Лариса Филиппова
Пока зацветали яблони

Моим Деду, Мариям и всем сотрудникам

Советской милиции, которые мне помогли,

научили работать и, главное – жить по совести.

Всё бывает, как бывает, а не так, как хочешь, чтобы было. Поэтому надо уметь радоваться тому, что есть,

а не печалиться о том, чего нет.

В. Токарева

По стёклам монотонно стучал дождь, непрекращающийся уже несколько часов. Всё за окном было грязным и промокшим: старая детская площадка с разваливающимися столом и скамейками, когда–то жёлтой насыпью песка вместо песочницы, беспомощно осевшей от этого дождя; то там, то тут лежащие кучки опавшей осенью листвы на неприкрытой земле; серые мрачные столбы с уличными фонарями и провисающими от воды проводами. Даже спешащие под непрекращающимися струями прохожие выглядели как-то серо. Казалось, что огромные капли плачущего неба падали, сталкивались друг с другом в воздухе, разлетаясь на тысячу мелких осколков, от чего сырость проникала в квартиру через стёкла, а точнее через рассохшиеся рамы. Хотя, возможно, что и проникала, так как рамы на окнах были совсем старые и даже плохо прокрашенные, а точнее с облупившейся краской. А зачем красить–то, ведь давно пора их поменять на пластиковые стеклопакеты, как это сделали многие другие. Щели были проклеены специальными узкими, непонятно из чего сделанными полосками, предназначавшимися для утепления таких вот пространств. Прямо перед подъездом в яме разлилась бездонная лужа, по которой беспорядочно расходились дождевые круги, а машины, проезжая через неё, застревая колёсами и, выбираясь, поднимали брызги, падающие тяжёлыми грязными волнами на их же и без того несвежие капоты. Сколько раз пытались выровнять асфальт, но всё безрезультатно – яма была непоколебима. В такие дни казалось, что дождь никогда не кончится, так будет всегда, а жизнь, как говорится, прошла мимо, словно случайный прохожий в потрёпанном старом полинялом плаще, полы которого раздувает порывистый холодный ветер. И никто о нём никогда не вспомнит, словно и не было его, даже лица в памяти ни у кого не останется. В общем, погода стояла под стать настроению и, как у незабвенного Антона Павловича, располагала к угнетающим мыслям и унылому пьянству.

На унылое пьянство, пожалуй, не потянуть, поскольку после пятидесяти граммов этого самого пьянства Лариска начинала клевать носом, а не приставать, как положено к мужикам, а вот с настроением в настоящее время было сложнее, в связи с чем угнетающие мысли прямо вот так и могли возникнуть, прочно обосноваться и надолго засесть в голове. А вот этого не очень-то и хотелось.

В квартире хоть и сухо, но всё равно неуютно. В коридоре на углу напротив входной двери висели в клочья разорванные обои – работа Макса – породистого, но без претензий, кота, которого величаво именовали Максимилианом Петровичем. Как и все мужики, он чувствовал себя хозяином жизни и благополучно сопел, уткнувшись в собственный, несомненно, благородный бок на старом, стёртом до дыр, когда–то белом, когда-то пуховом, а, возможно, когда–то и парадном, платке. Платок достался в дар, но никто этим даром не воспользовался. Сколько лет прошло, а он всё-таки служит, хотя бы Максу, облюбовавшему его в качестве коврика, который лежал на софе – такой же старой и продавленной до состояния ликвидации. Из её подушек покривившимися рядами, как строй новобранцев, даже через покрывало просматривались завитки пружин. Ещё бы, софу покупали, когда Лариска была в седьмом классе. Это было в другой жизни – советской: с пионерскими лагерями и галстуками, обещаниями под салютом Ленина, горнами и барабанами, зовущими в вечный поход за справедливостью и светлым безоблачным счастьем. В общем, когда близилась эра светлых годов, которая так уж получилось – не наступила, да что там, для многих так и не приблизилась, просто что-то пошло не так, никто же в этом не виноват.

А может, приблизились эти светлые года хотя бы в чём-то? Ведь тогда, как понимаешь теперь, не было ничего, ну, то есть абсолютно. Радовались мандаринам и шоколадным конфетам, которые «достали», да, именно «достали» к Новому году. Странный глагол в таком контексте. А теперь – мандарины круглый год, а уж конфет, как в сказке, видимо – невидимо. Правда вкус у них отличается от того, детского, так как шоколад давно был явно не такой, как раньше. Попадался, конечно, но в виде исключения из общих правил. Да и что там мандарины! Цифровые фотоаппараты, мобильники, компьютеры и прочие достижения человечества, включая иномарки, микроволновки и прочие приспособления с непонятными названиями, типа блендер. Останавливает, а точнее не пускает, в этот мир безоблачного благополучия, только цена. Видел бы это всё Дед. Впрочем, ему бы хватило и пульта к телевизору, на котором было далеко не два канала, к которым он привык, да и самого цветного телевизора, хотя и не с плоским и большим экраном, как у большинства, а с огромным отвисающим сзади, как неуклюжая огромная черепаха пустыни, кинескопом. При мысли обо всём этом всегда становилось грустно, что Дед до этих чудес не дожил, ничего о них не узнает и не увидит хотя бы этого телевизора, просто не пощёлкает пультом. А может быть они там, в другом мире, знают обо всём? Есть ли он этот мир? Жаль, что придуманные изобретения доступны не всем. Раньше, в той жизни, всё было понятно. Однообразно, как у всех. Возможно, плохо, как говорят теперь, но зато понятно. Учился на четвёрки – пятёрки – прямая дорога в институт. После института – распределение на работу, разумеется, по специальности. Ты ведь и поступал в институт, чтобы стать тем, кем хотел стать. Сейчас всё по-другому…

Один Макс не задумывался об этом, имея не только благородную породу, но и имя, которое, придумывали все вместе, назвав в честь известного поэта и художника. Какая порода – такое и имя. Кота, конечно же, не покупали, а просто приютили, пожалев, когда тому было уже около трёх лет. Возраст для кота всё–таки солидный. Его подобрали в районе, где жили родители Оли – девочки, которая работала с Лариской и делила с ней один кабинет. Но кошка в то время у них уже была, и ужиться на одной территории с ней, которую звали, собственно так же – Лариска, Макс, конечно бы не смог. Кошка была своенравная и котов откровенно не любила, а попросту ненавидела. Лариска, которой никогда не разрешали иметь дома животных, однозначно решила, что кот имеет право на жизнь. Такой породистый он продержался на скотном дворе с марта до середины октября, да ещё как! Он хотел выжить, он боролся за свою жизнь. Об этом свидетельствовал сломанный клык, да разорванный в клочья собаками бок, который бережно обработала зелёнкой мама Оли, предварительно сносив кота на осмотр к ветеринару. Кот надоел жене хозяина, ни много ни мало – прокурора района, в связи с чем, та поставила ультиматум. Разумеется, выбор пал не в пользу Макса. А ведь кот–то был прав, да ладно об этом, как говорится – это совсем другая история. Его привезли Лариске прямо на работу, и он полдня провёл в кабинете, благодарно жуя батон, который скармливала ему Оля. Лариска всё это время осматривала опий в различных вариантах, то есть в пакетах и плёнках совсем ещё сырой, в следовых остатках на банках, кружках, шприцах. Запах опия был стойкий, от него разболелась голова больше, чем обычно, как и от нытья прикованных к ней двух девиц – понятых, вынужденных отсиживать с ней не один час, присутствуя, так сказать при этом самом осмотре. Девицы передавали друг другу кота, который одурманенный от путешествия в машине, булки и, разумеется, запаха свежей массы наркотиков, расслабился и уснул, покорившись судьбе, до конца не понимая, чем же для него всё это закончится. Кота, кстати, в прежней жизни звали Мурзик, как выяснилось позже. Ну, какой же он Мурзик при такой-то родословной? Самой той бумажки, свидетельствующей о благородном происхождении, у Лариски, разумеется, не было, так как на скотный двор с документами не выпроваживают. Но, как известно, бьют по роже, а не по паспорту. Поэтому кота переименовали так, как ему и было написано на роду – благородно.

Лариска побрела на кухню с чашкой недопитого кофе – уже третьей за утро. «Имею право, зато не курю» – таков девиз. Тем более, после суток. Закончились последние дежурные сутки. Сколько же их было, самых разных, выматывающих до тошноты, в прямом смысле слова, когда целый день, а потом и ночь, не выходишь из дежурной машины и едешь с одного происшествия на другое, да ещё иногда с режущим слух звуком «мигалки». А по рации всё передаёт и передаёт дежурный, что там ещё случилось – приключилось в районе. Потом пишешь осмотры, перетряхивая в чужих квартирах или домах вещи и внимательно осматривая те места, где могли бы остаться следы пальцев, ладоней, обуви или, как правило, хозяйственных хлопковых пупырчатых перчаток. Дальше с этим работает эксперт. Затем начинаются допросы, составление других необходимых в дежурные сутки документов, упаковка вещдоков, хорошо, если те имеются и не в крови, которая капает, а, бывает, что и стекает да других всяких – разных выделений, так называемого биологического материала. Тогда следует процесс банальной просушки на батарее. Перед тобой мелькают самые разные лица. Кого–то приходится задерживать, как говорится, до выяснения обстоятельств, ну это если хватало тех самых доказательств, чтобы потом к ней не было претензий со стороны начальника либо собратьев по оружию, которого она, разумеется, никогда не носила, да собственно таковое долго даже закреплено за ней не было. Первое время она просто звонила Быкову – заместителю следственного отделения либо самому начальнику и спрашивала, отпускать или задерживать, ну чтобы чего не вышло. Ни разу ничего такого и не вышло. Звонки эти случались крайне редко, просто на первых порах не хватало опыта. Как же хотелось тогда снять и зашвырнуть подальше неудобный, сковывающий движения, китель, но ведь всё равно по окончании тех самых суток вешала его аккуратно в шкаф. Это ещё в райотделе, когда писали всё простой шариковой ручкой за тридцать пять копеек. Если и удавалось немного поспать, то это на сдвинутых в два ряда стульях, на которые укладывали общий дежурный матрас, а сверху застилали своей простынёй и укрывались своим одеялом. Подушка тоже была своя либо одна на кабинет. В этом случае присутствовала личная наволочка. После дежурства зачастую остаёшься, потому что сроки по делам и надо идти в следственный изолятор, а попросту СИЗО, ну, а если ещё проще, то в тюрьму.

