Ирина Гордеева
Дневник из преисподней

Глава первая

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ: «Дневник из преисподней».

Работа, работа, работа…

Я так устала от нее, что последний рабочий день текущей недели, казалось, не наступит уже никогда. И все же приближение пятницы всегда рождало во мне радостное чувство, приводившее в конечном итоге к нежеланию работать вообще. Обычно оно преследовало меня целый день, но достигало своего апогея часам к пятнадцати, и даже мой шеф не пытался загрузить меня лишней работой, прекрасно понимая мое состояние.

Пятница наступила, стрелка часов приблизилась к часу «икс» и моя голова бессильно рухнула в сложенные на столе руки, а глаза закрылись сами собой. Телефон надрывался, но безразличие ко всему уже овладело мной и у белого аппарата не было ни малейших шансов привлечь к себе мое внимание и быть выслушанным.

Единственным, у кого эти шансы были, являлся мой смартфон, уже пятнадцать минут крутивший одну и ту же песню, любимую мною, но практически никому неизвестную. Мои ноги постукивали в такт музыке, а губы одобрительно подпевали: «Мы победим врага! О-у-о, мы победим врага!».

Усталость, усталость, усталость….

Когда часы пробили, наконец, семнадцать, я сорвалась с места, накинула шубу и слетела с лестницы, застегиваясь на ходу, оставив открытым кабинет с тайной надеждой, что к утру из него исчезнут и компьютер и сейф, и в понедельник можно будет не работать вообще. Но надежда эта оставалась призрачной – слишком многие трудились для того, чтобы не оставить меня без работы. И минимум трое претендовали на важную миссию закрытия всех дверей. Так что после выходных все равно предстояло работать. И все же, выскакивая из здания, я даже не могла предположить, что моя тайная мысль, наконец, осуществится. Хотите совет? Никогда не загадывайте желания – их может подслушать дьявол и исполнить, но совсем не так, как вам бы этого хотелось…

Быстрым шагом я обогнула здание и вышла на излюбленную тропу, ведущую через заброшенный зимний парк, утопавший в снегу. Будучи большим консерватором по натуре, я никогда не меняла маршрут возвращения домой, а могла бы задуматься над тем, что вечерний парк – наиболее удобное место для засады и нападения. Особенно с учетом того, что последние пятнадцать лет моей жизни не имели ничего общего с жизнью на планете Земля.

Мне всего лишь двадцать девять земных лет, но в двадцать пять я покинула Землю на целых пятнадцать лет. Когда я вернулась, мне по-прежнему было двадцать пять, но все изменилось и даже очень, и мне не следовало забывать об этом, возвращаясь четыре года подряд одним и тем же маршрутом.

Проскочив огромные стволы деревьев, за которыми так легко можно спрятаться, я повернула направо и почти налетела на человека, чье лицо было слишком хорошо мне знакомо, и кого я меньше всего ожидала увидеть в моем мире. Паника – вот единственное слово, которым можно охарактеризовать мое состояние в тот момент. Слепая паника мгновенно охватила меня, заглушая голос разума, а инстинкт самосохранения заставил развернуться и рвануть по тропинке назад в бессмысленной попытке удрать от нависшей опасности.

Адреналин обострил мои чувства и позволил увидеть, как двигаются в темноте стволы деревьев, отпуская от себя охотников, жаждущих моей крови. И древнее знание о смертельной опасности подобных перемещений добавило скорости и безумия.

На повороте я не успела притормозить и врезалась в грудь человека, вышедшего из-за деревьев. И он перехватил меня прежде, чем я вообще перестала что-либо соображать. Его руки с силой прижали меня к себе, а затем переместили захват к предплечьям, освобождая из плена мое тело, но не мою душу, трепетавшую сейчас на кончиках моих пальцев.

Какие-то минуты после столкновения мы стояли и смотрели друг другу в глаза, словно двое влюбленных, забывших обо всем на свете, не способных наглядеться и надышаться друг другом, если бы не одно «но». Его руки сжимали меня не в объятиях страсти и любви. Даже плотный мех не спасал от тисков его пальцев, все сильнее сдавливающих мышцы и вены. Распространяясь по телу, боль отрезвила меня, заставила почувствовать себя живой, прогнала панику и безумие. Утопая в черных глазах удивительно красивого человека, я понимала, что заглядываю в бездну, у которой только одно имя – конец.

Осознание этого сделало меня слабой и безвольной. Надежда оставила меня, бесшумно растворившись в морозном воздухе вместе с белым облачком теплого дыхания. У меня не было шансов выжить. Никаких шансов не было. Прошлое настигло меня там, где я была наиболее уязвимой, и черные глаза сказали мне о том, что пощады не будет. На этот раз никакой пощады. Мы всегда слишком хорошо понимали друг друга…

Оставаясь джентльменом, а он всегда им был, милорд аккуратно снял сумку с моего плеча и произнес мое имя без нежности, но с нотками полного удовлетворения. Сказалось воспитание и я склонила голову в знак приветствия, овладев своими эмоциями, и ухватив за хвост готовые ускользнуть от меня спокойствие и невозмутимость. Он коснулся губами моей руки, несмотря на кожаную перчатку, удобно устроившуюся на ней, и даже не чувствуя его губ, мое тело среагировала так же, как и всегда – желанием прикоснуться в ответ.

Иногда мне кажется, что именно неопределенность наших отношений заставила милорда найти меня в моем мире и исполнить угрозу, которая могла бы оставаться просто угрозой. Но милорд не был бы настоящим правителем, если бы не держал своего слова. Я должна была помнить об этом, но последние четыре года жизни в собственном мире, где меня не замечали даже паучки, живущие в комнатных углах, не говоря уж об окружающих людях, навеяли иллюзию полной безопасности. Черт возьми, а ведь он даже не снился мне все эти годы!

Я взяла себя в руки и выкинула ненужные сожаления из головы. Рядом с ним они не имели никакого значения. К тому же я никогда не спорила с судьбой и никому не советую этого делать. Все равно проиграете. И глупые вопросы я тоже не задавала. Судьба никогда на них не отвечает – такая вот она независимая и высокомерная леди…

Милорд улыбнулся мне. Просто улыбнулся. В его глазах не было боли или печали, не было ненависти и обычной иронии. Он улыбнулся мне, как другу, с которым расстался очень давно. И я подумала, что по временным меркам его мира, возможно, мы расстались лет сто назад, и четыре года прошли для меня, но не для него.

– Нам пора, Лиина, – проговорил он. – Надеюсь, ты будешь благоразумной, и я смогу отпустить своих людей. Лишние жертвы среди невольных свидетелей мне не нужны.

– Безусловно, милорд, – я кивнула и мысли мои поморщились, если можно так выразиться.

Я слишком хорошо знала, чем может закончиться любая моя попытка удрать из-под опеки милорда в этом мире. Утопая во взгляде его бездонных глаз, я даже мысли не допускала о том, чтобы втянуть в наши «разборки» случайных прохожих.

Не выпуская моей руки, милорд направился по тропинке к Анжею, а его люди словно испарились в вечернем сумраке леса, повинуясь невидимому мне сигналу. Анжей последовал за нами, захлопнув капкан позади меня, и я подумала, что больше никогда не смогу вдыхать морозный воздух своего мира, но снег вокруг меня показался мне слишком черным, чтобы сожалеть о его красоте и утраченном холоде. Я никогда не любила зиму…

Разрозненные мысли мелькали в моей голове и хаотично сталкивались друг с другом, вызывая злость на саму себя, и страх от нехороших предчувствий. Желудок комком сжался в животе и плевался ледяными иглами, пронзавшими тело изнутри. И не голод был тому причиной. Никогда не думала, что меня может подташнивать от страха, а не от голода или головной боли.

Меховой капюшон слетел с головы и холодный октябрьский ветер ранней зимы отрезвил меня, и взъерошив волосы, высушил пот на затылке и висках. Жар, охвативший все мое тело, ослабел и вскоре совсем угас. К тому времени, как мы добрались до машины, рассудок вернулся и взял вверх над моими чувствами. Мы сели в машину в полном молчании и я откинула голову на спинку сиденья, чувствуя легкое недомогание тела, порожденное слишком сильными эмоциями, сменившими друг друга за короткий промежуток времени. Закрывшаяся с легким щелчком дверь отрезала меня от внешнего мира, в одно мгновение прекратив мою спокойную и благополучную жизнь. Я ощутила себя загнанным зверем, попавшим в охотничью ловушку, из которой не было выхода. И в первый раз за всю свою жизнь я ничего не почувствовала от встречи со столь мощным и прекрасным авто, словно он проглотил меня, а не впустил в гостеприимный салон.

Машина тронулась, оставляя за окнами ночной город, наполненный огнями и жизнью, но я уже находилась за пределами окружающего мира, отделив от него себя и свою судьбу. Еще вчера родной и близкий город сейчас показался чужим и далеким, а молчаливое присутствие милорда и Анжея сдавило грудь невидимым прессом. Чувствуя скрытое напряжение, моя душа парила в потоке зарождающихся вихрей, наполненных страхом, ожиданием боли и предчувствием конца, и стрелки серебристых часов на моем запястье вдруг замерли неподвижно перед моими глазами. Они по-прежнему отсчитывали минуты уходящего времени, но я не замечала их бега, а потом просто закрыла глаза. Мне было страшно, но я не призналась бы в этом даже самой себе.

Анжей доставил нас в аэропорт, и холодный воздух снова запутался в моих волосах, окончательно лишив меня призрачного чувства, что все это происходит не со мною. Новые документы, новое имя и спокойная уверенность милорда уничтожили последние остатки хладнокровия и надежды. Милорд пробыл в моем мире слишком долго и стал еще опаснее, и я вдруг подумала о своей семье, а затем похолодела от одной только мысли о том, что он видел ее и, возможно, наблюдал, принимая решения, о которых я могу лишь догадываться. Не знаю, что он прочел на моем лице, но он спросил меня, о чем я думаю, и я ответила. Надо отдать ему должное, он не стал подвергать меня пытке незнания или делать вид, что его это задевает:

– Если тебя беспокоит твоя семья, то напрасно, Лиина. Она не нужна мне, но я не могу позволить тебе проститься с нею или с кем-то еще. – Его слова, произнесенные негромко, заставили меня встряхнуться. Я знала милорда и знала очень хорошо, чтобы сразу поверить ему. И я благодарно кивнула в ответ.

Беспрепятственно пройдя регистрацию, и усевшись, наконец, в кресло самолета, я окончательно убедилась в том, что милорд находится на Земле не один день. Он вел себя так, словно родился в моем мире и прожил в нем всю свою жизнь. Шансы на бегство уменьшились до нуля, мои родные будут сходить с ума от неведения, а я даже не могу попрощаться с ними. Почему именно это беспокоило меня больше всего?

Брошенная на соседнее кресло шуба сиротливо лежала, съежившись в бесформенный комок, и я показалась самой себе такой же бесформенной и безвольной грудой костей и мышц, утопающей в кресле. Милорд направился в кабину пилота, а Анжей не сводил с меня своих глаз. Наверное, по-прежнему искренне считает себя моим Хранителем. Я вздохнула и закрыла глаза, откинувшись на спинку кресла. Интересно, о чем он думает после того, как… Мои мысли прервал его голос:

– Он здесь почти четыре земных года. Почувствовал, что вы живы, и все это время искал встречи с вами. Я тоже хотел увидеть вас, даже зная, как вы ненавидите меня.

Я посмотрела на него и прислушалась к собственным чувствам, не отрывая взгляда от его лица. Ничего не почувствовала – ни боли, ни сожаления, ни былой привязанности.

– Во мне нет ненависти, сэр Нэй Ан Жи. Только усталость и желание не видеть и не слышать вас и милорда. Самое неосуществимое из всех моих желаний!

Снова закрыв глаза, я на мгновение пожалела о своей несдержанности. К тому же я никогда не называла Анжея так официально, разве что в день нашей самой первой встречи. Мы слишком часто обращались друг к другу на «ты» и наши отношения были более, чем доверительные. Анжей был предан мне, как мой Хранитель, отвечающий за мою жизнь и безопасность. Но данную ответственность он также нес перед милордом и это исключало безусловное доверие между нами. Сейчас его честь не принадлежала ни мне, ни ему, что окончательно поставило точку в наших отношениях, но, выразив нежелание видеть его, я была нечестна перед собой. Я была напугана, но одновременно рада, что не осталась наедине с милордом – лицом к лицу со своим ужасом и тем, кто его породил. Несмотря ни на что, в этом самолете Анжей был единственным человеком, кто сочувствовал мне и не желал моей смерти.

С другой стороны, мой мир развивался по иным законам, и в нем не осталось места принцам, королям и драконам. Анжею не стоило ожидать от меня вежливости «сказочной принцессы», потому что именно он прервал мою «сказку», длившуюся целых пятнадцать лет. Он пытался убить меня и причинил мне боль, которую я никогда не забуду. Даже зная о том, что он всего лишь исполнил приказ милорда, я не могла забыть той боли, которую испытала, и безумного страха, порожденного ожиданием смерти. Мое возвращение из мира, которого нет на земных картах, состоялось благодаря этой боли и моему желанию выжить.

Истекая кровью от неглубокой, но весьма неприятной раны, брошенная Анжеем умирать под ночными звездами чужих созвездий, я испытала глубочайший страх перед смертью. Именно он заставил меня вернуться домой.

Я никогда не смогу забыть, как лежала на траве и вдыхала ее морозный запах, и он напоминал мне о временах моего детства, проведенных в деревне, когда всей семьей мы отправлялись на сенокос, и закончив его, дружно валились на свежескошенную траву. Лежа на ней, я наблюдала за белыми облаками на голубом небе и аромат луговых трав сводил меня с ума. Самые счастливые воспоминания моего детства поддерживали во мне жизнь и я нашла в себе силы, чтобы перевязать рану, а затем разозлиться.

Страх породил ярость и гнев, и мое тело сломало преграды между двумя мирами и вернулось к началу своего путешествия – в тот самый день и час, когда родной мир перевернулся для меня. Но я вернулась домой одна, навсегда оставив друзей и врагов в том мире, который покинула. По крайней мере, я думала, что навсегда…

У меня были друзья там, но их не было здесь, и помощь ко мне придти не могла. Куда бы ни направлялся самолет – его пункт назначения был конечным не для него, а для меня. И я понимала, что ступила на свой последний путь. Вот только не знала, как долго идти по нему и какая боль ожидает меня в конце. Единственный вопрос бился в моей голове и рвал мои мысли на части: как милорд нашел дорогу в мой мир? Я почти застонала от этой мысли и стиснула зубы, чтобы не простонать вслух и не задать свой вопрос Анжею.

Милорд вернулся из кабины пилота и удобно устроился в кресле напротив. Его пальто полетело и приземлилось рядом с моей шубой. Тоже мне, Соколиный глаз. Иронию покрепче я изгнала прочь даже из собственных мыслей. Иногда милорд очень хорошо умел их читать. К тому же я знала, что испугана и потому злюсь на весь окружающий мир. Неудачная попытка овладеть собой и абстрагироваться от страха – вот, что являлось истинной причиной моей несдержанности и даже грубости по отношению к Анжею. И я вдруг поймала себя на том, что мысленно извиняюсь перед ним, словно пережитое прошлое вдруг перестало иметь свое значение.

Заурчали моторы, самолет двинулся с места и начал свой разбег. Толчок – и мои уши на мгновение заложило. Мы взлетели, огни за бортом окончательно погасли, капитан закончил приветственную речь, и я наконец-то смогла вновь посмотреть в глаза милорда. Они ответили мне знакомой улыбкой и я успокоилась, как будто все мои чувства внезапно уснули или умерли. Я поняла, что дальнейшая судьба отныне мне неподвластна и только милорд является первым после Бога на этом воздушном судне…

Анжей ушел в хвост самолета, но очень быстро вернулся с подносом и бокалами. Милорд налил мне немного джина, смешал его с тоником, добавил льда – именно так, как мне нравилось. Сам предпочел коньяк, чем весьма удивил меня. В прежние времена он не пил ничего, кроме вина. Анжей налил себе воду. Они оба выпили – каждый из своего бокала, и я в сотый раз позавидовала выдержке и самообладанию милорда и поспешила сделать глоток, пока его спокойствие не переросло в нечто иное. Именно в таком состоянии он легко принимал решения, от которых мне хотелось удрать или забиться в самую дальнюю нору сумрачного леса Ночных земель – страны, где правил его отец.

Алкоголь придал мне сил, вызвал облегчение и некоторую раскованность, но усталость, в конечном итоге, победила меня. Пережитое эмоциональное напряжение даром не прошло и я могла лишь смотреть, как милорд молча потягивал свой коньяк. Не хотелось шевелиться, не хотелось говорить, и я была благодарна ему за это молчание, изредка поглядывая в иллюминатор, скрывающий ночь и бездонную темноту.

Сон подкрался ко мне незаметно, как только опустел бокал – моя вторая порция «успокоительного» на сегодня. С каждым глотком усталость усиливалась, но мне было все равно. Подсыпать яд в вино не входило в привычки милорда, и я была спокойна, глотая холодную и прозрачную жидкость. Добавлять же снотворное вообще не имело смысла – я и так валилась с ног от усталости и напряжения. И все же в алкоголь что-то добавили, иначе, чем объяснить, что все самое интересное относительно места и времени нашего прибытия я пропустила…

Проснувшись в огромной и холодной комнате, серые стены которой уходили в высокий потолок, вглядывающийся в меня огромными и печальными глазами размытых человеческих лиц – бледных останков когда-то прекрасной и яркой мозаики, я несколько мгновений ощущала мерный гул самолета, под который уснула. Но быстро пришла в себя. Остатки сна покинули мое тело, которое вдруг задрожало от страха, крадущегося по серым стенам и образующего кольцо вокруг меня. Мой затылок похолодел от его незримого присутствия, и я покинула постель прежде, чем он успел набросить на меня свои липкие сети и окончательно поглотить разум, отчетливо понимающий, какая тьма надвигается на него. Где-то в глубине души я понимала, что мне остается лишь плыть по течению и покорно ждать дальнейших событий. Но сама мысль о покорности и безволии была мне неприятна и порождала желание сопротивляться милорду до самого конца.

В своем мире я не могла вызвать его на дуэль, но мне очень хотелось, словно смерть со шпагой в руках могла восстановить мое превосходство над собственным страхом. Даже мысли о своей семье я запрятала в абсолютно бездонный и самый далекий колодец своего подсознания в надежде победить или оправдать свое бездействие.

Глядя на себя в зеркало в ванной комнате, я искала в себе следы привычного самообладания. И в какой-то момент удовлетворенно отметила, что спокойствие и контроль над эмоциями снова возвращаются ко мне. Я не собиралась плакать или кричать и не могла позволить чувствам победить себя, особенно с учетом моего настороженного отношения к людям истеричным и несдержанным.

Сколько себя помню, любой голос с повышенной интонацией и требовательными нотками вызывал во мне легкое раздражение и желание исчезнуть, кроме случаев, когда его владелец претендовал на то, что ему не принадлежало. Здесь мои желания подпитывались самыми темными инстинктами моего «я», а их реализация стоила мне пары синяков в детском саду и нескольких сломанных ребер в старших классах.

Еще одним моим недостатком или достоинством, смотря с какой стороны посмотреть, было мое ослиное упрямство. Мое упорное молчание в той или иной ситуации, нежелание менять собственные решения даже при наличии оснований, злили милорда всегда, заставляя повышать собственный голос. Мне кажется, что я была единственным человеком в его мире, способным на это, и я искренне считала подобную способность чем-то вроде маленькой победы над ним.

Собственные воспоминания ненадолго согрели меня. Я даже улыбнулась своему отражению в зеркале, ненадолго умчавшись в прошлое, но быстро вернулась. Не здесь и не сейчас…

Приняв душ, но не выпив чашечки кофе по причине его полного отсутствия, я направилась к огромному шкафу. Зная милорда, ничуть не удивилась, обнаружив там черный костюм. Сколько можно утверждать, что черный цвет мне не идет? С другой стороны, он как-то заметил, что красная кровь на черной одежде не видна. Юмор у него еще тот, да и выбирать в подобных ситуациях не приходится.

Подойдя к двери, поспорила сама с собой: открыта или нет? И как ни странно, выиграла. Дверь была открыта. На этот раз милорд не упрятал меня в глухое подземелье без окон и солнечного света, хотя ему и нравились темницы. Подобную любовь я испытала на собственной шкуре, или точнее, на нежной белой коже – так все же лучше звучит. В конце концов, я была принцессой в далеком и призрачном мире, и у меня, несомненно, белая и нежная кожа. На ней почти не осталось шрамов и рубцов. Шрамы же, оставленные на сердце и в душе, не видел никто, и я надеялась, что и они рано или поздно заживут, благодаря времени и небесам…

Иногда мне кажется, что наблюдая за нами, Он видит все наши шрамы, но знает лучше нас, как залечить их, и как скоро они затянутся. И в этом я всегда могла на Него рассчитывать. Но выходя из серой комнаты, я подняла глаза наверх и снова посмотрела на лица почти исчезнувших людей – словно заглянула в печальные глаза ангелов, смотрящих на меня прямо с небес. И невольно задала себе вопрос: могу ли я вообще на кого-то рассчитывать в сложившейся ситуации? Спускаясь по лестнице, я ответила на него самой себе: милорд жесток и всегда был таким, и мне предстояло противостоять ему в одиночку…

На массивных железных ступенях, обрамленных резными перилами, в плену у которых томились десятки металлических растений и птиц, я наткнулась на Анжея, чьи руки сжимали огромный букет молочно-белых роз. И не смогла сдержать изумления. Анжей и розы! Нет ничего более несовместимого, чем он и эти цветы. Анжею вообще не идут цветы. Дать розы ему в руки – все равно, что вплести их в шерсть огромного буйвола.

Мое неожиданное появление смутило его. Я видела, как он мысленно перебирает слова и пытается изменить уже заготовленные. Его розы были знаком примирения – попыткой протянуть руку, но извинения не приносятся на лестницах и на них не дарят цветов. Я даже не пыталась его выслушать, просто проскользнула между ним и перилами, и с нарастающим ускорением скатилась вниз по ступеням. Анжей окликнул меня и наши взгляды пересеклись. Замешательство на его лице и понимание в глазах не смутили меня. Когда-то и я посмотрела в его глаза с таким же замешательством и неверием, и боль на его лице была всего лишь отблеском моей боли. Я боялась и не хотела возвращения тех теплых чувств, которые когда-то испытала к нему, однако отмечу для полной объективности – Анжей все-таки водрузил цветы в вазу и вечером их запах обволакивал комнату. Только легче от этого не стало.

Кто-то из служащих проводил меня в обеденный зал – слишком официальный и огромный для меня. Милорд завтракал и яркий солнечный свет падал на него с правой стороны, выгодно оттеняя профиль. Солнце играло в его волосах, зажигая бронзовые и синеватые блики на черных локонах. Милорд был красив и безупречен, впрочем, как всегда.

– Доброе утро, Лиина! – Он встал и подошел к моему стулу, отодвинув его от края стола, приглашая присесть.

Я почти забыла за эти четыре года, что значит жить в мире воспитанных людей, и немного замешкалась, пытаясь обогнуть массивный деревянный край обеденного стола, словно никогда не сидела за таким.

– Будешь завтракать? – Он говорил мне в затылок, а его руки переместились со спинки стула на мои плечи.

Не слишком ли фамильярно? Я почувствовала, что меня заносит:

– Конечно! Смерть – не повод отказывать себе в маленьких удовольствиях. Не люблю, знаете ли, умирать на голодный желудок.

В ответ милорд отпустил мои плечи, а затем вдруг рассмеялся, возвращаясь на свое место. Я не могла поверить в то, что он смеялся! Глаза его заискрились, черты лица смягчились, наполняясь светом и радостью. Звуки смеха ласкали мой слух своей искренностью, и я поддалась обаянию милорда, ослабив натянутые струны собственных чувств и эмоций, тревожно ворошившихся в груди.

Отсмеявшись, милорд махнул рукой, словно говоря, – не обращайте на меня внимания. Затем продолжил:

– Я обещаю, Лиина, что тебе не придется умирать на голодный желудок. В твоем распоряжении находятся все блюда этого стола! – Милорд улыбнулся мне немного насмешливо, и надо признать, его настроение заставило улыбнуться и меня.

На какое-то время милорд перестал дегустировать содержимое своей тарелки в ожидании, пока я не наполню свою. Он дал мне несколько советов относительно выбора поданных блюд – как всегда это делал.

Последующие двадцать минут мы молчали и не глядели друг на друга, сосредоточенно набивая желудки. Ну, положим, набивала желудок только я, а милорд смаковал пищу, но, что от этого меняется? У нас всегда был разный подход к еде.

Еще минут десять мне пришлось выслушивать целую лекцию о полезных микроэлементах, которые содержались в сьеденной мною каше и выпитом фруктовом соке. Поскольку к началу лекции от них не осталось даже воспоминаний, ибо они благополучно обосновались в моем желудке минут за пять до ее начала, я пропустила мимо ушей все сказанное милордом – так же, как делала это раньше. Доедая приятный десерт, я подумала о том, что милорд скучал по мне, и в данный момент никак не решается перейти к главной теме, из-за которой я здесь.

– Гадаешь, чем все закончится? – Милорд резко прервал свой монолог и насмешливо глянул на меня.

От неожиданности я поперхнулась ягодой, украшавшей янтарный кремовый слой моего десерта, и закашлялась. Ненавижу его и всегда ненавидела! Особенно в моменты, когда он читал мысли на моем лице. Сколько раз пыталась научиться контролировать выражение собственных глаз, но все напрасно! Спокойствие и хладнокровие никогда не удерживались подолгу на моем лице, а наблюдательность милорда с поразительной точностью угадывала малейшие оттенки чувств, мыслей и эмоций, пробегавших по нему.

– Сами догадались или подсказал кто? – Я умышленно дерзила, понимая, что милорд затеял со мною очередную игру. Если сразу не расставить все точки над «ё», жди долгой и изнурительной борьбы, а конец все равно один. Почему бы его не ускорить?

Но милорд не обратил внимания на мою дерзость. Похоже, жизнь в цивилизованном мире сделала его проще и ближе к людям. В подобном мире не убивают людей только потому, что какой-то невоспитанный господин нагрубил первому встречному из-за плохого настроения.

Вместе с тем, окончание завтрака явно не свидетельствовало о начале конца для меня. Милорд пригласил меня на утреннюю прогулку, однако не счел необходимым ответить на вопрос, в какой местности мы находимся. Но его привязанность к огромным замкам, оставшаяся неизменной, и любовь к пышным садам, возникшая благодаря мне, невольно подсказали мне ответ. И старая мысль посетила меня опять – милорд не просто наблюдал за мною, он изучал меня в моей собственной среде. Ему стала известна даже моя несбыточная мечта посетить Вену, не говоря уж о том, чем я предпочитала «травиться» в минуты плохого настроения. И я вздохнула от чувства негодования по отношению к самой себе – меньше надо было трепаться о своих планах и надеждах, и пить надо было меньше!

И все же милорд был человеком не только знавшим мои мечты, но и способным их исполнить. Собственно говоря, он почти исполнил самую главную из них. И я впервые в жизни позавидовала его возможностям и положению. Хорошо все же быть богатым! Богатым и здоровым! Сколько возможностей открывается! Хотя никогда не понимала, как можно выкинуть пару десятков миллионов на организацию свадьбы, например? Да никогда!

Господи, как я хочу на необитаемый остров! Были бы деньги, купила бы необитаемый остров и яхту. Сто восемьдесят дней в году проводила бы на острове, остальные сто восемьдесят – на яхте в океанах или морях. И пять дней жила бы среди людей с единственным исключением для моих друзей. Иногда не повредит сделать остров обитаемым и на пару месяцев, а не только по пятницам и субботам.

Мечты, мечты, мечты…

Вместе с тем мечтать, говорят, не вредно, а вредно не мечтать вообще. Но все равно, хочу туда, где меня никто не найдет, особенно милорд! Мои ногти впились в ладони от огромного желания оказаться где-нибудь в другом месте, желательно никому не известном, всеми забытом и как можно далеком – там, где моя душа будет свободна от страха, а раны, посыпанные пеплом, заживут и перестанут чувствовать боль…

Обреченность вновь овладела мною, а предчувствие чего-то ужасного не давало свободно дышать. И только природа вокруг меня изо всех сил пыталась наполнить душу жизнью, а легкие – теплым воздухом. Убийственное сочетание жизни и смерти, не способное вызвать ни радости, ни наслаждения.

Весь мой утренний запал дерзости испарился под теплыми лучами солнца и улетел в небытие под шелест листвы и шорох травы под нашими ногами. Милорд углублялся в сад, и я покорно шла за ним, осознавая, что вряд ли увижу когда-нибудь или почувствую снова что-либо прекрасное. Осеннее солнце грело мою спину; упавшие на землю фрукты источали сладкий и терпкий аромат; птицы пели так, словно это была их лучшая песня; трава и цветы оплетали ноги, пытаясь задержать меня, словно самые близкие друзья, оберегающие мою жизнь. Мне не хотелось умирать в этот день, но я все еще не понимала, что уже нахожусь в аду…

Милорд остановился так неожиданно, что я чуть не налетела на него – второй раз за последние сутки или двое. Мы обогнули замок и вышли через сад к его восточной стене, и внезапная остановка милорда явно не означала, что он планирует для меня экскурсию или осмотр достопримечательностей замка и его окрестностей. Более того, выражение его лица мне не понравилось. Знала из собственного опыта, что любая задумчивость, появлявшаяся на нем, всегда грозила крупными неприятностями.

Милорд посмотрел на меня, как на букашку, имевшую неожиданную смелость привлечь к себе его внимание, несмотря на явную опасность быть просто раздавленной. Но когда он заговорил, это выражение медленно исчезло с его лица, как и задумчивость, однако глаза приобрели какое-то мечтательное выражение, но мечты не светлой и ясной, а темной и непроницаемой, как черная вода в глубоком колодце в самую темную ночь, освещаемую лишь полной луной.

– Я хочу рассказать легенду о прежнем владельце этого замка, Лиина. Она необычная, но притягивает меня. Столетие назад, потеряв любимую жену, хозяин замка заказал известному художнику картину, способную передать людям понимание жизни и смерти. Художник легко изобразил смерть, почти не понимая ее, но не смог написать жизнь, потому что ее истинный смысл был сокрыт от него. Он любил и был счастлив, и жизнь являлась воздухом, которым он дышал. Разве человек способен думать о том, что принимает, как заслуженный дар, а не завоеванную кровью победу? Художник не знал своих слез и это незнание порождало непонимание самой жизни. Он пытался закончить картину, но все усилия были тщетными. И тогда владелец замка приказал убить девушку, которую художник любил, а его самого заточил в подземелье замка, оставив ему краски, кисти и незаконченную картину. Когда он освободил пленника, картина была написана, а художник вскоре заболел и умер, словно его душа так и осталась запертой в том подземелье или в самой картине. Ее до сих пор выставляют в одном из музеев твоего мира, Лиина. Миллионы людей восхищаются ею, но не знают, чья смерть породила этот шедевр, – милорд сделал паузу и взглянул мне в глаза, чуть прищурив свои собственные.

Сотни раз он смотрел на меня таким образом и каждый раз его взгляд заставлял трепетать мое сердце. В эти мгновения, не в силах сдержаться, я тянулась к милорду всем своим существом, но что-то останавливало меня, отчаянно сопротивляясь моим же желаниям. Покоренное красотой его глаз, мое сердце рвалось из груди, а душа воспаряла над телом, в панике покидая его. Оставленное ни с чем, мое тело не желало бороться, но разум возвращал мою душу на место, укрепляя союз между ними. И он же пытался вернуть назад мое сердце, несмотря на огромное нежелание совершенно зачарованной души. С каждым взглядом милорда, с каждым словом и очередной победой возрастало его влияние на мои чувства, но разум не прекращал попыток отдалить меня от милорда, вопреки единому стремлению сердца и души приблизиться к его красоте. Сердцу хотелось ощутить тепло его тела и силу мужских мышц, и совершенная красота милорда привлекала мою страсть, еще не готовую разгореться, но уже близкую к тому, чтобы вспыхнуть. Мое сердце было на стороне милорда, а разум готов был сбежать от него на самую далекую звезду, лишь бы не видеть милорда и не слышать его голос.

Мой разум боролся с чувствами и одновременно принимал их, как союзник, а мои эмоции и тело, несмотря на противостояние, находились в полной гармонии друг с другом – и это было самым непостижимым для меня. Я не могла понять, как уживаются вместе мои чувства и разум – два врага и два союзника в одном теле. И я не могла понять, почему мое сердце, готовое поддержать меня в самых сложных решениях, отказывало мне в своей помощи, очарованное красотой милорда.

