньим сыром и сладкий чай, вот и все, что ему сейчас хотелось.

Вспомнился дом, дети, жена.

– Ну что ж, все подвластно времени и везение не может быть бесконечным, как не может быть жизнь бесконечной в этом мире, – вспомнив, где и что с ним произошло, полковник закрыл глаза и попытался успокоиться.

В последнее время эта фраза, очень часто приходила ему в голову.

Он каждый день видел во сне своих, далеких друзей, с которыми прошел первые годы ада Карабаха. При встречах, старался не спрашивать про других, смущенно похлопывая друг друга по плечу.

А мысли – ну как ты выжил, кого ты видел, где остальные, – как настырные шмели в жаркую летнюю погоду, так и лезли, жужжали в голове.

Смех, радость от встречи и жуткая мучительная боль, пронзающая до костей, опутывающая крепкой паутиной всю душу, страх, как бы не спросить о других, чтобы в ответ не услышать, что их уже нет с нами.

– Ну, как ты, «старина», поживаешь?

– Как дома? Дети еще не забыли, как зовут их отца?

Снова расставания, и одно пожелание, как тогда в горящей крепости Шуши, перед последним броском: « Мужики, постарайтесь выжить – прошу вас, мужики, я всех вас хочу видеть живыми». Но, не ко всем судьба была благосклонна.

Как иногда хочется заглянуть к Нему, ВСЕВЫШНЕМУ, кто предсказал всем «Судьбу», кто «Послание» послал мусульманам, где указал, что «только в раю каждый найдет успокоение». Да спросить бы ВСЕВЫШНЕГО АЛЛАХА, когда нам выйдет срок, и много ли нам осталось, чтобы успеть довести задуманное до конца.

Может быть, Володя Высоцкий знал, когда хрипел свою песню: – «Только к богу в рай, не бывает опоздания».

– Живой пока, – подумал полковник, – значит не время нам еще туда, на покой, рано нам, остались еще наши дела на этой грешной земле. Сквозь дремоту ему послышался голос преподавателя тактики полковника Ляхова, из академии Бронетанковых Войск, где он учился в Москве:

– «В любой обстановке способный командир должен проявить себя настолько, чтоб заслужить всеобщее уважение, а для этого, надо только всегда оставаться самим собой и верить. Верить в свою судьбу, в стойкость и мужество своих солдат».

«Настолько» – интересно сказано, а как узнать, где конец, и где начало границы. Судьбе было угодно дать преодолеть все трудности боев, ухабы и шероховатости поднять на высоту власти и бросить в глубокое ущелье человеческой ненависти. Жизнь многому научила его.

Со временем он стал прекрасно понимать, что только его разум – настоящее его оружие, которое не дает сломаться. Еще он понял, что оно становится только тогда оружием, когда познаешь своего врага, которого должен одолеть.

Ведь и жизнь, собственно, не что иное, как умение распознать врага и победить его, уничтожить и восторжествовать над ним.

Однако люди гибнут чаще всего не от слабости, не от недостатка сил, а из-за чрезмерной доверчивости.

Вот и он всегда верил людям, так же искренне, как и относился к ним, но сейчас, когда он лежал на больничной кровати, у него было много времени, чтобы еще раз все вспомнить, что с ним произошло за последние два года войны. Его израненная душа не могла успокоиться, набраться сил, а память, как самый безжалостный фильтр, словно рентгеном стала просвечивать забытые страницы пережитого прошлого.

Безжалостно наружу стали выступать факты, о которых предпочитают умалчивать члены правительства, которых раньше называли «Слугами народа». Со временем, конечно, история всех этих, так называемых «слуг народа» расставит на свои места, и воздаст им по «заслугам».

Одних она будет беречь в народной памяти, других оставит догнивать в «отходах прошлого», о которых нежелательно вспоминать.

Но вся беда в том, что часто – даже очень часто – судьбы многих тысяч людей зависят от неугодных персон, облаченных, доверием партии и правительства.

Персоны сначала были все коммунистами и служили одной партии и одному правительству. Потом наступили смутные времена, и каждый решил создать свою партию, и служить только ее идеям, одного они только не поняли, сколько же тогда должно быть правительств? Начали решать и постановили – « у каждой партии – должно быть свое правительство» и никто не вспомнил про простых людей. Считая людей просто черной массой – что подадут то и примут. Они решили – они сделали.