Но по дороге домой, глядя через пыльные стёкла гремящего на всю округу трамвая на улицы района, где работала, Лариска продолжала упрямо считать, что всё не напрасно, перебирая в голове, сколько обворовано квартир и домов; сколько совершено разных нападений и собрано после них палок или ножей; сколько человек пострадало в так называемой бытовухе, а самое главное, – что хоть кому–то удалось помочь.

Однажды ночью она часа два простояла в глухом, так называемом, Калининском дворе, около трупа, с воткнутым в его грудь ножом. Как и положено, Лариска была на дежурстве в форме, прижимала к себе мягкую дерматиновую папку на молнии с документами, бланками, да чистыми листами, дожидаясь приезда следователя прокуратуры, ну и, разумеется, без оружия. Такие папки были тогда у всех. Лариска купила себе тёмно–малинового цвета, ей она показалась солиднее других, да и удобнее, исходя из количества отделений. Вот куда она потом делась? Возможно, так и осталась в райотделе. Опер и участковый, составлявшие вместе с ней их бравую опергруппу, рассосались по дворам в поисках очевидцев, а может и виновника сего торжества. Лариска даже не боялась самого трупа, который совсем недавно ещё был, в общем, существовал, одновременно думая о том, что в книжках пишут, что преступник всегда возвращается на место совершения преступления. Но почему-то страшно не было. А уж детективы она почитать любила, но в основном, зарубежные. Так сказать, классику. Лариска старалась не смотреть на труп в чёрной куртке из кожзама, на торчавшую из груди пластиковую бирюзового цвета рукоятку самодельного ножа, как знать, может и сделанного на том заводе Калинина, в чьих дворах он прилёг, да неестественным образом откинул вверх руку, а пялилась на фонарный столб, в свете которого замысловатой паутиной моросил мелкий сентябрьский дождик. Окна двухэтажных, со стенами, одетыми в жёлтую штукатурку домов, давно не горели, лишь кое-где включали и через минуту – две выключали по разной надобности свет. Следователи прокуратуры дежурили дома, в связи с чем за дежурным нужно было съездить, вытащить из постели, поставить на ноги, разбудить и доставить к месту в целости и сохранности, как дорогую хрустальную вазу.

Дождь тем временем усиливался, китель продолжал беспомощно намокать, а волосы предательски закручиваться в разные стороны. Всё не так, как в тех дурацких детективах и таких же фильмах. Там, как раз щёлкнул пальцами, и всё тебе с голубой каёмочкой, ну и из кабинета можно не выходить, а собственно зачем? Просто надо подумать за чашечкой чая (кофе тогда был в дефиците), да и раскрыть что там нужно. Следственные действия? А какие? А зачем? А это чё? Подумал, сразу допросил виновного, образ которого чудесным образом возник где-то там – то ли на горизонте, то ли за его пределами, а его прям сразу же и нашли этот образ, да и доставили, просто, как писалось там, «вычислили преступника». Счетоводы. Ну а после написания явки с повинной, собственно без сего документа, дел ведь не существовало там у них, направить какие–то там бумажки в суд или прокурору, но это уже зависит от полёта фантазии автора. Вот тебе и занавес…Браво! Поклон в пол по-русски. Аплодисменты. Хотя также показывали и как все носятся по улицам с табельным оружием, да в оперативной кобуре, ну что под одеждой, которое на постоянное ношение разрешалось прямо скажем, далеко не всем, по рапорту и только на определённое время. А кто об этом знает? Зато какой эффект! Носятся, не снимая, как лошадь в сбруе. Может, и спят с ним. Мало ли что, служба…Опасна и трудна.

Тем более, как же всё было далеко от всех кодексов, по которым её учили, и которые она будет продолжать изучать всегда сама, пока будет работать. Сколько их скопится за время её службы! Почему она их не выбрасывала, ведь можно было просто открыть комп и посмотреть, как там было в том или ином году по статьям и санкциям? Но, видимо, это пережитки прошлой, той самой советской жизни, когда в руках нужно было держать книгу, просто физически ощущать её листы. Господи, кто их консультирует-то всех? Но консультирует, ведь фамилии в титрах к фильмам регулярно мелькали, да ещё с каким званиями! Смотреть на всё это было когда смешно, когда грустно, в общем, по настроению. Особенно впечатляли словосочетания «следователь уголовного розыска» или «следователь по уголовным делам». Интересно, а консультанты и авторы творений понимали, что такого в природе не существует? А всё равно, воспоминания остались светлые, несмотря на все тяготы и лишения, так сказать. Кстати, преступление с тем трупом с ножом раскрыли в ту же ночь убийства, что называется «по горячим следам», то есть, как в тех самых детективах и аналогичных фильмах. Даже премию дали, в том числе и ей. За что? Разве за то, что охраняла. Ну, начальству виднее, тем более премия лишней никогда не была. Не было тогда ни поголовных «крыш», ни такого необузданного рвения и бойни за кресла и звёзды. Конечно, случались отдельные элементы, но ведь отдельные, выпавшие из общей обоймы. Просто все работали и верили, что борются с преступностью, как часто любили говорить: «Не считаясь с личным временем, идя на приказ». А ведь так и было, и работа, что поразительно, нравилась. Да, собственно, именно на такой работе невозможно было работать по-другому. Тогда Лариска искренне так считала. Хотя много лет спустя, видела, что оказывается, можно, можно и по-другому. В Управлении дежурства были не такие, легче, конечно, ведь делать–то самой ничего не приходилось, только консультировать¸ а если необходимо просто словесно встряхнуть какого–нибудь работающего два понедельника растерявшегося горе – следователя. А уголовные дела везде одинаковые, хотя нет, в Управлении, как правило, ей доставались гораздо сложнее и, на первый взгляд, неподъёмные хотя бы по своему объёму. В райотделе таких не расследовали. Но, тем не менее, последнее её дело в райотделе состояло из двадцати пяти эпизодов на десять обвиняемых, так сказать в разных их сочетаниях. Это было прямо перед декретным отпуском. Сейчас такие сразу забирают в Управление областное или городское, но тогда штаты были не те, а городского Управления так и вообще не существовало.

Не верилось, что всё закончилось. Всё, к чему привыкла, хотя того, к чему привыкла, уже давно не существует. Переступив через бежевую, провисшую от постоянной переноски домой томов уголовных дел, чего, конечно же, делать было нельзя, потёртую спортивную сумку, набитую старыми подшивками обвинительных заключений и ещё каких–то документов, так сказать, интеллектуальных трудов, брошенную в коридоре, которую, вернувшись с дежурства, притащила с работы, Лариска с усмешкой пробормотала: «Всё, что нажито непосильным трудом». При этом перед глазами нарисовался её трагический переход через распрекрасную лужу напротив подъезда, где, обречённо балансируя над бездной с увесистой сумкой, ей удалось устоять и свой интеллектуальный труд не уронить. Но, впрочем, в сумке было не всё её колоссальное накопление. Прогресс всё-таки шагнул, и основная часть документов, в том числе и обвинительных заключений, постановлений и всякого разного, хранились в компьютере. За компьютер ещё не выплачен кредит, составляющий для многих смехотворную сумму. Хотелось зареветь, но плакала она крайне редко – брала себя в руки. Самодостаточности Лариске было не занимать. Всё как обычно – выход нужно будет искать самой, и самое страшное только то, что невозможно исправить. Да что там, раньше в Ларискином детстве и сумок–то спортивных купить было невозможно, в связи с чем на все соревнования в другие города нашей необъятной Родины, она ездила с громоздким облезлым портфелем, да и то одолженным у двоюродной сестры.

А вот оружие, которое в фильмах и детективах при себе имеется у всех героических героев так и не смогла полюбить, да и стрелять из него не научилась. А, собственно, зачем? Рассказывали ведь всё не под дулом пистолета, а так, беседуя, как говорится, «за жизнь» под бесконечный дым сигаретки, которые Лариской разрешались, хотя сама она, на удивление подопечных, не курила. Как-то даже прокурор сказал ей, что это странно, когда женщина следователь не курит. Но он–то был из военной прокуратуры, Что с него взять? Военных она, мягко говоря, недолюбливала, из-за полного отсутствия чувства юмора, можно даже сказать, из–за малейшего намёка на этот самый юмор. Свою жизнь без так называемого «чёрного юмора» она представляла плохо, в связи с тем, что обладание им передалось по наследству. Прокурорские военные ничем не отличались от остальных. А как показала жизнь, следствие в этой самой военной прокуратуре, оставляло желать …

Вот Ольга стреляла хорошо, всегда на пять, почти тридцать, а зачастую, и не почти, просто тридцать. Рука была крепкая. А Лариска стреляла с двух рук, придерживая одну другой, в результате не попадала даже в молоко, ну то есть белую часть мишени. Несмотря на свой рост, маленькой рукой она не могла ни полноценно обхватить рукоятку, ни долго удержать прилично весивший пистолет. Силёнки не хватало. Куда только летели эти пули? Но мальчику, руководившему стрельбами, она каждый раз, как правило, надменно повернув голову в его сторону, снисходительно говорила, что стрелять не научил её именно он и, продолжая дальше, объясняла, что, в отличие от него, знает Уголовный кодекс и Уголовно-процессуальный, впрочем, тоже. После этого Лариска демонстративно, иногда называя своё звание, которое к тому времени на несколько ступеней превышало звание гуру огнестрельных баталий, покидала тир со своей законной «двойкой», стуча каблуками по металлическим узеньким ступенькам ведущей на свободу лестницы. Мальчик, конечно, пытался что-то возразить, но она поднималась быстро, не обращала на него никакого внимания, автоматически забывая о его существовании в тире, да, собственно, на планете тоже, а заодно прикидывала, кто бы мог поскоренькому подбросить её назад к незабвенному письменному столу, родному компу и чашке кофе. То есть в мыслях она была уже бесконечно далеко от нелюбимых ею мишеней и характерного запаха тира с плотным резиновым чёрного цвета покрытием, в связи с чем, ворошиловского стрелка не слушала, то есть абсолютно.