И все же я первой отводила свой взгляд – так было всегда, ибо смотреть в глаза милорда слишком долго я не могла. Было в них что-то нечеловечески прекрасное и манящее. Они, словно сказочные сирены, притягивали к себе, чтобы уничтожить и погубить. Мое сердце тянулось к бездне, скрывавшейся в его глазах, а разум требовал незамедлительных действий, поскольку осознавал всю опасность милорда и его силу. Мое упрямство было заодно с моим разумом и именно это спасало мою душу.

Милорд не изменился, как не изменилось и мое отношение к нему. Следующий за этим логический вывод мне не понравился – милорд по-прежнему обладал властью над моим телом, а я снова тонула в его глазах, с трудом выплывая на поверхность. И я задохнулась и замерзла от собственных мыслей, словно их и меня поглотила холодная и непрозрачная вода…

Вокруг нас наступила странная тишина, даже птицы перестали петь, словно их внимание было обращено лишь к милорду и его рассказу. Пауза затягивалась, но рассказ имел свое продолжение, и милорд наблюдал за мною, словно ожидал моих возражений. Но я не понимала, к чему он ведет, к тому же воспитание давало о себе знать, и я промолчала, похоронив пару вопросов глубоко в горле, и стиснув зубы во избежание их воскрешения.

Я вспомнила имя художника, но не помнила, чтобы кто-то убивал его любовь. Однако милорд никогда мне не лгал. И если он покопался в архивах и нашел нечто, о чем никому неизвестно, то не в его правилах было раскрывать всему миру скрытые от людей тайны.

А затем он закончил свою мысль:

– Эта легенда занимала мое воображение, Лиина. Я смаковал ее подробности, словно изысканное вино после легкого ужина, и не понимал, пьянею ли я от вина, или легенды, или картины, на которой не видел жизни. Художник написал смерть – одну только смерть, и не было ничего прекраснее, чем живая смерть на его полотне. Я пытался представить себе, что чувствовал тот художник, но в своих грезах видел только тебя и сожалел, что не могу прикоснуться к твоим губам… – Слова милорда падали, словно камни, обещая похоронить меня под лавиной его болезненных эмоций, и мир вокруг меня уменьшился до размеров зрачков его глаз.

Милорд причинял мне боль и раньше, не получая от этого удовольствия, но принимая ее, как необходимость, – один из методов достижения цели. Я знала его долгих пятнадцать лет и знаю, что права в своей оценке. Только не понимала, почему ему не надоедает играть со мной в одну и ту же игру.

– И кем я была в ваших грезах, милорд? – Вопрос вырвался неожиданно, подстегнутый накопившимися страхом и напряжением, которые я не могла больше сдерживать.

Умение ожидать и терпение никогда не входили в перечень моих добродетелей, но милорд мог ожидать годами и был способен на колоссальное терпение и выдержку, овладевая своими эмоциями без видимых усилий, хотя кто знает, чего ему это стоило.

Мой вопрос мгновенно вернул его в привычное состояние невозмутимости и он кивнул мне:

– А кем вы предпочли бы стать? – Милорд перешел на вы и это было плохим знаком.

Мне пришлось предпринять определенные усилия, чтобы не высказать вслух все свои мысли, но сложившаяся ситуация была слишком серьезной и мой неуместный сарказм мог только усугубить ее. В глубине души я чувствовала, что милорд уже принял решение, но никак не решается на последний шаг, способный сжечь за собой все мосты. В этом мы с ним похожи: всегда оставляем для себя возможность вернуться к предыдущей странице и переписать ее заново, а не начинать новую главу. Но для милорда важными были не только собственные поступки, но и мое отношение к ним, а также мое отношение к нему самому. Его же внимание ко мне было просто всеобъемлющим. Милорд влиял на меня независимо от моих желаний, и это влияние заставило проглотить все возможные варианты ответов, промелькнувшие в голове. Не могла же я ответить ему, что предпочла бы находиться отсюда за миллионы световых лет, где-нибудь в другой жизни, в другом времени, в ином измерении, по возможности не в собственном человеческом обличье, так легко узнаваемом. Я многое отдала бы за исполнение этого желания…

Вообще последние годы моей жизни напоминали мне плохо написанную пьесу, читать которую уже не хватает сил. Только из чувства упрямства я пыталась дочитать ее до конца, перескакивая через целые абзацы. Играть же ее на сцене было сущим наказанием, ибо данную пьесу можно было только играть, но не жить ею и жизнью ее героев.

И я и милорд играли уже давно – каждый свою роль, не отступая ни на шаг от неизвестно кем написанного сценария. Вся моя жизнь казалась мне сном: очень ярким, отчетливым, даже детальным, но все-таки сном. И сейчас рядом с милордом, согретая солнечным светом и теплом, под нежно-голубым небом, среди изумрудных деревьев и цветочных клумб я ощущала, как жизнь убегает от меня маленькими бусинками росы, испаряющейся под лучами огненно-рыжего солнца. Стремительные секунды сокращали время – мое время, и мир вокруг меня становился все более нереальным.

На краю жизни я боялась заглянуть в открывавшуюся бездну, потому что на дне ее пряталась боль. Боли было так много, что любое мое воспоминание начиналось с нее и заканчивалось ею. И милорд снова и снова возвращал меня из снов этой жизни к действительности, где реальной была только боль. Я ненавидела его за это, а он охотился за моей душой силками страха и искушения, подавляя волю, лишая достоинства, вызывая трепет.

Но сейчас его вопрос не был праздным или я ничего не понимаю в этой жизни. Он снова решил сыграть со мной в старую игру, придуманную когда-то вместе со своим братом, и он предлагал мне роль, которая стала бы последней. Мне было очень страшно и холодно…

Милорд не мог знать того, что знало мое сердце. Он просто не мог знать, кто дорог мне настолько, что вправе претендовать даже на мою жизнь, потому что все остальное уже принадлежит ему. Я скрывала свои чувства от милорда, потому что жизнь Алекса зависела от этого. Я даже думать о нем боялась в присутствии милорда, хотя Алекс всегда был со мною – в моих мыслях и в моих чувствах. Последние четыре года наши дороги не пересекались, потому что не пересекались наши миры, но разве мы стали от этого дальше, и разве можно разлюбить из-за расстояния, разделяющего двоих?

Алекс был частью меня самой. Без него в моем сердце поселилась пустота. Даже когда он покинул меня, его любовь, как и моя, не могли существовать друг без друга. Я не видела его нежных глаз, не слышала голоса, не ощущала прикосновения губ и глубоко в себе похоронила боль от разлуки, не доверяя ни сердцу, ни разуму ключей от своих чувств. Любовь поселилась в моих воспоминаниях, скрытая от реальности и чужих глаз. Ее безмятежность и беззащитность требовали этого, но я всегда понимала, какой сильной была наша любовь. Наши с Алексом чувства изменили саму историю, чуть не уничтожили нас обоих, но это не имело значения, потому что любовь Алекса подарила мне свет, разогнавший кромешную тьму, затаившуюся в самих темных уголках моей души. Она позволила мне выжить, позволила продолжить свою жизнь, вселила надежду и не дала тьме поглотить последние крупицы света, оставшиеся во мне…

Иногда я думаю о том, сколь огромной является власть, дарованная любви небесами. Все в этом мире меняется, сами люди меняются, как и времена, текущие в потоке истории. Только любовь остается такой же сильной и ее сила не подвержена никаким изменениям. Но, обладая силой, она не делает нас сильнее, ибо разрушает прочный панцирь наших сердец, и мы становимся уязвимыми перед опасностью внешнего мира и своими врагами. Любовь – это оружие, способное уничтожить нас изнутри, обречь на страдания, и наши враги используют ее силу против нас.

Любовь не только разрушает оковы наших сердец и убивает наше одиночество, она усиливает боль от обиды, предательства, неудачи. Она пугает людей, потому что, поселившись в их сердцах, открывает правду – некую высшую истину, уничтожающую все старые представления о мире и о себе. И в этом смысле любовь не только ранит нас, она нас убивает, и даже время не способно излечить раны, нанесенные обнаженному сердцу.

Любовь меняет нас, а тех, кто способен на истинную любовь – вечную и бессмертную, не просто меняет, а возрождает заново. Такой человек похож на бабочку, покидающую кокон. Он все еще живет в этом мире, но становится совершенно иным существом, не имеющим ничего общего со всеми остальными гусеницами – людьми, чьи сердца не испытали подобной любви.

И все же – это огромная редкость встретить человека, родившегося заново. Такие люди притягивают к себе. Счастье в их обнаженных сердцах вызывает не только ответную радость, но и зависть, и неосознанное желание причинить боль. И извечный вопрос терзает и мучает души людей: «Почему мне недоступна такая любовь?».

Любовь – это не только счастье, но и боль. Она испытывает нас огнем и мечом, раскаленной лавой и обжигающим холодом северных ледников. Любовь – это жизнь и наказание, и я боялась представить себе, кем должна была стать в воображении милорда, в чьих глазах не было ни любви, ни сожаления, ни боли. Кто из нас и чьи грезы готов был растоптать в осеннем саду маленькой и прекрасной Австрии?

Под неотрывным взглядом милорда я ослабела настолько, что почувствовала тошноту, медленно, но верно подступающую к горлу. Вопрос требовал своего разрешения, но стремительность последующих действий не позволила мне выбрать его возможный вариант. Милорд просто схватил мою руку и почти потащил за собой к боковой башне замка, но не в башню, а в подземелье, чей холод убивал даже теплый воздух, проникающий через окна и двери.

Не знаю, как милорд умудрялся видеть в этой кромешной тьме, но он уверенно спускался вниз по ступенькам и вел меня за собой, хотя каждую секунду я рисковала своей шеей, ибо свернуть ее на этих ступеньках было совершенно немудрено. Милорд слишком быстро спускался, а мои глаза еще не привыкли к темноте, и я почему-то не удивилась, когда на одном из поворотов моя нога просто соскользнула, увлекая за собой в свободное падение, окончившееся в объятиях милорда, чья реакция всегда была выше всяких похвал.

То ли темнота, то ли сильное напряжение, присутствовавшее с самого начала нашей встречи, сыграли свою роль. Губы милорда жаждали поцелуя и похитили его у меня, и прошептали мое имя, а руки прижали к себе мое тело, словно ценную добычу, которую кто-то пожелал отнять. И я неожиданно подумала об объятиях смерти, но не любви – слишком холодными были его губы и не было в них жизни.

Милорд сжимал меня в своих крепких объятиях, но я знала, что это не любовь. Так сжимают любимую игрушку, которую кто-то пытается забрать, или очень дорогое украшение, с которым невозможно расстаться. Милорд часто говорил мне о желании обладать, но почти никогда о настоящей любви. И сейчас в темноте я слышала только биение его сердца и шум дыхания, чувствовала запах одеколона и тепло его тела.

Я не шевелилась, ибо знала, что милорд возьмет себя в руки сразу же, как испарится этот секундный порыв, минутная слабость, если можно назвать это слабостью, а я снова буду делать вид, что ничего не произошло. Но сценарий на этот раз изменился, хотя слова остались прежние:

– Ты можешь еще передумать. Есть время, оно всегда было у тебя. Я не хочу делать того, что должен. Скажи «да», и никто не умрет, Лиина! – Он встряхнул меня за плечи и в темноте я увидела страстное желание в его глазах, испаряющее последние капли его человечности.

Я с трудом устояла перед собственным страхом и жаждой милорда, которую он больше не скрывал. Желание обладать было не просто желанием, а нечто большим – он хотел владеть не только моей душой, но целым миром, к которому не мог приблизиться отчасти из-за меня и моих друзей. Я была ключом, открывающим двери к власти, столь неограниченной, что народы и страны целого мира могли оказаться у ног милорда. И не я затеяла в свое время эту игру. Меня втянули в нее, не оставив выбора. Мне даже подарили определенную власть и ответственность. А затем предложили разделить с милордом целый мир или умереть…

У меня был выбор, но я не сделала его, вернее, не смогла его сделать, ибо власть никогда не была моей целью и не являлась смыслом моего существования. Я не могу отрицать ее силу и значение, ибо власть притягивает нас больше, чем рубины и изумруды, потому что стоит дороже всех сокровищ на земле. Возможно, обладая властью, мы сможем обладать и теми сокровищами, что притягивают нас. Так что первично, а что вторично?

Но я никогда не верила в то, что власть портит людей. Напротив, только испорченные люди тянутся к власти. Не знаю, я ли это сказала, или кто-то другой, но подмечено очень тонко и верно. Власть дарует возможность человеку реализовать самого себя и ощутить собственную значимость. Вот только людям, имеющим вполне самостоятельное значение, не требуется власти для осознания себя таковыми.

Стремлению к власти можно посвятить целый трактат и даже не один. О ней написаны тысячи книг, но люди их почти не читают. Поэтому мы заслуживаем тех правителей, что правят нами и миром, в котором мы живем. Возможно, поэтому я заслужила встречу с милордом, ибо желала лишь тихой и неприметной жизни вдали от людей, словно самыми сокровенными желаниями моей души был вечный покой для нее и полное одиночество.

Политическая игра, затеянная милордом и его кровным братом – принцем Дэниэлем, одновременно навязала мне новые правила жизни и лишила старых желаний. Я не могла ответить милорду «да» и дело было не только в том, кто должен править, даже не в том, кто сумеет победить или выжить в этой игре. За моим «да» были жизни самых близких мне людей, ставших для меня семьей в другом мире, и жизни воинов, преданных и верных принцу Дэниэлю, – правителю огромной и прекрасной страны, ставшей моей родиной на целых пятнадцать лет. Дэниэль готов был бороться с милордом и его армией до самого конца, и я не могла предать ни его, ни саму себя…

Все было очень и очень сложно, так что неудивительно, что у нас обоих в один прекрасный день просто сдали нервы. Меня захотели не просто убить, а уничтожить, как личность. Я захотела сбежать, не в силах побороть свой страх, и в итоге вернулась в свой мир, подтвердив странное пророчество о своей неуязвимости, в которое никогда не верила, потому что я смертна, как и все на земле.

Прижимаясь к груди милорда, слушая биение его сердца, я думала о том, как прекратится биение моего собственного сердца. И мне кажется сейчас, что я смирилась с дальнейшей судьбой именно там – на ступенях бесконечной лестницы, ведущей во тьму, которая была так близка моему сердцу…

В далеком прошлом наши отношения с милордом почти уничтожили меня, и мысли мои наполнялись тьмой, затаившейся в глазах милорда. Я причиняла боль и несла смерть, но я не могла позволить бездне снова овладеть собой. Вот почему я ничего не ответила на его предложение, и ступеньки снова замелькали перед моими глазами, уже различавшими их в этой кромешной темноте.

Лестница неожиданно закончилась и мы остановились перед огромной и массивной деревянной дверью. Если в ад ведет какая-то дверь, то она наверняка похожа на ту, что я видела. Мой разум еще не понимал, почему я так неспокойна, но сердце уже знало – оно такое зоркое и всегда знает все. Милорд открыл эту дверь и пропустил меня вперед, как джентльмен, и как тюремщик.

Яркий свет ослепил меня на какое-то мгновение, но затем снова метнулся в комнату, словно испугавшись чего-то, и равномерно растекся по стенам и потолку. Воздух, прокравшийся за нами, облетел горящие факелы, словно проверял их, и закончил свой полет вместе со стуком захлопнувшейся двери. И в ту же секунду боль вошла в меня и растворилась в каждой молекуле моего организма, затопив мозг и сердце своим ядом, придавшим мгновенную слабость всему телу и каждой отдельной мышце.

Я не упала только потому, что уже знала, кого увижу в подземелье, – достаточно было простого намека милорда. Подсознание подготовило разум, а мои чувства прислушались к его голосу. И все же я была не готова:

– Алекс… – Я выдохнула его имя вместе с частичкой собственной жизни, любви и боли. Я почти застонала от безысходности. Вариантов не было, никакого выбора, и обреченность уже победила.

Почти не думая, даже не понимая, что признаюсь, я прошептала в окружающее пространство единственное слово, адресованное одному человеку:

– Как?… – Мой собственный голос дрогнул и я осеклась, почти мгновенно сообразив, что совершаю ошибку. Но контролировать чувства настолько не могла даже я.

– Как я узнал? Ты звала его, когда думала, что умираешь, и небеса не смогли скрыть этого от меня. – Голос милорда тоже не отличался радостью…

Я плохо помнила свое возвращение домой в родной мир – только жгучую боль, когда воздух проник в рану; собственное изумление; глаза моего убийцы, полные боли; страх перед смертью, который победил все эмоции. Но я помнила, как звезды обрушились на меня, и мелькнувшую на мгновение мысль, что Алексу их не остановить.

Затем я провалилась в темноту и долго падала в ней, не ощущая ни боли, ни любви – ничего, кроме желания выжить. Я словно заснула, а потом проснулась на снегу на том самом месте, откуда когда-то милорд забрал меня в собственный мир.

Жизнь утекала из меня вместе с кровью, стремившейся покинуть мое тело, но старый знакомый хирург, живущий в доме напротив, залатал мои «порезы». И я купила его молчание единственной дорогой вещью в своем гардеробе – кинжалом, подаренным близким другом. Ирония нашей жизни – одно и то же оружие убивает и одновременно спасает, защищает, подкупает, служит знаком благодарности и даже доверия.

Провалявшись в постели несколько дней с температурой, и еще пару недель с огромной слабостью, я просто подвела черту под пятнадцатью прожитыми годами и продолжила жить дальше. Было бы нелепо утверждать, что тебе почти сорок, если только вчера исполнилось двадцать пять земных лет.

И теперь я здесь, и в свете факелов лицо Алекса казалось мне восковым. Он лежал на каком-то возвышении, похоже, каменном, абсолютно неподвижный, словно спал. Я подумала, что это хорошо. Пусть спит. Я тоже хочу умереть во сне и в полном неведении.

После этой мысли слезы решили сбежать от меня, и я ощутила какие они горячие впервые за последние четыре года. Было очень больно, до тошноты. Боль скрутила желудок, поселилась в висках, даже глаза болели, словно им не хватало сил смотреть на огонь. И не нужно было быть провидцем, чтобы понять, какой ультиматум меня ожидал…

Время бежало, а мне казалось, что часы тикают в моей голове. Так пульсирует кровь в висках, выматывая тело и душу. Запах от горящих факелов забивал ноздри, и мои мысли цеплялись за это, как за спасительную соломинку. Глупо, очень глупо. Тот, кто сказал, что безвыходных ситуаций не бывает, ошибался. Я больше не могла смотреть на Алекса и закрыла глаза, возвращая контроль над чувствами и даже слезами. Еще несколько минут и разум вновь победил.

Слова милорда дали мне передышку, но легче не стало:

– Художник написал свою картину в этой комнате, Лиина. Алекс умрет здесь, если ты не захочешь играть на моей стороне. Я устал, Лиина, от твоего упрямства. Просто устал от затеянной мною и Дэниэлем игры. Я хочу все закончить здесь и сейчас.

Его слова прозвучали действительно очень устало, но кто оценит меру моей усталости? Это меня вырвали из привычного для меня окружения, из моего мира, который я знала много лет, и забросили в совершенно незнакомый, непонятный и чуждый мир. И никто не пытался понять моих чувств и желаний, никого не интересовало, что я думаю по этому поводу!

Вместе с тем, возложив на меня огромную ответственность, совершенно непосильную для меня, никто и представить себе не мог, что я могу надорваться. Все считали само собой разумеющимся, что я призвана свершить предсказание, и все пятнадцать лет ожидали от меня либо чуда, либо разрешения той ситуации, что сложилась по воле милорда. Но я не оправдала ничьих надежд, оставаясь верной себе. И к чему это привело?

Я нахожусь в подземелье, среди стен, видевших слишком много боли, перед выбором, непосильным для меня, с ощущением, что моя собственная жизнь вот-вот утечет, как прозрачный ручеек, стремящийся к реке. Кто же из нас устал больше?

И все же, когда от вашего решения зависит чья-то жизнь, нет времени для рассуждений о самом себе и о своих чувствах, ибо совершенно ясно, что выбор этот делает сердце. Но как быть, если разумом ты понимаешь, что последствия подобного выбора не просто серьезны, они совершенно неприемлемы? И что делать, если нет человека дороже собственной жизни, ближе собственного сердца, чем тот, чью судьбу ты вынужден решать? Как поступить, когда сердце обливается кровью, а разум диктует свои условия?

Алекс был моим дыханием, моей жизнью, моей любовью. Мое сердце билось потому, что билось его сердце. Я никого так не любила и не могла его потерять…

Боже мой! Я не могла выбрать милорда, потому что это принесло бы гибель и бесчестье слишком многим людям, когда-то поклявшимся в верности мне и моему названному брату Дэниэлю. Таковы были правила игры, придуманной не мной, но ставшей реальностью благодаря соглашению двух правителей. Меня втянули в их вражду и противостояние, и поставили перед выбором, сделать который я не могла!

Я никогда и никому не расскажу, как умоляла милорда о пощаде, и что говорила при этом, ибо выжившая гордость не способна пережить даже воспоминания тех минут. Но я помню то мгновение, тянувшееся, словно целая жизнь, когда я шагнула в бездну, шепча последнее «прости», ощущая, как сгорает моя душа, превращаясь в пепел, а смертельно раненное сердце исходит кровью. Я все равно была обречена с самого начала и понимала, что рано или поздно, но милорд доберется до меня. Я подумала, что боль будет недолгой и для меня и для Алекса. Может быть, я приняла это решение, потому что надеялась умереть?

Только одного я не пойму до сих пор – это было проявлением силы или слабости? И если силы, то почему я ощущаю в себе пустоту и мне так больно, а если слабости, то почему я согласилась с милордом, бросившим мне в лицо обвинение в смерти Алекса?

Я сказала милорду то, что должна была сказать, и я потеряла того, кто был для меня дороже собственной жизни. И здесь я предала саму себя во имя долга, чести и клятвы. Всего того, во что почти не верила, но выбрала однажды, тем самым, определив свою судьбу.

Но я знаю, что Алекс любил меня не просто такой, какой я была. Он безгранично верил в то, что моя душа, словно белый ангел с белыми крыльями, способна парить в небесах. Он мог окунуться в мои мысли, ибо мы обладали удивительной способностью, делающей нас половинками единого целого, и он не замечал зла, таившегося так глубоко, что даже я не всегда замечала его.

Любовь Алекса сделала то, на что моих сил просто не хватило. Она удержала меня по эту сторону добра и зла; она не отпустила меня к бездне, куда я всегда стремилась; она не дала мне разрушить саму себя. Моя же любовь убила Алекса и умерла вместе с ним.

Неужели тот, кто сказал, что любовь наследует боль и смерть, был прав?

Милорд сломал меня. Он заставил меня смотреть, как Алекс умирал, и я больше не верю в то, что мы не в аду…

Я не сопротивлялась, когда милорд уводил меня, только ноги мои не смогли идти, и он подхватил меня своими сильными руками и донес до моей комнаты, не говоря ни слова.

Я очень ослабела. Не знаю почему, но холод и лед снова подкрались ко мне, обжигая и убивая нервные окончания. Внутри все застыло, но плакать я не могла. Боль убила все, даже слезы, и облегчения они принести не могли. В моей комнате пахло розами и смертью, и я провалилась в сон, где настоящее смешалось с прошлым, на краткое время подарив мне призрачное ощущение нереальности событий, только что произошедших со мной…

Доводилось ли вам ощущать состояние неверия, возникающее после страшного события, осмыслить и принять которое просто не хватает душевных сил? Отрицание всего произошедшего так велико, что желание вернуться назад во времени, предупредить и избегнуть наступившее событие становится просто невыносимым. Еще несколько минут назад мы жили в счастливом неведении, а сейчас захлебываемся от боли и не можем поверить в то, что это происходит с нами. Но время не вернуть, оно неумолимо проходит, и нам ничего не остается, как смириться с этим, а мы не способны смириться.

В моем сне Алекс был все еще жив, но живой была и боль от потери, испытанная мною, и я не могла принять ее, пытаясь уйти от реальности, цепляясь за ускользающие от меня воспоминания.

Изредка покидая свой сон, я возвращалась к тем светлым дням любви и восторга, которые невозможно было забыть, но затем стремительно скатывалась в огонь, поглощающий все на своем пути.

Пламя словно съедало меня заживо, пожирало изнутри, и к рассвету от меня ничего не осталось, кроме пепла. Я всегда знала, что каждый сам выбирает костер, на котором ему гореть, но поняла это только после гибели Алекса…

Утром не стало легче, но я смогла встать и умыться. Огонь превратился в тлеющие угольки, и глядя на себя в зеркало, я поняла, что могу отделить себя от боли, предельно зажав ее в узком пространстве желудка. Она скрылась там, в ледяном и холодном, но почему-то излюбленном месте. Лицо в зеркале перестало страдать, но казалось усталым и больным, а я тщетно пыталась найти в себе скрытые силы, способные меня поддержать. В комнате по-прежнему пахло розами и я не удивилась, когда в нее вошел Анжей и взглянул на меня и мое отражение в зеркале.

Его тихое приветствие не вызвало никаких эмоций, словно произнесенные слова не имели ко мне отношения. В тот момент мне казалось, что я нахожусь в другом измерении и так далеко, что расстояние, разделяющее нас, просто огромно. Это позволило мне отдалиться от боли и наконец-то оторваться от ее созерцания в зеркале. Анжей предложил мне следовать за собой и я послушно пошла за ним, стараясь удержаться на ногах. Это казалось очень важным, как и моя клятва самой себе, что милорд не увидит больше моих слез.

И все же в моих жилах текла простая человеческая кровь, а не расплавленное золото, и мышцы были созданы не из железа, как и сердце. И потому вид милорда вызвал вспышку гнева и ненависти, проявить которые было бы так легко, но которые следовало взять под контроль. Видимое спокойствие далось мне с огромным трудом. Ощущая наступление развязки, я уже не хотела сдерживать свою ненависть и впервые в жизни не боялась ни смерти, ни милорда. Я слишком устала, исчерпав все свои чувства, даже чувство страха и инстинкта самосохранения.

Усталость, усталость, усталость…

В кабинете милорда стояли огромные кресла, обещавшие покой и отдых, но сесть мне не предложили, и я отвела от них взгляд, поймав свои мысли на том, что ковер для кабинета слишком светлый и его придется выбросить. Кровь – это не вино. Но затем мои мысли переключились на нечто другое. В руках милорда находилась книга, чей голубой переплет был хорошо мне знаком, как и автор, написавший ее. Милорд посмотрел на меня и понимающе кивнул, заметив, что я узнала книгу. Затем открыл ее и прочитал несколько строк: «Стою над бездной я и глубока она, и дно ее скрывают облака. В последний теплый день, таясь и не спеша, моя любовь покинула меня…».

Милорд положил книгу на стол и произнес:

– Ты всегда это знала, не правда ли? – Он подошел так близко, что я услышала его дыхание, и меня поглотило неимоверное желание вцепиться когтями в его лицо. Я даже глаза прикрыла, боясь потерять контроль, и не желая, чтобы он это понял.

– Я знаю, кем являетесь вы, милорд, и никогда не писала об убийцах… – В моих словах было больше усталости, чем гнева, и он это понял, но его собственный гнев был не меньше моего.

– Алекс погиб из-за твоего выбора, Лиина! Ты приняла решение и его последствия, а я всего лишь исполнил твою волю! Так кто же из нас убийца? – Он скривил свои губы, но это не испортило его лица.

Меня передернуло от его слов и собственных воспоминаний, словно только вчера, а не десять лет назад я задала себе тот же вопрос после смерти юноши, ответственность за гибель которого лежала и на моих плечах. Но я не собиралась возражать милорду, ибо даже при отсутствии умышленной вины наши действия могут быть столь разрушительными, что после них не остается ничего живого. Я только не хотела слышать имя Алекса, произнесенное из уст милорда. Это было слишком тяжело и я велела себе замолчать.

Жаль, что я не могла просить об этом милорда, а он продолжал:

– Я прочел твою книгу, Лиина. Ты никогда не писала обо мне. О ком угодно и о чем угодно, но только не обо мне. Я хочу это исправить, – милорд вернулся к рабочему столу и развернул экран монитора, стоявшего на нем, совершенно пустого, за исключением моего имени. – Название книги можешь придумать сама. И еще… Пока ты пишешь ее, ты будешь жить. Неважно, сколько времени это займет.

– А если я откажусь? – Его предложение застало меня врасплох, словно человеку, приговоренному к смерти, отсрочили исполнение приговора в самый последний момент.

– Ты же не хочешь умирать медленно, Лиина? – Милорд был слишком серьезен, чтобы поверить ему сразу и безоговорочно, но боль уже коснулась меня своим черным крылом, увлекая к смерти и разрушению, и оттягивать конец было все равно, что увеличивать муку, в которой корчилась моя душа.

Предложение милорда привело меня в замешательство. Подобная отсрочка не была ему свойственна, а его желание все закончить было слишком искренним – я это чувствовала и потому спросила:

– Зачем вам это нужно?

Но он не ответил мне, лишь снова повторил:

– Ты можешь написать книгу обо мне и моем мире без ограничения во времени или умирать так долго, как я захочу. И ты знаешь, что я могу сделать с человеком, отказавшим мне в столь незначительной просьбе. – С этими словами милорд пододвинул монитор к самому краю стола, словно намеревался сбросить его на пол, если я откажусь, и я сделала шаг.

Еще немного и рука моя коснулась клавиатуры. Пустой экран притягивал к себе и я подумала, что была рождена для того, чтобы писать, но милорд изменил мою судьбу. Я всегда хотела дойти до самого конца своей жизни, зачерпнув из ее источника столько, сколько смогу выпить, но благодаря милорду, я зачерпнула даже сверх того, что могла унести. И все же я всегда хотела дойти до конца и не бояться.

Мои пальцы погладили черные клавиши с белыми буквами, ожившими на экране: «ДЕНЬ ПЕРВЫЙ: Дневник из преисподней». Я перешла черту…

Глава вторая

ДЕНЬ ВТОРОЙ: «Мы рождены для битвы и всегда дойдем до самого ее конца!».

Наступившее утро нового дня было серым и пасмурным – таким же, как и мои чувства. В глубине тела по-прежнему жила боль, так и не покинувшая желудок. Разум запретил вспоминать события прошлых дней, но тело не могло так просто забыть, и я впервые согласилась с мыслью, что наша душа способна разрушать наше тело ничуть не хуже любого оружия.

Монитор, стоявший на столе, притягивал к себе, и я вдруг поняла, что милорд знает меня лучше меня самой. Строки, ложившиеся на экран, не позволяли сойти с ума и давали пусть краткую, но все же передышку. Откуда милорд это знал?

В конце концов, если кто-то и знает о боли больше других, то я не исключаю, что это он, несмотря на огромные белые пятна его биографии, оставшиеся неизвестными для меня. Я почти ничего не знаю о жизни милорда до встречи с ним, но мое собственное прошлое не отпускает меня никогда. Оно снова и снова вторгается в мою жизнь, и самая горькая его часть вызывает знакомое чувство страха, рожденное болью и невозможностью изменить настоящее.

Мое бессилие подпитывает страх, но я пытаюсь бороться с ним и всегда пыталась, словно пепел сожженных людей по-прежнему стучит в мое сердце, а душа продолжает бороться с тьмой. Но я так и не смогла ничего изменить, ибо многие события в моей жизни происходили помимо моей воли, а я лишь следовала за ними.

Словно в насмешку, судьба вовлекала меня в жизнь милорда, не позволяя мне жить собственной жизнью. Я не имела власти над собой и не могла изменить последствия принятых милордом решений, но мое сердце принимало ответственность за его поступки, потому что таким его сделало мое прошлое.

В далеком детстве для меня не существовало боли, но мое воспитание определяли ответственность и послушание. И если первое я принимаю, как благо, то второе мне кажется самой большой ошибкой моих родителей, ибо способность восстать – это способность свободных людей. Меня вырастили сильной и благоразумной, но не научили бунтовать, и где-то внутри меня спряталась тьма, разрушающая душу изнутри. Это позволило милорду и не только ему постепенно, но верно уничтожать по частям все хорошее, что жило во мне, а мое прошлое не столько придавало, сколько отнимало последние силы, предназначенные для борьбы. Я так и не смогла восстать против милорда, потому что меня не научили этому, потому что раз и навсегда объяснили, что с целым миром бороться нельзя. Но мне так и не сказали, что можно хотя бы попытаться…

Я думаю, что прошлое не научило меня бороться, но бороться с неизбежным меня научил милорд. И кто знает, чем бы все закончилось, будь у него больше времени. Именно милорд научил меня, как скреплять осколки замерзшей души, разбивавшейся на части не раз и не два благодаря его же усилиям. Он научил меня сопротивляться, и даже подчиняясь ему, я все еще сопротивляюсь его воле.