Пришла идея – «Народный фронт» с лозунгами «За свободу и независимость», «За демократию». Все казалось просто и понятно. Однако в жизни не все так как хотелось бы. Вокруг каждой идеи – будь она плохой или хорошей всегда крутится толпа бездельников. Потом к этой хорошей идее примазываются всякие жулики и политические аферисты, заинтересованные уже не в идеях партии, а лишь в том, чтобы нахапать, как можно больше при жизни и еще оставить детям своим кое-что. Проходимцы, воры и жулики, тунеядцы, наркоманы, бездельники и спекулянты, бездарные преподаватели, тупые политики как шакалы, почуявшие «лакомый кусок», вдруг стали проводниками идей Народного фронта. Всем им захотелось сразу свободы и независимости. Процесс как говорится – пошел.

– Крикуны – стали главами исполнительной власти в районах.

– Наркоманы – директорами хлопковых заводов.

– Воры и грабители – директорами банков.

– Учитель математики – Министром обороны страны. При этих «дельцах», – слесари стали командовать боевыми бригадами.

– Директор шерстяной фабрики – боевым корпусом.

– Контрабандисты встали у руля таможенных комитетов.

Все дружно стали «править» страной, смоля папиросами, отпуская бороду и разъезжая по Баку на дорогих иномарках.

Страна покатилась в пропасть. Карабах запылал огнем. Простой народ на собственной земле превращался в изгоев, и не было тех, кто бы мог и хотел бы их защитить от врага.

Естественно, что история зарождения армии будет писаться после войны и только со дня наших побед. Однако это будет предательством по отношению к тем, кто сложил головы, но не бросил оружие под Малыбяйли, и Дашалты, в Ходжалах. К тем, кто погибли в Шуше и Лачине, Кубатлах и Агдаме, под Садараком и Физули, под Тет-Тером, в Кельбаджаре и Геранбое, в Тоузе и Гедабеке, кто замерзал в горах Мурова, кто отступал с последним патроном в магазине автомата, и берег этот патрон для себя.

Легче всего вырвать мрачные страницы из летописи поражений. Но мы, очевидцы тех событий не имеем морального права, скрывать ошибки, сваливая вину, на отдельных лиц.

Честь и слава всем, кто тогда, отступал с надеждой, что все временно и придет тот час, когда они снова вернуться в свои покинутые родные края.

Все люди живут тем, что ждут какие-то перемен, перелома в жизни, чудо. И ради этого могут вытерпеть все: голод и бедность, холод, унижение, несправедливость, но только не позор

Перед глазами полковника закрутилась картина ада, отступления из Шуши: – многокилометровые колонны вооруженных людей. Машины, нагруженные имуществом, нажитыми годами, вперемешку со скотиной. В санитарных машинах, на телегах и на тракторных прицепах стонут раненые. Маленькие ослики тянут огромные повозки с домашним скарбом. Тонконогие Карабахские скакуны, когда-то принесшие славу Азербайджану на мировых скачках, еле плетутся, навьюченные, чем попало.

Беженцы на плечах тащат узлы, на спинах у женщин привязаны малолетние дети.

Гусеничные тягачи тянут разбитые пушки, ревут танки. Вдоль единственной дороги ведущей из Шуши в Лачин, десятки перевернутых прицепов, с разбросанными домашними вещами, вздутые тела скотины, рой зеленых мух над ними.

Крики женщин, зовущих своих детей, рев обессиленных животных, стоны раненых, просящих глоток воды, сливаются в сплошной гул.

Кругом только слезы. Слезы на глазах у детей, стариков, женщин.

К бредущему потоку из Шуши по пути присоединяются жители с горных сел. Количество униженных и оскорбленных по мере продвижения растет, глаза людей горят ненавистью.

Обессиленные женщины несут своих малышей, помогают передвигаться престарелым родителям. Не смолкают стоны мужиков, не находящих ответ на вопросы: – Почему так случилось. Почему горит земля, рыдают горы Карабаха. Не находя ответа они только крепче прижимают к себе хрупкие тела ребятишек. По лесам и виноградникам, по горам и бездорожью идут беженцы, солдаты, народ, охваченный страхом и ненавистью. Стонет земля, омытая кровью их предков: Панах-хана, Ибрагим–хан. Плачут тысячелетние горы, воспетые красоты Карабаха в стихах Натаван, Вагифа, в песнях Бюльбюля и в музыке Узеири Гаджибековым.