Но это было уже в Управлении, которое она так не любила с начала службы, а ведь на это были свои, крайне веские причины, но вынуждена была попроситься на работу именно туда у своего бывшего начальника в райотделе, как раз вовремя занявшего там весомый пост. Тогда многие из отдела туда перешли, но не расследовать, а давать методические указания. Это ведь проще. Как любил говорить тот самый начальник: «А тот, кто не умеет расследовать сам, учит это делать других». Но в то время он утрировал, а потом, собственно от истины это далеко не уходило. На работу она вышла, когда Машке не было и года. Нужно было выживать, а с дежурствами в райотделе она, да и кто другой, не потянули бы. В те времена в Управлении тётеньки не дежурили. Так получилось, ну и, как выяснилось потом, хорошо, что именно так. Всё бывает так, как и должно быть, в основном, конечно. Таких дел, которые расследовала в Управлении, в райотделе она бы не увидела. Бесспорно, мечты и выводы странные и всё же.

В райотделе на стрельбы она не ездила вообще, просила стрельнуть за неё на «троечку» кого-нибудь из участковых или оперов, заявляя: «Либо дела в суд, либо стрельбы!» Ей разрешали. Ну а за «четвёрку», а не дай Бог, «пятёрку», могли послать и на соревнования! Поэтому процесс выстрелов Лариска на расстоянии старалась контролировать. В Управлении ездить на стрельбы и палить, в её случае, куда Бог пошлёт, заставляли, соскочить удавалось не всегда, поэтому хотя бы через раз ездить туда приходилось. Вот только зачем? Патроны переводить, да и всё. Но, как говорится, отчётность есть у всех. Как всегда – никто ни в чём не виноват…

Дождь усиливался и продолжал хлестать по окну. Струи текли потоками по стёклам, которые она так добросовестно помыла осенью, угробив на это целый день, поскольку резьба на винтах, которыми закручивались двойные рамы, совсем стёрлась, отчего они остались, так сказать, лысыми. Но окна быстро испачкались из–за промозглой дождливой погоды, стоявшей всю осень, да и с приходом зимы нисколько не изменившейся. Лариска бездумно смотрела во двор, не перебирая, как обычно, никаких мыслей, словно жёсткий диск в её голове стёрся и уже не хранил никакой нужной информации, да и ненужной тоже. Ветер во все стороны раскачивал старую засохшую иву, листья которой на ещё живых нижних ветках, свёрнутые в трубочку, ставшие коричневыми, висели как привязанные, ни за что не хотели отрываться и пускаться в свободное падение. Кое-где перепархивали вороны, взмахивая намокшими крыльями, а воробьи ютились на ветках деревьев, сбившись в кучи в ожидании прекращения дождя.

Декабрь, скоро Новый год, а погода, как стало уже нормой, далека от зимней. Всё, как в жизни. Работали не там, любили не тех, жили не с теми. Так говорила Людка – тоже подруга, как и Ольга, с которыми она останется и по окончании работы, ну, то есть службы, конечно. Но у Людки-то принцев хоть отбавляй. Прибедняется… Но в этом она вся. Поставив синюю с изображением пучеглазой рыбки чашку с отколотой и аккуратно приклеенной на место Машкой ручкой на стол из так называемого гарнитура «Графская кухня», Лариска почувствовала себя разорившейся графиней. Вот раньше была работа, молодость, стремление, были ожидание и надежды. Конечно не графские достоинства, но, как говорится, что имеем. А теперь? Из каждого угла обстановки, как у О. Генри, непреодолимо надвигалась красноречиво молчащая бедность. Ладно, допустим, что вопиющей нищеты, на которую она насмотрелась во время работы и, о которой наслушалась всё там же, нет. И всё же…«Надо бы чепчик, доставшийся от прабабки, отороченный затейливыми, но порванными кружевами для полноты картины», – уныло подумала она, взглянув на старые вытертые до белёсого состояния на коленках джинсы, в которых ходила дома, всегда презирая халаты. Невольно она всё–таки усмехнулась, так как джинсов в её детстве, да и молодости, практически не было, а так хотелось, когда те стали появляться. Но почему–то в них зачастую ходили девицы с короткими и кривыми ногами. Ну, хоть джинсы им достались. Зато теперь джинсы были. В остальном же ничего не меняется, несмотря на гороскопы, обещающие радужные перспективы во всём, и, в частности, сулящие шквальный поток денежных средств, практически в каждом году. Не то, чтобы она преклонялась перед этими знаками, как некоторые, ставя их самоцелью, но без них ведь не проживёшь. Кстати, как она помнила, из битой посуды тоже пить не рекомендовалось. Но что делать? Предрассудки…

Надо идти в ванную, чтобы успеть привести себя хоть в какой-то потребный вид до прихода Машки из школы, а может и немного поспать. Дежурства, конечно, не те, но ведь и возраст на двадцать лет увеличился. Планы на день всё–таки ютились в голове, хотя, конечно, не с прежним Стахановским размахом. Давно пора, например, прострочить смётанную юбку, которую она шила с незапамятных времён. Шила-то профессионально, это ж всё–таки не стрелять. Мимоходом взглянув в зеркало, – своё отражение нравилось ей меньше всего, Лариска в который раз отметила, что до героинь детективов с персиковой кожей, не то чтобы далеко – недосягаемо. Ни наследственности, ни гемоглобина, вот и получите, что имеете. Как ответил ей один из докторов на допросе, а были и такие дела, что раз живёт с таким гемоглобином, значит – норма. Пост у этого, с позволения сказать, медика, был солидный. Выслужил, видимо, так как, судя по всем бестолковым ответам, нёс полную чушь. Однако по остальным параметрам в зеркале не отражалось ни очёчков, ни могучей массы тела тех самых разудалых героинь, раскрывающих опасные преступления на крутых поворотах судьбы. И это было уже совсем неплохо, ну опять же по её собственному мнению. Как говорится, «а мы не хуже «ихних». По всему получалось, что хуже… Там–то все, как раз, определялись за олигархов, так, невзначай, а потом всё было хэппи–энд, то есть особняки, автомобили, заграница, в общем – предел мечтаний.

Но надо настраиваться на позитивную волну, другого выхода нет, тем более, что за олигарха, собственно, как и за кого-то другого, всё равно не хотелось, да он, в общем–то, не просился, попросту таких она не видела на своей лестничной площадке или под окнами старенького панельного дома, квартиру в котором получал всё тот же исторический Дед. Да собственно на все вещи всегда можно смотреть с двух сторон или в одном и том же видеть совершенно разные вещи, иногда прямо противоположные. Кто что захочет, то и увидит – кто грязь и слякоть, а кто зелёную вязь листвы и небо голубое, ну это, если, как у поэта.

Лариска закрыла глаза, представив бесперспективную картинку будущего, монотонно прокручивая диафильм, как в далёком детстве: ничего не заработала, то есть вообще ничего; здоровье оставляет желать лучшего, а если честно, то его просто нет (но бывает и хуже); работы нет (но надо искать); впереди хилая пенсия, на которую надо выживать не одной (а куда деваться-то). Но это, как посмотреть. Всё–таки она никого не обманула, никого не подставила и не предала. Бывали, конечно, стычки с руководством, но ведь это по работе, это не считается. Своё мнение она должна была иметь всегда, так учил Быков. В связи со всем этим Лариска считала, что может безо всякой боязни смотреть всем своим бывшим начальникам, сослуживцам, да и вообще людям, с которыми сталкивалась по работе и в жизни, в глаза. А ведь это может позволить себе далеко не каждый. Утешение не для сильных мира сего, но в данной ситуации сойдёт и это. Конечно, с высоты прожитых лет в чём–то она, разумеется, поступила бы по–другому, возможно просто потому, что знала последствия. Но, в основном, работы это не касалось. Поэтому, как всегда – не дождутся! Да и всё, видимо, было не зря. Не могло быть зря, просто не могло.

Горячая вода лилась, открывать глаза совсем не хотелось, и Лариска погружалась до самого носа в разведённую и поднявшуюся снежными пузырьковыми шапками пену, не переставая думать всякие мысли, чтобы не заснуть.

Новый год ждёшь даже не потому, что он что-то изменит, хотя каждый раз надеешься, что вот в этом–то году что–то и случится, в смысле хорошее, а, если повезёт, то и лучшее. Всё равно, Новый год – самый любимый праздник детства. Да, в общем, у многих так.