Иногда я думаю о прошлом, и оно представляется мне ажурным платком, сплетенным из сотен событий моей жизни. Каждое плетение учитывает опыт прошлых лет и мне становится все сложнее принимать важные решения, ибо, чем дольше я живу, тем больше сомнений охватывает меня. Словно я развиваюсь, но никак не могу вырасти. И чем больше я развиваюсь, тем меньше учитываю собственные интересы и желания. Я начинаю игнорировать их, но мера моей ответственности лишь увеличивается с каждым новым плетением и очередным сделанным выбором. И каждое принятое решение, как и последствия моих действий, зависят напрямую от самых ярких и самых темных событий прошлой жизни.

В глубине души я понимаю, что где-то внутри меня прячется тьма, но вопреки подобному знанию, я не оставляю попыток подчинить своей воле происходящие вокруг меня события, ибо это позволяет мне хоть как-то управлять собственной жизнью или верить в иллюзию, что жизнь управляема. И я не могу отказаться от прошлого или забыть его, потому что иначе не смогу жить настоящей жизнью и быть тем, кем являюсь.

Но мы способны жить настоящей жизнью, отказавшись от частицы своего прошлого. Время от времени, отсекая хвосты своего прошлого, я сожалела только об одном: со временем хороших воспоминаний становилось все меньше, словно они умирали с рождением каждого нового сумрачного дня. Чем больше я пыталась забыть свое прошлое, тем ближе оно становилось, тем чаще я оглядывалась на него, и оно снилось мне в моих самых страшных кошмарах.

Я не знаю до сих пор, извлекаю ли я уроки из прошлого или просто продолжаю жить дальше. Я даже не знаю, возможно ли забыть свое прошлое и начать новую жизнь, не оглядываясь на него. Но я точно знаю, что при наличии такой возможности я захотела бы изменить его, потому что желаю другого для себя. Я хотела бы научиться бунтовать, хотела бы восстать против собственного воспитания даже ценой уничтоженных воспоминаний…

Оглядываясь на прожитые годы, я все больше и больше убеждаюсь в том, что милорд научил меня не только бороться. Он познакомил меня с болью, и она стала моей тенью, незримым спутником – близким и хорошо знакомым. С тех пор я понимаю ее слишком хорошо и ненавижу ее, не люблю за страдание, которое она приносит. Сейчас я готова отдать половину своей жизни за то, чтобы прожить оставшуюся часть без боли и страданий. Но это невозможно и мне остается лишь признать ее необходимость и силу, ибо боль не только убивает, но и очищает.

Боль не бывает одинаковой, но может быть постоянной. Она не похожа на болезнь, которую можно излечить, но она, словно вирус, мгновенно захватывает беззащитное тело. Ее разнообразие поражает и устрашает меня, но именно боль освобождает нас от страха перед переменами в жизни, заставляя развиваться и двигаться дальше.

Она делает нас старше и мудрее. Благодаря боли, каждое последующее наше решение становится более совершенным, чем предыдущее, но только при одном условии – мы должны не просто испытать боль, мы должны ее пережить и победить. Смиряясь с ней, мы впускаем боль в наши сердца, и сами приносим боль окружающим людям, становимся частью боли и овладеваем ее разрушительной силой, уничтожая вокруг себя саму жизнь.

Я старалась защитить от боли своих друзей, старалась избежать ее, но каждый раз очередная волна боли пыталась разрушить мою жизнь, и мне с трудом удавалось побеждать ее и даже исправлять последствия своих действий. Иногда боль уходила сама и ушедшая боль, словно вода, оставляла после себя чистую душу, и тогда мир и люди вокруг меня снова становились частью меня самой, а не серыми призраками, тающими в ночи. И я не могла игнорировать их. Теряя близких людей, я умирала вместе с ними, и боль выжигала своим воем целые пространства моей души, оставляя после себя глубокие шрамы и рубцы.

Боль испытывала меня, требуя подчиниться, но я не могла измениться настолько, чтобы отказаться от самой себя и своей ответственности за жизнь друзей. И тогда я попадала в замкнутый круг, из которого не было выхода. Боль нападала и угрожала, одновременно усиливая мою ответственность за чужие жизни, и я потеряла саму себя и свои желания, обменяв их на интересы, цели и желания других людей.

Но что-то внутри меня всегда жаждало перемен, словно бездонная пропасть тянула свои щупальца к моей душе, обещая жизнь без мучительных раздумий над тем, что есть добро и зло. Не научившись бунтовать и сопротивляться неизбежным событиям, я хотела смириться и перестать бороться с собою и всем остальным миром, но я понимала, что это дорога, ведущая в никуда.

Когда мы смиряемся с болью и становимся ее частью, мы перестаем понимать разницу между счастьем и горем, между злом и добром, между нами и всем остальным миром. Наша боль приводит нас к тьме, а тьма освобождает наши души от условностей, от сострадания, от любви к окружающему миру и даже любви к себе, ибо все, что она оставляет нам – это эгоизм, а эгоизм не способен любить.

Тьма обещала свободу и мне – полную свободу в обмен на душу и свет, горевший в самой ее глубине. Тьма обещала мне власть и покой, но я не прислушалась к ней. Пятнадцать лет я жила по законам другого мира, приобретая врагов там, где другие приобретают власть. Мое сознание училось переносить боль, а тело – залечивать раны. Я пыталась разрешить задачу, не веря в справедливость или истинность ее возможных решений, но надеясь на благополучный исход. И сейчас я ощущаю лишь бессилие и желание приблизить конец.

У меня есть время до того, как он наступит, и я тороплю его, потому что нет желания продолжать свою жизнь. Мое сердце сожжено и превращено в пепел. Я стала причиной гибели Алекса, и рай закрыл передо мною свои ворота. Одиночество в жизни, одиночество в смерти, и даже в любви и ненависти я вижу одиночество.

И все же я знаю, что предпочла бы умереть, глядя в глаза милорда, чем жить дальше, отрекшись от Алекса, его мира, своих друзей и самой себя. Я также знаю, насколько проще мне будет улыбнуться милорду, когда смерть посмотрит на меня его глазами – слишком красивыми, чтобы бояться их в последнее мгновение своей жизни…

Иногда мне кажется, что милорд по-своему любит меня – в свойственной только ему странной и необычной манере, и его чувства не кажутся мне неестественными. Он сложен для меня, словно различие наших миров привело к неразрешимым противоречиям в наших мировоззрениях. И только одного я никогда не могла понять – он такой по своей сути, или благодаря правилам, которые соблюдает? И мне искренне жаль, что только смерть обратила свое внимание на наши судьбы, что лишь она стала единственной связующей нас нитью. Начало и конец этой нити находятся сейчас в руках милорда, но я не боюсь их смертельных объятий. Решение милорда не пугает меня, словно я понимаю его лучше, чем он сам понимает себя. К тому же милорд никогда не был безразличен ко мне.

Он смел, отважен и благороден. Он способен пощадить дикого зверя за его красоту, но милорд никогда не щадит своих врагов. И это не жестокость, а нечто иное, как очередное правило для правителя огромной страны. Вот только мое собственное сердце заходится в смертельной и обжигающей холодом тоске от осознания собственного бессилия и невозможности спасти чьи-то жизни, если они оказались в руках милорда.

Он красив. Никогда в своей жизни я не видела более красивого человека, но в его красоте есть что-то пугающее и очень холодное. Она неживая и в ней нет недостатков, словно милорд не рожден, а создан талантливым скульптором. И все же его красота притягивает меня, потому что я знаю или уверена в том, что милорд – всего лишь человек и сердце его способно испытывать боль, а не только причинять ее другим. Даже темная и всепоглощающая бездна, живущая в нем, не может до конца победить его человеческую сущность. Но она пожирает меня, потому что не является частью моей души. Для милорда же тьма является другом, компаньоном, но только не врагом. Мои встречи с ней всегда порождали горечь, боль и потери. Когда бездна заглядывала в мои глаза – тело покрывалось холодным потом, когда она протягивала руку – рубиновая кровь струилась по изумрудной траве. И она не всегда была моей…

Какое-то время милорд не осмеливался нанести последний удар, способный уничтожить меня. Но моя поддержка, оказанная его брату, – главному противнику в военном противостоянии, стала последней каплей, переполнившей чашу его терпения. Желал ли он моей смерти настолько, чтобы сожалеть впоследствии о постигшей неудаче? Или мое «воскрешение» принесло не сожаление, а облегчение? Тогда почему он снова тратит время и силы, чтобы уничтожить меня?

Однажды милорд сказал, что я сильная, но он дойдет до того предела, за которым его ждет либо моя покорность, либо моя смерть. Он всегда получал то, чего добивался. Я потеряла все, что было мне дорого; я лишилась того, кого любила; я осталась одна и меня некому даже утешить. Я не знаю, какую смерть он приготовил для меня. Будет ли она скорой и безболезненной или нет. Но одно не дает мне покоя. Снова и снова я спрашиваю себя – правильно ли я поступила, стоила ли жизнь Алекса жизни милорда, стоит ли его жизни моя собственная, и так ли невозможен выбор, при котором несколько жизней меняются на одну единственную – жизнь милорда?

Я задаю себе эти вопросы и возвращаюсь в своих воспоминаниях к прежней жизни, которая кажется мне такой нереальной и далекой, что я начинаю сомневаться в ее существовании…

Мое детство и юность были бесконечно долгими. Окружающий меня мир часто соединялся с миром книжных героев и подвигов, делая его настоящим. Я жила в двух разных, но параллельных вселенных, и они воспитывали меня больше, чем мои собственные родители. Мне казалось, что я проживала несколько жизней одновременно, и это удлиняло прожитые годы, которые не имели своего значения, поскольку их количество не совпадало ни с моей внешностью, ни с моим умом, ни с приобретенным опытом. И в этом было свое преимущество, использовать которое мне приходилось, но я никогда не манипулировала людьми.

Вместе с тем, несовпадение возраста и ума породило одиночество, ибо, несмотря на все мои усилия, мои глаза, как и мой длинный язык, не могли скрыть истинного облика, не совпадающего с тиканьем биологических часов. Я была «слишком умной», но мне не было одиноко.

Когда мне исполнилось двадцать три года, милорд вторгся в мою жизнь долгим и мучительным сном, события которого надолго отпечатались в моем сознании. Мне снилось, что я иду к огромному черному замку по узкой лесной тропинке, и ночная прохлада пыталась согреться, прижимаясь к моим обнаженным плечам. На пути к замку меня сопровождали две серые тени, неслышно скользившие вдоль тропы, и я затруднялась ответить сама себе, были ли они людьми?

Замок неумолимо приближался и тяжелые черные облака проплывали над ним с огромной скоростью. Они торопились покинуть это страшное место и убегали, даже не оглядываясь, рождая во мне страх и беспокойство. В моем собственном сне я вдруг потеряла власть над своей душой, оцепеневшей и затаившейся перед неведомой опасностью.

Я приблизилась к замку и вошла в него, и две тени последовали за мной, а затем остановили меня в огромном пустом зале с высокими потолками и черными колоннами, идущими вдоль стен. В этом зале я впервые увидела милорда. С первого мгновения, когда встретились наши глаза, я поняла, что затаившаяся в них тьма способна увлечь меня за собой, утянув на самое дно бездны, где протекает река скорби и вечного забвения.

Миллионы душ подчинены течению этой реки, но их молчание – не искупление, а осознание собственной судьбы, влекущей их к неизбежному небытию. Ничто, которое никогда не вернется к жизни.

В моем сне милорд не казался мне человеком из плоти и крови, существующим в реальной жизни, а воспринимался хозяином этой реки, обладающим способностью разрушать и уничтожать все живое. Во сне я вдруг отчетливо поняла, что моя настоящая жизнь находится в его руках и я могу никогда не проснуться.

Глаза милорда поглотили меня. Бесконечная ночь пряталась в них, не позволяя выжить даже свету далеких звезд. И они были такими же холодными, как и его красота – гордая и совершенно невыносимая в своем высокомерии. Но он чувствовал холод и кутался в длинный плащ, накинутый на плечи, и это сделало его настолько реальным, насколько реальным могло быть любое человеческое существо, посещающее наши сны.

Я не могла не смотреть в глаза человека, стоявшего напротив меня, но мне хотелось скрыться от них и никогда больше в них не заглядывать. Мы смотрели друг на друга и холод в моей груди, как и страх в моем сердце, становились все сильнее, потому что я ощущала силу милорда и начинала понимать, сколь гибельна она для меня. Подобное знание сродни тому, что рождается в нас при виде незнакомого оружия. Мы не знаем его названия, мы ничего не знаем о нем, но совершенно точно знаем, что оно создано убивать, и рождено с единственной целью – разрушать.

Милорд продолжал смотреть на меня и в этом немом поединке я стала проигрывать. Страх превращался в какой-то необъяснимый мистический ужас, постепенно охватывающий меня, словно я находилась в абсолютно темной комнате, ничего не видя и не слыша, лишь ощущая рядом присутствие чего-то настолько враждебного, что разум ретировался и признавал свое поражение, не в силах объяснить порожденный тьмой ужас.

Я первая закрыла глаза, пытаясь обрести спокойствие, совершенно не подозревая, что прежняя жизнь покидает меня вместе с последними остатками моего мужества. И когда он подошел ко мне, мой страх победил все остальные эмоции. Я даже не понимала, что все происходящее является сном.

Его прикосновение заставило меня открыть глаза и снова посмотреть на него. Мне не было больно, но мои усилия, прилагаемые для того, чтобы не рухнуть на колени к его стопам, были слишком очевидны. И это поразило его и заставило нахмуриться:

– Вы очень сильная… – Слова впечатались в мозг, хотя он говорил негромко, почти шепотом.

Его ладони легли на мои плечи, а затем сдавили кости так, словно пытались сломать их. Темные, непроницаемые и пугающие глаза смотрели, не мигая.

– Мне казалось, что нежность делает вас слабой, но я ошибался! – Голос эхом отражался от стен зала и проникал не только в мои уши, но и в мое сердце.

Слова милорда пугали и страх побеждал мою душу. Его пальцы причиняли мне боль, впиваясь в кожу и мышцы, словно острые ножи. Но физическая боль была ничем по сравнению с той болью, в которой корчилась моя душа. Осознание того, что зло имеет определенные формы, и уже не является абстрактным понятием писателей и философов, потрясло меня сильнее, чем его болезненное прикосновение. Ужас от его присутствия и необходимость собрать всю свою волю, чтобы не быть поглощенной тьмой в его глазах, замедлили мою реакцию на боль и сковали неподвижностью мое тело.

Он продолжал говорить. Его голос мне нравился и я чувствовала себя живой, пока он говорил, хотя смысл его слов пугал и тревожил меня.

– Впервые мне стало трудно дышать во время войны между мною и правителем Элидии. Словно чужое дыхание отнимало у меня мое собственное. Потом вы стали приходить ко мне в моих снах. Каждый раз, когда вы смеялись, я ощущал вашу радость. Когда боль касалась вашей души, она прикасалась и ко мне тоже. Я потерял покой и ненавидел вас за это! – Его голос был тих и спокоен, но я чувствовала скрытую ярость, даже ненависть, от которой меня замутило.

Но самое странное – я понимала его! Я была чужаком, завладевшим частью его жизни, тщательно оберегаемой и закрытой для всех и вся. Мое внезапное вторжение могло вызвать лишь одно желание – уничтожить незванного гостя. Было странным ощущать эмоции незнакомого мне человека, словно они принадлежали и мне самой.

Мы смотрели в глаза друг друга, и сон увлекал нас все дальше и дальше. Колонны в зале исчезли, и каменный пол под ногами сменился маслянистой и черной водой, заливавшей безжизненную землю среди мертвых камней. Ни единого деревца, ни травы, ни цветов – только черная вода и серые камни.

Вода прибывала так быстро, что за несколько минут покрыла все вокруг и увлекла меня на самое дно, заливая легкие, проникая в уши, разъедая глаза. Я тонула в ней и одновременно видела милорда со стороны, стоявшего на огромных серых валунах и равнодушно взирающего на мои тщетные усилия выплыть и выжить. Но затем он протянул мне руку, вытянул из воды и я пришла в себя, избавившись от фантазий в моем собственном сне.

Мы по-прежнему находились в его замке. Только я лежала на полу, а сухой кашель разрывал мои бронхи и легкие, наполненные воображаемой водой. Слезы скатывались с ресниц к самым губам, и я ощущала их соленый привкус. Милорд поднял меня и коснулся пальцами моих слез. Его лицо изменилось. Открытая ненависть исчезла, оставив после себя лишь легкую тень негодования и скрытой неприязни.

– Я никогда не знал своих слез, Лиина, не чувствовал радости и не смеялся. Твое появление изменило это, заставило меня сожалеть о моей прошлой жизни. Я прикасался к твоим чувствам, даже к твоей любви, и желание владеть ими снова и снова поглотило меня целиком, – перейдя на ты, он привлек меня к себе и почти коснулся губами соленых ресниц.

На какое-то мгновение мне показалось, что наши тела и души сливаются в одно целое, и огненный шар взорвался в моей голове, а его осколки растворились в черной ночи без звезд и планет. Я словно услышала чужие мысли, ощутила чуждые мне эмоции – чуждые настолько, что они испугали меня еще больше, чем прозвучавшие слова. Казалось, душа милорда была заперта в клетке, а чувства абсолютно подконтрольны воле разума, столь сильного, что для него не существовало разницы между добром и злом, жизнью и смертью, ненавистью и любовью, как не существовало границы между рациональным и чувственным.

Для человека, чьи чувства и эмоции лишь увеличивали свое значение, преломляясь через призму тех или иных жизненных событий, подобная пустота была пугающей. Со свойственным мне эгоизмом юности я даже представить себе не могла, что существует подобная воля, подчиняющая себе все человеческое.

Часть его пустоты вошла в меня, соединив нас. Эта связь ошеломила милорда. Он выпустил мое плечо и оттолкнул меня. Толчок был настолько сильным, что разбудил мое застывшее тело и снова уронил его на каменный пол. Я почувствовала, что ушиблась, но мои глаза, не отрываясь, смотрели на милорда среди абсолютной тишины, давившей точно так же, как и черные каменные своды, окружавшие нас обоих. Когда я закрыла глаза, милорд наклонился ко мне и шепотом, от которого по телу побежали мурашки, произнес:

– Ты знаешь, как боль растворяет человеческую волю, Лиина?

Его голос вошел в меня вместе с моим дыханием и мне не хватило сил, чтобы встать с колен, стынущих на холодных и неровных каменных плитах. Холод и страх парализовали мое тело, но они же и разбудили меня. И разве могла я предвидеть, что сон обернется кошмаром наяву, который будет преследовать меня долгих пятнадцать лет?

А через год я впервые повстречалась со смертью и мой мир перевернулся и замер в молчании и настороженности, отделившись от всего остального мира, и застыв в белом и холодном пространстве снега и льда. Все вокруг лишилось своих ярких красок, запахов и звуков. Я словно спустилась в ледяные пещеры, наполненные пустотой и тишиной.

Она ушла… Единственный и самый дорогой человек на всем белом свете, понимавший меня так, как никто и никогда больше не понимал. Мама…

Свет, исходивший от нее, от ее улыбки и глаз, от ее слов, касался меня, и я купалась в его тепле и ласке. Ее красота завораживала, ум заставлял гордиться, и моя любовь была безгранична, беспредельна, сильна и огромна, как океан, несущий свои волны земным материкам. Я слишком любила ее, и мир существовал для меня, потому что она была рядом. Даже окружающие люди ничего не значили для меня, потому что значение имела только она. Мнения и слова других людей обтекали меня с двух сторон, не затрагивая ни души, ни тела, потому что только она владела моей душой и только ее мнение являлось истинным.

Эта смерть потрясла меня до самых отдаленных глубин моего сознания и мой мир, казавшийся прежде незыблемым и вечным, рухнул навсегда. Боль сожгла меня и нанесла рану, от которой я так и не оправилась. Сердце мое застыло и я не понимала, почему окружающий меня мир не умер вместе с ней. Почему она мертва, а солнце светит все так же? Почему небо ничуть не изменилось, а птицы продолжают петь и радоваться жизни? Даже похоронив ее, я не могла до конца поверить в то, что больше ее не увижу. И моя душа не в силах была сопротивляться чувству вины.

Так смерть впервые вошла в мою жизнь. Боль впервые обожгла мое сердце и оно покрылось непроницаемым панцирем, защищающим меня от воздействия внешнего мира. Сам инстинкт самосохранения заставил мое сердце укрепить броню, опасаясь, что следующих атак оно просто не выдержит. Мое сердце не могло исцелиться. Его раны не просто кровоточили, они были обнажены, и броня была единственным способом скрыть эти раны даже от меня.

Я перестала чувствовать, перестала смеяться и плакать, и не нуждалась в собственном сердце. Время застыло, словно каждый раз наступавшее утро мгновенно сливалось с днем и оканчивалось ночью. Я равнодушно провожала каждый день своей жизни и встречала очередную ночь без сновидений и грез. Бесстрастно взирая на людей, ощущала, как чужды мне их эмоции, и меня не задевали их радости и невзгоды. Я не чувствовала ни ярости, ни гнева, ни раздражения, а грубость и глупость не вызывали никакой ответной реакции. Лишь равнодушие, как ленивая змея, неторопливо заползало на сердце, обвивая его, и зевая от полного безразличия.

Я не знаю и не помню, сколько прошло времени прежде, чем я почувствовала, что нужно продолжать жить дальше. Мои воспоминания о том времени превратились в один долгий и тяжелый день, который никак не заканчивался, несмотря на огромное желание добраться до постели и наконец-то уснуть. Но мой сон и вторая встреча с милордом разбудили дремлющие чувства и напомнили не только о смерти, но и о том, что я все еще жива.

Мне приснилась тихая ночь и удивительно приятный ветерок, словно наяву, ласкал мою кожу и трепал волосы. Мои босые ноги ступали по мокрому песку и теплые морские волны омывали их. Мне было очень спокойно, словно сон сумел прогнать усталость и горечь, и вернуть мне утраченные силы.

Я всегда любила море и воспринимала его, как живое существо. И сейчас оно возвращало меня к жизни, наделяя энергией и ощущением реальности. Во сне произошедшие со мной перемены, казалось, утратили свое истинное значение, и море наполнило душу покоем, вытеснив полумертвое и сумеречное состояние бреда, в котором я находилась на самом деле.

Но неожиданно все изменилось – резко и внезапно. Меня вырвали из теплой морской воды и бросили в прорубь ледяной и замерзшей реки. И я задохнулась от невероятного обжигающего холода, а затем с трудом выбралась из полыньи, оставляя на льду капли крови от мелких порезов на руках и ногах. И мне не дали возможности отдышаться.

Две серые тени, похожие на огромных собак, внезапно атаковали меня. Призрачные и таинственные, они приближались так быстро, что страх погнал меня к лесу, стоявшему темной полосой вдоль ледяного покрова замерзшей реки. Лапы зверей почти не касались земли, словно они умели летать, и мое сердце разрывалось на части в попытке добавить скорости моим собственным «лапам». Это была самая сумасшедшая гонка жизни и смерти не только в моем сне, но и во всей моей жизни.

Неожиданно я выскочила на дорогу – пустынное асфальтовое шоссе, уходящее вдаль, с обеих сторон окруженное лесом, окутанное мраком и тьмой. Погоня внезапно стихла и наступила тишина, только кровь стучала в висках и оглушительно билось сердце. Губы пересохли, ужасно хотелось пить, и я уже не чувствовала зимнего холода, несмотря на сырую одежду. Но, прислушиваясь к тишине и относительному спокойствию, я все же понимала, что мои преследователи прячутся где-то рядом в кустах окружающего меня леса. Отмечая частью своего сознания, что все еще сплю, другой своей частью я начинала в этом сомневаться, ибо, несмотря на все мои усилия и желание, я не могла проснуться. И тут на шоссе я увидела свет.

Никогда в жизни я так не радовалась свету приближающихся фар. Он показался мне сиянием ангела, спустившегося с небес. Я отчаянно замахала руками, словно боясь, что машина пройдет мимо меня, и мои преследователи доведут дело до конца. Но машина остановилась и дверь, услужливо распахнувшись, пригласила меня в теплый и мягкий салон, приятная атмосфера которого окутала меня и вернула чувства защищенности и уверенности в себе.

В первые секунды сумрачный свет не позволил мне разглядеть лица владельца машины, но мои нейроны уже среагировали и донесли до мозга важную информацию раньше, чем милорд заговорил со мною. Внезапная усталость накатилась на меня вместе с его словами, и я откинулась назад на спинку сиденья, ощущая какое-то мрачное удовлетворение. Машина помчалась по безлюдной дороге, но я не почувствовала ее скорости. Руки милорда, защищенные перчатками, словно броней, практически не управляли ею. Казалось, машина, как живое существо, сама знала, куда и зачем мы направляемся.

Милорд не посмотрел в мою сторону, когда заговорил, и я вдруг поняла, что страх уже не разъедает моего сердца при звуках его голоса:

– Вы испугались моих спутников? Напрасно. Они вполне безобидны, если не пытаться остановить их.

В моей голове, щекоча язык, невольно завертелся встречный вопрос: "Тогда насколько опасны вы? И что произойдет, если я попытаюсь остановить вас?". Но я не сказала этого вслух. И милорд продолжал:

– Я хочу заключить с вами соглашение, выгодное для нас обоих, – произнес он мягким, почти задушевным голосом. – Я живу далеко отсюда, в огромном замке, расположенном на холме. Его стены оплетают лианы, чьи цветы горят, как огни светлячков в темные вечера. Земли, окружающие замок, принадлежат мне, как и люди и звери, живущие в моем мире. Вода в моих реках и озерах прозрачная, как стекло. Она, словно молодое вино, веселит и пьянит одновременно. Мой мир может стать вашим домом, Лиина, достаточно лишь пожелать…

Я смотрела на него, пока он говорил, и мое воображение убаюкивало мои страхи и сомнения. Милорд легко прочитал мои мысли. Я действительно хотела сбежать от собственной боли, но я должна была знать, чем придется заплатить за свое желание. Ничто в этом мире не достается нам просто так и я спросила его о цене:

– Что вы потребуете взамен?

Он очень долго молчал перед ответом, а я видела только белую полосу на асфальтовом шоссе, которую пожирали колеса машины. И ночь за окном наступала на яркий свет фар, пытясь погасить их.

– Мне нужны вы, Лиина, – вы и ваша душа. Я хочу видеть вас, ощущать рядом ваше присутствие, слышать ваш голос. Ваша преданность – цена нашего договора.

Тихие слова падали с его губ, как тяжелые камни, и эхо от их падения отдавалось в моих ушах вместе с биением сердца. А потом он изменил интонации, не дождавшись моего ответа.

– Я подарю вам мир и покой, Лиина. Целый мир за вашу дружбу. Или уничтожу все, что дорого вам сейчас, или станет близким и родным в будущем. Это причинит боль, Лиина, причинит ее наяву, а не во сне, и пути назад не сможет найти никто из нас! – Тон его был не просто угрожающим, он обещал мне боль и потому допустил ошибку.

Ему не следовало так говорить. Угрозы никогда не действовали на меня, напротив, они вызывали ярость, а после пережитой потери я потеряла всякий страх перед другими людьми.

– Никто не смеет указывать мне, как жить и кого считать своим другом! – Голос мой прервался от переполнявшего гнева. Я не просто разозлилась, я потеряла контроль, и мой инстинкт самосохранения на этот раз не сработал.

Рядом с родителями я всегда чувствовала себя защищенной, словно надежный тыл предоставлял мне исключительную возможность побеждать во всем. Когда кто-то имел глупость угрожать мне, пытаясь достичь собственных целей, меня не пугала перспектива прямого конфликта и даже драки. Меня можно было напугать, но запугать было нельзя, особенно с моим обостренным чувством справедливости, которому юный возраст лишь придавал ускорение. И даже после смерти своей мамы, я все еще ощущала то чувство безнаказанности маленького ребенка, которого защищают боги – его собственные мама и папа. Утрата одного из них не привела к страху за свою безопасность, напротив, смерть породила бесстрашие, уничтожив последние остатки моего благоразумия.

После моих слов наступила тишина. Сама атмосфера вокруг сгустилась и накалилась до предела. Руки милорда в черных перчатках сжали рули с такой силой, что кожа на швах затрещала, готовая вот-вот порваться. Мой гнев разозлил его, но, в отличие от меня, милорд не потерял контроля ни над собой, ни над ситуацией.

– Я не пытаюсь поймать вас, Лиина, и у меня нет намерения пленить вас или ограничить в свободе. Я нуждаюсь в друзьях, а врагов у меня достаточно и без вас. Ожидая преданности от своих друзей, я плачу им собственной верностью! – Его голос убеждал меня, скрывая за интонацией просьбы железную волю властелина целого мира.

Он мог раздавить меня, уничтожить в любой момент, и я понимала это слишком хорошо и отчетливо. Его слова не укладывались в рамки доступных мне знаний о нем самом. Мое недоумение вылилось в вопросе скрытого отчаяния:

– Зачем вам моя преданность?

Неожиданно милорд резко затормозил, а затем выпустил на свободу руль автомашины и с силой притянул меня к себе. Прикосновение его губ я никогда не назвала бы поцелуем своей мечты. Мне было больно и солоноватый привкус крови смешался во рту со вкусом его губ. Милорд не принес извинений, отпуская меня. Он вообще ничего не ответил. Снова заурчал мотор и наполнил машину жизнью, но она не тронулась с места.

– До того, как ощутить ваше присутствие, я не чувствовал ни боли, ни радости, Лиина. Только огромное желание власти и чувство удовлетворения от нее. Вы изменили существующее положение и стали необходимы для моих планов, стали их частью. Не зная того, вы делили со мною свою боль, а я хочу поделиться с вами своей жизнью и своим миром! – Голос был настойчивым, а фразы слишком общими, чтобы смысл его слов мог окончательно дойти до меня.

Одно было совершенно ясно – он покупал меня, и его предложение было той самой ценой, за которую он смог бы приобрести мою душу. Моя боль подсказала ему правильный путь, но я не могла ответить согласием, ибо та же самая боль притупила во мне все инстинкты, оставив лишь тень от них. К тому же я разозлилась, а гнев не способствовал объективности моих выводов.

Сейчас, спустя несколько лет, я пытаюсь понять, сознательно или в силу гнева я приняла решение, изменившее мою жизнь. Притягательность его слов и красота его мира не могли не смутить меня. Я в полной мере осознавала подоплеку его предложения и знала, какую сделку он предлагал моей душе. Но тогда его угрозы не были восприняты мною в той мере, в какой это было необходимо. И мучительный вопрос, заставляющий меня вести эти записи, не дает мне покоя ни на секунду. Если бы мне открылось будущее, какой выбор я бы предпочла? Пройти по пути, не породившем ничего, кроме смерти и страданий, или принять предложение милорда?

Возможно, я совершила огромную ошибку, не прислушавшись к угрозам милорда, но одно я знала очень хорошо – зло имеет слишком много лиц. Оно способно выдать себя за ангела, за ребенка с невинным лицом, за прекрасную женщину или красивого мужчину. О нем невозможно и нельзя судить по внешности – только по поступкам и искушению, перед которым трудно устоять. Зло проверяет нас, оценивает меру добра, благородства, справедливости и любви, заложенных в нас. Поддавшись искушению, мы впускаем его в наши души и в нашу жизнь, и я не могу поверить в то, что зло изначально живет в нашем сердце.

Не устояв перед искушением, – самым малым и самым ничтожным, мы открываем двери своей души еще большему злу. Оно овладевает нами, постепенно превращая наши тела в свое пристанище, и наступает день, когда человек не способен даже вспомнить, каким он когда-то был и был ли человеком вообще. Мы верим в ангелов, предостерегающих нас, значит, есть и демоны, искушающие нас.

Внешность милорда не могла обмануть меня, как гнев не мог окончательно затмить мой разум и способность мыслить. Милорд притягивал и одновременно отталкивал меня. Я никогда не встречала людей, подобных ему, но и желания прикоснуться к обжигающему пламени, скрытому в нем, я не испытывала. В конце концов, я не была мотыльком, летящим навстречу свету, несущему только смерть. И я сказала милорду, что не могу разделить с ним собственную жизнь, потому что ночь и день не способны делить между собой свою сущность, свой свет и свою темноту. И он ответил, что я не права, ибо нет во мне света, достаточного для того, чтобы противостоять тьме, затаившейся в моей душе.

Я проснулась от его голоса, проникшего в мои уши легким шуршанием змеиного тела, ползущего по земле:

– Вы совершаете ошибку…

И был третий сон – последний перед тем, как мы встретились лицом к лицу на его земле, в реальной жизни. Он тоже начался с моря. Наши мысли порою так тесно переплетаются с мечтой и желаниями, что сознание привносит элементы наших грез даже в ночные сны. Я очень люблю море, какой-то грустной, тихой и почти забытой любовью. При мысли о море я испытываю странную грусть и томление, предвкушение какой-то радости, как от встречи с очень близким мне человеком. Погружаясь в теплые морские волны, я никогда не ощущаю опасности, словно мое умение плавать делает меня частью подводного мира. И даже мой восторг – добрый и негромкий, не способен пробудить древние инстинкты и знание того, насколько велика и опасна сила морской волны.