Горы плачут и просят защитить эти святые места, но нет, ни сил, ни желания, у тех, кто спасается бегством.

Оставшиеся смельчаки, голодные и раздетые выполняют свой долг, дерутся и погибают. Кромешный ад.

С военными картами в то время было плохо, не то, что там плохо, их не было вообще, не было радиостанций. Порой никто не мог определить, где находится. Часто получалось так, что отступающие войска, оказываясь в тылу своих же войск, не знали об этом, продолжая углубляться все дальше и дальше.

Не хватало боеприпасов, горючего, хотя на складах было всего в избытке. Их просто не подвозили войскам.

Связь с Баку и районами работала отвратительно. Рации отсутствовали и иногда обороняющие селения добровольцы открывали огонь по своим же отступающим людям и оставленным населенным пунктам, думая, что они заняты противником. В этой неопределенности, часто возникала паника, и бойцы бросали оружие и технику, бежали с поля боя.

Из Баку на передовую отправляли новые и новые батальоны, сформированные прямо в военкоматах и на полигонах. Они прибывали на позиции без оружия, порой в гражданской одежде, а тем, кому было выдано оружие, не имели боеприпасы к нему.

Не все офицеры, призванные из запаса, умели обращаться с боевыми гранатами. Об этом становилось известно потом, уже на фронте, когда после первого боя, в Косаларах, поле было усеяно неразорвавшимися гранатами. Солдаты не знали, что перед броском надо просто вырывать чеку у гранаты.

Кто был виноват в этом? Офицеры – запасники?

Конечно же, нет. Что они могли сказать в свое оправдание. Они в один голос твердили, что на сборах их никто не учил бросать гранаты. На полигонах, ради экономии, бросали деревянные или что придется, а боевые гранаты многие не видели даже в глаза.

Такое пополнение из запаса, или как они сами себя называли « добровольцы», без всякого представления о войне, при первом же удобном случаи бросали оружие и разбегались. Конечно, можно было сетовать на то, что 90% призывников в армии СССР из Азербайджана служили в вспомогательных войсках, где солдаты строили дома, полигоны, заготавливали на зиму овощи, убирали урожаи. Но ведь и родители сами, всеми правдами и неправдами, старались пристроить своих сыновей в «теплые» местечки.

Теперь перед угрозой врага народ Азербайджана пожинал плоды тех беспечных времен.

Рядовые солдаты на фронте не знали, кому подчиняться. В штабах батальонов районной самообороны царила неразбериха – люди с недоверием относились друг к другу. В каждом новом человеке искали «армянского лазутчика».

Дезертиры и трусы называли себя окруженцами – чтобы уйти от ответственности. Негодяи и подлецы были особенно опасными, когда, спасая свою жизнь, распространяли слухи,

сплетни, сеяли панику – были просто сволочами и приспособленцами.

После трагических событий в Дашалты и страшной резни мирных жителей Ходжалы в 1992 года, когда погибли многие отважные сыны Азербайджана, «демократы» – отправили в отставку президента Муталибова, обвинив его во всех грехах. Наступил кризис во власти, в правительстве страны.

В Министерстве обороны царила удушливая атмосфера, при которой клевета, дискредитация, нашептывание, подслушивание и доносы стали средством устранения честных людей, которых объявляли «врагами народа».

В воинских частях шныряли алчные своры следователей, особистов, прокуроров выискивающих очередные жертвы из числа кадровых офицеров, кто не хотел, да и не умел льстить, врать, кто честно отстаивал свои взгляды, кто не стеснялся говорить правду о положении дел на фронте, и в формируемых новых частях.

Неудачи в войне неизбежны, но их нельзя оправдать, если они возникают по вине бездарных людей, которым доверена судьба страны, народа.

Преступно писать и говорить только об успехах, скрывая жесточайшую правду начального периода войны. Люди должны знать о трагических просчетах политиков и генералов.

Шел 1992 год.

Брошенные на произвол судьбы, разрозненные отряды дрались в окружении, погибали, но верили, что не зря. Израсходовав последнюю гранату, последний патрон автомата, пробивались к своим, в надежде вернуться обратно.