Всегда вспоминались заснеженные улицы и магазин «Одежда», что был раньше напротив её старой пятиэтажки. Теперь там традиционный «Магнит». Под Новый год манекены в витрине наряжали Дедом морозом и Снегурочкой, которые стояли в ватных сугробах. На стёклах висела незатейливая мишура. Сейчас понимаешь, насколько бедненько и смешно они выглядели по сравнению с музыкальными разодетыми в красные наряды, украшенные золотом, Санта – Клаусами на западный манер, к которым привыкли сегодняшние дети. Если бы увидела их тогда, точно подумала бы, что в сказке. Но в те времена тугая коса Снегурочки из капроновых чулок, набитых ватой, заканчивающаяся огромным белым атласным бантом, казалась необыкновенной, да что там – самой лучшей. Весь наряд её завораживал, сверкая невообразимыми блёстками, а возможно, просто канцелярским клеем, на который лепили белые бусины, видимо, жемчужины, да прозрачные камешки, выкладывая узоры, словно мозаикой. На Снегурочке была светло–голубая шубка, то есть пальто или как его там; глаза её подводились внушительными чёрными стрелками вразлёт, а на веках застыли огромные пластмассовые ресницы, которые, кстати, тоже казались, очень даже… Лариска с бабушкой каждый раз долго стояла перед витриной и любовалась. Бабушка именовалась либо просто Ба, либо на японский манер – Басё. Ну откуда в те времена Лариска могла знать, что это слово обозначает на самом деле, ну в смысле, кто это? Так забрело оно неизвестно почему в её круговую, полную разных идей, голову. А на следующий день по её просьбе и канючанью они вновь возвращались к витрине магазина, где переступали в чёрных валенках на скрипучем снегу, притопывая, чтобы не замёрзнуть. Ведь тогда, как ни кажется теперь странным, всю зиму были морозы. Сугробы кругом, которые каждый день расчищали дворники огромными металлическими блестящими лопатами. А снег всё падал и падал на малиновый шерстяной шарф, повязанный концами вперёд, как хотела Лариска, потому что она – девочка, а не мальчик. Правда шарфом она зацепилась за гвоздь и порвала, а Басё зашила дырку катушечными нитками в тон, но этого практически не было видно, тем более Лариска зашитую дырку старательно прятала под другой конец шарфа. На Лариске была чёрная мутоновая шубка, такая же коричневая шапка с ситцевым в горох платочком под ней, синие штаны с начёсом на резинках внизу. Штаны, правда, так себе. Но тогда не напрягали, потому что у всех были такие, отличались лишь цветом. Она рассматривала, поймав на варежки, причудливые и не похожие друг на друга снежинки, которые летали в воздухе и, которые она потом дома мастерски, как ей казалось самой, вырезала к празднику и лепила, предварительно смачивая тёплым молоком, на оконные стёкла из белых бумажных салфеток или тоненькой бумаги, выданных ей Басё. Молоко тогда всегда водилось в пузатом холодильнике «Зил», потому что Дед пил его просто как воду, да поливал им всякие каши, которые, по мнению Лариски, были «бе…». Его наливали в алюминиевую кастрюльку и покупали практически каждый день. Когда немного подросла, Лариска тоже ходила в молочный магазин на их улице, а точнее проспекте, за молоком для Деда, так как больше его в семье никто не пил. Там же приобретались такие молочные продукты, как простокваша, ряженка и кефир – тоже для Деда. Но они были в стеклянных бутылках под разноцветными крышками из плотной фольги. Эти продукты покупались не каждый день, но с завидной периодичностью, а бутылки потом сдавались. Правда, иногда в «Молочном» «выбрасывали» (так принято было говорить) глазированные сырки. Но это было редко, зато как вкусно! Теперь в этом магазине давно продают не молоко с молочными продуктами, а алкоголь с сопутствующими чипсами и всякой ерундой. Название магазина с завидной периодичностью менялось, но суть оставалась прежней.

На рябинах, что росли напротив витрины с манекенами, гроздьями висели снегири в чёрных шапочках, важно выпятив свои розовато-малиновые пухлявые грудки. При малейшем дуновении ветра на грудках вздымались малюсенькие невесомые пёрышки. Снегирей Лариска очень любила и всегда приветливо махала при встрече, похлопывая одновременно снег, деревянной лопаткой, которую смастерил Дед. Щёки у неё в это время по цвету были аккурат в тон грудок тех самых красивых снегирей. Этой лопаткой она, хохоча, открыв рот, не боясь вечных ангин, бросала в спину Басё снег, а та, делая вид, что не замечает этого, тянула санки с Лариской по протоптанной дорожке. На Басё было старенькое перелицованное пальто коричневато–терракотового цвета с воротником шалька, разумеется, из искусственного чёрного меха, серый пуховый платок. А что ещё полагается бабусям? Было ей в то время около шестидесяти. Всю Ларискину жизнь Басё так и проходила зимы в этом пальтишке, за что теперь становилось обидно. Ведь прожила она, прямо скажем, долго. Сейчас дамы в таком возрасте выглядят куда как наряднее, моднее, на каблуках, да ещё и при косметике, при хорошей стрижке, с маникюром – педикюром, которых Басё за всю жизнь никогда не делала. Хорошо, конечно, что сейчас по-другому, а вот за Басё было обидно.

А по осени Басё и Дед надевали короткие войлочные ботиночки с молнией впереди. Их называли «прощай молодость». Теперь таких нет, а значит – нет и старости, а молодость не заканчивается никогда. Но, вполне возможно, с ней просто не прощаются.

Бросая снег или любуясь снегирями и жёлтенькими юркими синичками, Лариска думала, что на Новый год Дед обязательно принесёт ёлку, ну, то есть сосну, потому что елей в то время не продавали. Дед займёт очередь с раннего утра у мебельного магазина, где перед Новым годом устраивали ёлочный базар. Почему–то к дверям магазина из него всегда, даже зимой, выносили всякие кресла и стулья, накрывая их от снега полиэтиленом, а потом ребята из её класса, когда учились в началке, прятались за ними, играя в войнушку. Конечно же, ёлка у неё будет самая пушистая и большая – до потолка. Дед обстругает ствол, запихнёт ёлку в самодельный, неровно окрашенный им же синей краской металлический крест, который заранее принесёт из подвала, прибьёт огромными гвоздями прямо к дощатому полу, а потом начнётся настоящее веселье. Они с Басё будут наряжать её! Запах свежей хвои окутает всю их квартиру, забредёт в каждый её уголок.

Когда, наконец, привозили ёлки, Дед надевал под тёмно-зелёное пальто с серым каракулевым воротником, старенькую вельветовую жилетку на меху, байковую рубашку в коричневую клетку и валенки, но с калошами, а не как у них c Басё, в общем, напяливал всё тёплое, что было, и отправлялся за добычей. Он даже опускал уши у цигейковой старой шапки. Было–то у него из одежды, как сейчас понимаешь, совсем немного, просто необходимый минимум, да и не любил он наряжаться, несмотря на то, что Дед – майор. В отставке, разумеется. Верх шапки был из чёрной кожи, давно потрескавшейся и вытершейся, в связи с чем Дед периодически смазывал её каким-то маслом, скорее всего, подсолнечным. Как и Басё, он также не менял свои наряды в течение жизни, разве что рубашки, которые совсем разорвались, и Лариска уже не могла их зашить.

В этот день они у витрины долго стоять не будут, вернутся раньше, чтобы подождать Деда с огромной ёлкой дома. А возможно, вообще никуда не пойдут. Басё вытащит из кладовки ёлочные игрушки, они вместе бережно снимут с них клочки старых зачитанных Дедом газет «Правда», регулярно опускавшихся в их зелёный почтовый ящик, и разложат на круглом, стоящем посреди комнаты потрескавшемся жёлтом столе, чтобы всё было наготове. Со стола предварительно Басё снимет толстую клетчатую скатерть и расстелет газеты или старую простынь. Ведь это так здорово украшать ёлку! У них имелись даже раритетные игрушки, которые принадлежали ещё её маме. Их подарил ей друг Деда во время Великой Отечественной войны. Знала ли тогда Лариска, что такие игрушки впоследствии будут коллекционировать, и стоить они будут недёшево! Да разве возможно их продать? Потом игрушки выцвели, конечно же, на них появились мелкие пузырьки от потери цвета, но всё равно оставались любимыми, и Машка их застала. Там были: жёлтый самовар; жёлтый и белые чайнички; шишки; орешки и, какие–то матовые с непонятным загадочным узором шары, как в цирке, куда они иногда ходили с Дедом. Цирк Дед любил и всегда восторженно радовался, как ребёнок. Особенно вдохновляли его полёты воздушных гимнастов, о которых, забывая о присутствии открывшей рот Лариски, он восторженно говорил: «Вот сукин сын (ну или, наверное, дочь)!» Что, по его мнению, в переводе означало – «Высший пилотаж, да так и не бывает». В антракте же Дед покупал ей вкуснющее пирожное. Кроме того, он всегда к Новому году где–то «доставал» шоколадные конфеты. Конфеты они с Басё тоже вешали на ёлку на обыкновенной катушечной нитке, стараясь, конечно, чтобы та была зелёного цвета, как иголки сосны, проколов или обвязав конец фантика. Потом постепенно эти конфеты Лариска таскала и съедала, а фантик складывала, будто бы конфета всё ещё находится внутри. Кроме игрушек, конфет, серпантина и празднично блестящего дождика на ёлку разбрасывались кусочки ваты, обозначающие, разумеется, снег. Ещё вату можно было скатать в маленькие шарики и нанизать с небольшими интервалами на нитку, но уже белую. Получалось, что снег медленно падает. Эти незамысловатые конструкции привязывались на багеты, прикреплялись булавками к шторам и даже с помощью изоленты к рамам окна, чтобы они провисали на стёклах. Было необыкновенно красиво и сказочно. Между стенами хрущёвской арки натягивалась прочная нитка с разноцветными флажками с картинками, для чего в стены Дед каждый раз вбивал огромные гвозди. В декабре они с Басё всегда покупали ёлочные игрушки и мишуру в магазине «Спорттовары», который был в двух остановках от их дома. Басё называла это «подкупить игрушки». Туда отправлялись также на санках, которые Басё почему-то именовала салазками. Ну, на них, разумеется, сидела только Лариска, а Басё тянула верёвку. Потом игрушки, аккуратно сложенные продавцом в бумажный пакетик, Лариска прижимала к себе, чтобы не разбить, следуя обратно. Никаких разноцветных полиэтиленовых пакетов тогда и в помине не было.

Всё на их ёлке будет сверкать, а под ёлкой потом она найдёт, хоть маленький, но подарок. Но это только первого января. Накануне Нового года Басё, как обычно, испечёт свои пухлые румяные пирожки с самыми разными начинками, и в их хрущёвке на несколько дней поселится такой сладкий аппетитный запах! Басё называла их уменьшительно–ласкательно пирожочки. Через много лет эти самые пирожки Лариска будет носить в Университет и угощать ребят из своей группы, особенно тех, кто жил в общаге и вкусно поесть не имел возможности. Басё всегда просила обязательно угостить Ваню, завернув для него пирожки отдельно. Ваня был старостой её группы. Невысокого роста, худенький, отслуживший в армии и поступивший на юрфак после рабфака. Его светлые соломенные волосы всегда топорщились ёжиком, а усы были пышными и рыжими. Приехал он из какой-то деревни, теперь и не вспомнить, из какой именно. Он был спокойным и добрым, говоривший тихим голосом. Лариска всегда вспоминала его в немодной нейлоновой рубашке, на которой по чёрному полю были беспорядочно разбросаны зелёные, коричневые и белые узкие прямоугольники, да в таких же немодных коричневых брюках – клёш. Понятно, что гардероб у Вани небольшой, а эти рубашка и брюки – самые нарядные. Насколько это всё неважно…Потом Ваня женился и перевёлся на заочное отделение, чтобы содержать семью, а когда Лариска перешла на пятый курс, его не стало. Умер Ваня от рака.