Мне приснилось море и горизонт, где небо сливалось с голубой водой, превращая в морскую гладь весь небесный свод. Я стояла на палубе огромного лайнера, белого, как снег, и мне казалось, что все мы плывем по небесным волнам и вот-вот взлетим к облакам, парившим над нами. Заблудившийся ветер трепал мои белые одежды, и сам сон казался ослепительно белым – слишком яркое солнце, слишком голубое небо, слишком спокойное море и люди в светлых одеждах. И еще… На корабле не было детей… Эту фразу я повторяла потом много раз, как заклинание, как оправдание перед чем-то настолько ужасным, прикоснувшись к которому я поняла, что уже не смогу быть прежней.

Ощущение незабываемого удовольствия владело мною и убаюкивало мое внимание. И когда ужас пал с небес на наши головы, я все еще продолжала находиться в состоянии неги и блаженства. Воины милорда появились так внезапно и неожиданно, что большая часть плывущих на корабле людей просто не поняла, в чем дело. На моих глазах их согнали в просторную музыкальную комнату, и ужас от происходящего почти парализовал меня, разделил мое сознание на две половинки, одним из которых я понимала всю нереальность своего сна, а другим ощущала, насколько реальным может быть сон.

В этот момент милорд подошел ко мне. Мы стояли и смотрели друг на друга в этом хаосе, среди шума и криков, на палубе корабля, вокруг которого витал дух смерти, и он заговорил, будто читая мои мысли:

– Вы чувствуете ее запах, Лиина? Запах смерти, который так пьянит и очаровывает меня. Даже ваши духи не в состоянии перебить его, хотя их аромат намного приятнее.

Его слова и поведение сбили меня с толку. Тогда я не знала, что это обычное для него поведение – повадки хищника и манеры джентльмена; умение говорить комплименты и убивать намного более эффективным оружием. Его глаза очаровывали меня, но действия приводили в ужас. Я никогда не понимала его до конца.

В своем сне, казавшемся мне реальностью, я чувствовала всю трагедию происходящего и сумела спросить его, почему он так поступает. Но милорд не ответил. Он привел меня в большую комнату с огромными окнами, где были собраны пассажиры корабля. Их одежды казались мне белыми крыльями, а их лица остались в памяти светлыми размытыми пятнами. Люди встретили нас каким-то обреченным молчанием, навалившимся на меня и сдавившим грудь. Мне никогда еще не было так плохо.

И тогда он обнял меня за плечи, словно старый и добрый друг, а затем поставил перед выбором:

– Здесь сотни людей, Лиина. Их жизни принадлежат мне. Твое согласие освободит их, твое «нет» приговорит к смерти.

И он не дал мне времени для раздумий, словно боялся моего решения или хотел причинить мне боль.

Почему в своих снах мы чувствуем боль точно так же, как ощущаем ее в реальной жизни? Настолько сильно, что телесная оболочка страдает ничуть не меньше, чем душа. И тело и душа корчатся в агонии, желая лишь одного – пусть боль прекратится. И нет никакой возможности перестать чувствовать ее, ибо тело не слушается, а душа словно живет собственной жизнью, и дремлющее сознание не в силах на нее повлиять. Мы принимаем такие решения, за которые потом расплачиваемся, и говорим то, чего, может быть, никогда не сказали бы наяву. Почему во сне мы открыты для боли и не можем себя защитить?

Вспоминая эти события, я вновь и вновь задаюсь вопросом – был ли мой выбор сознательным или разум понимал нереальность происходящего, что освобождало меня от ответственности за жизни людей? Имела ли я право на такую жертву? Имею ли я право на такую жертву в реальной жизни? И еще… Там не было детей. Не повлияло ли это на принятое решение? Боже мой! Почему перед лицом смерти я все еще продолжаю сомневаться в себе? И был ли у меня выбор?

Все закончилось, как всегда в моей жизни – огромной и безысходной трагедией. Все было поглощено огнем – и люди и моя душа…

Эти крики до сих пор снятся мне по ночам, стоят в ушах и возвращаются ко мне в самые тяжелые минуты моей жизни, будто напоминают мне о той цене, что я заплатила. Пламя отражалось в моих глазах, мрак был в моей душе, и я проснулась в слезах, одна в пустой квартире среди глубокой ночи, все еще слыша его слова:

– Мы скоро встретимся, Лиина.

Последующие дни стерлись в моей памяти. Я жила под впечатлением снов, взбудораживших меня, снова и снова прокручивая в памяти их сюжеты. И даже наступившая зима и белый снег, покрывший землю, не смогли отвлечь меня, а лишь усилили тоску.

Я никогда не любила зиму за ее холод, мороз, враждебность, равнодушие и безразличие ко всему живущему на земле. Но почему-то только зимой я могла говорить с той, кто ушел навсегда, и чувствовать рядом ее присутствие. Зимой я говорила с мамой и снег, падая на меня, словно соединял тело и душу с небесами. Слишком тихо он падал и слишком часто я боролась с желанием лечь на белый и мягкий снег, покрывающий могилу, и никогда больше не просыпаться.

И когда мои слова, моя боль, мой крик, вырвавшийся из самых потаенных глубин моего сердца, достиг неба, милорд пришел за мной. Ночь сменилась днем, звезды пролились на землю ярким дождем, боль скрутила мое тело и я упала на колени, не в силах даже застонать. Голова закружилась, в глазах потемнело и мне показалось, что я падаю в обморок. Это продолжалось какое-то мгновение – столь краткое, что я не успела даже вскрикнуть, а потом на меня обрушился яркий свет, от которого заслезились глаза.

Зима ушла и мой мир исчез, словно его и не было. Огромное шафрановое солнце светило в голубом небе, и его лучи обжигали мои ледяные щеки. Я зажмурила глаза, а когда открыла их, не смогла удержаться от восторженного вскрика.

Буйство красок окружающего мира поразило меня. Зеленые, розовые, красные, синие и бордовые тона смешивались с белыми, желтыми и фиолетовыми оттенками. Повсюду росли цветы – маленькие и большие, они покрывали всю землю и стремились к небесам. Они были на деревьях и вокруг них, они наполняли воздух таким тонким и едва уловимым ароматом, что мне стало не по себе от одной только мысли, что я умерла и нахожусь в раю. Это был не мой мир, а мир милорда – настолько не похожий на него самого, что я снова подумала, а не снится ли мне все это? И прежде, чем я ущипнула себя за руку, я почувствовала присутствие милорда у себя за спиной. Едва уловимая связь, странным образом овладевшая нами во сне, внезапно дала о себе знать. Не оборачиваясь, я словно увидела движение его тела и поняла, какие слова он произнесет. И я уверена в том, что он также почувствовал мое знание.

Легко и даже небрежно он принял мою одежду, бросив ее на траву, почти не касаясь моих рук и плеч. Произнес слова приветствия таким тоном, будто мы расстались только вчера. И его приглашение воспользоваться гостеприимством его дома, было легким и небрежным, не обязывающим меня ни к чему. Однако я чувствовала, насколько глубок его интерес на самом деле. Он показал мне свой мир в смутной надежде, что его красота заставит передумать меня. Тот покой, который я искала, нахлынул на меня в эти мгновения и я почти сдалась. Мир милорда был слишком красив, и моя душа пожелала покоя так сильно, что готова была закрыть глаза на все сомнения, владевшие мною.

Но было и нечто другое. Когда-то пережитая боль породила во мне пустоту, которую нельзя было заполнить простыми человеческими эмоциями. Выжженная дотла частица моей души не способна была восстановить себя. Душа не могла вернуться к прежним желаниям и прежним формам. Пустота затаилась, спряталась, но она жила и влияла на мою жизнь, незаметно отравляя очень важные составляющие моей прежней личности. Я отдалилась от внешнего мира так далеко, что почти потеряла связь с ним. Более того, я начинала понимать, что со временем родившееся из боли чувство безразличия ко всему остальному миру породило некое равнодушие и даже презрение по отношению к последствиям собственных действий, поступков и решений. И меня это не волновало.

Смерть близкого человека разрушила слишком многое, и я не могла восстановить прежнее равновесие, а пустота внутри меня мешала мне здраво рассуждать и ясно мыслить. И все же, несмотря ни на что, мысль о возможном покое не казалась мне призрачной рядом с милордом. Он обещал его мне и я знала, что могу полностью доверять обещаниям милорда. Но я не верила всему остальному, потому что не верила в чью-либо способность заполнить пустоту внутри меня.

Легкая улыбка играла на губах милорда, когда он смотрел на меня. Полная скрытой иронии, она выражала абсолютное спокойствие, но милорд едва сдерживал свое нетерпение. Я словно ощущала его желание проглотить меня целиком. Оно боролось в нем с чувством долга, и если телепатия возможна, то я впервые столкнулась с нею в тот день.

Милорд слегка кивнул мне и мы устроились среди цветов, как влюбленные на пикнике, мило беседуя о возвышенных материях:

– Даже не представляла себе, насколько прекрасен ваш мир! – Я была искренне очарована видом открывшейся реки и бесконечной зеленью лесов и полей, тянувшихся вдоль нее.

– Он может стать и вашим, Лиина! – Милорд сорвал яркий цветок и протянул его мне.

– Не думаю, что целый мир может принадлежать только вам или мне. Один человек не может владеть всем. – С этими словами я приняла цветок и вдохнула его аромат.

– Вы полагаете, что я претендую на нечто недоступное для человека?

Сладкий и опъяняющий запах цветка окутывал меня, притупляя чувство опасности:

– Я полагаю, что вашим миром, как и моим, управляют не только люди. Мы слишком зависимы от самой природы, возможно, не только от нее.

– Вы верите в некие высшие силы, руководящие людьми и управляющие их судьбами? – Он улыбнулся мне чуть снисходительно, как улыбаются родители своим маленьким детям, имея перед ними преимущество и жизненный опыт.

Я ответила ему после долгих раздумий, ибо в вопросах веры, в том числе веры в некую высшую справедливость, мое сердце и мой разум шли разными путями. Но они были едины в том, что у каждого человека есть возможность выбора.

– В моем мире у добра и зла есть свои имена. Я верю в то, что наш собственный выбор способен определить нашу судьбу.

– И вы его сделали, Лиина?

– Не знаю… Я не задумывалась над этим, пока не встретила смерть. Совсем недавно я считала, что у меня достаточно времени, словно я собиралась жить вечно.

– Во что вы верите тогда, Лиина?

– А во что верите вы? – Я вернула ему цветок и он взял его у меня, а затем очень медленно произнес:

– В исполнение собственных желаний… Для вас это много или мало? – Он окинул меня взглядом черных и очень красивых глаз, от которых невозможно было оторваться.

– Не думаю, что веру можно измерить какой-то величиной. Иногда мне кажется, что вера и желания живут совершенно разными жизнями. Но для меня вера без желаний – это слишком много, а желания без веры – слишком мало. И я боюсь тщеславия, столь свойственного тем, кто утверждает, что верит в Бога. – Я произнесла это, отчетливо осознавая, насколько велик конфликт между моей верой и моими желаниями.

И этот конфликт был неизбежным, ибо вера невозможна без внутренней чистоты. Моя боль не только не очистила мою душу, она породила чувства вины по отношению к матери и безразличия ко всему остальному миру. А еще я ненавидела и даже не знала, кого я ненавижу больше всего – себя или весь остальной мир. Но моя ненависть не имела отношения к вере, хотя именно вера порождает и ненависть в сердцах людей. Неверующие ненавидят верующих, а верующие полагают лишь себя истинными людьми, используя имя Бога для уничтожения всех остальных. Я не могла одновременно верить и ненавидеть – именно это порождало конфликт между светом и тьмой в моей душе. Единственное, чего я не исключила из этой формулы – силу человеческой личности, способной победить тьму внутри себя. Вот только для милорда не нужна была вера, чтобы ненавидеть.

– Мне не чуждо тщеславие, Лиина. Простое удовлетворение от жизни – это слишком мало для меня. Мне нужна победа и награда за нее. Я могу получить все, чего желаю. И вы – приз в нескончаемом противостоянии между мной и моим братом.

Правая ладонь милорда сжалась и нежный цветок был смят ее безжалостной силой. Его останки упали в траву и затерялись в ней.

Я смотрела на милорда и видела гордый профиль, черные волосы, которые шевелил ветер, крепко сжатые загорелые скулы. Он был очень серьезен, смертельно серьезен, и мне стало вдруг холодно, несмотря на теплый свитер и яркое солнце над головой:

– О каком противостоянии вы говорите? – Я отвела от него свой взгляд и устремила его к самому горизонту.

Небольшая река протекала совсем недалеко и огромный лес тянулся зеленой и извилистой лентой по обоим ее берегам.

Милорд долго молчал, а потом сорвал еще один цветок и произнес:

– Долгая война истощила мой мир, но она не окончена. Существует древнее пророчество, что человек из другого мира остановит меня и принесет долгожданный мир. Мой брат верит ему. Я использовал его веру и заключил с ним соглашение, остановившее кровопролитие. Перемирие, которое длится уже тридцать лет.

– Вы полагаете, что я могу быть тем человеком, о котором говорит ваше пророчество? – Я не сдержала своего недоверия.

– Только вы снились мне, Лиина, и я видел другой мир вашими глазами. Странно, что я говорю с вами о выборе. Мой брат тоже говорил мне о выборе, но никто и никогда не говорил со мною о вере. В моих снах вы звали своего Бога и даже сейчас вы думаете о Нем, а мне легче ненавидеть вас, чем своего врага, в ком нет ни вашей веры, ни вашего света. Однако вы лжете себе, Лиина. Зло живет в вашем сердце, прикрываясь красивой сказкой о добре, справедливости и милосердии. Оно живет в людях с начала времен – непобедимое, вечное и бессмертное, потому что живет, пока жив хотя бы один человек.

Наступила тишина, прерываемая только пением птиц и шорохом травы. Не выдержав, я произнесла:

– Даже, если зло живет во мне, оно не определяет мою судьбу.

– Но это упрощает для меня решение одной дилеммы, Лиина… – Милорд мельком взглянул на меня, повертел в руках цветок, а затем снова смял красный бутон сильными пальцами.

Я спросила его:

– Что вы имеете в виду?

– Кого я должен убить первым – вас или моего брата? И вам лучше не знать того, что я сделаю, Лиина, если ваш отказ вынудит меня принять окончательное решение.

Грело солнце и теплый ветер трепал мои волосы, но мне было по-прежнему холодно, словно угрозы милорда готовы были обрушиться на меня прямо сейчас. И все же мое сознание не воспринимало их реальность, ибо смерть имела значение для меня лишь в отношении близких людей. Слишком сильная привязанность породила такую же непомерную, невыносимую и страшную боль от потери. Но я никогда не связывала смерть с собой, с моим внутренним миром, с моим «я» и своей душой. Мне казалось тогда, что я никогда не умру, что смерть и я – понятия несовместимые. И поэтому я не приняла его приглашения и ответила "нет" на его предложение о "дружбе".

Он сказал, что ему жаль. Потом добавил, что меня должны встретить, и молча ушел, не оглядываясь. Я смотрела ему вслед, пока он не скрылся среди небольших холмов, и в какой-то момент мне захотелось остановить его, но мимолетное желание прошло так же быстро, как и возникло, растаяв и исчезнув без следа. Новый мир встречал меня. И мне было абсолютно безразлично, что я приобрела в нем могущественного и очень опасного врага.

Словно отрезав что-то за собой раз и навсегда, я развернулась в противоположную сторону и решительно зашагала в реке, кромка берегов которой виднелась невдалеке. Я шла и наслаждалась жизнью. Природа казалась мне раем, обретенным еще при жизни, солнце ласкало меня, и я замурлыкала мелодию старой и давно забытой песни, чувствуя, как растворяются серые тучи в моей душе, порожденные последними словами милорда. Жизнь казалась прекрасной и удивительной.

Река встретила меня едва уловимой прохладой, сразу же наполнившей желанием искупаться и снять с себя свитер и ботинки, явно не подходившие для столь теплого климата. Песчаное дно, будто созданное для того, чтобы ласкать ступни ног, проглядывало через прозрачную воду, а яркие солнечные блики на поверхности реки вызвали состояние эйфории. Я засмеялась от восторга и окунулась в речную воду. Я купалась так долго, словно в последний раз в своей жизни, а затем в изнеможении рухнула на мягкую и густую траву, радуясь ощущению усталости, возникшей не от боли, а от радости.

Я оделась с наступлением сумерек и вернулась на возвышенность, где говорила с милордом. Мне не пришлось долго ждать и меня действительно встретили, как и обещал милорд. В тот день я познакомилась с Грэмом, но мне так и не довелось узнать его поближе.

Я наблюдала, как он вел в поводу пару красивых коней, поднимаясь на холм по узкой тропинке, скрывающейся средь высокой травы. Когда он приблизился, я увидела его лицо, и оно не понравилось мне с первого взгляда. Грэм был уродлив даже по меркам моего мира, не говоря уж о его собственном, но последующее знакомство привело к тому, что я перестала замечать, каким было его лицо, ибо глаза Грэма светились таким спокойствием и уверенностью в себе, таким внутренним благородством и добротой, что мне и в голову не приходило бояться его. Он поклонился мне, когда подошел, и представился:

– Я Грэм. Я служу Учителю, который ожидает тебя. Ты должна следовать за мной.

Краткость его слов вызвала улыбку. Я протянула ему руку, а затем научила рукопожатию, объяснив, что им приветствуют друзей в моем мире. Ему это понравилось, более того, он расценил мой поступок, как предложение дружбы, и очень серьезно произнес, что для него является честью быть моим другом. Мои же впечатления от окружающего мира были слишком необычными, чтобы осознавать до конца всю реальность происходящего.

Вечер стремительно уходил от нас, уступая место ночной прохладе, и я впервые порадовалась теплому свитеру, от которого пыталась избавиться всего лишь пару часов назад. Сняв с лошадей небольшие седельные сумки, Грэм установил нечто вроде палатки и разжег костер. Где-то по пути он поймал небольшую птицу и с быстротой, которой можно было лишь позавидовать, ощипал ее и запек в горячих углях. Мы с удовольствием поужинали и молчание Грэма ничуть не побеспокоило меня. Я заснула с мыслью, что первый день в новом мире я по-настоящему прожила, а не просуществовала в надежде на его скорое окончание и возможность наконец-то добраться до желанной постели…

Рано утром мы отправились в путь и мне пришлось применить все свое умение, приобретенное в летние каникулы, проведенные на пастбищах, чтобы не упасть. В моем детстве, в компании с такими же сорванцами, как и я, мы карабкались на лошадей и пытались удержаться на них, крепко вцепившись в гриву, а вечно недовольный и пьяный конюх гонял нас хворостиной. И сейчас, пытаясь удержаться в седле, я мысленно благодарила нашего старого и седого конюха за то, что удирая от него верхом на лошадях, я научилась хотя бы не падать с них.

Грэм быстро заметил мою неуверенность и снизил темп. И все же дорога показалась мне бесконечной, несмотря на привалы, которые часто устраивал Грэм. Я хорошо помню вкус хлеба, которым он угощал меня, и сыра, пахнущего молоком и сливками. Мы ели фрукты со вкусом персика и запивали горячим травяным чаем высушенные мясные шарики, набухавшие во рту.

Во время нашего маленького путешествия Грэм почти не говорил, но всегда внимательно слушал мои рассказы о мире, который я оставила. К моему удивлению, он совершенно спокойно воспринял информацию о летающих самолетах и подводных лодках, многоэтажных небоскребах и космических кораблях. Но он искренне расстроился, когда понял, что люди в моем мире воюют уже тысячи лет, и нет никакой надежды, что это когда-нибудь прекратится. Грэм так и остался в моей памяти – расстроенным тем, что далекие звезды согревают одинаковые миры, полные войн и насилия, смерти и разрушения.

Через два дня мы вышли к небольшому поселению, ютившемуся вдоль берегов реки. Рядом с маленькой пристанью на волнах качался настоящий корабль, вызвавший мое восхищение. Я видела такие корабли только в виде макетов или на страницах журналов, но никогда в реальном воплощении. И я не сдержала краткий и пронзительный свист, выразивший в себе возглас моей души: «Ничего себе!», который одобрил даже Грэм, интуитивно уловивший мое восхищение.

Мы отплыли на корабле ближе к вечеру, продав коней и загрузившись продовольствием. Я хорошо выспалась и к утру мои ноги перестали дрожать мелкой и противной дрожью, наконец-то осознав, что прогулки верхом остались позади. Река, по которой мы плыли, была огромна, напоминая мне море. Порой ее берега исчезали, и тогда вода сливалась с горизонтом, поглощая само небо.

Я не страдала морской болезнью и почти все путешествие проводила на воздухе, наслаждаясь покоем и прохладным ветром, а ночью – неведомыми мне созвездиями и луной, светившей точно так же, как и в моем мире. Только она не смотрела на меня своими глазами и не улыбалась мне, а светилась слегка багровым сиянием, заставляя думать о рубиновых горах и алмазных кратерах. Луна этого мира вызывала во мне тревогу. Лунный свет не казался мне прекрасным – он порождал чувство приближающейся опасности, словно сам свет пытался предупредить меня…

И все же воспоминания о том путешествии всегда будили во мне самые лучшие мысли и чувства. Это было началом пути – нового, неизведанного и таинственного. На корабле боль оставила меня, поглощенная новым миром и новыми впечатлениями. Прошлое было почти забыто, настоящее манило к себе и обещало новую жизнь. И я воспринимала перемены, как нечто должное, словно они перечеркнули все мое прошлое и предали его забвению.

На корабле я ощутила покой – прошлое перестало меня волновать, будущее еще не наступило, а происходящее было слишком заманчивым, чтобы тревожить по-настоящему. Даже когда путешествие подошло к концу и мы, наконец, причалили к берегу, эти ощущения не покинули меня.

Жизнь на берегу кипела и я окунулась в нее с удовольствием и радостью. Я таскалась за Грэмом по торговым рядам в поисках нужных ему лошадей и за несколько часов узнала о них больше, чем за всю прошедшую жизнь. Затем Грэм увлек меня кратким рассказом о маленькой лавке с женской одеждой для верховой езды, и мы провели в ней почти два часа, пока Грэм выбирал ее для меня с пристрастием, которого раньше я за ним не замечала.

Закончив с текущими делами, мы сытно поели в уютном заведении под названием «Дарна» и Грэм рассказал мне, что так называют огромное озеро, расположенное недалеко от поселка, где и водится рыба, которую я с удовольствием поглощала. А затем мы снова тронулись в путь на лошадях и на этот раз достигли конечной цели довольно быстро.

Уже в сумерках, совершая небольшой подъем по холмам, Грэм приободрил меня и заставил ускориться. Скрытый за холмами город появился так неожиданно, что я остановила свою лошадь и какое-то мгновение не могла осознать, что вижу не мираж. Город, раскинувшийся в изумрудной долине между холмами, с одной стороны граничил с темным лесом, а с другой его пересекала небольшая серая река, над которой клубился туман, наступающий на город. Туман поглощал его и от этого город казался призрачным, а его огромные белые крепостные стены и неприступные бастионы с флагами на башнях исчезали на глазах, вызывая ощущение нереальности всей картины. Вот почему мои первые мысли были о миражах, исчезающих и вновь повляющихся перед глазами путников, слишком долго идущих к конечной цели своего путешествия.

Но город был реальным! Тысячи жилых домов, чью безопасность хранили каменные стены, тянулись до самого горизонта. Крыши и купола зданий устремлялись навстречу темному небу и тяжелым облакам, надвигающимся из-за холмов. А к огромным открытым воротам направлялись последние повозки запоздалых караванов. Сумерки придавали городу сказочное очарование и одно я почувствовала сразу и поняла почти мгновенно – город нельзя было не любить!

Я посмотрела на Грэма и улыбнулась ему. Он улыбнулся мне в ответ, искренне и с облегчением, словно боялся, что я не смогу оценить всей красоты и всего очарования его родного дома. Грэм улыбался! Улыбка смягчила жесткое выражение уродливого лица и сделала его похожим на громадного, немного лохматого доброго пса, напоминающего мне одного старого знакомого, который частенько заглядывал в наш дом и лакомился кусочками мяса, которые мама оставляла для него. Бездомный пес с огромным чувством собственного достоинства изредка приходил в гости и с абсолютной невозмутимостью делал вид, что не голоден. Но каждый раз, когда мама радостно встречала его, он расплывался в широкой улыбке, вызывая ответную улыбку, и моя мама улыбалась ему точно так же, как улыбалась и мне. И в тот момент я поняла, что Грэм не был уродлив, и мне искренне жаль, что он не стал моим другом, вернее, не успел им стать…

Спустя столько лет я понимаю, что почти не знала его. Он служил своему господину, но не был его слугой в том смысле, в котором служение связывают с безусловным повиновением. Грэм был скорее тенью Учителя, его правой рукой, его преданным другом и телохранителем. А еще он был искренне привязан к правителю своей страны – наследному принцу Сэн Лариэн Дэниэлю, словно к сыну, которого у него никогда не было.

Когда я вспоминаю Грэма и думаю о нем, я испытываю чувство огромной вины и не могу с этим справиться. Грэм погиб, защищая принца Дэниэля. Он исполнил свой долг и его гибель была следствием этого. Но к исполнению долга его призвала я и мне не дано забыть, как он улыбался мне на холмах в последний раз в своей жизни…

Он не скрывал своего восторга от встречи с родным домом и проговорил самую длинную фразу за все эти дни, немного непонятную мне, но, безусловно, красивую и загадочную:

– Это Город Даэрат – столица Эльдарии – страны Света и Ветров, которой правит принц Сэн Лариэн Дэниэль, – друг Короля Орлов и наследник правителя Западных Ночных земель – Маэленда, чьи границы простираются до Синих гор Вечного моря.

После этих слов Грэм начал спускаться с холма и я направила свою лошадь вслед за ним. Мы миновали ворота города, его стражу и очутились на площади, в центре которой тихо шумел фонтан, а чуть дальше от него располагалось великое множество разноцветных шатров, где торговцы зазывали людей, расхваливая свой товар, а люди легко расставались со звонкими монетами. Людей было очень много, что резко контрастировало с моими наблюдениями за время нашего недолгого путешествия. Земли, через которые мы промчались на лошадях, и берега реки, которые появлялись время от времени на горизонте, казались мне пустынными. На обширных землях лесов, полей и холмов, которые мы проезжали или проплывали, не было видно ни домов, ни городов, ни поселений. Окружающая дикая природа казалась мне необыкновенной, а малочисленность населения пугала.

Однако в городе жизнь бурлила и кипела, несмотря на надвигающийся вечер. На огромном городском рынке стоял непрекращающийся гомон и шум, а вокруг него уже зажигались вечерние огни. Когда мы проехали рынок и углубились в узкие переулки города, я почувствовала себя оглохшей и ослепшей, – так резко навалилась на меня тишина, окружавшая дома и улицы, которые мы проезжали.

Грэм остановился возле небольшого дома, напоминающего мне скорее маленькую крепость, чем уютное жилище. Высокие шпили его башен уходили в сумрачное небо, а на фасаде здания красовались выбитые в камне фигуры зверей и мифических драконов. Небольшой сад подступал к самым стенам дома, а деревья норовили заглянуть своими ветками в окна. Серые стены покрывал живой зеленый ковер из лиан и ампельных растений. Они цвели и тонкий аромат их маленьких цветков проникал в мои ноздри. Дом казался старым, но очень могучим и сильным, словно большой дуб, раскинувший свои ветви в готовности защитить каждого от надвигающейся бури. И он принял меня, как старый отец принимает сына, возвратившегося из долгого похода, не принесшего ничего, кроме горечи и разочарования.

Когда я увидела Учителя Рэвана, это ощущение внезапно окрепло и усилилось. Казалось, мудрость столетий затаилась в его глазах и седине. Морщины изрезали его лицо и руки, черные одежды свободно ниспадали до самого пола, не скрывая его высохшего тела, волосы и борода были белыми, словно снег. Он улыбнулся, приветствуя меня, и его улыбка согрела мое неспокойное сердце.

– Какое счастье, что ты пришла! – Воскликнул он дрожащим голосом. – Магистр не нарушил договор! Ты здесь и с тобой ничего не случилось. Пойдем, дитя, я многое хочу рассказать тебе, но сначала тебе нужно поесть!

Вспоминая его слова, я не могу удержаться от доброй улыбки или веселого смеха. Сколько помню себя, Учитель всегда был обеспокоен моим питанием. Он то и дело говорил мне, что я опять не поела, а значит, не будет сил для борьбы, как будто воля и ее сила могли зависеть от тяжести в желудке.

Он проводил меня в гостиную на первом этаже и только при виде накрытого стола до меня дошло, что я ужасно голодна. Мы сели ужинать и весь ужин он рассказывал мне веселые истории из жизни принца Дэниэля, особенно из его детства. После глотка вина или съеденного мною куска сыра и рыбы, он вспоминал подробности очередной шалости маленького принца, и я словно вживую видела перед собой темноволосого мальчика с живыми и смеющимися глазами, в которых пряталась очередная задумка новой проделки. Учителю нравилось смотреть, как я ем и смеюсь, и он сам смеялся вместе со мной над очередной своей шуткой.

По окончании ужина я совершенно перестала замечать его старость и седину, и мне стало казаться, что когда-то очень давно я тоже знала принца Дэниэля и росла вместе с ним. И уже позабытые чувства домашнего уюта и безопасности вновь вернулись ко мне, словно моя беспокойная и мятежная душа наконец-то обрела свое пристанище.

А потом пришла ночь и в камине разожгли огонь. Мы уселись перед ним, чтобы "согреть свои старые кости". Эти слова Учителя заставили меня улыбнуться и представить, что я тоже грею свои кости, как будто в этом мире я провела уже целую вечность и состарилась вместе с ним.

Удобно устроившись у его ног на мохнатой шкуре какого-то зверя, я смотрела на огонь и слушала голос Учителя, который убаюкивал меня, одновременно проникая в сознание, чтобы задержаться там навсегда.

– Когда-то этот мир не знал войн, Лиина. Наша жизнь была долгой, а молодость бесконечной. Люди и орлы жили в согласии, и между народами и правителями не было ненависти. Но все изменилось с приходом Магистра. За короткое время он сумел собрать армию, достаточную для битвы с правителем Элидии. Когда он победил армию короля Ра Да Аэна, десятки городов и поселений Элидии лежали в развалинах. Со временем влияние Магистра только возрастало и покой покинул этот благословенный мир. Он стал основателем нового учения и его назвали Великим… Милорд полагает, что в мире идет непрестанная борьба и власть по праву принадлежит сильнейшим. Его учению неведомы любовь и сострадание. Добро для него лишь самообман и лицемерие. И для него не существует ограничений, потому что сила и власть свободна от любых обязательств! – Учитель на минуту замолчал, словно о чем-то задумался, но вновь продолжил: – Наш мир изменился, дитя мое. Мы были вовлечены в борьбу за саму жизнь, за право выбирать своих правителей, за свой мир, который мы называем Светлым, ибо добрый человек – это светлый человек. Мы называли так принца Дэниэля и мы умирали за него в долгой битве между добром и злом. Магистр жаждал необъятной власти над всеми нами и наше противостояние породило месть самой природы, обрушившейся на нас. Мы увидели гаснущее солнце, желтое, как шафран. Гибельный ветер породил бесконечные дожди. Боль и страх расправили свои крылья, пролетая ураганами над нашими городами. Ненависть тенью кралась по улицам, обнажая ядовитые клыки, и тысячи мечей поражали сердца живых и умирающих. Смерть собирала свою дань… Наша земля безумствовала, Лиина. Нас убивали не только война, но и голод, а принц Дэниэль терял последних преданных ему воинов. Наши дома лежали в руинах. Слезы застывали на мертвых лицах, а живые не могли их оплакать. В опустевших городах хозяйничали дикие звери Ночных земель, пожирая мертвецов, которых мы не успевали хоронить. Дэниэль потерял тогда многих своих друзей и мы отступали, теряя город за городом и крепость за крепостью. Последний оплот – город Даэрат в Лиен-Горской долине мы удерживали почти три года и Магистр отступил. Он увел свою армию на восток и продолжает править Элидией. Прошло почти тридцать лет относительного мира и покоя, но мы до сих пор не можем оправиться от той войны. Городов почти не осталось, наука и ремесла возрождаются заново, население страны уменьшилось в сотни раз, а боль стала забываться только сейчас. Знаешь, Лиина, что самое страшное во всем этом? Мы знали о том, что наступят смутные времена, но ничего не сделали для того, чтобы предупредить их. Мы знали, что Магистр придет и меч его принесет смерть и страдание. Все было предначертано много лет назад, но мы не были готовы! – Его боль отразилась в интонациях голоса, не в силах справиться с волнением его души, но он все равно говорил: – На побережье Вечного моря есть скала. На сером камне начертаны древние слова, предсказывающие события будущего. Никто не знает, кто их автор, а в народе говорят – предначертанное на камне да свершится! Одно из предсказаний говорило нам о долгой войне между Магистром и принцем Дэниэлем. Оно также гласит, что человек из мира, которого нет на картах, неуязвим для тьмы, ибо открыт для разных миров и разных сил в одинаковой мере. Наделенный силой, он победит саму смерть и низвергнет Магистра в бездну, из которой возврата нет…

Мастер замолчал, коснувшись моих волос, и возвращая меня в действительность. Наши глаза встретились, и я увидела в них безмерную грусть и нежность, от которой хотелось плакать. Но его слова показались мне сказкой, рассказанной на ночь не желающему засыпать ребенку, и я не могла отнестись к ним серьезно.