Плакали горы, стонала земля предков – войска на фронте отступали.

Сейчас можно задать только один вопрос, почему так случилось? Почему?

Вырвавшись из окружения, «добровольцы» тут же попадали в руки особистам, которых интересовал только один вопрос:

– Почему ты выжил, как ты вырвался из «котла»? Может, тебя армяне сами выпустили из плена, но уже с заданием? Будешь отвечать по всей строгости закона военного времени, – орали полоумные следователи и прокуроры.

Методы Сталинских НКВД – шников оставались неизменными.

– Если ты остался живой – значит ты предатель, – твердили судьи, вынося приговоры и отправляя героев в лагеря и тюрьмы.

Где справедливость? Хотелось плюнуть им в лицо и закричать: – Мало вам, что армяне столько народу перебили, так теперь вы тех, кто недобит, под свой трибунал подводите?

Время было: сегодня жив, а завтра тебя уже нет.

Командиры воюющих бригад и батальонов, при встречах задавали друг другу один и тот же вопрос:

– Что эта за война такая, если человек воюет за Родину и остается живой, чтобы сражаться дальше, то его свои же норовят прикончить или засадить за решетку, как врага народа, лет на пятнадцать?

Ну, как тут воевать, если в душе покоя нет? Если все время оглядываешься назад и боишься, чтоб тебя не обвинили в предательстве или не повесили на тебя ярлык «враг народа»?

Сидящим в Баку прокурорам не было интересно, были ли на фронте хорошо обученные войска, укомплектованные, было ли у них оружие лучше, чем у противника – нет, это их не интересовало. Им было все равно, лишь бы был объект – а виновным они его сделают, чтобы показать власти, как они преданы системе.

Полковнику, после бесчисленных допросов и унижений в следственных отделах прокуратуры, при встречах с командирами воюющих частей, хотелось сказать, «что война это не только бои и сражения, но и умение ее выиграть, и если ты проиграл, даже если твоей вины абсолютно нет, ты все равно виновен. Те, кто наделен властью, может обвинить тебя в чем угодно, ибо ты побежденный, а к побежденным все относятся с презрением. Так что остается только одно – погибнуть за Родину, за землю и народ, но только с оружием в руках, а иначе и после смерти могут обвинить в предательстве».

В 1992 году для патриотов это был самый простой выход из создавшейся в то время атмосферы в Министерстве обороны и в стране в целом.

Офицеры понимали это, и при встрече они посмеивались и подшучивали друг над другом:

– Брат ты еще живой и на свободе, ну тебе тогда повезло, брат.

После боев, созванивались, искали подходящие слова одобрения и поддержки. Понимая простую истину, что самая прочная и тесная дружба – эта дружба основанная на общих интересах, общих желаниях и верности. – воевать ради собственного будущего, тесно связанного с будущим твоего друга. Еще они понимали – что верность, не испытанная при неудачах – еще не есть верность.

Война продолжалась, стонала земля, горели города и села, народ на своей земле становился беженцем, а Баку жил своей обычной жизнью. В городе рестораны работали без выходных, игрались свадьбы. Власть делили между собой самозванцы, которым не было дела до горя простого народа. Все вертелось, крутилось, а новые «царьки» заполняли тюрьмы своими вчерашними дружками. Первым делом, придя к власти, «царьки» набирали себе «слуг» из тех, кто ранее служил другому «господину» до них, ибо самым послушным «слугой» становятся самый преданный слуга его предшественника. Не минула эта участь и Народный фронт, вознесший на олимп своего президента Эльчибея. А рядом первыми оказались те, кто восхвалял хвалу Муталибову, сброшенному этими же «холуями» с престола.

Президент Эльчибей, понимал, что эти «слуги» легче предают своих бывших хозяев, которые щедрее других одаривали их милостями, почестями, материальными благами. Эти люди привыкли к подаяниям, и рады получать их от любого. Так в Министерстве Обороны появились лжецы, хапуги, бездари и ворюги, готовые на все лишь бы быть ближе «царьку» .