Пройдёт много лет, прежде чем Лариска вспомнит о бабушкином рецепте пирожков, который когда–то просто потребовала ей продиктовать, и будет выпекать их сама. Впоследствии рецепт пройдёт этапы усовершенствования, от чего тесто станет воздушнее, а пирожки ещё вкуснее. Жаль только, что ни Басё, ни Дед их никогда не попробуют…Правда, когда немного подросла и, особенно, когда уже окончила школу, Лариска пекла разные торты, пироги и печенья, чем всегда подкупала Деда. Тот частенько раскладывал на лоджии или прямо в коридоре перед туалетом инструменты и принимался подбивать кусками резины, которые приволакивал неизвестно откуда, сбившиеся каблуки своих заношенных ботинок. Резина и мелкие сапожные гвозди постоянно падали, Дед психовал и бормотал под нос никогда не произносимые дома словечки. Данный процесс папаша обычно именовал «разговаривать с умным человеком». Когда эта бурная деятельность одолевала, а прекращать её Дед не собирался, так как стоял насмерть, Лариска подходила и сообщала, что сейчас будет печь пирог, и будет им счастье. Моментально после такого известия сапожная мастерская с сопутствующими причиндалами сворачивалась, а Дед постепенно перемещался в кухню и, доверчиво заглядывая Лариске в глаза, интересовался, что там выпекается и, когда будет готово. Он был сладкоежкой, впрочем, как и сама Лариска.

По квартире потихонечку распространится и запах мандаринов, которые, кстати, тоже «доставал» Дед, и несколько штук также частенько вешали на ёлку. А уж если повезёт, а везло почти всегда, они с Басё за несколько дней до наступления Нового года, сцепившись за руки, преодолевая, как тогда казалось, высокие сугробы, то есть, обходя их стороной, пойдут в соседний с их домом гастроном, и купят несколько тоненьких, в плотной фольге шоколадок. На фольге будут красоваться яркие зайцы и белки, нарядные матрёшки и, разумеется, Дед мороз и Снегурочка! Шоколадки они припрячут, и ни одной до праздника Лариска есть не будет, даже мысли такой у неё не возникнет, чтобы попросить хотя бы кусочек. Впрочем, те шоколадки на дольки не делились.

Ёлочные игрушки хранились в стареньком, можно даже сказать, старинном чемоданчике, сделанном из фанеры, и обитом тёмно-коричневым дерматином, оторвавшимся во многих местах, да что там, попросту висевшим клочьями. Углы на чемоданчике были металлические, как и ручка, причём всё было какое-то вычурное, а замки сломались, наверное, очень давно, отчего он был перевязан простой ненужной старой верёвкой, которая уже и форму не держала, а просто расплеталась на отдельные нити и была не совсем чистой. Чемодан тоже был раритетным, так как именно с ним её мама и Басё уезжали в эвакуацию в Узбекистан. Деда же в то время воевавшего под чужой фамилией, отозвав с линии фронта, заслали в тыл к немцам, когда их город оккупировали. Он был с радистом, с ним и вернулся, хотя их уже не ждали, а давно похоронили, так как говорили, что вернуться оттуда при том раскладе было невозможно. Это она слышала от Басё, которая тогда, в отсутствие Деда, периодически ходила к гадалке Марфуше, обещавшей, что Дед вернётся вопреки всему. Дед же рассказывать про войну не любил, даже спустя многие годы, всегда важно говорил, что это – военная тайна. Потом Лариска поняла, что в основном все, кто воевал, о войне говорить не любили. Деда наградили орденом Красной Звезды. Видимо, сведения, которые он добыл, оказались ценными для освобождения их города и дальнейшего продвижения Армии. Рассказывал Дед только о бомбёжке, во время которой они с радистом укрылись в землянке, а какой–то чужой дед вёз на подводе зерно и, несмотря на уговоры её Деда, остался его охранять. Так и убили его. Лошадь взбрыкивала, как могла, а из одного разорвавшегося мешка медленной жёлтой струйкой сыпалось зерно. Но лошадь Дед взять не мог. Всё-таки он был на задании. Видимо, эту историю Дед поведал исключительно из любви к лошадям. Сам он прекрасно ездил верхом ещё с гражданской войны, да и имя его переводилось как «Любитель коней». Ларискина тётка всегда вспоминала его верхом на лошади и называла дядя Чёрный, когда он приезжал к Басё ухаживать. Тогда волосы у Деда были густые и, как рассказывают, чёрные. Лариска этого не застала, так как поседел Дед рано – к сорока годам. А вот густота осталась навсегда, в связи с чем лысин он не терпел.

Спустя очень много лет, от родственников Деда Лариска узнает, что именно в райцентре, где он родился, который оккупирован не был, в здании администрации (ну это по новому, а тогда, видимо, райисполкоме или сельсовете) был штаб фронта. Все знали, что ждут сведения разведки о том, где расположены орудия немцев в их области и соседней, ну и сколько их. А когда Дед вышел из окружения, вернувшись с того самого задания, в грязной, рваной крестьянской косоворотке, с отросшими и вшивыми волосами, все поняли, кто был тем самым разведчиком. Ведь Дед был местным жителем. Никто до этого, да, скорее всего и после, ничего не знал о том, чем именно он занимается. Почти все его браться были на войне. Старший Андрей пропал без вести, Иван побывал в плену, но вернулся, с остальными вроде всё обошлось. Но Дедом гордились больше всех и говорили, что он был на особо важном задании. Кстати, фотографии в той самой косоворотке, совсем малюсенькие, с заломами от угла до угла и подписями чернильной ручкой на оборотной стороне с именами Басё и мамы сохранились. Это тоже была память. Ох, как бы выпытала она у него всё сейчас, совершенно легко, Дед бы и сообразить ничего не успел, но нет… Давно нет ни Деда, ни Басё.

Чемоданчик Лариска не выбросила, хотя считала своим долгом выбрасывать весь хлам, ну это в отличие от Деда, который скупердяйничал до последнего и, если от чего–то уж прям невтерпёж, как нужно было избавиться, то это происходило в его отсутствие. Вот здесь, как раз гороскопы не подводили, потому что по гороскопу Дед был крысой. Потом на его вопрос Лариска округляла глаза и невозмутимо отвечала, что он сам что–то куда–то и припрятал, а она, конечно в помине не видела, поскольку за его вещами не следит. В общем, врала во благо остальным жителям квартиры, которую Дед мог захламить до самых верхов, то есть работала по Станиславскому. Дед верил.

А вот чемоданчик остался навсегда. Ведь это тоже была память, да ещё какая! В нём, таком маленьком, помещалось всё имущество Басё и мамы, а, возможно, и та буханка хлеба, которую именно Басё поровну разрезала на всех в товарном вагоне, когда они ехали в Узбекистан. А было ей в то время немногим больше тридцати лет. Она, рассказывая об этом, гордо говорила, что резала ровно, и все были довольны. Конечно, в чемоданчике все игрушки, мишура и ёлочный блестящий разноцветный дождик не помещались, а поэтому требовались дополнительные пакеты. Вот они периодически менялись. На пакетах красовались и заснеженные ели, и яркие рябиновые гроздья с теми самыми снегирями, которые, почему-то давно перестали прилетать в город, и модные Деды морозы со Снегурочками, на которых были чудесные, обычно красные, сапожки на вычурных каблуках.

В детстве почему-то кажется, что всегда будет так, как есть, если, конечно, тебе хорошо, да и не задумываешься, что там за тем поворотом, а особенно, что с тобой будет. Зачем вообще над этим думать, если всё кажется бесконечным. Всё будет так, как и должно быть, то есть хорошо.

Летом, после проливного дождя, в небе будет перекинута, словно коромысло, огромная, будто прозрачная радуга, с переходящими один в другой иногда блёклыми, а иногда яркими цветами. Жаль, что пробежать под ней не удавалось никому, хотя Лариска много раз пыталась. Потом будет светить горячее солнце, превращая её белую кожу всего за одну неделю в тёмную, с бронзовым отливом. Когда тепло, можно высоко взлетать на качелях, поджав под сидение ноги, ничуть не опасаясь перевернуться, да просто, потому что не страшно!

Осенью лягут ковром на землю жёлтые, пурпурные, багряные, оранжевые кленовые листья, которые Лариска активно расшвыривала в разные стороны облупившимися носками сереньких ботиночек, проносясь по асфальтированным дорожкам парка Авиационного завода, где работала мама и, куда частенько они наведывались с Басё. Те листья, которые не успели засохнуть, а только что оторвались от ветки и лежали под деревьями влажные и совсем ещё живые, она бережно собирала в букет, делая дома свой гербарий, перекладывая их между страниц старых журналов и газет, а сверху придавливая тяжёлыми книжками. Будут осенью и кислые, но необыкновенного, просто непередаваемого запаха, антоновские яблоки. Яблоки Басё, одетая в простенькое ситцевое платье, сшитое её сестрой бабой Таней, всегда как–то особенно торжественно выкладывала на стеклянную синюю вазу, которая тоже осталась вместе со старинным чемоданчиком и ёлочными игрушками. Правда, эти яблоки Лариска не ела, уж больно они были кислые. Но такого запаха сейчас почему–то тоже нет. Антоновские яблоки есть, а запаха нет. Так вот. А тогда запах гулял себе по всем уголкам их маленькой квартирки.

Зимой она, визжа, будет нестись на санках, как казалось тогда, с очень высокой горки, ведь деревья тогда были большими, а позже, когда пойдёт в школу, чертить под громкую музыку замысловатые линии фигурными коньками на расположенном рядом стадионе и всего–то за десять копеек, получив в кассе синенький узкий билетик, переобувшись под трибунами и, сдав в раздевалку, войлочные сапоги. Вокруг неё будет взлетать плиссированная синего цвета юбка, ведь модных штанов или брюк, как у нынешних детей, у неё не было. И плевать, что ботинки коньков не белого, а тёмно-бежевого цвета. Дед смог «достать» только такие, хотя, чего уж там, хотелось, конечно, белые.