На самом деле, жизнь совершенно не похожа на сказку, и ее развитие не предсказывают в словах, высеченных на скале, а бессмертие или неуязвимость – не более, чем выдумка очередного шарлатана. Начало войны нельзя предопределить, а ее окончание не зависит от воли одного человека. Один человек не способен победить зло, как зло не способно торжествовать над миром, завладев лишь одним человеком. К тому же, мое представление о добре и зле было несколько иным, и я не могла представить себе битву между добром и злом, как не могла представить ангелов и демонов, парящих в небесах, и обнажающих огненные мечи, скрещивая их между собой в нескончаемой борьбе.

Невольно поддавшись внутреннему порыву, и не обратив внимания на то, что наша беседа превращается в спор, я проговорила:

– Простите, Учитель, но мне трудно представить себе непобедимость и вечность зла. И меньше всего на свете моя жизнь может повлиять на противостояние Эльдарии и Магистра, ибо один человек не решает судьбу целого мира. Он может решить что-то для себя, выбрать свой путь, найти свою цель, приобрести последователей, но он не всесилен. Зло действительно существует, но где оно начинается? И где заканчивается? Этот вечер, словно продолжение беседы с милордом. Он говорил со мною о вере. Вы тоже хотите знать о Боге, Учитель? Или хотите знать, что я думаю о добре и зле?

Мастер нахмурил брови и неожиданно спросил:

– Разве Бог и добро для тебя не одно и то же? Вера в добро дает нам силы бороться со злом, пытающимся заявить нам о своей непобедимости. Разве в человеческой душе не живет неистребимая потребность веры в добро и справедливость, в правду и в истину? Стремление к ним безгранично и оно существует, как неотъемлемая часть человека. Если ты веришь в Бога, Лиина, то веришь в истину и добро. Вера – это знание правды и наши сердца владеют им, а наш разум направляет нас по пути истины и справедливости. Гибель невинных людей требует своего возмездия и смерть Магистра – справедливое решение в борьбе между добром и злом. Как ты сама оцениваешь себя в этой борьбе?

Я задумалась над этим, возможно, впервые в своей жизни. Добро и зло были для меня скорее абстрактными понятиями, а разум с трудом мог сформулировать знание моего сердца о том, что Бог существует, что Его любовь безгранична, как сама вселенная. Но возмездие не вписывалось в общую картину того, что я называла добром, хотя моим чувствам и мыслям оно не казалось чуждым.

Жажда мести и желание отплатить за поступки, несущие зло, однажды владели мною. Я знала, что корни зла питали мою сущность так же, как и мера добра наполняла мое сердце любовью к небесам. Но противоречия не терзали меня, потому что возмездие осуждалось мною. Оно осуждалось моим разумом, а не сердцем, и мое воспитание, отношение к людям, само понимание цивилизованного и упорядоченного общества создавали барьер, отсекающий возмездие от понятия справедливости и добра. Но таким ли непреодолимым был этот барьер?

Мастер заставил меня задуматься, потому что был в чем-то прав. Нельзя однозначно утверждать, что возмездие – недостойный способ разрешения определенной ситуации. Не зря словосочетание «справедливое возмездие» употреблялось людьми известными и благородными. Все зависит от того, чем руководствуется человек, определяя данную «справедливость». Кто из людей посмеет осудить человека, отомстившего за смерть близкого ему существа? Не имеет значения ребенок это, жена, родители или близкий друг. И разве осудит сам себя совершивший возмездие? Я могу сказать или подумать: «Бог ему судья», но я никогда не смогу осудить его нравственно. В этом несовершенство большинства людей, ибо мы способны на прощение, но иногда не способны простить.

В то же время мы можем осуждать возмездие и делать это совершенно искренне, ни разу не побывав в шкуре мстителя, и не почувствовав его мотивов и оснований, ибо в данной ситуации наш разум свободен от чувственных оков, а чувства не испытали ни боль от потери, ни ненависти к виновнику наших страданий.

И тогда я подумала об одном, что понятно моему сердцу и моему разуму, что пришло ко мне через опыт жизни, родилось из глубоких и искренних чувств, в немалой степени сформировалось из боли и страдания. Дело не в добре и зле, и не в том, как мы понимаем Бога. Значение имеют лишь наши поступки, определяющие судьбу и затрагивающие судьбы других людей.

Такие поступки пронизаны чувствами, преисполнены желаниями и влекут разнообразные последствия. И множество жизней, словно воды горной реки после весенних дождей, разбиваются о каменные пороги наступивших последствий, и лишь затем продолжают свой путь, чтобы снова и снова умирать на камнях и воскресать там, где покой и тишина нисходят на речные берега. Не скорость течения определяет судьбу, а серые камни, притаившиеся в воде. И совершенно неважно, как их называют люди – верой или знанием, черной или белой полосой, роковым стечением обстоятельств, совпадением, судьбой или Божьей волей. Важно, что не Он разбрасывает камни и не Ему собирать их…

Только от нашего выбора зависит, на каких камнях, где и когда мы разобъемся. Человек ощущает, как его душа управляет телом и руководит поступками, но он с трудом принимает ее руководство, а чаще всего просто отвергает ее устремления. Наша душа – это лодка, несущая нас по горной реке, полной опасностей, а наша вера – это весло, данное нам во спасение. Но мы с завидным упрямством, даже с радостью, падаем за борт, не обращая внимания на отсутствие спасательного жилета, и лишь ударяясь об острые камни, испытывая боль, понимаем, сколь опрометчиво поступили.

Человек с трудом воспринимает то знание, которым владеет его сердце. Только сердце знает, что Бог есть, и мы либо слышим его, либо нет. В любой ситуации разум способен заглушить голос сердца и в любом человеке сердце может превратиться лишь в машину – насос, качающий кровь, не способный довести до мозга известную ему истину. Но способность отрицать Бога принадлежит только разуму. Наш рационализм забывает о способности нашей души знать истину, ибо отрицает интуицию или инстинкт, как отрицает существование того, что мы не можем объяснить. Вот только, заглянув в самый глубокий омут своей души, положа руку на сердце, задайте себе вопрос: «Что оно знает?», и дождитесь ответа – каким бы он ни был.

Мое сердце однажды ответило, но к ответу меня привели боль и смерть. Они освободили сердце от кусков плоти и его обнаженное тело было брошено в пасти голодным псам, чьи оскаленные морды долго снились мне по ночам. Мое сердце ответило и это знание привело не к желанию убивать и разрушать, даже во имя справедливости, а к желанию покоя и одиночества. Милорд был угрозой существования этого мира, но разве он обнажил меч или приставил кинжал к моей груди?

И я ответила Мастеру:

– Мы свободны в своих поступках, мыслях, желаниях, даже в своем выборе зла и добра, в своем согласии со злом или противлением ему. Мы свободны, потому что способны любить и такими нас создал Бог. Но человек сам определяет свое отношение к людям и к жизни, Учитель. Я сама определяю свои действия и поступки, а не пророчество каменной скалы. Действия милорда по отношению ко мне не несут в себе разрушающей силы зла и я не чувствую себя обязанной кого-то убивать только потому, что это предсказано или этого желает весь остальной мир. И это мой выбор, Учитель.

Взгляд Мастера давно уже лишился нежности и грусти, но по-прежнему оставался добрым и понимающим:

– Ты увидишь наш мир иным, Лиина. И ты не сможешь бездействовать, когда рядом начнут умирать друзья. Во время войны, когда погибали дети, которых я лечил; раненые воины, которых я не мог защитить, все изменилось. Мир стал черно-белым, а моим сердцем овладели ярость и гнев. Единственное желание, которое я испытываю сейчас – это желание смерти Магистра. Я хочу увидеть ее прежде, чем умру сам. И, если ты говоришь о выборе, тебе придется его сделать, Лиина, потому что я говорю тебе о сущности зла. Ты полагаешь, что зло не в личности милорда, но даже он не согласен с тобою. Все мы следуем своим желаниям, но не все соблюдаем нравственные законы. Для Магистра не существует законов, кроме его желаний. Это и есть зло…

Мастер замолчал и его молчание показалось мне нескончаемым, словно его мысли ступили на бесконечно долгий путь, не имеющий своего логического завершения. В камине потрескивал огонь и мои глаза без устали ловили всплески пламени, которые постепенно угасали, не получая дополнительной пищи. А желания милорда представлялись мне бесконечной спиралью, уходящей в неизведанную космическую тьму. И я не выдержала, убеждая скорее себя, чем Учителя:

– Человек творит зло не потому, что такова его природа. Нельзя принудить человека к совершению зла. Мы склоняемся к нему в силу своего свободного выбора, мы способны творить зло, потому что свободны, и в этом заключается ответственность человека в мире. Возможно, испытания посланы нам для того, чтобы каждый осознал эту ответственность и совершил свой выбор. Но убийство человека всегда остается убийством, Учитель, каким бы ни было оправдание. Даже, если я оказалась не тем, кого вы ожидали, меня не расстроит ваше разочарование. Я не могу убить милорда, хладнокровно обдумав подробности и детали убийства. И я не могу оправдать свои действия необходимостью или общественным благом. Но я готова сражаться с любым, кто посмеет причинить боль близким мне людям. И если милорд обладает гордостью – чувством собственного превосходства над другими людьми и над самой природой, то, возможно, я обладаю достоинством, которое он не сможет отнять или победить. Возможность выбора в человеке сохраняется до самой смерти, Учитель. Кто знает, может, выбор его не окончателен? – Я замолчала и перевела дух.

Но Учитель лишь покачал головой в ответ в знак полного отрицания:

– Ты его не убьешь, Лиина, и в этом твоя слабость! – В его словах было столько сожаления, словно он уже предвидел мою судьбу.

И тогда я подумала, что, прежде всего, Магистр – человек. И как человек, он уязвим, а как правитель, тоже не горит желанием продолжать войну. Он нашел меня, привел в свой мир, поставил меня перед выбором, но не причинил мне вреда. Следуя за ним в своих снах, я коснулась его души, а он прикоснулся к моей. И я сказала об этом Учителю:

– Даже в моих снах Магистр не переступил ту грань, за которой у меня не остается выбора. Дети, Учитель. Для меня не может быть выбора там, где в опасности жизнь ребенка. Это мое самое уязвимое место. Оно есть в любом человеке, у каждого есть свой предел и та грань, за которую он не сможет переступить. Человек, имеющий власть над жизнью детей, может диктовать мне любые условия, и они будут приняты без раздумий и колебаний, даже если придется убить свою душу и перешагнуть через себя. – Я посмотрела в глаза Учителя и прижалась щекой к его почти невесомой руке.

Я хотела продолжить, но рука Мастера тронула мои волосы, словно я сама была ребенком, нуждающимся в ласке и понимании, и я не сказала ему, что чувствую в сердце и душе милорда какой-то надлом, словно он не решил, как ему поступить. И еще я перестала быть пленницей того страха, что охватил меня при нашей первой встрече. Ощутив странную и непонятную мне связь с Магистром, я испугалась собственных чувств. Меня тянуло к нему, но я не признавалась в этом самой себе и, тем более, не могла признаться Учителю. Я боялась, что милорд прав, и зло присуще мне, как и ему, а вся остальная моя жизнь – лишь попытка удержаться на краю бездны, неумолимо влекущей к себе.

Старый Мастер не знал того, что знал милорд. Я очень устала и хотела покоя, а не борьбы – ни с собой, ни с этим миром, ни с милордом. Магистр мог дать его мне, он мог освободить меня от той ответственности, что не давала ощущения свободы моей темной стороне, прятавшейся так далеко, что я сама сомневалась в ее существовании. Но где-то в глубине души я знала, что мое второе «я» способно утащить меня на дно этой бездны в любой момент. Достаточно лишь обрести немного силы и воли.

Осознав в свое время, что являюсь личностью, я ощутила, как во мне обретает жизнь маленький дракон, способный на все. Он спал все эти годы и я делала все для того, чтобы его положение не изменилось, и никто об этом не догадывался. Магистр разглядел его во мне и слепое отрицание его существования не могло изменить того факта, что дракон способен проснуться и уничтожить все доброе и хорошее во мне. Пусть даже мое упрямство и порождало искреннее нежелание признавать очевидные факты.

Мой разум и сердце убеждали меня, что душа моя чиста и мои поступки должны быть достойными звания человека, рожденного свободным и способного любить. И я всегда поступала правильно или старалась поступать правильно. Но только я знала, как часто мои поступки противоречили моим желаниям. И теперь это знал и милорд…

Звонок колокольчика у входной двери прервал нас и Мастер вздрогнул, словно его неожиданно вырвали из привычной атмосферы тишины и покоя, доставлявших ему удовольствие. Он встал и молча направился к лестнице, все еще находясь под впечатлением нашей беседы. Не зная, что делать, я последовала за ним.

Грэм уже открыл дверь и я увидела силуэт вошедшего человека, чье лицо скрывал полусумрак, похожий на туман. Он легкими тенями падал на него, создавая атмосферу таинственности, столь притягательную и волнующую, что мои щеки заалели от прихлынувшей крови, а кончики пальцев охватила дрожь. Я видела, как человек разделся, небрежно уронив плащ на руки Грэма, и его жест поразил меня, потому что уже был знаком мне, и смущение охватило мой разум, а ноги отказались повиноваться.

Он подошел ко мне и окружавшие его тени шарахнулись прочь, словно испуганные птицы с огромными крыльями, нарушив атмосферу тайны, и открыв мне его лицо. На краткий миг я ощутила испуг, тут же сменившийся удивлением, и это, по всей видимости, отразилось на моем лице, потому что он остановился в нерешительности, словно не знал, что ему делать – обнять меня или осторожно обойти стороной.

Принц Дэниэль был очень похож на Магистра и меня это поразило. Но его глаза, смотревшие на меня немного вопросительно и смущенно, улыбались и искрились яркими точками света, живущего в них. Они были добрыми и живыми, и это совершенно убивало его сходство с падшим ангелом. Прежде, чем разум понял, что я произнесла, мои губы прошептали:

– Вы так похожи на Магистра…

Он улыбнулся в ответ и проговорил:

– Разве Мастер не сообщил вам? И вы совершенно правы. Мы с братом очень похожи. Внешне, по крайней мере.

Его слова смутили меня еще больше и совершенно нелогично я произнесла:

– Я не это имела в виду. Я хотела сказать, что вы разные. Совсем разные.

Он снова улыбнулся и радостно сообщил:

– Это самый приятный комплимент, который я услышал за последние десять лет!

И мы оба неожиданно для себя одновременно рассмеялись.

Смех – это самое замечательное, что есть у человека! Он рассеивает вражду и неприязнь, смягчает острые углы, радует сердце и веселит душу. Он объединяет и скрепляет первое знакомство, придавая ему легкость и непринужденность в общении.

Мы смеялись и никогда еще мне не было так хорошо от смеха. Даже Учитель не выдержал и улыбнулся, проговорив при этом, что мы совсем еще дети, и насколько несправедливо требовать от нас слишком многого.

Первые минуты нашего знакомства стали решающими во всей последующей жизни в мире принца Дэниэля, потому что самое первое впечатление о нем вдруг согрело мое полумертвое сердце. Его улыбка не оставила равнодушной пустоту внутри меня и я неосознанно потянулась к принцу, ощущая инстинктивное доверие. Как и милорд, Дэниэль излучал неимоверную силу, но она освещала мое израненное сердце, а не пыталась его поглотить.

Тот вечер был одним из самых прекрасных вечеров в моей жизни. У меня появились друзья, которых никогда не было в моем мире; свой дом, в котором я чувствовала себя в безопасности; свои приключения и даже враги. Я совершенно не задумывалась над тем, что ждет впереди, и не пыталась понять всю меру ответственности, возложенную на меня. Я лишь ощутила, как боль, когда-то заморозившая меня, вдруг покинула тело, а тепло от улыбки Дэниэля растопило лед, защищающий мое сердце.

Принц Дэниэль отказался ужинать, но соорудил себе огромный бутерброд и присоединился ко мне и Мастеру в нашем ночном бдении возле камина. Грэм принес чай, пахнущий мятой и апельсином, и мы пили его, глядя на огонь и слушая Дэниэля, делившегося новостями прошедшего дня. В какой-то момент его голос стал уносить меня в страну снов, и заметив это, Дэниэль просто нагнулся и поднял меня на руки, как ребенка, а затем отнес в спальную комнату. И я уснула прежде, чем моя голова достигла подушек.

Вспоминая первый день нашего знакомства, я вновь поддаюсь многим чувствам, объяснить которые очень сложно. Дэниэль легко и быстро завладел моими симпатиями, преданностью, дружеским расположением, словно давно и хорошо меня знал. Но было ли это правильным с учетом того, что различие наших миров означало и абсолютное несоответствие друг другу законов, по которым мы жили, и которыми руководствовались? Даже со временем, все больше и больше понимая его, я не могла избавиться от ощущения, насколько сильно он отличается от меня. Как правитель, он был безусловно предан своему народу. Как друг, он готов был пожертвовать всем ради меня и полагал само собой разумеющимся, что никакие сомнения не изменят этой жертвы. Но такой же жертвы он ожидал от меня в полной уверенности, что и я не испытываю сомнений.

В нем горел огонь, который во мне лишь тлел, но его отношение ко мне было отношением равного, а не старшего по должности или званию. Принц Дэниэль был человеком, рожденным спасать и защищать свою страну и свой народ, и его любовь к людям было более совершенной, чем моя. Он говорил: «Мой народ», а для меня они были простыми людьми. И Дэниэль был таким же безупречным, как и его брат, только его абсолютной противоположностью во всем, что касалось отношения к людям.

Обладая достоинством и благородством, словно он родился вместе с ними, принц Дэниэль вызывал во мне восхищение и желание служить ему, словно он завладел частью моего сердца. Оглядываясь назад, я думаю, что так оно и было. Совершенно не понимая, что означает служить и что означают преданность, верность и честь, я инстинктивно уловила их скрытый смысл и применила его в реальной жизни.

Меня не учили преданности, но я научилась выживать, ибо мой собственный мир, как жестокий зверь, всегда пожирал своих истинных детей, в ком еще сохранялось благородство, определявшее их жизнь. Выживание определило мое мировоззрение и мой характер, и оно же развило мои инстинкты – не самые худшие, а скорее лучшие из них. Инстинкты помогали разбираться в людях и в значении их поступков. И они же привели к одиночеству, потому что в своем мире я не встречала людей, подобных принцу Дэниэлю, и некому было научить меня чувству долга, честности или великодушию. Но инстинкты не ответили мне на вопрос, откуда рождены мои знания о добре и зле, понимание их смысла, и откуда рождена моя преданность принцу Дэниэлю? И почему я не могу отказаться от нее даже перед лицом своей смерти?

Иногда я думаю, что дело здесь не только в манерах или поведении принца Дэниэля, или его отношении ко мне. Дэниэль благороден не потому, что безупречно вежлив. Я тоже могу быть иногда безупречно вежлива, но тем не менее, сталкиваясь с глупостью и невежеством, несправедливостью и откровенной наглостью, мои "тормоза" просто не срабатывают, несмотря на неимоверные усилия, предпринимаемые для сдерживания гнева и подавления его в зародыше.

В отличие от меня Дэниэлю всегда были присущи спокойствие и уверенность, которые никогда не покидали его ни перед лицом опасности, ни в повседневной жизни. Даже при встрече с его братом они были неизменно преданы ему и составляли его неотъемлемую часть, словно он был рожден вместе с уверенностью, спокойствием и знанием, до которых мы доходим лишь по прошествии десятков лет, а то и целой жизни, или не доходим никогда.

Я всегда восхищалась этими свойствами его души, жаждала завладеть его спокойствием, пыталась понять, почему так нуждаюсь в нем. Среди потерь, среди смерти, среди ураганов страстей и эмоций, среди боли и страданий Дэниэль был моей тихой гаванью, моим тайным убежищем, и я всегда возвращалась именно к нему. Он был моим маяком и тихий спокойный свет его сердца проникал в мою душу, согревая ее.

Дэниэль многого требовал от себя самого и нес на себе огромный груз ответственности, но также многого ожидал от других. Его требования были неимоверны и непосильны для меня, но я не могла разочаровать его в ответ. Это напоминало болезнь, захватывающую каждого, кто приближался к Дэниэлю и становился частью его жизни. Если ответственностью и чувством долга можно заразиться, то я заражена, или же рождена вместе с ними так же, как и Дэниэль. Просто он первым разглядел их во мне и дал понять, что с чувством ответственности нужно просто жить, а не выживать, скрывая от всех свое истинное лицо.

Свойственные принцу благородство и человеческая мудрость, спокойствие и чувство долга сделали его в моих глазах правителем, властным надо мною не в силу самой власти, а в силу моей собственной преданности, основанной на огромном уважении и любви. Принц Дэниэль сделал меня частью своего мира и в глубине души я храню ему верность, от которой не могу отказаться, и потому я не могу предать его мир, ставший и моим тоже. Может быть, поэтому я предала себя и Алекса больше нет…

Глава третья

ДЕНЬ ТРЕТИЙ: «Мы встретились сейчас и снова попрощались. Я расставалась с вами, но только не с печалью».

Я совершенно измучена и не могу ничего делать, только писать. Вторые сутки мой желудок наотрез отказывается от еды, и Анжей приносит мне горячий и сладкий чай. Это все, что я могу проглотить. Меня неудержимо тянет к монитору, словно он единственный, кто способен принести облегчение. Самое странное, что мне действительно становится легче, и я снова спрашиваю себя: «Откуда милорд это знал?».

Вчера он целый день не показывался мне на глаза и я была рада этому. Очень плохо спала. К тому же моя душа рвет меня на части, а тело предает, позволяя слабости и апатии овладевать собой. Я видела в окне рассвет, и он показался мне таким же прекрасным, как и тот, что я наблюдала в нашу первую встречу с Алексом…

Иногда я думаю, что окружающие нас люди способны кардинально изменить нашу жизнь одним лишь своим присутствием. Совершенно не желая вносить перемены в судьбы других, они, тем не менее, влияют на нас и определяют наши поступки. Когда они исчезают, уходят или умирают, наш старый мир исчезает вместе с ними. И чем больше их уходит, тем больше меняется наша прежняя жизнь. Не обязательно умирать для того, чтобы проснуться в аду, – достаточно лишь изгнать из своего окружения тех людей, что делали нас счастливыми, или потерять их навсегда…

Сейчас в моей душе такая пустота и необъятное одиночество, что смерть кажется единственным избавлением от боли. Я чувствую себя в аду только потому, что Алекса больше нет и никогда уже не будет. Я даже не испытываю ненависти или иных чувств, словно мои эмоции достигли самой вершины своего могущества, за которой лежат лишь бездонная пропасть и пустота. Достигнув критической массы, они взорвались, переполняя душу и уничтожая самое себя, после чего не осталось даже намека на какое-либо их присутствие. Я ничего не чувствую, ничего не хочу и единственное, что переполняет меня – это желание покончить со всем этим.

Но есть воспоминания, которые никто не может отнять у человека. Никакие испытания, никакая боль не смогут победить, пока мы помним. Я пишу о своих воспоминаниях, и боль отступает, пусть ненадолго, но все же…

Я помню, как новый день нового мира встречал меня. Я открыла глаза и все произошедшее накануне на секунду показалось мне сном, но это ощущение мгновенно прошло. В комнату, где я проснулась, проникал нежный свет белого солнца, и его лучи прыгали по полу, смешиваясь между собой в яркие оттенки всех цветов радуги. Это было изумительно красиво, а затем я поняла, что причиной подобной красоты является обыкновенный витраж, состоящий из сотен осколков разноцветного стекла. Стекло было таким прозрачным, что лучи солнца без труда пробивались сквозь него, рождая на полу безумную пляску разноцветных и прекрасных огней.

Яркий свет тянулся к огромному количеству живых цветов, росших в вазах и цветочных горшках. Цветы оплетали края старинного зеркала, в котором отражалось мое сонное лицо, тянули свои стебли на балкон и там, словно победители, царствовали над каменными стенами и резными рамами окон. Нераскрывшиеся бутоны цветов купались в солнечном свете, приветствуя его и склоняясь перед ним, придавая комнате некую упорядоченную и завершенную форму. Длинные гирлянды живых цветов, словно лианы, оплетали стены, скрывая шероховатость и серость камня.

Окно на балкон было распахнуто, и теплый ветер играл с бархатными шторами темно-синего цвета. Массивный деревянный стол с резными ножками также был украшен огромной вазой с цветами, напоминающими маки. Они были такими же алыми, пушистыми, взъерошенными и растрепанными, и источали сладкий аромат.

Огромный пушистый ковер лежал на полу, и мои ступни утонули в нем, когда я подошла к окну. Открывшийся мне город показался игрушечным на фоне холмов и горных вершин, подпирающих небеса, и я вдруг подумала, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но легкий стук в дверь отвлек меня от этой мысли, и я пригласила стучавшего войти.

Грэм переступил порог и протянул мне сверток из серой материи:

– Ваша одежда, принцесса Лиина!

Его официальный тон заставил меня улыбнуться, а затем скептически покачать головой. Мой внешний вид никак не походил на "принцессу", но я решила не смущать Грэма и позволила ему продолжать свою роль. Я развернула сверток, и положила одежду на кровать, а потом с удовольствием поплескалась в теплой воде, еще не успевшей остыть в маленькой медной ванне, которую Грэм наполнил для меня.

В конце концов, я никогда не отрицала благ цивилизации и ценила комфорт и удобство не меньше других, а возможность принять горячую ванну, выпить чашечку чая и забыться сном на пуховом матраце с мягкой подушкой под головой воспринималось мною, как нечто само собой разумеющееся и совершенно привычное, без чего невозможно представить собственную жизнь.

Ничуть не меньше я ценила комфорт в одежде, и надо признаться, что принесенная Грэмом одежда была очень удобной, хотя я не представляла, как он умудрился подобрать что-то подходящее за одну ночь, не снимая при этом мерок. Брюки и куртка, сшитые из добротного и плотного материала, сели точно по фигуре, а синяя рубашка, как я и любила, не носила даже следов кружев и ажурных завитков. И я понравилась самой себе, когда взглянула в зеркало и увидела довольно симпатичное создание, выглядевшее не старше семнадцати лет и больше похожее на озорного мальчишку, чем на "принцессу". Подмигнув своему отражению в зеркале, я вышла из комнаты и позвала Грэма.

Мой голос эхом прокатился по дому, нарушив тишину, и я смутилась оттого, что прерываю покой этого дома. Немного постояв, и решив осмотреться, я направилась к лестнице, полукругом уходившей куда-то наверх, и взбежала по ступеням, наткнувшись в итоге на кладовую, расположенную под самой крышей. Сотни связок с травами и изогнутыми кореньями, сухими плодами каких-то деревьев и растений, находившиеся в кладовой, источали довольно резкий запах. На полках стояли и лежали большие и маленькие мешочки, чем-то наполненные под завязку. На огромном столе расположились серебряные инструменты и куча всякой посуды, о принадлежности которой стоило только гадать. Я обошла комнату, осторожно касаясь некоторых предметов, пока не поняла, что от запаха сушеных трав щекочет в горле и кружится голова. Я расчихалась и попросту сбежала с чердака, с грохотом скатившись по лестнице. На этом мое любопытство исчерпало себя и я покинула дом.

Яркий уличный свет после чердачного сумрака коснулся глаз, и я на мгновение зажмурилась, а когда открыла глаза, чуть не присвистнула от удивления. Казавшийся ночью небольшим и пустынным, сейчас двор поражал размерами и количеством людей, занятых своим делом. Сам дом при свете дня вознесся чуть ли не до небес и расширился, сама не знаю, до каких размеров.

К дому прилегал небольшой сад, на который вчера я не обратила практически никакого внимания. Сейчас в утреннем свете он показался мне чудесным, будто сказочное продолжение моей комнаты – море цветов и плодовых деревьев, росших в каком-то асимметричном беспорядке. И я сбежала в сад от оружающей меня реальной действительности к пению птиц и очаровательной красоте декоративных деревьев.

В саду я услышала голос Дэниэля и направилась на его звук. Я наткнулась на него и Мастера возле небольшого цветочного куста с нежно-желтыми цветами. Они о чем-то говорили и Дэниэль, заметив меня, жестом предложил присоединиться к ним. Мне не хотелось прерывать их беседу, но Учитель сообщил, что они уже закончили разговор, коротко передав мне его содержание: прибывает посланник Короля Орлов с письмом для меня и мне следует выслушать его.

Я искренне обрадовалась перспективе увидеть настоящего человека-орла из небесного племени. Мне почему-то казалось, что умеющие летать люди похожи на ангелов, о которых в моем мире снимают много кинофильмов и пишут фантастические книги. Дэниэль словно прочел мои мысли и поспешно добавил:

– Его зовут Алекс и мы давно знакомы друг с другом. И он всегда хорошо относился к людям. – Дэниэль улыбнулся мне, и я улыбнулась ему в ответ.

День продолжался, одаряя меня теплом и светом. Мы возвращались к дому по тропинке, огибая раскидистые деревья и огромные кусты, и о чем-то говорили. Я помню, что мне нравилось, как принц Дэниэль улыбался и говорил. Тембр его голоса с нотками остроты и власти заставлял меня больше молчать и слушать, но тепло его баритона растекалось по телу и поглощалось моей кожей, как солнечный свет.

Когда мы дошли до дома, Дэниэль остановился и очень серьезно произнес:

– Я хотел сделать вам подарок, Лиина, в знак моего покровительства и будущей дружбы.

Я вопросительно посмотрела на него, автоматически оглядев его руки, одна из которых была прижата к груди у самого сердца. Осторожно, словно боясь напугать, он снял с себя кожаный пояс, на котором носил кинжал, чья рукоять слегка выходила из черного чехла, а затем пристегнул его к моей одежде. Пояс удобно обхватил меня, кинжал лег на бедро, и я вынула его, с любопытством оглядев, и ощутив прохладу лезвия на ладонях. Затем осторожно вложила его в ножны и взглянула на Дэниэля:

– А как же вы, мой принц? И кроме того, я не умею обращаться с оружием, хотя оно и нравится мне.

– Не беспокойтесь, я не останусь безоружным. На рукояти кинжала находятся древние символы – знаки принадлежности к моей семье. Это обеспечит определенную защиту на первых порах, пока вы не научитесь использовать силу своего оружия.

Его подарок вернул меня на грешную землю и заставил осознать, сколь велики перемены, случившиеся со мной, и насколько призрачным стал для меня покинутый мир.

Посланник Короля Орлов должен был появиться после полудня, и мы дружно отправились завтракать, чтобы успеть на прием. Во дворе дома уже суетилась немногочисленная свита принца Дэниэля, состоявшая из пятнадцати человек его личной гвардии, и Грэма, седлавшего лошадей. К окончанию завтрака он вывел лошадей со двора и подвел ко мне черного, как ночь скакуна, поразившего меня своей грацией и красотой. Грэм передал в мои руки поводья и сообщил, что это мой конь и его зовут Ар Ани. Но я никогда не называла его так. Для меня он стал Огоньком – предвестником пугающего бушующего пламени, разрушающего и пожирающего все на своем пути. Огонек был похож на яркий костер – красивый и обжигающий, но очень нужный для того, чтобы согреться и ощутить себя в безопасности. Когда же я попадала в неприятности, он выносил меня на себе, презирая опасность, и сметая на своем пути все преграды. Его, словно пламя, невозможно было остановить, и он восхищал и удивлял меня, вызывал во мне чувство гордости и любви, но без излишней сентиментальности.

Я помню, как погладила его шею, заглядывая в огромные с пушистыми ресницами темно-синие глаза, смотревшие на меня с настороженностью, но без малейшего испуга, и позвала:

– Арни! Огонек! Мой хороший, мой замечательный!

Грэм, заметив мой умоляющий взгляд, порылся в своих карманах, достал какое-то лакомство, твердое на ощупь, темно-серого цвета и протянул мне. Я поднесла кусочек к мягким и теплым губам скакуна, и он, продолжая коситься на меня, осторожно прихватил его прямо с ладони и захрустел, изящно и деликатно опустив изогнутую шею на мое плечо.