Начальником управления кадров МО был назначен старший лейтенант полиции, или просто «гаишник», Министром обороны стал подполковник Таир Алиев, начальник районной полиции. Заместителем МО по вооружению назначили Баба Назарли – директора трамвайного парка. Замом по боевой подготовке МО – стал заведующий автомобильным гаражом в Лянькаране Алиакрам Гумбатов, командиром воюющего второго армейского корпуса – выдвинули директора шерстяной фабрики. При этих «вояках» нетрудно представить себе тех, кто командовал добровольческими отрядами в Карабахе.

Разносчик чая в чайхане – командовал батальоном, камнетес на кладбище – полком, а продавец запасных частей для автомобилей, именовал себя генералом и командовал, несколькими отрядами.

Армянские вандалы уже сожгли дотла Ходжалы, Малыбейли, Кушчулар. В Нагорном Карабахе не осталось ни одной деревни, где проживали бы азербайджанцы.

Села Агдамского, Джабраильского и Физулинских районов разрушались артиллерийскими снарядами, авиационными ударами, грабились армянскими варварами. Пожары в деревнях не угасали ни днем, ни ночью.

Баку жил своей «мирной» жизнью.

Строились дома торжеств, супермаркеты, открывались дискотеки и ночные бары, рестораны для любителей «острых» ощущений.

Каждый раз после оккупации очередного района, вокруг Карабаха, «царьки» занимались выискиванием предателей, чтобы всю ответственность свалить на них. Тюрьмы были переполнены солдатами и теми, кто не погиб, а выжил.

В этот период полковник ощущал себя виновным в том, что случилось со страной. С каждым днем ему становилось все труднее смотреть в глаза своим близким, не находя ответа на их немые вопросы:

– Почему, мы отступаем?

Горьким истинам нельзя научиться у других, каждый человек их открывает для себя самостоятельно. Вот и полковник, на своем горьком опыте, открыл себе простую истину: азербайджанский народ слишком доверчивый и беспечный. Всегда верит соседу и готов для него снять с себя последнюю рубашку, лишь бы тот остался доволен, а что будет с ним, про это он задумывается потом, когда беда приходит в его дом.

Старики говорят: «Пришла беда – открывай ворота».

К началу 1992 года, после трагических событий постигшие селения Дашалты, Малыбейли, Кяркиджахан и города Ходжалы, единственным форпостом в Нагорном Карабахе оставался город Шуша, отрезанный от всего внешнего мира, окруженный дашнакскими бандитам. Обстановка там была критической.

С наступлением весны, многие жители города Шуша и прилегающих деревень, кто имел возможность, давно выехали из района и жили в Баку, в Сумгаите, а также в других городах Азербайджана, оставив могилы своих предков армянским вандалам на разграбление.

Связь с городом осуществлялась вертолетом через хребет Муров-дага, или по дороге Лачин-Шуша с риском для жизни.

Вооруженные отряды армян, с позиций в селении Дашалты, Набиляр и с окрестных гор постоянно простреливали эту дорогу, уничтожая всех, кто пытался въехать или выехать из города.

В феврале месяце прошла очередная смена в военном ведомстве и Министром обороны, был назначен Рагим Газиев – по профессии математик, преподаватель какого-то института, ярый активист Народного фронта. Свою политическую карьеру он начал на площади Азадлыг, но безуспешно, и тогда поехал в Шушу, где, играя на патриотических чувствах карабахцев, пытался завоевать их доверие и голоса на выборах в Баку.

Назначив себя комендантом города, он попытался объединить имеющиеся там вооруженные отряды, но своими истерическими и маразматическими идеями, лозунгами, довел до такого состояния людей, что кто-то не выдержал и, однажды ворвавшись в здание, где жил Газиев, расстрелял его охрану, а самого «фронтовика» ранил. Создав себе, имидж патриота, он не упустил своего шанса, и после отстранения Таира Алиева, стал Министром обороны.

Первым делом, он решил направить в прифронтовые районы и в сам Карабах по одному представителю из Министерства Обороны, для объединения разрозненных добровольческих отрядов, действующих на территории и на их базе сформировать бригады подчиненные Генеральному штабу.

Идея эта была хорошей, но Газиев на своем опыте знал, что исполнить такую задачу практически было невозможно. Для этого был необходим соответствующий указ Президента страны – Верховного Главнокомандующего, а его в стране в то время не было. На месте Президента был просто исполняющий его обязанности человек, который был временным, а значит не отвечающим ни за что. Хаос во власти привел к тому, что Министры обороны в стране менялись как перчатки. С октября 1991, по февраль 1992 года за короткий период Министром обороны назначались генерал-лейтенант Валех Баршатлы. Через два месяца его сменил Таджаддин Мехтиев, продержавшись в МО только месяц.