На майские праздники, как обычно, в парке включат фонтан, как теперь понимаешь довольно бедненький, в центре которого стояла, разумеется, устремившаяся в космос к неизведанным планетам с облупившейся краской ракета. Но других фонтанов Лариска в раннем детстве видеть не могла и с удовольствием смотрела на упругие тонкие струйки воды. Ей всегда хотелось смеяться, бежать вокруг фонтана и черпать ладошками выброшенную из ракеты воду, отмывавшую запылившуюся за осень и зиму разноцветную весёлую мозаику чаши. Воробьи, сбившиеся в оголтелую стаю, шлёпали по краю чаши, осторожно дотрагиваясь до воды, а потом, напуганные Ларискиным бегом, вылетали из неё и топали по мокрому песку своими крошечными худенькими лапками. Первомайскую демонстрацию они, как обычно, встретят вместе с Басё с красным флажком и заранее надутой Дедом охапкой воздушных разноцветных шаров, стоя на своей троллейбусной остановке, провожая идущие к площади колонны. Потом шары Лариска, бегая около остановки, разбрасывала по ветру, чтобы всё вокруг становилось ярче и праздничнее.

В любое время года они с Дедом будут ходить смотреть, как экскаваторы выкапывают в их городе огромную яму, которая потом станет водохранилищем. На его берегу Лариска так и проживёт потом всю жизнь. До водохранилища на том месте протекала река, а на лугу летом цвели колокольчики, но не голубые, как в лесу, а какие-то то ли бордовые, то ли коричневые. Пахли они, прямо сказать, не очень, даже очень «не», а вот сам цветок был словно выкроен из плотной бархатной бумаги или вылеплен из замысловатой материи. Есть ли они сейчас где-нибудь эти колокольчики? Как-то никогда больше не встречались. Хотя, вполне возможно, где-то на реках и растут они себе потихоньку. В общем, Лариска эти колокольчики любила. Перед походом на строительство они с Дедом всегда заходили в гастроном, где ей покупалась полоска пастилы, которая лежала в картонной коробке у кассы и стоила все те же десять копеек.

Когда немного подросла, лет с пяти, Лариска, гуляла самостоятельно, без Басё. С дворовыми девчонками в траве за беседкой они ловили синекрылок, которые так и скакали между травинками и цветами, называвшимися по дворовому мыльниками. Конечно, были во дворе и бархатцы, и золотые шары, но как окультуренные цветы, они росли в палисадниках, а вот мыльники – повсюду. Сейчас как-то и мыльников этих тоже нет. Синекрылок либо выпускали, либо, привязывая тонкой катушечной ниткой ненадолго за лапку, держали поверх травы, любуясь, как они судорожно машут своими голубенькими полупрозрачными крыльями, почему–то не заботясь об их перепуганном состоянии. Конечно же, их потом всё равно выпускали, но некоторых уже с повреждённой лапкой. Тогда Лариска считала, что это такой вот необычный кузнечик и не заморачивалась по поводу его правильного названия. В мае в углу двора зацветала, покрываясь белоснежными кружевами, ароматная черёмуха, запах от которой распространялся по всей округе и особенно ощущался вечером, когда начинало темнеть. А потом на черёмухе появлялись вяжущие рот чёрные ягоды, которые дружно съедались их сбитой дворовой командой.

Но кроме этого, а возможно, это и есть главное, они с Дедом иногда, когда тому было зачем-то нужно, ходили в их районный отдел милиции к его товарищу, где Лариску, совсем ещё крошечную, в дежурной части ставили на стол, и Дед просил спеть песню. В то время были модными, во всяком случае, у детей, песни о войне, поэтому Лариска, как правило, затягивала «На безымянной высоте», особенно стараясь, когда начинала со строчек «Дымилась роща под горою…». Эти строки ей нравились больше всего. Впрочем, она могла петь и любую другую, так как знала их много, а дяденьки в форме иногда даже заказывали, словно артистке какой. За песни самый главный дядька – дежурный из заветного ящика доставал и дарил ей кокарду от милицейской фуражки или пилотки, звёздочку или что-то ещё из того, на что она впоследствии насмотрится «от и до». Но ведь это будет потом, спустя столько лет, а в те времена она так хвасталась своей добычей Басё. Влетая в квартиру, хитро прищуриваясь, она разжимала ладошку (приобретение всю обратную дорогу Лариска несла в кулаке) и кричала во всю мощь: «Ну! Гляди!» Действительно, игрушек у неё было не так уж и много, впрочем, как у большинства её сверстников, и каждая штучка, а, тем более из самой милиции, была весомой и хранилась крайне бережно в металлической коробке из–под леденцов.

Такими коробочками – битками, наполненными утрамбованным песком, они играли в классики, в которых Лариска, была чемпионом двора, а затем класса, что для неё было само – собой разумеющимся, как впрочем, и в прыжках через резиночку, которую для неё натягивали чуть ли не до плеч, что на дворовом диалекте обозначало «шестой уровень». И Лариска, хохоча, со всей силы отталкиваясь от асфальта, задирая до ушей вечно разбитые коленки, с лёгкостью преодолевала все эти возможные и невозможные уровни, пока остальные сидели на скамейке или просто на бордюре и через некоторое время начинали ныть, чтобы она, наконец, «заронилась».

Короче, прыжки, скачки и всякую беготню Лариска уважала. Это были и «выбивалы», и «казаки – разбойники», и «разрывные цепи», и «часики». Да мало ли что ещё? Сейчас и детей во дворе не увидишь. Все дома в компьютерах, телефонах, планшетах, да на всяких «развивайках». Развивают всех и во всём, безотносительно к тому, надо ли сей талант развивать в обречённом на гениальность отпрыске или лучше не трогать, поскольку таланта попросту нет. А, как показывает жизнь, развитие во всём подряд ничего с возрастом не приносит.

А ещё летом в их двор довольно часто привозили кино. Об этом сообщалось заранее в объявлении на листке бумаги, прикреплённом кнопкой к стенке беседки, за которой и водились те самые синекрылки. Были написаны день, число и название фильма. Кино привозил Толик, который жил вдвоём с мамой в соседнем дворе, хотя и был уже взрослым дядькой. Где он работал, никто не знал, а показ фильмов во дворах, видимо, был его общественной нагрузкой. Толик был светло-рыжий, с взлохмаченной причёской в виде торчащих во все стороны прямых волос, голубыми глазами, так и ничего себе, но какой–то странный. На нём всегда неизменно красовалась клетчатая синяя рубаха. Завидев Толика во дворе или около гастронома, где покупались петушки на палочке или кисловатые листики (ну это была редкость) за пять копеек, а также брикетики утрамбованного кофе с молоком за двадцать, все бросались к нему с вопросом: «Когда кино привезёшь, Толик?» На что он деловито отвечал: «Всё по плану». Но никаких дат, как правило, не называл, скорее всего, не знал. Да, брикетики, собственно, не использовались по их прямому назначению, ну, то есть не растворялись в кипятке, в общем кофе такой не пили. Они просто сгрызались прямо по дороге во двор. Вот это была вкуснотища! А жёлтая плотная фольга или просто «золотце» и узенькая полоска с изображённой чашечкой дымящегося кофе впоследствии использовались для «секретиков», которые, найдя битые стёкла, они делали под деревьями и кустами сирени во дворе.

Приезжая во двор на велосипеде, Толик натягивал на верёвки белый экран сзади небольшой дощатой сцены, устанавливал свою аппаратуру заранее и вместе со всеми ждал, когда стемнеет. Перед сценой несколькими рядами стояли длинные лавки, аккуратно выкрашиваемые в ежегодный апрельский субботник, в том числе, и её Дедом. Но их, конечно же, было недостаточно для всех желающих. Поэтому занимать места нужно было очень даже как рано. Мальчишки могли пристроиться на заборе, огораживающем палисадник около дома, что находился рядом со сценой и относился к другому двору либо сидеть рядом на корточках, а многие бабуси выносили из дома табуретки. Девчонки, которые были постарше и уже учились в школе, почему–то в Ларискином дворе таких было большинство, предлагали, как правило, рассаживаться по классам, в смысле «А», «Б» и так далее. Поскольку Лариска причислить себя ни к какому не могла, её сажали в «А», что собственно говоря, потом и совпало. Все нетерпеливо ёрзали на лавках, поглядывая на небо в ожидании темноты и, перебирая в карманах горсти сосучек – «Барбариса» или «Дюшеса» в блёклых фантиках. Конфет, как правило, набирали достаточно, чтобы угостить всю лавку. Движуха до сеанса была постоянной, так как кому–то срочно требовалось в туалет, кому–то за кофтой, кому–то ещё успеть что–то доделать, кого–то срочно зазывали ужинать. При этом громко объявлялось пристроившейся рядом соседке: «Посторожи место, я сейчас!» Но как только смеркалось, а сзади начинала трещать скрипучая аппаратура Толика, все разом умолкали, как по команде монотонно шуршали конфетными фантиками и пялились на экран, обсуждая действие шёпотом. Такие показы проходили во всех дворах, ну точнее не во всех, а в тех, где была сцена. А уж в этот двор можно было прийти из соседних домов. Получалось, что кино могли посмотреть два – три дома. И всё было даром! И гулять в дни сеансов можно было допоздна! После фильма Лариску с лавки выволакивала Басё, как правило, подходившая к концу просмотра. Заодно забирали и Деда, который частенько резался в домино, как он говорил, «забивал козла» за столиком, что был прямо напротив их подъезда, а с наступлением темноты просто травил байки с соседями, дымя «Беломорканалом». Инициатором игры всегда являлся Дед. Он выносил треснувшую чёрного цвета пластмассовую коробку с домино и зазывал за стол таких же, как и он, пенсионеров и всех желающих. В общем, Дед всегда находился в центре событий.

В детстве всё было здорово. Во всяком случае, весело, а это – основное! А самое главное было то, что Лариска искренне считала, что всегда будут Дед и Басё, мама и папа, что ничего плохого случиться не может, ну не может и всё тут. В общем «Пусть всегда будет солнце! Пусть всегда буду я!» Ну все остальные тоже пусть будут, нам не жалко. Наверное, в детстве все так считают.