Мы подружились сразу и на протяжении всех последующих пятнадцати лет я не переставала восхищаться им. Что за конь! Красивый и застенчивый, словно юная девушка; могучий и храбрый, словно сказочный богатырь; легкий и изящный, словно ласточка в небесах; стремительный и опасный, словно зарождающийся торнадо…

Грэм помог мне взобраться в седло и Дэниэль улыбнулся мне успокаивающе, заметив мое смущение. В конце концов, вскакивать на коня я еще не научилась и потому отчаянно нуждалась в уроках верховой езды.

У ворот города на выезде к нам присоединились еще два всадника из городской охраны, и мы выехали за ворота, а затем поднялись на холмы. Окинув взглядом окружающее меня пространство с высоты зеленых холмов, утопающих в солнечном свете, я еще раз поняла, насколько красивым был окружающий меня мир. Его поля, изумрудные леса, видневшиеся вдалеке, изгибы нежно-голубой реки на самом горизонте, радужные цветы под высоким безоблачным небом напоминали мне мою родину, но казались при этом немного чужими и более совершенными. В тот миг я поняла, что могу полюбить новый мир, и в том, что он не платил мне взаимностью, не было моей вины…

По дороге мы проскакали мимо лесов и полей по направлению к замку Дэниэля, о котором негромко сообщил мне Грэм, и всю оставшуюся часть пути меня сжигали нетерпение, любопытство и ощущение встречи с чем-то неведомым, заманчивым и притягательным. И когда замок открылся передо мной во всем своем великолепии и красоте, я не поверила своим глазам. Огромные башни, переходящие в тонкий шпиль, составляли главный фасад замка. Его архитектура напоминала готический собор средневекового города. Мощные выступы стен, бравшие на себя основную тяжесть свода, заканчивались остроконечными башнями. Небольшие арки, украшенные ажурной резьбой, напоминали серебряные ожерелья среди строгих колонн.

Но замок не казался хрупкой драгоценностью, несмотря на витражи окон, создающих издалека впечатление разноцветных драгоценных камней, сверкающих под лучами солнца. Замок принца Дэниэля был огорожен огромными каменными стенами и дополнительно защищен глубоким рвом, наполненным водой, через который свисал большой разводной деревянный мост. Лишь увидев официальную резиденцию принца, я окончательно поняла, насколько развитой была потерянная этим миром цивилизация, и сколь велики были разрушения, причиненные войной.

Соглашение между Дэниэлем и его братом, казавшееся мне полным бредом и совершенным безумием, внезапно приобрело иные очертания. Я подумала, что достигнутая ими договоренность, затеянная игра – не безумнее решения о начале еще одной войны, после которой, возможно, не останется никого: ни правителей, ни народа, которым можно будет править. И не было ничего реальнее, чем этот замок, одновременно похожий на архитектурный шедевр и неприступную крепость с высокими отвесными стенами и сторожевыми башнями.

Мы въехали в замок и солдаты восторженно приветствовали своего правителя, пока мы подъезжали к самому дворцу, окруженному небольшим садом и искусственным озером. Только сейчас, видя столько юных лиц, я задумалась над словами Учителя о долгой молодости и почти бесконечной жизни. Эти люди не были похожи на людей моего мира и я поняла почему. Лица окружающих меня воинов были лишены возраста. Здесь не было шестнадцатилетних юнцов и сорокалетних мужчин. Им всем словно исполнилось лет тридцать или тридцать пять и это делало их похожими друг на друга. Темные волосы, темные глаза, загорелая кожа, точеные скулы и тонко очерченные брови. Люди этого мира были красивой нацией, и я не могла не признать этого.

В то же время моя внешность резко выделялась на общем фоне. Светлая кожа, темно-русые волосы и зеленые глаза привлекали окружающих людей, но их любопытство не было чрезмерным или навязчивым, и я не ощущала себя лишней или чужой среди всеобщего внимания.

Мы слезли с коней и вошли в замок. Принц Дэниэль торопился, и я почти бежала за ним, практически не обращая внимания на окружающую обстановку – на все эти переплетения коридоров и залов, через которые мы промчались. Много позже этот замок стал родным для меня, как и его обитатели, но, в целом, он показался мне слишком мрачным и темным, отчего зал приемов неожиданно напомнил мне взрывы салютов в ночном небе. Зал был огромным, с высокими окнами, яркий солнечный свет из которых заливал хрустальные колонны, отбрасывающие цветные радужные блики на стены и на одежды людей. При виде принца Дэниэля наступила тишина, лишь изредка нарушаемая легким шепотом, катившимся по рядам.

Не останавливаясь и не обращая внимания на людей, склонившихся перед ним, принц Дэниэль шел по образовавшемуся проходу – широкому живому коридору, к небольшому возвышению в конце зала, которое образовывали черные мраморные плиты в виде окружности, возложенные друг на друга, одна за другой, по мере их уменьшения. Черные и гладкие, словно отполированные человеческими руками, они поглощали яркий свет, освещающий зал.

Не спеша, Дэниэль поднялся на возвышение по ровным ступенькам, словно нес на плечах непомерный груз, не имея права ни склониться под ним, ни сбросить его, и повернулся к людям. Лицо его застыло, а глаза лишились выражения тепла и доброты, и я увидела совершенно иного человека. Являясь правителем целой страны, принц Дэниэль находился в своем замке и одно его слово могло изменить судьбу любого в этом зале, а его взгляд мог обвинить или даровать милость. В этот момент он, как никогда, был похож на своего брата, и у меня не хватило решимости и смелости подняться на все ступеньки и стать рядом с ним. И все же десятки глаз оценили то, что принц положил свою ладонь мне на плечо, приблизив меня к себе, насколько было возможно. Он не представил меня, но его слова прозвучали громко и твердо:

– Вы знаете о пророчестве и верите ему, как верит в него мой народ. Ваша вера и желание мира привели к заключению договора с правителем Элидии, благодаря которому уже тридцать лет не умирают наши отцы и братья. Магистр привел Лиину в наш мир, выполнив свое обещание и условие нашего соглашения. Я также хочу исполнить свое обещание, и Лиина разделит со мною власть над моей страной и моим народом. Отныне принцесса Лиина является членом Совета, ее голос – это мой голос, ее слова – это мои слова. Оскорбление ее чести – это оскорбление мне, моему народу и моей стране. Любой ее приказ – это мой приказ, не подлежащий сомнению и обсуждению. Она наследует трон и власть после моей смерти, и каждый присутствующий здесь принесет клятву верности ей, как принес эту клятву мне. А теперь прошу всех удалиться и оставить нас! – Принц так и не убрал руку с моего плеча, наблюдая, как его подданные, склонив головы, в абсолютном молчании покидают зал.

Только после того, как все удалились, Дэниэль убрал ладонь с моего плеча и маска исчезла с его лица. Он спустился вниз и увлек меня за собой. Из зала мы вышли в полном молчании. Я не могла говорить, мои мысли совершенно не соответствовали важности только что прозвучавшего заявления. Мне казалось, что его поданные вряд ли будут в восторге от непонятно откуда появившейся девчонки, которая сразу же была наделена полномочиями, сравнимыми лишь с полномочиями правителя целой страны. Власть пугала меня, и я не любила ее. Сама мысль о том, что в моих руках, за исключением своей собственной, будет еще чья-то судьба, была для меня мучительна и нестерпима. Я не имела власти над своей жизнью, что уж говорить о чужих жизнях вообще?

Даже сейчас я кажусь себе марионеткой – куклой, с которой играет невидимый и жестокий враг, по своему желанию причиняющий зло, и получающий от этого странное удовольствие, но желания играть самой или быть кукловодом не возникало во мне никогда. Я хорошо понимаю и прекрасно осознаю, что никогда власть не портила людей, обладающих ею. Напротив, лишь испорченные и извращенные люди тянутся к ней, поскольку осознание ими своей силы и власти над другими людьми, их судьбами и даже жизнями, способно дать им то удовлетворение, к которому они стремятся. Назовите это целью или смыслом их жизни – суть человека нелегко изменить, если сам он к этому не готов.

Люди всегда стремились к чему-то. Мы все стремимся к какому-то удовлетворению, ибо в этом наша сущность и наше предназначение. Просто не все понимают это и осознают. Для кого-то жизнь – это замкнутый круг. Жизнь ради самой жизни. Возможно, где-то в глубине души эти люди понимают, что жизнь без смысла и без цели – всего лишь существование, но им не хватает желания или ума, или чего-то большего, чтобы определить свою цель для самого себя, чтобы четко сформулировать, в чем заключается его предназначение и для чего он рожден. И я не имею в виду степень значения этой цели, ибо нет разницы между малым и великим, когда речь заходит о смысле жизни, потому что каждый человек, определивший для себя ее смысл, бесценен для всего мира.

Намного более важным, чем власть, я считаю наше стремление к совершенству. Заложенное в нас небесами, реализованное нами, оно ведет человека к пониманию жизненной цели и смысла. Оно приближает нас к Создателю и делает нас Его подобием. Обладая достоинством, человек возвышается в достойном. Выбирая гордость, человек в мыслях своих и желаниях возносится над людьми, но стремясь к подобному возвышению, он предает небеса.

Совершенство – нечто большее, чем красота тела, ума и души, независимо от того, гордость живет в наших сердцах или гордыня.

Совершенство – это долгая дорога, тяжкий труд и бесконечное развитие, и нет никакого приза в самом конце пути, ибо никто не способен пройти его до конца. Но, ступивший на бесконечную дорогу путник обретет цель своей жизни и найдет ее смысл, в чем бы они ни состояли.

Принц Дэниэль, поделившись со мной своей властью, лишил меня этого пути. Он подарил мне цель, придал смысл моей жизни, и мне не пришлось идти к ней босыми стопами по раскаленным углям. Мне даже показалось, что Дэниэль испытал какое-то облегчение, поделив свою власть между нами. И сейчас я думаю, что именно Дэниэль сделал за меня выбор, который мне предстоял, который мог быть совершенно иным.

Шестым чувством, почти интуитивно он понял, что мы очень похожи в одном – мы оба не способны предать доверие, не способны на предательство, в чем бы оно ни заключалось. И для меня, как и для него, преданность была не просто словом, а образом жизни. Дэниэль сделал очень простой, но гениальный ход в этой игре. Он сделал меня частью своей семьи. Он сам стал для меня семьей, и моя преданность автоматически распространилась и на него.

Покинув зал приемов, принц Дэниэль направился в свой рабочий кабинет, и я последовала за ним, чувствуя определенную растерянность. Героями и правителями не становятся за одно мгновение, ибо подлинное величие заключается не в статусе человека, а в его делах. Даже малое действие, совершенное нами в целях восстановления истины и справедливости, и есть настоящее величие. Истинная цель нашей жизни – не в достижении власти и почета, а в хороших и правильных делах. И совершенно неважно, действуем мы во имя нашего Бога или человеческих законов, но очень важно соблюдать границы божественной воли и человеческой морали. Без понимания огромной ответственности за судьбы других людей нет истинного правителя. И я не могла не понимать, что никогда не смогу стать равной принцу Дэниэлю, ибо не только не была готова к ответственности, которую он возложил на меня, но и боялась ее безумно.

Когда принц Дэниэль остановился возле дверей кабинета, я чуть не налетела на него, но он успел обернуться и придержать меня за плечи. Я снова увидела прежнего Дэниэля, словно он сбросил свою маску правителя. Мне еще предстояло привыкнуть к его способности жить двумя совершенно разными жизнями одновременно, но Дэниэль без маски принца нравился мне намного больше. И в глубине души я не могла не признать, что порою тоже была вынуждена играть отведенную или навязанную мне роль. Игра была способом выживания в окружающем меня мире – достаточно жестоком и способном поглотить мою уязвимую и открытую душу, и даже уничтожить ее без причины. Желающих бросить камень не нужно было искать, они всегда находились сами.

Перемены, происходящие с внешностью принца каждый раз, когда он надевал маску правителя, казались мне совершенно естественными. Но также следовало признать, что я была напугана произошедшими событиями и его решением, и испытывала смешанные чувства, неожиданно осознав всю реальность происходящего. Меня сознательно втягивали в игру двух правителей, подталкивали меня, требовали незамедлительных перемен, а я не успевала за ними.

Только сейчас по прошествии многих лет я понимаю, что принц Дэниэль был прав, определив мое положение ясно и недвусмысленно, предоставив мне независимость и одновременно взвалив на меня груз ответственности. Независимость не раз помогала мне выжить впоследствии, а практически неограниченные полномочия, которыми наделил меня мой друг, спасли не одну жизнь.

Принц Дэниэль не просто стал моей семьей, он противопоставил милорду меня и свой народ, только что ставший и моим тоже. Одно дело – отвечать только за себя, и совсем другое – за тысячи других людей, готовых дать клятву верности и умереть за тебя. Не знаю, откуда он понял, что я хорошо отношусь к людям, несмотря на собственную отстраненность от их проблем. Но так же, как и принц Дэниэль, я была способна увидеть в каждом человеке даже те достоинства, которые были скрыты от него самого. И я искренне верила в то, что люди добрее, чем кажутся, умнее, чем кажутся, и человечнее, чем может показаться с первого взгляда.

Дэниэль также понял, что ответственность является неотъемлемой частью моего характера, несмотря на мое отрицание собственной готовности отвечать за чужие жизни и судьбы. Даже не считая себя надежным другом или партнером, в глубине души я придавала огромное значение собственным обязанностям и взятым на себя обязательствам, и чем больше от меня зависело, тем меньше я поддавалась своим желаниям и инстинктам, руководствуясь исключительно разумом, лишь ему позволяя решать и находить ответы.

Возможно, принц Дэниэль не осознавал этого до конца, но он уловил мою суть, и я видела его глаза, когда он произнес:

– Я почти не ошибаюсь в людях и знаю, что не ошибся в тебе…

И я сказала ему то, чего он ожидал, будучи неуверенной в его знании моего характера:

– Благодарю вас, мой принц…

Дэниэль коснулся губами моего лба и ничего не ответил. Двери его кабинета распахнулись. Он пропустил меня вперед и осторожно прикрыл их за собой. Затем сразу направился к окну и выглянул во двор, выискивая кого-то снаружи. Судя по его поведению, посланник Короля Орлов должен был прибыть с минуты на минуту.

Я же воспользовалась передышкой, чтобы оглядеться.

Покои принца были полной противоположностью моей комнате – ни штор, ни цветов, ни витражей. Деловая атмосфера рабочего кабинета делала комнату холодной, большой и лишенной жизни. Длинный и широкий стол, абсолютно черный, с матовым оттенком, выделялся своей массивностью и редкой, почти экзотической красотой из-за многочисленной резьбы, изображавшей диких зверей, птиц и рыб в их естественной среде обитания.

Вдоль стены стояли огромные мягкие кресла, в одном из которых я буквально утонула. А к противоположной стене был придвинут маленький синий столик, на котором в беспорядке располагались книги, исписанные листы бумаги, письменные принадлежности на бронзовой подставке и красивый черный камень в золотой оправе. Вещи выглядели так, словно они заблудились и не нашли себе места ни на столе, ни в самой комнате. Только ковер на полу был поистине огромным и роскошным, составляя гармоничное сочетание с мебелью и естественным цветом каменных стен. И все же в кабинете принца Дэниэля было холодно и неуютно, и даже огромные стеллажи с книгами не вызывали желания прочесть их.

Дэниэль продолжал смотреть в окно, но мне показалось, что он совершенно перестал обращать внимание на происходящие снаружи события. Я увидела отражение его лица на стекле и поняла, что он не замечает ни меня, ни самого себя, ни внешнего мира. Тогда я впервые подумала о том, что в своих тайных мыслях он уходит слишком далеко от реальности. И впоследствии я не раз сталкивалась с тем, что принц Дэниэль, оставаясь со мною наедине, на самом деле оставался в полном одиночестве. В такие минуты он замыкался в себе, и мысли его уходили куда-то далеко-далеко, прочь от него самого. И я никогда не задавала ему вопросов о том, куда они уходили и где пребывали, а он никогда не говорил мне о них.

Только однажды он дал мне понять, насколько ценит мое общество, и насколько благодарен за мою сдержанность, словно именно я помогала ему погружаться в неведомые и недоступные для меня грезы. Тогда я не знала, что съедало его или что догоняло. И совершенно не понимала, что заставляло закрываться его сердце и душу. Но это не могло обидеть меня. Сердце человека, особенно близкого человека, способно хранить в себе тайны, которые не следует раскрывать, если сам он этого не захочет. Терпение и время способны уменьшить прежнюю боль, но каждый из нас имеет право на тайну, маленькую или большую, и проявляя настойчивость в ее раскрытии, мы можем навредить своему другу и даже лишиться его любви.

Не знаю, сколько прошло времени, ибо я, как и принц Дэниэль, тоже погрузилась в какую-то серую меланхолию, но внезапно за дверью послышались шаги и в комнату вошел Грэм. Он сообщил, что посланник Короля Орлов прибыл, и уловив кивок принца, не медля ни секунды, пригласил его в комнату.

Я вскочила с кресла и мой взгляд метнулся к раскрытым дверям. Дэниэль остался стоять у окна, и когда посланник вошел, я услышала его радостный голос:

– Алекс! Я рад видеть тебя снова!

Алекс улыбнулся в ответ, искренне и широко, глаза его засмеялись, излучая неподдельную радость, и он устремился к Дэниэлю. Они обнялись и посмотрели на меня…

Когда я закрываю глаза, вспоминая тот миг, я вижу яркое солнце, чьи лучи, падая на друзей из раскрытого окна, создают ослепительный ореол света вокруг их голов. Радость на их лицах усиливает этот свет и он становится нестерпимым для моих глаз. Я чувствую их счастье всем своим телом и оно непомерно для моих эмоций. Боже мой! Как я завидую им, как я хочу почувствовать то же самое, ощутить пьянящую радость от встречи со своим другом!

Алекс принес с собою какую-то легкость и свежесть, словно в комнату вместе с ним проник летний дождик. И он улыбнулся мне такой же искренней улыбкой и поклонился, на секунду задержав взгляд на подаренном принцем Дэниэлем кинжале.

Затем он представился и произнес:

– Я рад познакомиться с вами. Позволено ли мне предложить вам свою дружбу и свою защиту?

От его голоса и слов по телу побежали приятные мурашки, и я поразилась тому, как быстро обретаю чувства симпатии и доверия к Алексу. Это смутило меня и даже испугало – слишком много времени я не испытывала столь ярких и сильных эмоций. Мое сердце несколько лет не вспоминало о том, что можно радоваться и смеяться, купаться в солнечном свете, наслаждаться неиссякаемой энергией жизни, знакомясь с новыми людьми, и приобретая новых друзей.

Открывшийся мир ошеломил меня, перевернув устоявшийся и привычный образ жизни, где никто и никогда не предлагал мне защиту или дружбу. Мир Алекса и Дэниэля поглотил меня слишком быстро, не давая опомниться, остановиться, просто задуматься или поразмыслить. Эмоции не просто переполняли, они перехлестывали через край, заставляя меня сдерживать их, ибо такой объем не могли переварить ни мой разум, ни мое сердце. Охватившее меня смущение было следствием моей неуверенности в собственных чувствах, но Алекс посчитал себя причиной моего смущения.

Я не нашла слов, чтобы ответить ему, только кивнула и улыбка Алекса неожиданно изменилась, выразив некое сожаление и даже сочувствие. А затем он подошел ко мне и вместе со сменой его настроения неуловимо изменилась и атмосфера в кабинете, словно нечто, исходящее от Алекса, заполнило окружающее нас пространство, изменяя наше восприятие внешнего мира.

Алекс принес с собою письмо от своего короля. Оно было адресовано мне лично и я вскрыла пакет. В своем послании Король Орлов обращался ко мне так, словно знал меня очень давно:

"Рэ Амми! Позволь называть тебя этим именем. Мой народ называет так наших детей, еще не расправивших крылья.

Мне кажется, я прожил целую вечность. Жизнь орла – это бессмертие по сравнению с человеческой жизнью.

Я видел войны, о которых не помнят люди, и они не пугали меня. Но только не Магистр и не его война. Она не должна повториться. И я готов поверить в пророчество, если моя вера важна для тебя.

Но ни одно пророчество не способно изменить мир без необходимых усилий. Перемены возможны, а к будущему ведут разные дороги.

Я хочу увидеть тебя прежде, чем сегодняшний закат уступит место холодной ночи, потому что я умираю, как этот закат. И смерть, как и ночь, скоро вступит в свои владения.

Ты связана с этим миром, Рэ Амми! Твое появление изменит его, а людям и орлам нужны перемены.

Моя смерть ляжет черными камнями на крылья Алекса, и я не смогу летать в том мире, куда ухожу. Невозможно отправиться к звездам, сожалея о незаконченных делах.

Я хочу завершить их и ты нужна мне!».

Письмо ничего не объясняло – оно лишь просило о встрече, но по какой-то причине я почувствовала, что теряю близкого мне человека. Послание Короля Орлов разбудило во мне нечто, что было сокрыто от меня и таинственно пряталось где-то в самой глубине души. И теперь, словно ключ повернулся в замке, открывая мне дверь. Я шагнула в нее и отчетливо поняла, что снова увижу лишь смерть и боль. Но я не могла отказать королю в столь ничтожной просьбе.

Я показала письмо Дэниэлю и он прочитал его.

– Ты знал об этом и ничего мне не сказал? – В его словах, обращенных к Алексу, послышался явный упрек.

– Он запретил мне. Прости… – Алекс протянул руку, взял письмо и возвратил его мне, обращаясь одновременно к принцу. – Мой отец хотел встретиться с тобою лично. Он будет ждать тебя у Салэнского водопада завтра на рассвете. А я должен проводить Лиину.

– Почему он умирает? – Я бесцеремонно вмешалась в их беседу, инстинктивно ощущая, что Алекс чего-то не договаривает и избегает ответов на самые главные вопросы.

Но вызвать его на откровенность не удалось. Он лишь сказал мне, что у нас мало времени, и мы спешно покинули замок в сопровождении личной охраны принца Дэниэля.

Всю дорогу мне казалось, что мы опаздываем или уже опоздали. Даже расставшись с Дэниэлем, чей путь лежал дальше Элен Гаарских гор, я не переставала беспокоиться. Только к вечеру мы добрались до подножия Элен Гаара и еще пару часов карабкались по узкой тропинке, ведущей к ущелью Снов. В этих местах росли дикие цветы айды, из лепестков которых готовили сонный напиток. Отсюда и название места встречи. Мы добрались до небольшого ровного участка земли среди каменных скал, который облюбовали эти нежные серо-голубые цветы, и я увидела Короля Орлов.

Он показался мне неожиданно молодым. Много моложе, чем я представляла себе. Даже в его приветствии было что-то юное и мальчишеское. Но его глаза были слишком мудры и в них не было радости – только скрытая боль и безмерное понимание. Точно такие же глаза были у старого Учителя. И только они выдавали настоящий возраст Короля Орлов.

– Мой король… – Преклонив колено, Алекс склонил голову, и я повторила его слова и движения, чуть замешкавшись.

Проглотив подкатившийся к горлу комок, я посмотрела прямо в лицо короля, а затем мы встали, повинусь его жесту.

– Ты пришла… – Он улыбнулся мне, но глаза оставались печальными. Казалось, они жили собственной жизнью на его лице. И я окончательно поняла, что Король Орлов умирает.

Он почти ушел из этого мира, и его душа поселилась в глазах, готовая вот-вот вырваться наружу. Но король не отпускал ее, и она смотрела на меня – такая сильная, властная, мудрая, все понимающая и смертельно уставшая.

– Ты очень молода, Рэ Амми!

Я осторожно улыбнулась в ответ и тихо ответила:

– Со временем этот недостаток исчезнет, мой король.

Он кивнул и продолжил:

– Слишком хрупкая и нежная, как цветок айды. Но ты нравишься моему сыну, а я доверяю его суждениям! – Он прикоснулся ко мне, словно хотел убедиться в том, что я не цветок и не сломаюсь от его прикосновения.

Я инстинктивно пожала плечами – мой излюбленный жест абсолютного противоречия при полном отсутствии желания говорить. И как ни странно, он его понял и поддержал меня:

– Ты права. Иногда все решает не тело, а наша душа. Тело может подвести, а душа никогда… Я желал нашей встречи, чтобы передать тебе Годертайн! – Он снял с себя серебряную цепь с медальоном и протянул мне. – Этот медальон носит имя первого короля моего народа – Годертайна. Он сотни лет передавался от отца к сыну и я стану первым, кто нарушит эту традицию. Владеющий Годертайном стоит выше, чем сам король, обладает властью большей, чем все короли моего народа. Потому я хочу передать его тебе – человеку, а не орлу! – Его голос прервался от волнения, а рука вложила медальон в мою ладонь.

– И что мне с ним делать? – Слова недоумения автоматически вырвались из меня, ибо мое настроение ничуть не соответствовало значимости этого момента.

– Никогда не использовать… – Король сжал мои пальцы вокруг Годертайна и убрал свою руку.

Мы посмотрели в глаза друг друга и ко мне наконец пришло понимание:

– Кто-то из орлов желает слишком многого?

– Кто-то из моих сыновей… – И Король Орлов рассказал мне, почему умирает.

Алекс не был единственным сыном. У Короля Орлов был еще один сын – Лан Эли Гэр. И два брата не ладили между собой точно так же, как принц Дэниэль и Магистр. Единственная разница между ними заключалась в желании Лана править и полном его отсутствии у Алекса. Король умирал, потому что Лан ранил его. В кровь попал яд циаты – божественно красивой маленькой птички, похожей на земную колибри. Кинжал был пропитан им и противоядия не существовало.

Король Орлов сожалел. Искренне сожалел о случившемся. И дело было не в прощении или ненависти к своему птенцу. Любовь родителей к своим детям обладает одной особенностью – она безгранична. Король любил обоих своих сыновей и сожалел, что его дети так и не стали друзьями, что его смерть не только не примирит их, а лишь усилит противостояние.

Возможность защитить Алекса исчерпала себя с момента, когда король был отравлен и обречен на смерть. Годертайн в руках Лана лишал орлов выбора, делал его единственным претедентом на трон. При его отсутствии народ орлов сам решил бы свою судьбу, выбрав правителя, которого заслуживал. И умирающий Король Орлов оставлял свой народ следовать выбранной судьбе.

Я надела медальон на шею и застегнула куртку. Тепло моего тела согрело холодный металл и я снова ощутила чувство нереальности происходящего, которое уже посещало меня, но я посмотрела прямо в глаза короля и твердо произнесла:

– Даю слово, что Годертайн не попадет к убийце своего отца. Но я не могу обещать, что не использую дарованную вами власть ради вашего сына Алекса. Он предложил мне свое покровительство и я приняла его. Подобные отношения невозможны без взаимной поддержки. Если Алексу будет угрожать опасность, я использую Годертайн. Не знаю как, но использую!

И тогда король кивнул мне и тихо-тихо прошептал:

– Твои слова – моя последняя воля. Но помни всегда, что я любил их обоих…

Он говорил о себе в прошедшем времени, а мне было больно прямо сейчас. И окружающий мир показался мне тенью, готовой завладеть угасающим сердцем короля. И мое сожаление прорвалось наружу, как и сожаление Короля Орлов. Я не хотела, чтобы он уходил.

Какое-то время мы молчали, словно король ждал еще кого-то или хотел чего-то от нас, но никто не пришел, а Алекс не проронил ни слова. Я уже была готова оставить их, полагая, что мое присутствие не позволяет им искренне выразить свои чувства, но я ошибалась. Королю мешала не я. Он не хотел присутствия Алекса, и он отослал его молчаливым и властным жестом. И когда Алекс скрылся за серыми камнями, король прервал молчание:

– Мой дар – это боль. Ты наследуешь не власть, но проклятие. Еще один дар я оставлю тебе, потому что хочу уйти, не боясь твоей молодости и твоей слабости.

И прежде, чем я обдумала его слова или возразила, тьма обрушилась на меня черной пеленой, а окружающий мир растворился в ней и исчез. Король Орлов завладел моей волей и собственное тело вдруг стало чужим и неподвластным мне.

Вмешательство короля было насилием и я ощущала, как он разрывает на части мое подсознание, вырывая из него мои же воспоминания, и заменяя их собственными. В желании вырваться из темноты я пыталась сопротивляться и инстинктивно боролась с чужой волей, подавляющей во мне все человеческое, и не было во мне страха. И Король Орлов прошептал в темноте: «Это хорошо!».

Его собственный разум, состоящий из огромного опыта прожитой жизни, испытанных эмоций и чувств, каким-то образом поглотил мое сознание и изменил его. Я почувствовала, как стремительно меняюсь, словно за секунду проживаю годы, а за минуту – десятилетия, и чужая жизнь вошла в меня, оставив после себя смутные воспоминания и ощущение глубокой старости. Ничего подобного я никогда не испытывала, но мне не было больно. В поглотившей меня тьме Король Орлов говорил со мною, и я слышала и видела его, хотя глаза мои были закрыты, а уши не слышали ни шороха ветра, ни пения птиц. Я увидела голубые небеса и почувствовала боль отца, потерявшего сына. Я испытала его прощение, ярость и бессилие. А затем он наполнил меня спокойствием и любовью, отдал безграничную силу, обрушившуюся на меня огненной волной необычайно яркого света. Свет ослепил меня и все вокруг поглотила тьма…

Когда я открыла глаза, я увидела тот же взгляд – понимающий и смертельно уставший. А еще он спрашивал: «Что я сделал с тобою, Рэ Амми?».

Король с нежностью коснулся моих волос, подарив едва уловимую ласку, и попрощался:

– Вспоминай обо мне иногда…

И лишь позднее я поняла, что он сделал тогда для меня.

Король Орлов подарил мне последние мгновения своей жизни и это все равно, что отдать любимому человеку всю свою жизнь без остатка. Он не просто сделал меня сильнее, он сделал все для того, чтобы я стала частью его народа. Он изменил меня, уничтожив частичку моего человеческого «я», и перемены затронули не только душу, но и мое тело. Часть моего сознания вообще перестала быть человеческой. Когда Король Орлов вторгся в него, я увидела изнутри свое тело, свое сердце и кровеносные сосуды, по которым бежала алая человеческая кровь. А когда он покинул меня, последнее, что я увидела – это поток черной крови, смешавшейся с алым цветом: черной, как ночное небо, сильной и вечной, как горы, окружающие меня и короля. Перед тем, как сознание поглотила тьма, я поняла, почему небеса покорились орлам, и тогда небеса стали частью меня самой, а душа перестала быть только человеческой.

Я возвращалась к Алексу, когда желание обернуться и вновь увидеть Короля Орлов стало просто невыносимым. Меня охватила какая-то отчаянная радость – последняя радость полета и встречи с небом. И когда я поняла, что она не моя, король уже перестал быть человеком. Его человеческое тело изменилось, а серые тени, отделившиеся от земли, скрыли очертания рук и ног. Тени окутали его легким и невесомым покрывалом, ставшим вдруг одновременно черным и прозрачным, словно ночное небо, поглощенное серебристым светом миллиардов и миллиардов звезд.

Через какое-то мгновение огромные черные крылья разбили серебряное покрывало, разрывая его на части. И огромная птица с гордым профилем, массивным клювом и человеческими глазами посмотрела на меня. Она изогнула свою шею, а в моей голове прозвучали слова прощания и надежды. Король Орлов прощался не только со мной. Он прощался с этим миром, прощался с небом, которое так любил и не хотел покидать. Он не сдерживал себя, опалив меня огнем своей боли и своей страсти. И теперь мне кажется, что именно он научил меня радоваться каждому прожитому дню удивительно желанной и единственной жизни.

Затем он покинул меня. Его крылья взметнулись вверх, почти параллельно друг другу, прямые и массивные, все еще в облаке легкого серебристого тумана, сотканного из миллионов пылинок, переливающихся на солнце. Когда тени исчезли, передо мною возник истинный облик Короля-птицы, навечно оставшийся в моей памяти. Небеса скрыли его от меня и я никогда больше не видела Короля Орлов…

Я не помню, сколько времени я простояла в одиночестве среди камней, но вспоминая тот день, я в сотый раз задаю себе вопрос: "Почему?". Почему прошлое никогда не отпускало меня? Почему оно возвращается и каждый раз наносит еще один удар, способный стать последним?