Затем МО возглавил подполковник полиции Таир Алиев, его сменил генерал Шахин Мусаев, который не смог найти общего языка с командующим добровольческой армией генералом Дадашем Рзаевым и его отправили в отставку. Теперь за «штурвал» руководства войсками взялся математик. Он решил в короткие сроки сформировать несколько бригад из числа запасников, подготовить их и вывести на линию соприкосновения войск, т.е. в Карабах.

Были сформированы и развернуты штабы 701, 702, 703 мотострелковых бригад, сформировано несколько рот и взводов. Параллельно шло формирование 708 танковой бригады. Трудностей в это время хватало, но офицеры были полны решимости защищать целостность страны от внешних и внутренних врагов и их прихлебателей в самом Карабахе.

Не хватало оружия, не было ни техники, ни обмундирования, но люди верили, что дело, которому они служат, святое дело и все трудности им по плечу.

Самой большой трудностью была нехватка офицерских кадров. А те немногие офицеры, которые приезжали из России и других республик бывшего Союза, встретившись с равнодушием и коррупцией в управлении кадров МО, возвращались назад.

16 апреля на совещании у Начальника Генерального штаба собрался командный состав офицеров МО и ГШ.

Среди присутствующих был и молодой полковник, который после возвращения на Родину с Украины, занимал должность заместителя командира формирующейся 708 танковой бригады.

Начальник ГШ зачитал приказ о решении министра сформировать 704 МСБр из добровольческих батальонов, обороняющих город Шуша, включив в его состав Лачинский полк, под командованием Арифа Пашаева, батальоны, находящиеся в Кубатлах и Зангелане. Командиром бригады, как было указано в приказе, назначался заместитель комбрига 708 части.

Услышав фамилию нового командира бригады, присутствующие офицеры стали шумно его поздравлять, желая успехов, предлагая помощь.

НГШ приказал полковнику после совещания остаться и уточнить планы по выезду на новое место службы.

Первый вопрос, который интересовал полковника, где, вообще находится этот город и как туда доехать. Он много слышал про столицу Карабаха город Шуша, но не имел, абсолютно никакого понятия, в какой он стороне находится, и кто там проживает. Все его познания ограничивались сведениями из учебников истории и еще тем, как восхищались Карабахом в своих песнях и стихах поэты Азербайджана.

В городе Белгород-Днестровский, где он служил в Шабском танковом полку, как-то в новостях увидел по телевизору, а потом прочитал в газетах о вооруженных нападениях и обстрелах городов и сел на территории Карабаха. Сначала даже не понял, что все это происходит на его родине. До этого вообще не знал, о существовании, каких-то армян на его родной земле, которые наберутся наглости требовать выхода из состава Азербайджана и отделения Карабаха, да еще могут развязать войну. Партия дашнаков, провозгласившая своим лозунгом создание «Великой Армении от моря до моря», за счет захвата чужих территорий соседних государств, приступила к массовому истреблению мирных жителей в Карабахе. Сотни деревень и городов на территории бывшей автономии, были сожжены и превращены в руины.

Тревожные новости из родного Азербайджана, так возмутили полковника, что, посоветовавшись с супругой, он решил немедленно получить перевод и вступить в Вооруженные силы Азербайджана. Однако обстановка в Приднестровье тоже была неспокойной и накалялась с каждым днем.

Шабский танковый полк, входящий в состав Тираспольской 14-й Армии получил приказ приступить к развертыванию по штату военного времени.

Война с Молдавией стояла на пороге.

Придя вечером домой, полковник застал свою супругу у телевизора, где диктор зачитывал последние новости из Азербайджана. На экране показывали разрушенные дома в Шуше. Потоки беженцев из горных селений Карабаха покидали насиженные места, спасались бегством от жестокости бессердечных армянских наемников.

Увидев супруга, жена в сердцах сказала, – Смотри что делается, эти армяне вообще ополоумели что ли, мирных людей подвергают обстрелу ракетами, да еще только ночью, когда люди спят?