Вода, вытекающая из облупленного, имевшего довольно странный цвет, расшатанного практически до полного отрыва крана, продолжала наполнять ванную, давно оставшуюся без эмали, до краёв…

II

– Зайди к начальнику! – бросил на ходу выруливающий из его же кабинета отдежуривший и отчитавшийся Витька, который был слишком уж бледным, прям с синевой. Видимо дежурство, как поняла Лариска, ему досталось не из лёгких, хотя и в обычные дни беспредельным румянцем он, в общем–то, не отличался. Витька направлялся к выходу и, как было видно по его лицу, разговаривать с ней не собирался, возможно, устал или спешил домой. Всё–таки двое детей. А может жена уже ушла в больницу на дежурство?

– Не, ну только вошла, сделать плохого ничего не успела, ещё полчаса до девяти, – парировала в ответ Лариска, скорее самой себе и также, не здороваясь с Витькой, пожала плечами, не обращая на его равнодушие к ней никакого внимания, хотя потрепаться и перетереть они любили. Не заходя к себе в кабинет, располагавшийся почти в самом конце коридора, она процокала металлическими набойками каблуков по выложенному плиткой полу, как и велели, к начальнику. Рост её не смущал, и каблуки она уважала. Тем более туфли на ней были приятного дымчато-розового цвета лодочкой и, как она считала сама, очень модные, а ещё и в тон к импортному трикотажному платью размыто– малинового цвета с белыми, жёлтыми и бирюзовыми завитками. Тут во всю мощь выпирал папаша, в смысле её отец, любивший нарядиться при любых обстоятельствах на следующий день после приобретения обновки. Природа, как ей и полагалось, не отдохнула, как и на чувстве юмора, которое Лариска называла врождённым. Она решила, что сейчас получит новый материал или дело. Прямо персонально! Какая честь! Прямо не терпит отлагательств! Не дожидаясь утренней проповеди, то есть совещания! Прямо бросайся в «дежурку» и тащи кого–то в кабинет. Это, разумеется, Лариска утрировала, так как таскать она никого не таскала. Сами все ходили, ну если из «дежурки». Впрочем, откуда–либо ещё не таскала тоже. На это есть, как говорится, настоящие мужчины, а именно опера или участковые. Вот только жалко, что не все они были настоящими. Искусственные, как правило, также водились. Но с этим ничего сделать было нельзя – что имеем, с тем и работаем. Она уже по всем падежам благодарила Витьку за отличное дежурство, а рой мыслей в полном беспорядке мгновенно пронёсся в её практически свежей голове.

Но это были не материал и не дело…

– Ну что, завтра собирайся в командировку, раскрыли твой умопомрачительный грабёж, – не здороваясь, сказал тот самый начальник, а попросту Митрофаныч (Алексей Митрофанович, но кто бы называл).

– Как раскрыли? Кто? – начала было Лариска, отметив тем не менее про себя, что сегодня с ней все предпочитают не здороваться, думая, обижаться на это или обойдутся. О чём идёт речь она поняла сразу, несмотря на то, что прошёл уже год после того самого грабежа, да и в производстве дел было, как обычно, достаточно. – А командировка-то при чём?

– Проводникова, ну, ты ещё спроси зачем. В соседней области раскрыли, работают люди, – спокойно продолжил Митрофаныч, не отрывая глаз от надежуренных Витькой материалов.

– Да, чуть не забыл, с тобой поедет кто–то из Управления. Ну ладно, всё вечером на совещании. Иди, ты, кажется, в СИЗО собиралась, – продолжил он.

– Ну, это как обычно, кто же пропустит минуту славы, – протянула Лариска. – А в СИЗО мне после обеда, адвокат не может. А того, кто из Управления, во всё посвящать? Ему–то зачем? – как обычно декламировала она на эмоциях, притоптывая от непонятного волнения на месте.

Диалог явно затягивался.

– Да кто ж тобой руководить–то будет? Там всё–таки погоны, – только и смог усмехнуться, вынужденно подняв на неё глаза, Митрофаныч.

Выглядела она со своей речью, видимо, достаточно придурковато, ну, по крайней мере, в его глазах.

– Я Вас умоляю! – Лариска демонстративно подняла руки вверх, отпихнув за спину, болтавшуюся на левом плече сумку, и, не забыв по привычке скривить рот. Руководитель –то дел уголовных, я так понимаю, в глаза не видел, а заодно и преступников, на то и руками водит, да кресло давит, понятное дело чем. Ну есть, конечно, другие, повернув голову к Митрофанычу, сидевшему, как обычно, без эмоций, с мало чего выражающим лицом, протараторила Лариска, вовремя решив, что он–то всё–таки тоже руководитель, хоть и не того полёта, чай не в «Управе». Ну, я так думаю, они же не сопровождают уголовные дела. А погоны мы и свои имеем, – в окончании небольшой для себя речи, в которой, разумеется, не запнулась, произнесла старший лейтенант Проводникова, гордо при этом приосанившись и, откинув назад вьющиеся, прикрывающие лопатки волосы.

– Поговори, время у тебя до завтра есть, а потом, я тебя прошу, Проводникова, нет, я тебе приказываю, не вступай в дискуссии, как обычно, – при этом Мирофаныч даже поднял на неё почему-то уже уставшие глаза и сделал очень уж просящий вид, прямо, как у тяжелобольного или вечно просящего у магазина. – Скажут, что я тебя плохо воспитываю. Да! Дело–то перечитай, освежи, так сказать. Там банда, много эпизодов по всей стране, трупы…Ну много чего. В общем, иди уже. Я и сам ничего не знаю толком.

Лариска моментально заткнулась, что обычно в её планы не входило, так как диалоги она продолжала до самой кульминации, то есть до нужного ей конца. Но сейчас она просто захлопнула рот, как жаба в мультике «Дюймовочка» и предпочла бесшумно выскользнуть из кабинета. Если бы было можно, она попросту выползла в коридор, не касаясь пола, новыми гремящими металлическими набойками, слушая как в тумане другую информацию, преподносимую ей в спину Митрофанычем, и поплелась к себе.

Ну, дело она помнила практически наизусть, всё–таки не каждый день такое дерзкое ограбление. «Висун» был набит «от и до», но пролистать всё–таки нужно. Другая область всё же, плевать ей на руководство из своего Управления. Его–то, как раз, Лариска, мягко говоря, не чтила. А за что? Нужно не упустить ничего, как учили. А учило ведь не руководство Управления, а простые следователи, о которых она будет вспоминать всегда и после увольнения, когда будет работать в несколько иной профессии. Ведь если бы не они, кто знает, что бы из неё получилось? Старания мало, раньше многие старались, как могли. А нужно ещё чутьё, манера общения, а с каждым человеком эта манера разная. Ну и опять же, банда! Их грабёж казался каким–то несерьёзным преступлением и просто тускнел перед этим ёмким, хотя и коротким словом. С бандой она столкнулась впервые. Это потом, спустя много лет, такие слова не пугали Лариску. Потом уже было всё равно: банда, организованная группа или просто один эпизод, даже без сговора. Всё ведь зависело от наличия доказательств, ну от поведения обвиняемых, впрочем, тоже. Разговаривать и договариваться её, разумеется, научили. Специально, конечно, научить этому невозможно, ведь нельзя научить петь человека без голоса – ну не дано, и всё тут. Правда потом по телевизору рекламировали, что и это возможно тоже, если каким–то образом брать дыхание и выполнять прочую ерунду. Да, всё равно, Лариска в шикарно исполненные музыкальные партии безголосыми певцами не верила. Откуда взяться Паваротти или кому ещё, если нет слуха и голоса? Но ведь она видела, как допрашивают настоящие профессионалы, училась и, вроде получалось, как выяснилось потом. Но это потом… А сейчас слово банда заставляло задуматься, ох как задуматься. Что же там случилось? Если бы знала она тогда, что их грабёж оказался грабежом только по чистой случайности, а у одного из преступников под спецовкой находился обрез охотничьего ружья, и было это чуть ли не первое преступление, ну, из раскрытых, разумеется. А общее количество этих самых преступлений впечатляло. Ведь расследование в таких объёмах она в то время даже не представляла в своём исполнении, хотя в чьём-то ещё тоже. А сколько оказалось трупов по всей стране….

Лариска, переполненная одновременно всеми мыслями и раздумьями сразу, не заметила, что стала рассуждать вслух.

– Ты уже совсем сдвинулась, а ведь день ещё не начался, – прокричал ей в ухо Валерка – опер по малолеткам, который шёл навстречу по коридору и тормознул, увидев её расплывчатый взгляд, да услышав какие–то обрывки фраз.

Его она звала Валерон – на французский манер. Правда он об этом даже не подозревал.

Лариска брела в кабинет, копаясь в бездонной сумке, именно такие она всегда любила, в поисках ключей, теряя и без того не безупречную осанку. Приходилось на ходу менять планы на сегодняшний день, а заодно и на завтрашний, в общем, на жизнь, прикидывать, что необходимо отменить, кому позвонить, что перенести, что возможно, что невозможно, а главное решить для себя вопрос – что делать–то? В конце коридора с этим вечным вопросом восстал и замаячил дух хрестоматийного Чернышевского.

Она никак не прореагировала на Валерку, с которым сцепиться считала своим долгом, просто потому, что тот любил волынить, да вечно опаздывать, мастерски при этом отбрёхиваясь, чего Лариска не позволяла ни при каких обстоятельствах себе, а соответственно, и другим. Да и Валерон всё–таки тоже отдежурил в опергруппе, так что может выдвигаться до дому. Ему уж командировка на завтра точно не грозила, хотя в своё время по её грабежу отрабатывали всех, кого могли, да и практически все, даже Валерка. Был он маленький, худенький и вертлявый, с торчащими во все стороны соломенными волосами, длинным острым носом, готовый сунуть его куда не надо, как Буратино в очаг на холсте, прямо специально созданный для работы с малолетками, хотя и был на год старше Лариски. Он просто сливался с их деятельной и такой же брехучей массой. С малолетками Лариска работала очень много, несмотря на то, что дела эти должны были поручаться исключительно старшим следователям, к которым она не относилась. Но малолетки – настолько специфическая категория, что работать с ними соглашались, да, собственно и могли, далеко не все. Как говорил Витька: «Прям взял бы и размазал по стене, не знаю, что ты с ними церемонишься, да и как ты их вообще выдерживаешь!» При этом Лариска всегда представляла стену коридора райотдела, на серую поверхность которой ровным слоем от пола до потолка по идее какого–то великого дизайнера – архитектора – ремонтника простыми исполнителями в образе тёти Зины и тёти Клавы, а, возможно, дяди Пети и дяди Коли, ровной шубой были нанесены мелкие крошки, которые являлись крупицами то ли острых камней, то ли тупых стёкол. Но дерануть по ним кожу было как нечего делать. Сколько раз, летя по коридору, выражаясь языком Деда, «как сёрн гончая», чтобы не упасть, Лариска автоматически, следуя своей отработанной спортивной реакции – лучшей из всех видов спорта, цеплялась за стену, царапая при этом ладонь или локоть. На языке Деда данное выражение очевидно обозначало «всё равно, как», ну и так далее. Дед просто запихивал часть алфавита в рот и выдавал, что получится, но дома все к этому привыкли и, как говорится, всегда в таких случаях называли вещи своими именами.