Я почти сбежала от милорда в свой мир, покончив с прошлым, и забыв про него. Но милорд нашел меня, и я знаю, что в его характере упрямства ничуть не меньше, чем в моем. Магистром тоже движет прошлое, которое не отпускает его, и гордость, от которой он не в силах отказаться. И я думаю, что мы противостоим другу другу из-за чистого упрямства, оскорбленной гордыни, сильной боли и безумной любви. Безумной, потому что любовь заставляет нас причинять друг другу боль и страдание. Безумной, потому что я не могу принять такую любовь. Безумной, потому что именно этого милорд хочет от меня. Он хочет, чтобы я изменилась, и я знаю, что могу измениться во имя его любви. И где-то в глубине своей души я хочу измениться, но именно поэтому я не могу полюбить милорда. И это делает безумцами нас обоих…

Но что, если я ошибаюсь? Что, если не прошлое держит меня, а я цепляюсь за него с упрямством безумца? Цепляюсь за то, что никогда уже не вернется? Несмотря на то, что прошлое принесло мне не только любовь, но и слезы, я все равно настойчиво воскрешаю в своей памяти прошедшие годы. Снова и снова я прокручиваю в своем сознании пережитые мгновения – горькие и счастливые, грустные и радостные, печальные и торжественные. Я вспоминаю их и мне больно оттого, что я не могу вернуться назад и пережить все заново. Не могу вернуться…

Но это значит, что я хочу этого. Хочу снова увидеть принца Дэниэля и старого Учителя, почувствовать саму жизнь и поспорить с судьбой, ведущей в темные воды смерти. Вот только сил для этого уже не осталось…

Но когда-то все было по-другому. И я думаю, что Король Орлов сделал нечто удивительное, потому что его дар позволил мне и Алексу стать частью единого целого, позволил полюбить друг друга.

Невозможно кого-то любить, не завладев при этом его душой. И мы оба слишком легко раскрыли свои души, словно каждый из нас владел ключом от подвала, где они были заперты. И каждый из нас позволил другому достать этот ключ и отпереть замок. Ни сомнений, ни колебаний, ни раздумий – это было так легко и так прекрасно.

Алекс дал мне то, чего никогда не дал бы милорд. Он заставил меня почувствовать себя живой, помог принять происходящие со мной перемены, дал понять, насколько счастливым может стать человек. Алекс объяснил мне, что счастье – это нормальное состояние души, которое не нужно завоевывать. Благодаря ему я поняла, что означает любовь и каким бесценным даром любви наделена моя душа. И я знаю, что только Алекс способен был наделить мою душу светом, который все еще живет во мне, не позволяя отречься от прошлого и собственного выбора.

И я всегда буду это помнить, потому что помню, как выжила после смерти своей мамы. Я выжила потому, что все внутри меня замерзло и превратилось в непроницаемый алмазно-ледяной панцирь, сковавший все чувства и мысли. Мы разделились – я и мой мир. И я существовала отдельно от всего, что меня окружало, не способная чувствовать ни гнева, ни боли, ни радости, ни любви. Само слово жизнь перестало существовать для меня.

А потом появился новый мир и Алекс. И я перестала выживать, осознав, что снова могу жить, а надежда не покинула мое сердце. Я смогла подняться с колен, несмотря на судьбу и брошенный ею вызов. Благодаря Алексу, я смогла дойти до конца, хотя судьба не оставила мне ничего взамен, кроме этой книги и возможности написать ее.

Я помню, как вернулась к Алексу, и очертания его фигуры нарисовались сквозь пелену моих слез. Я почти не плакала после смерти мамы, ибо слезы не приносили мне облегчения, но сейчас я плакала слезами боли и очищения. Король Орлов ушел, а мои слезы избавляли меня от страданий.

Когда мы возвращались, оцепенение, владевшее мною, стало проходить, словно внутри меня понемногу разжималась пружина, когда-то сжавшаяся от страха перед собственными эмоциями. Я перестала бояться своих чувств и того, что другая моя половина, когда-то сгоревшая дотла и заснувшая навсегда, поглотит меня саму. Она словно слилась с моей новой нечеловеческой сущностью, и я уже не могла разделить их. Став единым целым с чем-то, что было сильнее меня, опытнее и мудрее, я повзрослела и осознала, что утратила навсегда наивность своей юности, но не почувствовала никаких сожалений. Мне было горько, но одновременно легко и свободно, как будто открылись окна и двери, и впустили в темную комнату яркий солнечный свет. И сейчас я признаю, что дар Короля Орлов помог мне выжить в этом мире и не сломаться в первые годы. Он позволил мне полюбить этот мир и наделил силой, которая напугала милорда. А еще я не могу сдержать злорадной улыбки, вспоминая об этом. Не только ему удавалось смеяться последним…

Мы вернулись в дом принца Дэниэля и Алекс остался со мною. Пережитые эмоции вызвали болезненную лихорадку, напугавшую не только Алекса, но и Мастера. Я не просто заболела, я впала в какое-то забытье – в долгий сон без сновидений, не приносящий облегчения, а лишь усиливающий состояние слабости. Мастер и Алекс по очереди поили меня горькими отварами из трав, но облегчения не наступало. Я помню, как Алекс рассказывал мне о своем народе, и я засыпала под звуки его голоса, продолжая слышать его даже через пелену своих снов. Мастер тоже рассказывал мне о войне, о победах и поражениях принца Дэниэля. Он рассказывал мне о Магистре, имени которого не знал никто. А еще он рассказывал мне о Ночных землях, где жил и правил отец милорда и принца Дэниэля, и я могла слушать его истории бесконечно долго, несмотря на слабость и мучительную головную боль.

Мне стало легче лишь через пару месяцев, и в один из дней я наконец-то смогла самостоятельно выбраться на свежий воздух и устроиться в саду за домом. Добравшись до деревянной беседки с помощью Дэниэля, я почти рухнула в приготовленное им кресло, ощущая, как мелко и противно дрожат собственные икры ног, и успокаивающе улыбнулась принцу, чьи глаза не сумели скрыть тревоги и озабоченности. Он присел возле меня, и мы долго молчали, слушая птиц, распевающих свои чудесные песни.

Принц явно беспокоился обо мне, но не решался заговорить первым, и тогда заговорила я:

– Король Орлов передал мне очень важную вещь – символ, наделяющий его владельца большой властью. Почему он не отдал его вам, мой принц?

Дэниэль не смотрел на меня, глаза его были обращены к верхушкам деревьев, которые качал невидимый и чуточку ленивый ветерок. Он ответил мне после нескольких минут раздумий, и лишь закончив фразу, посмотрел прямо в глаза:

– Несмотря на официальный статус, мы не были друзьями, хотя и относились друг к другу с большим теплом и уважением, как равные и в чем-то очень похожие. Но каждый из нас отвечал лишь за свой народ и за свой дом. Он не мог отдать Годертайн мне, потому что его народ никогда бы не стал моим. Я не чувствую и не несу ответственности за орлов, Лиина. Я искренне люблю Алекса и нет у меня друга ближе, чем он, но я осторожен в своем союзе с его народом, потому что не верю в долговременные отношения между людьми и орлами. К тому же Годертайн наделяет своего владельца огромной властью, от которой я не смог бы отказаться. Король Орлов это знал…

Дэниэль прикоснулся к моей руке и сжал запястье, а затем продолжил:

– Я не тот человек, кто вправе использовать силу медальона, но я тот, кто был нужен королю в последние часы жизни. – Его слова были тихими, но за ними таилась боль, скрыть которую не смог бы никто.

– Что мне делать с медальоном? Я не могу носить его с собой. И я сомневаюсь, что информацию о его новом владельце возможно утаить от самих орлов. Если я попрошу Мастера спрятать его до той поры, которая, надеюсь, никогда не настанет, он не откажет мне?

– Это будет очень разумно с твоей стороны, а Учитель никогда и никому не отказывал в разумных просьбах, – Дэниэль улыбнулся мне и одобрительно кивнул, а потом оставил меня со словами, что Алекс тоже хочет меня увидеть.

Минуты в саду текли и текли – медленно и лениво. Ветер шуршал листьями. Солнце становилось все ярче. Тепло и тишина разморили меня, и я незаметно для себя погрузилась в сумеречное состояние полусна и полуяви. В этих грезах я видела Алекса, который почему-то был умирающим Королем Орлов, и мне казалось, что это Алекс умирает, преданный своим сыном. Я очнулась от своих грез в тот момент, когда огромная птица поднялась в воздух и растаяла в серебристом тумане, сотканном из миллиардов дождевых капель, падающих мне на голову. Я вскинула руки, защищаясь от дождя, и открыла глаза.

Алекс стоял возле меня, и мои глаза видели его в окружении сумеречного тумана, словно мои грезы неожиданным образом переместились в реальный мир. Глаза видели нечто, что было недоступно мне ранее. Алекс сохранял человеческий облик, но за его спиной серым туманом расползались огромные крылья. Я почувствовала его не совсем человеческую сущность, но это не испугало меня. А через мгновение я внезапно поняла, что Алекс глубоко несчастен, хотя и скрывает это под маской улыбки и тепла своих глаз.

Не выдержав, я протянула свою руку и коснулась его тела, почувствовав плотную ткань одежды.

– Я вижу крылья за твоей спиной, но понимаю, что их сейчас нет. Как ты превращаешься в человека, Алекс? В моем мире это назвали бы невозможным.

Алекс вздрогнул от моего вопроса и окружавший его туман распался на сотни мелких осколков, мгновенно растаявших под солнечными лучами. Крылья исчезли, и передо мною снова стоял человек.

– Ты можешь это видеть? Обычные люди не замечают нашей сущности. Хотя очень непросто принять облик человека, а потом вернуть свои крылья, Лиина. Отнимает много сил и потому орлы почти не прибегают к перевоплощению. – Алекс сел возле моих ног и посмотрел мне прямо в глаза.

Было странно смотреть на него сверху вниз, но необычайно приятно.

– У меня такое ощущение, что я способна читать твои мысли. А ты можешь прочитать мои? – Мне так хотелось побольше узнать, что даже эмоции Алекса перестали волновать, и, похоже, Алекс не возражал против этих вопросов.

– Не всегда, но я должен прикоснуться к тебе, если захочу понять твои мысли или чувства, или ощутить эмоции. Сами же орлы способны общаться между собой на огромных расстояниях. Это в нашей крови, но об этом знают немногие из людей. Те, кто знает, предпочитают молчать, не желая разрушать хрупкое равновесие между людьми и орлами.

Я согласно кивнула, признавая разумность этого, но не сдержалась:

– Есть ли способ защитить свои мысли, если ты или кто-то другой захочет узнать их?

– Конечно! Не думать о том, о чем тебя спрашивают! – Он сказал это с улыбкой, но очень серьезно.

– Хочешь прочитать мои мысли? – Я снова дотронулась до рукава его куртки, получив взамен нежное прикосновение его теплых губ к моей холодной ладони.

Его мимолетная ласка была так приятна, что я на мгновение зажмурила глаза.

– Вопрос в том, хочешь ли ты этого? Я никогда не пытался прочитать мысли людей без их согласия.

Даже абсолютно бесчувственный человек растаял бы от взгляда его темно-голубых глаз. И я кивнула ему:

– Мне кажется, что твой отец перед смертью что-то изменил во мне, но я не могу добраться до этих изменений, словно они прячутся от меня. Я хочу понять, кем я стала, и мне нужна твоя помощь.

Алекс кивнул мне, и не поднимаясь с травы, крепко сжал мою руку и прошептал:

– Будет немного больно, Лиина…

Его прикосновение было иным, не имеющим ничего общего с тем, что я испытала во время встречи с Королем Орлов. Я погрузилась в состояние, похожее на дрему, охватывающую человека во время просмотра телевизора, когда негромкий голос с экрана успокаивает и убаюкивает уставшего телезрителя. Мои веки сомкнулись сами собой, но я все еще слышала звуки реальной жизни, одновременно погружаясь в мир сновидений и фантазий. И в них присутствовал Алекс.

Мы парили в невесомости, где нет ощущения времени и пространства, нет страха и боли, нет желаний и чувств. Есть только покой и голубые волны под бирюзовым небом и золотым солнцем. Мое тело погружалось в прозрачную воду, теплую, как парное молоко, а морские волны несли меня к берегу, где ждал Алекс. Он позвал меня, стоя на берегу, и я потянулась на его зов, но не покинула моря. Зов Алекса стал настойчивее. Он подчинял меня себе, а в ответ на мое сопротивление становился все сильнее. Но я, по-прежнему, не желала ему подчиняться. И тогда вода вокруг меня изменилась. Я перестала ощущать ее своим домом, перестала чувствовать ее тепло и защиту. И я разозлилась на Алекса, потому что он лишил меня дома. И словно в ответ на мое негодование море исчезло, а я очутилась на берегу вместе с Алексом.

Небо над нами почернело, словно кто-то в одно мгновение уничтожил окружающее нас великолепие, а в следующее мгновение нас обоих накрыла холодная тьма, где светили лишь мертвые звезды на мертвом небе. Именно так. Звезды были мертвы и они, словно свечи, гасли одна за другой. Звезды умерли для Алекса, и он скрыл это от меня…

К пришедшей затем боли я оказалась совершенно не готовой. Она скрутила мой желудок, вызывая тошноту, поднялась к самому горлу и неожиданно сжала сердце, затруднив дыхание. Ничего общего с тем небольшим дискомфортом, о котором говорил Алекс. Я умирала под гаснущими звездами, и мое сердце остановилось в собственном сне.

Когда я открыла глаза, Алекс стоял надо мною, все еще сжимая мою руку. Он выглядел удивленным и испуганным одновременно. Не сказав ни слова, даже не предупредив, неожиданно для меня он одним резким движением вынул мой собственный кинжал из ножен и надрезал ладонь, заставив меня отшатнуться скорее от неожиданности, чем от боли.

– Прости! – Он вернул меня и поднес ладонь к своему лицу, словно желал убедиться, что кровь, сбегающая от меня маленькими каплями, настоящая.

– Она не черная! – С непонятной мне интонацией он почти вытолкнул из себя эти слова, а затем достал свой платок и прижал его к ране. – Но она и не красная, как у людей. Твоя кровь, Лиина, изменила свой цвет.

Немного опешив от неожиданности, я инстинктивно выдернула ладонь из руки Алекса, и убрав платок, убедилась в правоте его слов. Моя фантазия о том, что алая и черная кровь текут в моих жилах, дополняя друг друга, вдруг перестала быть только фантазией.

– Мой отец изменил тебя. Это возможно, но я не знал, что он способен на это. Из старых преданий осталась легенда, которая утверждает, что орлы были когда-то людьми. Они изменились из-за необычной болезни, приобрели способность превращаться в птиц. Продолжение этой истории в том, что некоторые орлы способны превратить в себе подобных любого человека. Если легенда правдива, то мой отец попытался сделать именно это. Я ответил на твой вопрос? – Он скорее не вопрос задавал, а констатировал факт.

И я кивнула в ответ, ибо с самого начала подозревала, что изменения коснулись не только моей души, но и тела. Вот только я не знала, хорошо это или плохо, и Алекс тоже ничего не сказал.

Мы молчали какое-то время, а Алекс смотрел на меня, словно обдумывал сделанное им неожиданное открытие. Но когда я улыбнулась ему, он по-мальчишески улыбнулся в ответ, и я вдруг подумала, что в него можно влюбиться только за эту улыбку. В его глазах заплясали черти и совершенно неожиданно для меня, он продекламировал:

– Прекрасная нимфа купалась в воде, но мне не доступна… В ее наготе есть прелесть чарующих звезд в небесах и чудится солнце в ее волосах. Увидев ее, я о бедах забыл, и сердце свое в ее руки вложил. Прекрасная нимфа купалась в воде, но мне не доступна в своей красоте…

Его слова смутили меня, а затем рассмешили. И еще через мгновение до меня дошло, что он рад этим переменам во мне, а я по уши влюбилась в него, не имея ни малейшего понятия о том, хорошо это или плохо, ибо в образе человека Алекс нравился мне гораздо больше, чем в облике призрачной птицы, растворившейся в тумане из дождя и серебристого света. Это произошло так быстро и так легко, что в тот момент мне просто не хватило времени, чтобы проанализировать свои чувства. И только сейчас я достаточно ясно понимаю, отчего моя любовь к нему зародилась столь стремительно и неожиданно для меня.

Алекс нес в себе свет какой-то искренней радости и счастья, несвойственного мне оптимизма и надежды. Одно его присутствие наполняло меня жизнью. Радость рождалась внутри него, моя же приходила извне. Словно луна, я принимала отраженный свет счастья других людей, пока Алекс не остался его единственным источником, в свете которого я могла находиться бесконечно долго. Он поделился этим светом со мной и свет его стал частью меня самой.

Тепло его души привлекло меня, словно мотылька, летящего на огонь, но свет Алекса не опалял и не обжигал. Он приносил мне тихую радость, спокойствие и удовлетворение. Я нуждалась в нем больше, чем Алекс представлял себе. И только Алекс был способен наделить меня небольшой частичкой этого света, одна лишь искра которого согрела и растопила лед в моем сердце. Его любовь удержала меня на краю бездны. Она осветила ее до самого дна и я поняла, что тьма не является моим домом, и мое стремление к ней – не единственное мое желание…

День продолжался, но я помнила про мертвые звезды в моих грезах и вечером, когда солнце, встретившись с горизонтом, прощалось с нами закатом умирающего дня, я спросила Алекса:

– Почему ты здесь, а не со своим народом?

Мой вопрос прозвучал для него так неожиданно, что Алекс чуть не подпрыгнул, внезапно вернувшись из задумчивого состояния в реальную жизнь. Глаза его блеснули каким-то мрачным удовлетворением, но вновь покрылись холодной дымкой задумчивости и отрешенности. Он попытался сделать вид, что не заметил моего вопроса, но я была слишком настойчива, повторив его, и он сдался:

– Мой брат стал королем и не желает больше видеть меня.

Недосказанность в его словах, интонация голоса и ускользающий взгляд сказали мне больше, чем он мог предположить.

– Лан изгнал тебя?

– Почему ты спрашиваешь? – Алекс смотрел на меня и в его серо-голубых глазах царил холод.

– Ты думал о погасших звездах и мертвом небе. Тебе было больно, Алекс, и мне тоже.

Он смотрел на меня, а вечерние тени наползали на его красивое лицо.

– Ты читала мои мысли. Не делай этого больше, Лиина.

– Я постараюсь, но мне кажется, я всегда буду хотеть этого, независимо от твоей воли. – Я была совершенно уверена в своих желаниях.

Солнце скрылось за горизонтом, наступили сумерки – предвестники глубокого вечера. Небо все еще было светлым, но окружающий город стала покрывать темная пелена. С балкона, где мы сидели, было хорошо видно, как зажигаются огоньки в окнах, разгоняя эту пелену. Настроение Алекса становилось все более мрачным, по крайней мере, мне так казалось. Но я должна была спросить:

– Ты уверен, что твоим друзьям ничего не грозит? Не захочет ли Лан… – Я запнулась, не в силах подобрать правильное слово.

Но Алекс понял меня и ответил сразу:

– Не захочет ли изгнать еще кого-нибудь? Нет, Лиина. Ты не должна волноваться. Мой народ выбрал своего короля. К тому же я всегда знал, что во мне больше от человека, чем от орла. Я не ощущаю своего превосходства над людьми или отличия от них. Когда-нибудь я смогу вернуться к своему народу. Что такое несколько лет по сравнению с вечностью, которую живут орлы?

Алекс наклонил голову и слегка улыбнулся, глядя в сторону возвышавшихся гор. Мой добрый, хороший, умный, сильный, красивый и по-своему несчастный друг…

Он что-то говорил мне потом, когда мы неторопливо спускались по лестнице, но мои мысли были слишком далеко. Как и свой отец, Алекс преподал мне урок, даже не желая этого.

Прощение! Эта способность жила в его сердце. Ни чужие законы, ни человеческая мораль, ни требования его брата не влияли на его совесть и не могли сделать Алекса менее значительным. Не было необходимости во лжи или неполной правде. Лишь я, рожденная в мире, где добродетель презираема, а истина губительна для того, кто ее проповедует, продолжаю бояться собственной совести. И мой инстинкт самосохранения не позволяет мне следовать ее воле. Слова и поступки моих друзей даже сейчас кажутся мне неестественными, словно я не могу понять и принять отсутствие в них тайного смысла или двойных стандартов. Мой мир не способен прощать и раскаиваться. И я не способна, потому что я – его дитя. Может быть, именно это увидел Король Орлов – мою зависимость от темных демонов, скрытых в моей душе? И если да, то почему он не отшатнулся от меня?

После стольких прожитых лет я понимаю, что еще при жизни мамы – в самые счастливые времена своей юности, я почти никогда не прислушивалась к своему сердцу, не слышала его, отталкивала и не желала мириться с его нежными и всепрощающими порывами, словно стыдилась своих чувств. Ее смерть лишь усилила противостояние между моими самими темными инстинктами и внезапно образовавшейся пустотой, заполнить которую я не могла.

Но благодаря Алексу и его отцу, я наконец-то задумалась над тем, как жить в мире со своей душой. Алекс смог научить меня не бояться собственных страхов, не позволять им причинять боль другим людям, как бы велика не была моя ненависть. Алекс научил меня тому, что прощение – не слабость. Алекс не просто преподал мне урок, он позволил увидеть искренность его слов и его желаний, искренность этого мира.

Она была во всем и везде. Искренними были друзья. Искренними были враги. Одни – в своей дружбе и преданности, другие – в ненависти и боли. Сам мир дарил ощущение правды и открытости, словно в нем не рождались люди, использующие слабость или отчаяние человека, чтобы завоевать его доверие. Не раз встречавшиеся мне, такие люди входили в мою жизнь под маской друга или приятеля и совершенно легко предавали меня без сожаления и раскаяния, и даже при отсутствии видимых причин и мотивов. Во мне это порождало обиду и недоумение, а в самых худших ситациях – злобу и ненависть. Благодаря таким людям, я не смогла научиться дружить и любить, и перестала нуждаться в себе подобных, предпочитая абсолютное одиночество. Но благодаря Алексу, я поняла, что не могу ненавидеть их, словно увидела их больные души. А благодаря его отцу, я научилась ценить искренних людей, даже если они становились моими врагами.

Всему же остальному меня научили мои родители и я различаю границы того, что дозволено и не дозволено. Я чувствую чужую боль, как свою, и потому не могу сознательно причинить ее другому, даже тому, кто не способен на искреннюю любовь, крепкую дружбу, сочувствие и сопереживание.

В тот вечер я сказала Алексу, что мне трудно принять его мир таким, каким он является. Я сказала ему, что мое болезненное состояние заставляет меня сравнивать наши миры, сравнивать себя с ним и принцем Дэниэлем. Я сказала, что такое сравнение приводит к серьезным сомнениям в собственной готовности к жизни в этом мире, и я ощущаю себя никем и ничем, несмотря на усилия Короля Орлов.

Я пыталась объяснить Алексу, почему поведение и поступки окружающих людей сбивают меня с толку. Я искала в них скрытый подвох, и не находя его, погружалась в сомнение, ощущая лишь неуверенность, ибо для меня был более привычен иной мир. Мир, в котором гордыня воспринималась как нечто само собой разумеющееся, а солнце дружбы, сияющее в глазах близкого приятеля, в любой момент могло обернуться смертельным торнадо, уничтожающим все на своем пути, в том числе и самого приятеля.

Я жила в мире, где не верила никому, кроме самых близких мне людей, и их количество ограничивалось пальцами одной руки. Я не доверяла людям, которых знала много лет, потому что именно такие люди предавали меня чаще всего.

Но Алекс не понял меня, он только сказал, что я зря загружаю себя подобными мыслями, потому что нет никакого тайного смысла в его словах или действиях по отношению ко мне, как нет их и в действиях принца Дэниэля. С врагами же нужно драться, а не рассуждать о мотивах открытой вражды. Он проговорил это с видом человека, окончательно поставившего точку в нашем разговоре, и у меня не хватило сил возразить ему. Слова же о том, что у нас за это посадят и надолго, я благоразумно оставила при себе. Алекс бы все равно их не понял.

Нас позвал ужинать Дэниэль, и я, не желая больше выглядеть слабой и больной, с деланным энтузиазмом последовала в столовую вслед за Алексом. Атмосфера за столом была не особенно теплой. Дэниэль пребывал в мрачном настроении, предчувствуя разлад в отношениях между людьми и орлами. Он ясно дал понять, насколько королевский титул Лана не способствует его планам, но он не осуждал Алекса за его отказ от права на этот титул. Дэниэль был просто огорчен.

Пока мы ужинали, сумерки окончательно овладели городом, и вечер окутал своими щупальцами башни и стены нашего дома. Словно незваный гость, он туманом проник в комнату, растекся вдоль стен и потолка, создавая таинственную и слегка мрачную обстановку. Даже огонь от свечей, зажженных Грэмом, не смог прогнать его, но вечерняя тьма вздрогнула от света и расползлась по углам комнаты, затаившись и притихнув, наблюдая за нами в готовности накинуться на нас, как только погаснут свечи.

Мы ужинали в каком-то тягостном молчании, пока Дэниэль снова не нарушил его:

– Я ждал официального послания от нового Короля Орлов, но на нашей встрече Лан объявил отношения между людьми и орлами вне закона. Отныне орлы и люди находятся в состоянии… – Дэниэль запнулся, не в силах подобрать правильного слова, ибо мир между людьми и орлами хотя и закончился, но война еще не началась.

Моя память услужливо откликнулась в ответ, и я прошептала:

– В состоянии тревожной бдительности… Да, да, тревожной бдительности… Готовые вцепиться друг другу в глотки, словно псы, не поделившие добычу, не понимающие, что у них один враг.

Дэниэль внимательно посмотрел на меня и согласно кивнул, а затем продолжил:

– На границах тоже неспокойно. Мой отец обещал, что границы Маэленда и Эльдарии никогда не будут нарушены, но в Пограничных землях появляются его подданные. Они несут смерть тем, кто встретился с ними. И еще… – Дэниэль поднял голову и обвел глазами всех сидящих, – мой брат хочет встретиться со мною и просит, чтобы Лиина присутствовала при встрече.

После этих слов тишина стала гробовой и все, как один, взглянули на меня. Учитель нахмурился, Грэм неодобрительно качнул головой, а я чуть не поперхнулась.

Еще не осознав до конца значения его слов, я автоматически спросила:

– Где и когда?

И Дэниэль ответил:

– Через два дня в его замке на земле Тэнии, – и он специально для меня пояснил, – Тэния не имеет своего правителя и официально находится под покровительством моего отца. Ее земли не подчиняются милорду, но мы с братом несколько раз встречались на ее территории, когда обсуждали вопросы, не подлежащие официальной огласке. Мы обменялись взаимными клятвами, что на земле Тэнии наша кровь не прольется никогда. Если мы хотим успеть, нам нужно выезжать завтра утром.

Я смотрела на отвечающего мне Дэниэля и невольно ловила себя на мысли, что хочу снова увидеть Магистра. Так или иначе, но он притягивал меня, завораживал своей силой и занимал мои мысли одним лишь фактом своего существования. И потому неудивительно, что я хотела узнать его поближе, несмотря на тьму, скрытую под маской доброжелательного ко мне отношения.

Для меня слова пророчества были всего лишь ширмой, за которую спряталась игра, затеянная правителями двух стран. Связанный определенными условностями и правилами этой игры, милорд хотел видеть меня, и я проявила вполне здравое и обоснованное любопытство. Мой вопрос стал, по сути, и моим ответом, так что никто из присутствующих не вспомнил о моем самочувствии. Я же постаралась уснуть сразу после ужина, надеясь за ночь обрести утраченные силы, словно по волшебству.

Однако утром, когда Грэм уже седлал лошадей, Мастер передал мне флягу с каким-то напитком и настоятельно рекомендовал пить ее содержимое маленькими глотками во время пути. Этот немного маслянистый на вкус напиток обладал весьма тонизирующими свойствами и надо отдать ему должное – он помог мне продержаться еще пару дней.

Мы выехали на рассвете в полной тишине и молчании, как всегда сопровождаемые воинами из личной гвардии принца Дэниэля. Алекс остался с Мастером, и оглянувшись, я увидела, как их одинокие фигуры слились с темными воротами.

Два дня пути показались мне бесконечными и такой же долгой была наша дорога, изредка прерываемая привалами, во время которых я облегченно растягивалась на земле, не в силах пошевелиться и даже просто присесть. Теплый ветер трепал мои волосы во время пути и касался щек, а еще мне мерещились чудовища за каждым деревом, мимо которых мы проезжали. В теле царила усталость и безразличие.

Мы прибыли к замку глубокой ночью. Уставшие люди, уставшие кони, даже звезды показались мне чужими и сонными, словно их свет, как ни пытался, не смог разогнать почти разбитые остатки армии тьмы и она поглотила все звездное небо.

Замок Магистра был скрыт от посторонних глаз огромным и густым лесом. Узкая тропинка, убегающая в лес и исчезающая среди деревьев, была единственной путеводной нитью к нему. Мы шли по ней, ведя коней в поводу, и все равно ветки деревьев то и дело цеплялись за одежду, пытаясь остановить нас. Необъяснимая тревога владела мною, и я внезапно поняла ее источник – в лесу было слишком тихо, словно все зверье вымерло в одночасье, а птицы уснули глубоким и вечным сном. Подобная тишина настораживала меня, но страха я не испытывала.

Тропинка вскоре оборвалась, и мы уткнулись в ворота замка и окружавшие его стены. Дэниэль и пара гвардейцев навалились на ворота и они открылись с характерным скрежетом ржавых петель. Мы вошли, и белый песок захрустел под ногами людей и копытами лошадей. Он покрывал всю землю до самых ступеней, ведущих к входной двери замка, и это было так необычно – густая растительность за воротами и стенами замка, и ни единой травинки вокруг него самого.

Неяркие огни освещали всю прилегающую территорию, и я увидела милорда, находившегося снаружи своей небольшой и затерянной в лесу маленькой крепости. Он ожидал встречи со своим братом и его воины, охранявшие ворота и центральный вход в замок, расступились перед Дэниэлем и мною, а гвардия принца осталась во дворе, повинуясь знаку своего правителя. Братья поздоровались и поднялись по ступенькам, а я последовала за ними, почти наступая на длинные полы теплой накидки милорда.

Внутреннее убранство замка было абсолютно ничем не примечательным. В воспоминаниях остались длинные коридоры и бесконечно высокие серые стены, полумрак и сырость. Тем уютнее показалась мне комната, куда мы пришли. В камине горел огонь, повсюду распространяя свое тепло, вызывая желание присесть к нему поближе. Пахло деревом, только что порубленным для огня, а на столе я углядела деревянное резное блюдо, доверху наполненное ягодами.

Дэниэль молча смотрел на своего брата в ожидании начала разговора и их сходство между собой снова потрясло меня. Казалось, ни один из них не решается первым начать разговор и я почувствовала себя лишней. Еще несколько минут молчания и мои уставшие ноги просто не выдержали. Я тихо обошла братьев и присела на кресло, протянув руку к ягодам на блюде. Мое перемещение не осталось незамеченным и милорд, глядя на меня, но обращаясь к принцу Дэниэлю, тихо проговорил:

– Нам нужно поговорить наедине.

Не успев положить ягоду в рот, я встрепенулась и вопросительно посмотрела на них обоих:

– Мне оставить вас ненадолго? – Нерешительно глядя на принца, я уже мысленно попрощалась с ягодами и оторвалась от кресла, но не успела сделать ни шага

– Нет! – Они произнесли это слово одновременно и вновь посмотрели друг на друга, а затем, не сговариваясь, просто вышли за дверь, оставив меня в комнате для гостей.

Они ушли, а я снова радостно рухнула в кресло, совершенно обессилев от проделанной дороги, и жмурясь от удовольствия, довольно быстро уничтожила половину ягод на столе. Тепло потихоньку разморило меня, а приятная усталость погрузила в сладкий сон.

До сих пор не понимаю, что разбудило меня. Я не видела снов, не слышала голосов или шума, и рассвет еще не наступил. Я просто открыла глаза и ко мне пришло ощущение чьей-то боли. Кто-то страдал и я вскочила с кресла, услышав рядом с собою невнятный стон. Спросонья я совершенно не поняла, что слышу его не ушами, а собственным сердцем, но обшарив взглядом углы в комнате, и не обнаружив чужого присутствия, я растерялась. Убедившись, что никто не прячется за шторами или креслом, в котором я заснула, я немного успокоилась и решила, что видела сон, но буквально через минуту стон повторился и болезненная дрожь пробежала по телу, как прохладный ветерок в теплую летнюю погоду. Мне стало страшно, словно я прикоснулась к призраку, решившему спрятаться от меня, и я воззвала к собственному мужеству и последним остаткам здравого смысла. Если кто-то и хотел напугать меня, то ему это удалось, но запугать меня какому-то призраку? Да никогда!

Я вышла из комнаты и снова прислушалась к звукам внешнего мира и страху внутри себя. Зов повторился, и я последовала за ним, подчинившись своим инстинктам, ведущим меня вниз по ступеням лестницы, полукругом обхватившей массивную колонну из черного камня. Ступени привели меня в сырые подвалы замка, откуда тянуло запахом плесени и гнили. Зов шел оттуда, и чем ниже я спускалась, тем сильнее чувствовала, как чья-то боль поглощает меня, заставляя страдать, и все равно я оказалась не готовой к тому, что увидела.