Пока тебя не было, мы Марией Марковной обсуждали, почему так произошло, что люди, вчерашние соседи, сегодня берутся за оружие и убивают друг друга. Знаешь, что она мне сказала? – перейдя на шепот, спросила жена:

– Скоро начнут всех молдаван выгонять из Приднестровья и если они добровольно не уйдут, то начнется война с Молдавией. Это так, да? – она вопросительно посмотрела мужу в глаза.

Он ничего тогда ей не ответил, просто скинув армейский китель, полез в погреб, где хранилось домашнее вино, бережно приготовленное молдаванкой Марией Марковной, прислугой в доме. Принес красного вина, налил полный стакан и выпил. Второй стакан выпил на половину и только потом, закурив сигарету, сказал;

– Знаешь, а ведь она права, мы получили приказ готовиться к выдвижению в Тирасполь. Меня вызывал комдив и приказал готовить полк, он первым пойдет – сделав глубокую затяжку сигареты, выпустил дым колечком и потянулся за стаканом.

– Права Марковна, будет и здесь война, как в Карабахе. Он выпил, поставил стакан и позвал жену.

– Садись рядом, нам надо с тобой поговорить. Услышав рассуждения мужа, она покрылось испариной,

– Да не уж-то война будет? Что же нам делать? – она засуетилась.

– Надо решать нам, как быть. Здесь есть у нас дом, на берегу Илличевского лимана и хорошая должность, уважение среди командного состава армии. В Баку нас не ждут и вряд ли примут с распростертыми объятиями, но пойми меня, я не настаиваю, ты мой единственный друг с кем я могу посоветоваться. Здесь мы чужие и для украинцев и для молдаван, а тем более для тираспольцев.

– Что ты посоветуешь? Не торопись, у нас двое маленьких детей, да и родственников здесь нет ни у тебя, ни у меня. Решай, как ты скажешь, я так и поступлю?

Он взял графин с вином и наполнил два стакана, для себя и супруги.

В комнате наступила тишина, только было слышно «шипение» работающего телевизора, звук которого он приглушил. Взяв стакан, он залпом опрокинул душистый напиток, потянулся опять за сигаретой. По щекам супруги ручьем побежали слезы.

– Ну вот, началось, бабье нытье, – он резко встал, стул опрокинулся.

– Говорю тебе, как ты скажешь, чего еще? Взял наполовину выпитый графин и пошел на кухню, где располагалась Мария Марковна – прислуга семьи.

Войдя в комнату, он увидел, что за ее столом сидят соседи по дому, Павел Матвеевич и его жена. Старики о чем-то шептались. При виде его замолчали. Перед ними стояли стаканы для вина и початая двухлитровая бутыль, на половину выпитая.

– А я вот со своей, к вам заглянул Марковна, – как можно весело сказал полковник и показал на графин.

Думаю, пойду-ка к нашей хозяйке, да отведаю ее вкуснейших плачинд. А тут, я гляжу, у вас гости. Тем лучше, веселей будет, – он, улыбаясь, подошел к столу.

Марковна проворно встала, и принесла еще один стул.

– Проходите, милости просим, – украино-молдавским акцентом пропела Марковна. А мы тут вечереть собрались, так что и плачинды есть, – она засуетилась, доставая тарелку и приборы. Поздоровавшись за руку с соседом, полковник стал разливать вину по стаканам. Поставив на стол приборы, присела и Марковна.

– Ну что же, предлагаю за добрых наших соседей, – сказал он тост и отпил большой глоток со своего стакана. Взяв лепешку с начинкой из зелени, которую Марковна называла плачиндой, он стал закусывать. Откусив кусок сочного пирога, с удовольствием жевал и незаметно, наблюдал за собравшимися гостями у стола. Он видел, как при его появлении, старики стушевались, явно говорили о чем-то тайном и теперь не знали, как выкрутиться из создавшейся обстановки.

– Я пришел сказать вам уважаемая Мария Марковна, что мы решили вернуться на родину в Азербайджан, так сказать погуляли и хватит, – полковник стал разливать вино по стаканам. Если бы на улице взорвалась бы атомная бомба, наверно, такого эффекта она не произвела бы на присутствующих, как сказанное полковником. Марковна вскочила со стула, потом снова присела:

– Значит, вы меня оставляете, да? А как же мои деточки, – она намекала на ее привязанность к детям полковника,

– Я же не смогу без них прожить – слезы ручьем потекли по ее щекам. Она взяла краешком передника стала вытирать им слезы, при этом шумно сморкаться. Матвеевич взял стакан и залпом выпил, и снова стал наполнять его. В комнату вошла жена полковника, все повернулись к ней.

– Родненькая, на кого же вы нас оставляете, – вся в слезах причитала Мария Марковна, – обращаясь к супруге полковника. Та подошла, обняла плачущую старушку,

– Вы поймите и нас, – поняв, о чем идет речь, стала говорить она хозяйке дома, – Времена изменились, милая Марковна. Развалилась страна под названием Советский Союз, в армии которой мы служили и защищали ее интересы почти 20 лет. Ничего это нет, – так что вы поймите и нас.

Вот начнется здесь заварушка, так моего первого пошлют туда, а если убьют его, что мне прикажите делать с двумя детьми на чужбине, а так хоть за родину будем воевать, – она помолчала, видно было, что она все уже обдумала и приняла решение, то которое муж от нее ждал. Полковник еще раз убедился, как предана ему его боевая подруга, которая сделала правильный вывод. И теперь ее слова «воевать будем за Родину» были как бальзам на душу. Он взял бокал и выпил до дна.

Сборы были недолгими, и уже через неделю, семья полковника уехала в Баку, не представляя, какие их там ожидают превратности судьбы.

К этому времени, война уже перешла в беспощадную для обеих сторон стадию. Решался вопрос – кто кого оставит жить на земле под названием Карабах, что создал ВСЕВЫШНИЙ во благо людей. К весне 1992 года во всем Карабахе оставался только один город Шуша, с азербайджанским населением, окруженный со всех сторон врагами, остальные селения были разрушены и сожжены вчерашними соседями, подстрекаемые, из Еревана.

Главный вопрос, который был на устах всего азербайджанского народа и руководства Министерства обороны, «как защитить мирных жителей города Шуша – колыбель азербайджанской культуры».

Крепость – Шуша была воротами в Азербайджан, и враг стучался в них своими коваными сапогами, пытаясь открыть их. В старину говорили – кто владеет крепостью, то властвует в Карабахе.

Сам город был основан в 1751 году Панах-Али-ханом как крепость для защиты Карабахского ханства. Вначале Шуша назывался Панахабад в честь своего основателя, а в дальнейшем стал называться Шуша, по имени близлежащего селения Шушикенд.

Панах-бек, сын Ибрахим-Халила Джеваншира, служащий при Надир-шахе и скрывавшийся в последствии в Шеки и Ширване, провозгласил себя ханом Карабахским, где правил в 1748-1759 гг.

Историческая судьба города, находящегося в сердце Карабахского ханства, на выгодном географическом положении, складывалась очень сложно и драматически. На протяжении многих лет, начиная с 1751 по 1797 годы – город подвергался разрушительным нападкам персидских завоевателей Магомеда Гасана хана Каджара, Фатали хана Афшара и Ага Магомед шаха Каджара, но не сдавался.

Для защиты ханства Панах-Али хан сначала построил крепость в местечке Баят, затем у источника Шах-булагы. В свое время историк Мирза-Адигезаль показал хану на то место, где ныне расположен Шуша, и хан построил город и избрал его местом своего постоянного пребывания.

Он переселил сюда жителей Шах-булага и нескольких деревень, а затем поручил искусным зодчим строительство крепостных стен и башен, а также дворцов для своей семьи.

Панах-Али хан подчинил своей власти карабахских меликов и распространил свою власть на значительные территории, периодически включавшие Гянджинское, Эриванское, Нахичеванское и Ардебильское ханства.

Город прославился героической обороной при нашествии иранской армии (Ага Мухаммад-хана) в 1795 году.

До 1823г. Шуша оставалась столицей Карабахского ханства.

Карабахское ханство по инициативе Ибрагима Халил хана Шушинского в 1805 году вступило под покровительство Российской империи в надежде обрести покой и благоденствие.

Во время русско-иранской войны 1826-28 года, малочисленный гарнизон Шуши под начальством полковника Реута около 40 дней героически сопротивлялся иранской армии Аббаса– Мирзы.

С 1840 года Шуша стал уездным городом, а в 1868г. вошел в состав Елизаветпольской губернии;

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.