После недолгих блужданий среди мрачных комнат, напоминавших темницы, я наткнулась на человека, которого трудно было назвать живым. Если что-то и было живое в нем, то только его безумные глаза, наполненные болью и такой безграничной тоской, что мне стало нехорошо. При свете факела они напомнили мне аметисты и я вдруг подумала, что этот человек может быть нежным, как и его фиалковые глаза.

Глядя на свежие раны на теле, на многочисленные шрамы и рубцы, оставшиеся на нем, я поняла, что никто не лечил их. Не так давно Мастер просветил меня по многим вопросам, касающимся лечения ран и болезней, и я знала, что существовали травы и мази, использование которых не только ускоряло заживление, но и полностью восстанавливало человеческую кожу, не оставляя шрамов от колотых или резаных ран.

Судя по внешнему виду его одежды, казалось, истлевшей на нем, этот человек находился здесь очень давно, и кто-то целенаправленно причинял ему боль, уродуя тело, но не лицо.

Железная цепь сковала его руки и ноги, не позволяя свободно двигаться. Он даже не мог выпрямиться в полный рост и при моем появлении лишь попытался встать на ноги, но повалился навзничь. Прижавшись к стене, он смотрел на меня, словно тоже видел перед собою призрак, но постепенно его глаза приобрели осмысленное выражение, и я услышала его голос:

– Кто вы?

Растерянно, почти не владея собой, я ответила:

– Меня зовут Лиина. Могу я узнать ваше имя?

Он прислушался к моему голосу, вздохнул и прошептал:

– Рэймонд Эдриан к вашим услугам.

Я подошла ближе и опустилась рядом с ним на колени, ощупывая цепи. Они крепко держались на круглых штырях, вбитых прямо в стену, слишком крепко, чтобы пытаться сделать что-либо, и я спросила его, где могут быть ключи.

Но он не успел ответить. Глаза его потемнели, а руки сжали звенья цепи так, что побелели пальцы. Прежде, чем обернуться, я уже знала, кого видит Рэймонд.

Меня словно холодной водой окатило с ног до головы, и я встала и повернулась лицом к вошедшему человеку. Сказать, что милорд был рассержен, значит, ничего не сказать. Он был в гневе. Проще говоря, он был взбешен. Почти не владея собой, милорд вцепился в мои плечи и встряхнул меня так, что в висках застучали маленькие молоточки.

– Что вы здесь делаете, принцесса Лиина? – Магистр почти прошептал эти слова, но они прозвучали, как гром над моей головой, и увидев его искаженное гневом лицо, я закрыла глаза от страха.

Уже испытанное чувство всепоглощающего ужаса закралось в душу и парализовало мою волю. Но спустя всего лишь мгновение страх породил гнев, и овладев собою, я закричала:

– Немедленно отпустите меня!

Мои слова отрезвили Магистра, руки его разжались, и он толкнул меня по направлению к Рэймонду. Еще несколько секунд понадобилось ему, чтобы вернуть обычную невозмутимость. Когда знакомая усмешка промелькнула на его губах, придав лицу снисходительное и высокомерное выражение, успокоилась и я.

Совершенно неожиданно милорда кинул мне связку ключей, достав ее из складок плаща, а затем произнес:

– Забирайте свою находку, принцесса. Он все равно умрет.

Резко повернувшись, Магистр направился к выходу, шаги его затихли где-то в коридоре, и только тогда я облегченно вздохнула, в сомнении покачав головой. Стремительность, с которой все это произошло, ошеломила меня, но в руках находился ключ, а милорд мог передумать в любой момент, так что следовало поторопиться. Сердце, подкатившее к самому горлу при его появлении, и бившееся, словно испуганный заяц, постепенно смолкло, вернувшись на свое место, а ноги перестали дрожать мелкой и противной дрожью.

Мне пришлось повозиться, открывая замки на цепях и, если бы не помощь Рэймонда, я никогда не открыла бы их. Но это были пустяки по сравнению с тем, как мы выбирались из этого подземелья! Рэймонд почти не мог ходить и малейшее движение причиняло ему боль. В то же время я не могла оставить его и позвать Дэниэля, потому что боялась, что милорд вернется и передумает "дарить мне игрушку". Я боялась, что Рэймонд просто исчезнет, как только я уйду, и думаю, что и Рэй боялся этого.

Казалось, он не верил, что все это происходит с ним наяву, а не во сне. Он так вцепился в меня, что нечего было и думать освободиться из его израненных рук, и мы поднимались шаг за шагом, и боль каждого нерва его тела отдавалась в моих висках. Было очень больно… И ему и мне.

Уже рассвело, когда мы, наконец, выбрались из замка. Рэймонд рухнул у моих ног, а я упала на колени рядом с ним. И только лицо Дэниэля, изумленное и обеспокоенное одновременно, видели мои глаза. Он подбежал к нам и помог мне подняться, а затем дал сигнал своим гвардейцам о немедленном сборе.

Грэм, чья сила всегда вызывала мой восторг, подхватил Рэймонда, словно ребенка, и вынес его за ворота замка. И милорд, стоявший в окружении своей охраны, не сделал попытки вмешаться в наше стремительное бегство. Оглянувшись назад, я лишь успела увидеть, как он мне кивнул, и Дэниэль просто вытащил меня за пределы его владений, не пытаясь скрыть своего беспокойства.

Уже в лесу он внимательно выслушал меня, продолжая двигаться дальше, не решаясь остановиться ни на минуту, словно опасаясь преследования. Мы шли друг за другом, ведя своих коней, а Грэм продолжал нести Рэймонда, не выказывая ни малейших признаков усталости. И лишь, когда лес поредел и почти закончился, Дэниэль сбавил скорость.

Мы остановились на опушке леса и принц снял с себя легкий плащ и завернул в него Рэймонда, а затем обратился ко мне:

– Мой брат никогда не отпускал тех, кто попадал в его руки. По крайней мере, живыми… Нам следует убираться отсюда и как можно быстрее!

– Он не выдержит дороги, – задумчиво и совершенно серьезно добавил Грэм, не произнесший ни слова с момента, как мы покинули замок.

И Дэниэль согласился с ним, а затем обратился ко мне:

– Ты позовешь Алекса, Лиина. У тебя получится. Он рассказал мне о том, что ты способна заглянуть в его мысли, значит, сможешь использовать дар его отца снова, – рука Дэниэля легла на мое плечо, и он мягко улыбнулся: – Доверься мне, Лиина. Закрой глаза и представь себе Алекса. Затем назови его имя, но не словами, а своим желанием. Ты должна захотеть увидеть его, услышать его, дотронуться до него руками…

Его шепот гипнотизировал меня, проникая в уши, и я повиновалась его словам и совершенно легко окунулась в окружающую меня темноту. В ней я попыталась найти Алекса, но увидела лишь множество разноцветных огней и все они были живыми. Они мигали, гасли, снова зажигались, переливаясь всеми цветами радуги, вызывая чувство, что я смотрю на ночное небо, на котором звезд было больше, чем самой темноты.

Я растерялась и запуталась, не понимая, чего же хочу, но настойчивый голос Дэниэля вернул меня из лабиринта окружающих вспышек света. Я неуверенно позвала Алекса и после того, как мой зов распространился кругами по ночному звездному небу, огни стали быстро гаснуть и больше не зажигались. И я снова позвала Алекса – более уверенно и более настойчиво. Тьма вдруг исчезла, а за ней пришел яркий свет, и Алекс ответил мне вспышкой огненной молнии, ударившей по глазам и по телу. Его "да" почти ослепило меня, но я уже открыла глаза и увидела облака над собой и синее небо.

Все время, пока мы ждали Алекса, Дэниэль не сводил своих глаз с башен серого замка, возвышавшихся над верхушками деревьев. Он был встревожен и напряжен, и даже не пытался скрыть беспокойства. Предчувствие скорого боя – вот, что чувствовали все остальные, готовые в любое мгновение сомкнуться в боевое построение.

Состояние Рэймонда было очень тяжелым. Он впал в какое-то забытье, а его бледное осунувшееся лицо приобрело сероватый оттенок.

Вздох облегчения, одновременно вырвавшийся у всех нас при виде огромной птицы, появившейся на горизонте, похоже, услышал и Алекс. Он приземлился неподалеку, и мы принесли к нему Рэя. Алекс буквально распластался на земле, помогая устроить на спине нашего больного, одновременно указывая Грэму, как следует закрепить ремни на его спине. Через несколько минут огромные крылья рассекли воздух и Алекс исчез в небе, унося Рэймонда прочь от мрачного замка Магистра. Мы тоже не стали задерживаться и поспешили домой, почти не жалея своих коней. И только через несколько миль, покинув границу Тэнии, Дэниэль наконец-то сбавил скорость. Тем не менее, он резко сократил количество привалов, и к вечеру я почувствовала себя настолько нехорошо, что не помогало даже средство Учителя, плескавшееся на самом донышке моей фляжки.

Только тогда, когда я чуть не рухнула с Огонька, уже не ощущая своего тела, принц Дэниэль, наконец, обратил на меня свое внимание. Меня пересадили на его скакуна и Дэниэль крепко прижал меня к себе. Мы продолжили путь, а к ночи добрались до придорожной гостиницы и заночевали в ней, впервые улегшись на кровати, а не на земле.

Помимо усталости и тревоги, охвативших меня в пути, я чувствовала любопытство, поскольку принц Дэниэль, удалившийся вместе с братом для обсуждения какого-то вопроса, так и не сообщил мне, о чем они говорили наедине. Я не считала себя вправе задавать прямые вопросы правителю целой страны, поскольку ничуть не ощущала себя равной ему. К тому же мое вмешательство в судьбу Рэймонда явно не понравилось принцу Дэниэлю, но он не пытался предостеречь меня или упрекнуть на всем протяжении обратного пути. Только в маленькой комнате гостиницы при свете серых и темно-шоколадных свечей я решилась спросить у принца о состоявшемся разговоре с братом. И все же, сначала я рассказала о том, почему не смогла не прислушаться к зову Рэймонда, услышанному мною через толщу стен его темницы.

Дэниэль внимательно выслушал мою краткую версию и прямо сказал, что я поступила так, как считала правильным, и мне незачем рассказывать ему о мотивах своих поступков, ибо значение имеют лишь наши действия и их последствия. Он также упомянул, что милорд знает, кто стал новым владельцем Годертайна, однако об остальной части разговора не счел нужным сообщать. Дэниэль лишь процитировал слова милорда, что двери его дома открыты для меня и я могу посетить Элидию, встретиться с милордом и познакомиться с его народом в любое время. И я согласно кивнула в ответ собственным мыслям и словам принца Дэниэля. В чем-то милорд был прав, поскольку именно он привел меня в этот мир и обещал его мне.

На следующий день, выспавшиеся и отдохнувшие, мы вернулись домой, где нас встретил Мастер, на плечи которого легла вся забота о здоровье Рэя. Рэймонд сильно и долго болел. Шли дни, но горячка и бред не оставляли его. Мастер то хмурился, считая, что нет никакой надежды, то оптимистично улыбался, полагая, что все обойдется. А через несколько месяцев Рэй наконец-то стал выздоравливать. Его болезнь стала косвенной причиной того, что мои познания в области врачевания резко увеличились. Мастер готовил снадобья и собирал травы в лесах, привлекая меня к этому процессу, объясняя силу и могущество тайного знания, которым владел. Он научил меня останавливать кровь и снимать воспаление, бороться с рубцами и шрамами, а еще научил терпению и состраданию, которых так не хватало мне в собственном мире.

Все это казалось мне не слишком серьезным, но основной чертой моего характера, помимо ответственности, являлось стремление доводить все до логического конца. Любое дело, которое я начинала, будь то чтение книги или разбивка клумб в саду, доводилось до самого конца уже независимо от того, нравилось мне это или нет. Возможно, банальное упрямство и есть причина подобного поведения, но я всегда хотела думать, что моя настоящая личность намного лучше той, что я вижу каждый день в зеркале, или той, что видят все остальные.

Каждый человек думает о себе лучше или хуже, чем является на самом деле. Даже его душа не всегда знает истину, но определенно догадывается, что из себя представляет. Наше внутреннее знание правды о себе порой скрыто от нас самих или, напротив, является открытой книгой как для нас, так и для всех окружающих. Мы также пытаемся утаить правду от себя и близких нам людей по разным причинам, но в основном с искренним намерением не только казаться, но и быть лучше.

Иногда я спрашиваю себя, чем продиктованы мои поступки? Чем вообще продиктованы поступки других людей? Могут ли они быть более правильными и более честными по сравнению с истинной сутью человеческой души или характера? Способны ли мы, вопреки желаниям, совершать правильные поступки только потому, что представляем себя более нравственными, и считаем, что отличаемся от оригинала в лучшую сторону? Или наши поступки являются тем, чем мы являемся на самом деле?

Хотеть правды, желать чести, искать благородства вовсе не означает быть правдивым, честным и порядочным. Но само желание означает некий поиск своего «я», словно мы сомневаемся в том, кем являемся на самом деле. В одно и то же время и в одном теле возможно существование нескольких «я» – лучше оригинала, хуже оригинала и сам оригинал, до конца незнакомый даже самому себе. Но желание казаться лучше перед самим собой или всеми другими посещало каждого из нас, независимо от душевных свойств истинного «я».

Мы хотим казаться лучше, но можем и скрывать всю правду о себе, чувствуя свою уязвимость. Подобное сокрытие некоторых свойств своей души – всего лишь защитная окраска, в которой особенно нуждаются те, чья искренность является фундаментом для очередного эшафота.

В сокрытии правды может заключаться определенная выгода и те, кто утаивают ее от себя и других, поступают так не потому, что хотят измениться в лучшую сторону, или, напротив, сохранить в тайне худшие черты характера, а потому, что жизнь становится намного проще и приносит скорее выгоду, чем доставляет проблемы.

В любом случае каждый поступок: праведный или неправедный, может быть порожден не только нашей настоящей личностью, но и нашим собственным стремлением измениться не только в своих глазах, но и в глазах окружающих.

Единственное, что мне действительно интересно – существует ли на земле хотя бы один человек, который всегда поступает определенным образом именно потому, что является настоящим, а не потому, что желает измениться или пытается скрыться от самого себя и всего остального мира? И если да, то как, черт возьми, ему это удается?

Когда я анализирую совершенные мною поступки, особенно в ситуациях, где последствия моих действий были легко предсказуемы, мне не дает покоя всего лишь один вопрос. В какой степени они соответствовали моему истинному «я»?

Мне всегда казалось, что я скрывала правду от самой себя, и все мои действия – лишь ложное стремление соответствовать чьим-то требованиям. Даже мнение моей совести обо мне так часто противоречило моим желаниям, что я не понимала, почему совершала поступки и действия, которые, в сущности, не хотела совершать. И сейчас мне кажется, что милорд знает меня лучше, чем я сама. И тогда вся моя прожитая жизнь является вовсе не моей, а человека, которого я себе вообразила.

Но можно ли в таком случае принижать значение прожитой жизни и совершенных поступков? Ведь у меня всегда был выбор – поступить так, как велит мне мое собственное представление о себе, пусть даже ложное, но более лучшее, или же действовать без оглядки на свою совесть и мнение близких и дорогих мне людей.

И я думаю сейчас, что каждый наш поступок – это всего лишь следствие внутренней борьбы между тем, что мы есть, и тем, чем мы хотим быть или казаться…

Когда Рэймонд поправился, он ушел, и только благодаря его неосторожности я сумела с ним попрощаться. Мне не спалось в одну из ночей и я услышала чьи-то негромкие шаги возле самой двери. Кто-то пытался пройти мимо в сторону лестницы, стараясь не шуметь, но старые доски заскрипели, и я выскочила в коридор в пижаме, но с кинжалом в руке.

– Рэймонд? – Я не могла скрыть своего изумления, готовая к встрече с каким-нибудь шпионом милорда, но не с нашим гостем.

Похоже, мой внешний вид вызвал у него улыбку, которую он с трудом спрятал на губах, но не в глазах. Мое удивление и внезапное появление смутили его, и он застыл возле лестницы, услышав мой голос в окружающей тишине. А в моей голове забилась одна единственная мысль, повисшая в воздухе обвинительным приговором. Судя по дорожной сумке за плечами, Рэймонд собирался уйти! Не сказав ничего, не попрощавшись, тайком, словно мы обидели его, а не спасли жизнь.

– Принцесса Лиина… Я разбудил вас! – Он посмотрел на меня чуть виновато, а затем вошел вместе со мной в комнату.

Я снова влезла в постель, закутавшись в одеяло, а он сел на краю кровати смущенный и все еще виноватый.

– Почему ты уходишь? Не простившись с Мастером, со мной, с принцем Дэниэлем? – На какое-то мгновение, очень краткое, я вдруг подумала, насколько хорошо его знаю? Да и знаю ли вообще?

И когда он ответил, я совершенно отчетливо поняла, что почти не знаю его:

– Простите меня. Я ухожу, потому что мое присутствие здесь подвергает опасности вашу жизнь и жизни ваших друзей. Вы спасли меня, но Магистр никогда не забудет обо мне и не простит вас. Скорее всего, он уже пожалел о своем поступке! – Голос Рэймонда прозвучал негромко, но твердо, словно он принял окончательное решение.

Мне же казалось неправильным, что он покидает нас, а я даже не успела спросить его, почему милорд обращался с ним столь жестоко. Я и предположить не могла, что, возможно, Рэймонд обладает правом ничего не говорить и таким же правом оставить меня, не объясняя причин своего ухода.

Рэймонд появился в моей жизни совершенно неожиданно и его желание уйти, не оставив после себя воспоминаний, заслуживало, как минимум, моего внимания. Но я не понимала этого тогда, ибо видела, как затягиваются раны на его теле и возвращаются силы к его измученной душе. Рэймонд выздоравливал на моих глазах. Он боролся со смертью, и мое восприятие боли и борьбы за жизнь изменилось благодаря ему, как изменилось и мое к нему отношение.

Рэймонд был первым человеком, спасенным мною, и ему было отдано слишком много нежности и беспокойства, чтобы предать память о нем. И уже никто не мог стереть из моего сердца чувство ответственности за его жизнь и материнскую любовь, ибо именно Рэймонд растревожил во мне инстинкты, благодаря которым матери заботятся о слабых и беззащитных детенышах. Рэймонд стал не просто спасенным мною человеком, а человеком, которому я подарила жизнь, потому что в самые тяжкие ночи, готовая вот-вот прерваться, нить его жизни цеплялась за меня. И я звала его, уговаривая дышать…

Такой человек не мог уйти незамеченным и не оставить после себя память. И я сказала ему об этом. И еще я сказала, что у него всегда будет хотя бы один человек, которому он может доверять, и который всегда будет помнить о нем.

Он ничего не ответил мне, но я видела, что ему хотелось. И все же Рэй лишь с нежностью прикоснулся губами к моей щеке и продлил поцелуй дольше, чем позволяли приличия. Его губы были сухими и горячими, и я так и не смогла вернуть ему тот поцелуй…

Я больше никогда не видела его. Я даже не подозревала о том, какой след оставила в его душе.

Спустя много лет, когда Магистр чуть не погиб от его руки, мне доставили прощальное письмо Рэймонда, написанное в маленьком городке Вэллин, где группа заговорщиков готовила покушение на милорда. Рэй знал, что в случае провала его ожидает смерть и попрощался со мною.

Милорд прислал мне локон его волос, и Дэниэль с трудом удержал меня от безумного поступка, продиктованного желанием мести. Он окатил меня холодной волной собственного рассудка и доводы принца, как всегда, были разумными, правильными и безупречными. Но даже осознав безумность своих намерений, я не испытала облегчения.

Милорд рассказал мне в письме, как Рэймонд умер. Ярким солнечным днем, когда поют птицы и хочется жить, когда все кажется неправильным, он остался в одиночестве лицом к лицу со своим врагом, но что можно сделать, если связаны руки?

Его забили до смерти деревянными палками и прошло много времени прежде, чем он упал. Милорд написал, что убил его из-за меня и добавил в конце письма: "Он шептал твое имя, чтобы не закричать".

Было очень больно… Рэй так и остался в моей памяти – боль при встрече и боль от воспоминаний.

Как странно вспоминать сейчас об этом. Всего лишь эпизод в моей жизни и столько боли. До сих пор не могу объяснить, чем являлась моя жизнь в том сказочном и волшебном в своей красоте мире. Была ли она сказкой или, напротив, все произошедшее стало моим проклятием? И если сказкой, то почему я хочу умереть сейчас? А если проклятием, то почему я ни о чем не жалею?

Время не имеет над нами власти. Можно прожить один год и испытать то, что другие не испытают и за всю свою жизнь. Можно встретить человека и вскоре потерять его, но минуты, проведенные с ним, спустя какое-то время начинают казаться часами, а часы сами собой превращаются в дни. Долгие годы могут пройти с памятного нам события, а нам будет казаться, что все произошло только вчера, и события десятилетней давности мы помним лучше, чем вчерашний день.

Время то растягивается, то длится бесконечно в нашем воображении, но на самом деле проходит так быстро, что смерть уже стучится в нашу дверь, а мы еще к ней не готовы.

Жизнь уходит так быстро, словно торопится покинуть нас до того, как нам будет дарована вечность, но как не хочется умирать молодыми…

Глава четвертая

ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ: «Мне без тебя, как день ненастный, мне без тебя, как ночь в окне, горю один, и я сгораю в горячем призрачном огне».

Утром после ухода Рэя меня ждал длинный разговор с Мастером, хотя за завтраком ничто не предвещало о возможности этого разговора.

После очередных занятий с Дэниэлем, пытавшимся научить меня азам владения шпагой, Учитель встретил меня в саду и похвалил за успехи, вовлекая в разговор. Я ответила, что мне нравятся занятия и в своей жизни спорт привлекал меня не только в качестве болельщика. Мы дошли до беседки и его слова стали более серьезными:

– Магистр в совершенстве владеет искусством боя на шпагах и мечах, Лиина. И единственным способом сойтись с ним в единоборстве остается лишь поединок. Дэниэль может его победить, но он никогда не бросит вызов своему брату. Несмотря на противоречия, осложняющие их жизни, кровь говорит в них сама за себя, а кровные узы зачастую прочнее даже любовных связей. Когда-то я надеялся, что Дэниэль призван самой судьбой, чтобы спасти нашу землю от власти Магистра. Но я ошибался. Твое появление возродило надежду во мне, но ты снова разрушила ее словами о неопределенности выбора. Магистр опасен, как дикий зверь из Ночных земель, но ты не осознаешь, каким он является на самом деле, – Мастер замолчал, подбирая слова, а затем с усилием произнес, – Ты не способна предвидеть, каким может стать его отношение к тебе, и какими могут стать твои собственные чувства к нему.

Я пристально посмотрела на него, пытаясь понять, к чему идет разговор, и осторожно заметила:

– И о каких же чувствах идет речь?

– Я думаю ты понимаешь, о чем я говорю, Лиина. Существующая неопределенность в ваших отношениях может стать совершенно определенной довольно скоро.

– Никаких отношений нет… – Я произнесла это устало и присела на скамейку. – Простите, Учитель, но события последних недель беспокоят меня, и я не в силах преодолеть собственное недовольство, скрытое под маской повседневной суеты. Я чувствую себя частью игры, правила которой никто не собирается мне разъяснять. Принц Дэниэль не просто наделил меня властью. Он сделал намного больше – придал моей жизни смысл и значимость. Дэниэль дал мне все – семью, друзей и даже врагов. И я чувствую себя королевой на шахматной доске. В моем мире есть игра, в которую играют два соперника, используя игрушечных воинов, охраняющих главную и самую слабую фигуру в игре – короля. Она называется шахматы, Мастер. В шахматах воины наделены силой и призваны не только защищать короля, но и нападать на врага в попытке его уничтожить, используя тактику и искусство боя. Воины одного игрока окрашены в черный цвет, а другого – в белый. Все, как в вашей жизни, Учитель, – вечные противоречия и нескончаемая борьба добра и зла за право владеть окружающим миром. Целью игры является победа над королем противника и как в любой войне, воины обеих сторон используют свою силу, чтобы убить как можно больше врагов, чтобы лишить короля его защиты. Играя в шахматы, можно попасть в ситуацию, при которой ни один из соперников не в силах победить, потому что не может сделать следующий ход – правила игры запрещают ему. Король почти проигравшего игрока попадает в ловушку, но соперник, готовый вот-вот победить, не может ее захлопнуть, и тем самым, окончательно уничтожить короля. Такая ситуация называется патовой. В вашем мире, Учитель, принц Дэниэль и милорд играют в такую же игру уже много лет. Именно они находятся в ситуации, когда ни один из них не может сделать следующий ход. Вы сами сказали, что даже природа восстала против людей, решив уничтожить их, как какую-то болезнь. Что-то было нарушено, Мастер, какое-то равновесие, и милорд это понял. Возможно, поэтому он отступил и заключил с братом мирное соглашение. Доведи он войну до конца, ему нечем и некем было бы править. В шахматах, как и в жизни, невозможно оживить убитого воина и снова ввести его в игру, но существует особое правило. Когда самая слабая фигура воина проникает на поле противника, она становится королевой – самой сильной фигурой среди воинов. Королева может решить исход битвы одним смертоносным ударом. Вопрос лишь в том, на чьей стороне она будет играть. Вы об этом хотели спросить меня, Учитель?

Я долго молчала, ожидая его слов или подсказки, но не получила их, а ответное молчание Мастера было красноречивее, чем все его прежние сомнения. Он знал, что я сама отвечу на свой вопрос, и потому я продолжила:

– И милорд и Дэниэль ввели в игру подобную фигуру, придали ей значимость, дали ей силу и власть, и рядовая пешка стала королевой. Куда она прыгнет? – И лишь тогда Мастер кивнул мне в ответ, поощряя меня, и я набрала побольше воздуха в свои легкие, чтобы закончить. – Нет ни пророчества, ни судьбы. Два человека играют черными и белыми фигурами и ради победы они ввели в игру королеву, которая сама должна выбрать, за кого ей играть. Вот только я не уверена, что смогу. В вашем мире, Учитель, каждый сделал свой выбор, но в моем мире выбор делаешь каждый день, каждую минуту, каждое мгновение. Любые совершенные действия, сказанные слова, промелькнувшие мысли, исполненные желания, одновременно окрашены в черный, белый, а то и сумеречный цвета. До самой смерти мы совершаем неправедные поступки, в которых не раскаиваемся. И я не исключение, Мастер. Во мне живет столько боли и гнева, что я не могу это скрыть от милорда. Он читает меня, словно книгу. Я же пытаюсь объяснить вам, Учитель, что тьма, как и свет, благополучно существуют в моем сердце, не особо конфликтуя между собой. И если я сыграю в игру милорда и Дэниэля, последствия могут быть непредсказуемы.

Наступило долгое молчание после сказанных слов, но первым его нарушил Мастер:

– Почему ты не расскажешь об этом Дэниэлю?

Я долго молчала, прежде чем ответить на этот вопрос, а затем неожиданно поняла.

– Потому что он подарил мне сказку…

Добрая она или нет, но Дэниэль подарил мне сказку, и я не могла разрушить иллюзию того, что моя душа вдруг обрела семью и смысл своего существования. На радость или себе на горе я влюбилась в этот мир, пришедший из моих снов, и я собиралась остаться в нем.

По сравнению с новым миром мой прежний стал казаться мне серым и неживым, словно в нем не было места сказке, возможно, она никогда и не существовала. Как я могла сказать обо всем этом принцу? Он жил в мире правителей и подданных, в мире войн между добром и злом, в мире, где каждый сделал свой выбор, и поступки стали определяться данным выбором. Зло не ведало милосердия, но кодекс чести был одинаков для всех, и люди умирали и убивали во имя чести и ради мира. Сомнения не мучали даже Мастера, желающего смерти врагу. И насколько же приемлемо было для него видеть во мне убийцу?

Сейчас можно смело признать – он до самого конца не сомневался в моем выборе, искренне полагая, что я выберу принца Дэниэля и смогу уничтожить милорда. Для него мучительно больно было видеть, какие поступки я совершала, и он никогда не хотел признавать мои сомнения. Но Мастер искренне любил меня. Ему было больно, но он не подтолкнул меня на действия против моих правил и принципов. Или чего-то другого, что живет в бездонных глубинах моего «я», заставляющее протянуть руку своему врагу, чтобы спасти его и посмотреть ему в глаза. Я не в силах поднять оружие против милорда даже в попытке защитить себя. И это не слабость, не слабость, черт возьми! И я готова кричать об этом.

Я чувствую силу в себе, придающую смысл моей жизни. Только жизнь приносит мне радость, и я не могу встретить новый рассвет или закат, не сделав чего-то хорошего или правильного. Я не могу просто жить.

Я готова защищать друзей и близких людей с любым оружием в руках при малейшей угрозе для них. Моя собственная жизнь не имеет для меня значения и я готова пожертвовать ею, но я не убийца. И я так и не смогла объяснить это Мастеру.

После моей попытки объяснить мое отношение к милорду и самой себе, Мастер снова заговорил:

– Возможно, я ошибаюсь, полагая, что ты победишь Магистра. Но я не ошибаюсь в одном – милорд не станет играть слишком долго и пленные ему не нужны. Он всегда оставляет за собой только мертвых. Если ты права, и Дэниэль играет по его правилам, мы обречены. – Мастер тяжело вздохнул, покачав головой, – Вы с ним еще дети и вам кажется, что мир по праву принадлежит вам. Дэниэль не может пересилить братские чувства, ты – свои сомнения. Но я думаю лишь о том, как уберечь вас от ошибок. У тебя только два пути – либо выбрать Магистра и тогда Дэниэль умрет, либо выбрать принца Дэниэля и, возможно, мы проживем в мире еще много лет, пока милорд не придумает что-то другое. Рано или поздно, но ты столкнешься с выбором между жизнью и смертью Магистра и принца Дэниэля, поскольку их судьбы связаны. Смерть одного – это жизнь и огромная власть для другого, а решать предоставлено тебе. Не знаю, насколько мудро поступил с этим Дэниэль, даруя тебе право решать свою судьбу, но я ни за какие блага мира не согласился бы оказаться сейчас на твоем месте. Прибавь к этому могущество милорда и Короля Орлов Лана Эли Гэра и можешь считать, что уже проиграла свою шахматную игру…

Мастер встал со скамейки и вышел из беседки, а я последовала за ним. Он тронул рукой цветы, оплетавшие деревянные стены, и вдруг снова заговорил, хотя я полагала беседу оконченной:

– Придет осень, и цветы завянут, потому что они слишком нежные, чтобы уберечься от холода. Вместо них поднимутся лианы, более устойчивые к дождям, и они тоже зацветут, но не так пышно и будут пахнуть чуть нежнее и слаще. Мне хочется, чтобы ты и Дэниэль обладали бы этой способностью возрождаться каждый раз, снова и снова цвести и никогда не умирать, лишь время от времени менять свою форму, приспосабливаясь к жизни и обстоятельствам. Тебе не хватает этого, Лиина, и ты не можешь измениться, а это так необходимо сейчас!

После этих слов Мастер покинул меня, а я не решилась идти за ним. Мне стало холодно, словно осень уже заглянула в беседку в этот теплый летний день, а цветы осыпались белым снегом своих лепестков и не успевших раскрыться бутонов. И даже сейчас мне не хотелось вспоминать этот разговор, ибо он стал прелюдией к тем неприятностям, которые обрушились на мою голову после него.

Но в тот день Дэниэль снова напомнил мне, что я не просто его гость, а принцесса, чей народ должен принести клятву верности, вверяя свои жизни и души именно мне. Каждый человек в этот день, обратив свои взоры к солнцу, произнесет одно только слово: «Клянусь!», и солнце опалит их глаза светом, почти невыносимым, но способным ослепить за нарушение клятвы. Я бы сказала, что это романтично, если бы не одно «но». К клятве здесь относились серьезно и давали ее не потому, что так нужно, а действительно вверяли своему правителю свои жизни и души.

В любой момент принц Дэниэль мог забрать дыхание их жизни одним лишь своим словом, и человек послушно исполнял его волю, не сомневаясь ни в чем и никогда. Нарушение клятвы считалось не просто бесчестьем, а чем-то невозможным в силу самой человеческой природы. Вот почему принц сказал мне однажды, что во время войны практически не было пленных, ибо воины боролись либо до самого конца, либо пленных отпускали, поскольку никто и никогда не требовал от них отречения. В верности клялись правителям и только смерть правителя освобождала от клятвы.

Меня ждала церемония во дворце, где подобную клятву должен был принести весь Совет и военачальники принца. Сын правителя Западных Ночных земель, властелин Эльдарии принц Сэн Лариэн Дэниэль смотрел на меня, и я физически ощущала ауру силы и власти, окружающую его. Именно в тот момент я окончательно осознала, что он рожден повелевать своим народом, а я всего лишь человек, занесенный чьей-то волей в чужой мир и уже не властный ни над собой, ни над своей судьбой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.