– Странная ты сегодня какая–то, – констатировал Валерон и, пожав плечами, мышью прошмыгнул в свой кабинет. Выяснять он ничего не стал, мало ли что по чём, а, возможно, не хотел. А ему надо?

Всё-таки хорошо, что не знаешь, что будет с нами через много или не совсем много лет. Это ведь как посмотреть. Не знаешь, что застрелят в собственном дворе, прямо около подъезда, одного из лучших, по её мнению, оперов – Серёгу, только – только ушедшего на пенсию, который успеет позвонить домой и сказать, что его убили, после чего вызвать опергруппу из Управления. Говорили, что не поделили деньги, а там – кто знает? Лариска не знала. Неожиданно от больного сердца умрёт такой спокойный участковый Михаил Борисович, всегда говоривший ровным, не повышающимся ни при каких обстоятельствах, голосом, с пышными пшеничными усами, поздравлявший её по телефону за несколько дней до смерти с наступающим Новым годом, который для него так и не наступил. А Валерка попадёт под поезд, останется без ног, то есть абсолютно, а за одно, вследствие такого вот поворота судьбы, и без семьи. Нет, семья, конечно, будет, но в параллельном с ним мире. Да и не сам попадёт… И будет жить крученый и счастливый в то давнее время Валерон с отцом, а потом в интернате. Возможно, всё определено заранее? Всё возможно, но возможно ли всё изменить или хотя бы что-то?

Войдя в кабинет, Лариска традиционным отработанным жестом швырнула на стол сумку, автоматически включила блестящий электрический чайник, приобретённый в соседнем с райотделом магазине «Хозтовары», который призывно сверкал на тумбочке, и на автопилоте открыла скрипучую дверцу сейфа. В этом же магазине она с завидной периодичностью покупала электрогрелки для замерзающего от возраста Деда, которые у него почему-то часто сгорали, прожигая то матрас, то одеяло. Дед мёрз, несмотря на бесконечные пары толстенных носков, связанных Лариской из всех имевшихся в её запасе цветов пряжи и постоянно растирал свои ледяные и летом, и зимой ступни. Дед, в отличие от Митрофаныча, гордился её погонами и считал за честь пройти с ней рядом, поднимая вверх свою палочку, особенно, когда на ней была форма. При этом он брал её под руку, ну, чтобы показать всем, что они вместе, и всё у них хорошо и даже гораздо лучше, чем кто–либо может себе представить. Дед постоянно заверял её, что пойдёт очень быстро и отставать не будет, ну ни при каком раскладе, так как Лариска по традиции начинала ныть, что ей вот совсем как некогда, но всё–таки смирялась с необходимым ему променадом. Да ведь он и не отставал! Но форму Лариска надевала исключительно на дежурства, встретиться на улице они могли в этом случае крайне редко, обычно, если она задерживалась после суток, а Дед её караулил, «ненароком» прохаживаясь по проспекту. Но в целом, Деду катастрофически не везло. Конечно, он мог гордиться ею и дальше, не шагая рядом с её невеликими в то время погонами, а тогда, когда она тащила огромные дела и, просто провальные, на первый взгляд, но его уже давно не было. Ничего он не узнал, даже не застал её в капитанах, совсем немного не успел…Мнение Деда было одним из главных. Но ведь она его не подвела! Главное – это то, что именно её Дед, вне всякого сомнения, одобрил бы и её поведение, и какие бы то ни было, успехи. Дед был историей страны, участником двух войн, видел лично столько известных людей. Конечно, он никогда не услышал всей критики, звучавшей откуда только можно, в адрес прожитых страной лет. Не узнал, что всё было, оказывается, не так, а самое главное, конечно же, неправильно. А где гарантия, что потом-то всё стало правильно? Пройдёт время и….получите. Самое главное – Дед был честным, неподкупным, всегда готовым прийти на помощь и старался справедливо разобраться в любом вопросе. Человеческие качества они во все времена одни. Они либо есть, либо их нет. Все соседи помнили его как доброго, простецкого и бесхитростного человека, одновременно со стальным стержнем внутри. Их маленькая ещё в те времена соседка Нинка, периодически заглядывая Деду в глаза, спрашивала: «Дед Филь, а ты Ленина видел?» На это Дед, пожимал плечами и, как обычно, честно, в какой-то задумчивости, словно извиняясь, отвечал: «Нет, Ленина не видел». Всё это как–то напоминало Чеховского генерала, который генералом, увы, не был. Только в отличие от Чеховского рассказа, Нинка Деда любила. Почему он не пошёл учиться дальше? Ведь попросту не было у него никакого образования. Так, четыре класса, а потом три класса вечерней школы с помощью Басё, которая приехала в город из другой деревни, и была ни много – ни мало, учителем начальных классов, окончив техникум. А в те времена этого было, ой, как достаточно. Она пересказывала Деду краткое содержание известных произведений Толстого и Чехова, Тургенева и Пушкина, а ещё и поправляла его высказывания, так как речь Деда была далека от грамотной. Но с его–то образованием… Хуже, когда козыряют двумя купленными высшими, не имея, как говорила Лариска, среднего. Дед был руководителем, ну, то есть начальником, причём в разные периоды своей жизни, разного уровня и, со слов многих, которых она слышала в своём детстве и позже, ему это было, как говорится, дано. Вот Лариска стала боевой лошадкой, но руководителем быть не хотела никогда, да, наверное, не смогла бы. Не смогла бы по многим причинам. Высшим её пилотажем стало руководство различными следственными бригадами, когда дело в одиночку по объёму расследовать было невозможно. Вот тогда сколачивали тракторные бригады. Так именовала их Лариска. Вот тут она командовала с шашкой наголо, несясь по полям своих сражений, сама не завидуя, так называемым подчинённым, если что–то будет не по её принципам, указаниям, требованиям и так далее.

И вот если так посмотреть, получалось, что наплевать на должности и звёзды. В этом ли счастье и – это ли так уж важно? После увольнения она ведь так и говорила всем, кто с недоверием спрашивал, не обидно ли ей было не получить квартиру, более высокое звание, да и много чего ещё, уходя на пенсию при таком-то стаже работы, причём качественной. Отвечая на эти бестолковые, как ей казалось, вопросы, Лариска всегда вспоминала Василия Ивановича, который работал в отделе, а именно в розыске, внештатным сотрудником. Кто–то привёл его из оперов. Сам бывший опер, давно уже на пенсии, Василий Иванович выполнял разные поручения, в том числе и Ларискины. Она всегда чувствовала хороших людей и всегда с ними дружила. Лично для неё он часто забирал в Бюро заключения судмедэкспертов, так как жил в доме напротив. Там его хорошо знали, он предъявлял какое–то своё удостоверение, расписывался в журнале, и заключение с доставкой в кабинет было обеспечено. Бюро находилось не так уж и далеко от райотдела, но на всё нужно было время, а времени всегда катастрофически не хватало. Для оперов Василий Иванович отбирал объяснения. Да как! Много кому нужно было у него поучиться. Лариска всегда на повышенных тонах эмоционально ставила его в пример участковым и операм, разнося в пух и прах их «трактаты». Объяснения были написаны красивым округлым почерком, без ошибок, но самое главное, в них были ответы на все интересующие на данном этапе вопросы. Когда–то Лариска спросила, почему Василий Иванович ушёл на пенсию всего лишь капитаном при таких способностях, на что получила единственно возможный, по его мнению, ответ: «Ты что, Лариса, это ж такое высокое звание! А сейчас посмотрю на них (имелись в виду опера), как они работают, как с людьми разговаривают…» Говорил он всё это с нескрываемой грустью, хотя на Ларискин вопрос не обиделся, ведь спросила она, искренне не понимая, почему всё так несправедливо. А в жизни бывает справедливо? Зачастую – нет.

Спустя многие годы, Лариска всегда, что–то доказывая, «особо одарённым» или тем, кто едет в бронепоезде или танке, поясняла, что борется за мир во всём мире, отлично понимая, что всего доказать не сможет никогда, но пробовать всё равно нужно. Как потом говорила Ольга: «Ну что, спасаешь мир?» «Спасаю», – уныло или весело, в зависимости от обстоятельств и настроения, отвечала Лариска. А ведь в то далёкое время, несмотря на бесспорно справедливые замечания Василия Ивановича, многие и работали, и с людьми разговаривали, так сказать, в пределах нормы. Да, в то время звание майор считалось очень высоким. Это потом направо и налево стали разбрасывать шайбы – кому надо, кому не надо, кому строго – настрого запрещено, противопоказано. Вот бы увидел весь этот беспредел Василий Иванович.

Где Вы, Василий Иванович? Конечно, это был риторический вопрос. В те далёкие времена ему было, наверное, под семьдесят. Он был сухоньким седым старичком, с уже поблекшими, вероятно когда-то ярко-голубыми глазами, всегда опрятно одетый – в костюме, всегда с галстуком и готовый оказать любую посильную помощь. Безотказный. Говорил Василий Иванович твёрдым, негромким голосом и его всегда хотелось слушать. Дисциплина у него была что надо!

Где вы все, такие, как Василий Иванович, где вы, такие, как Дед? Сейчас такими быть немодно…Сейчас совсем другие ценности, а жизнь зачастую выглядит как в «Королевстве кривых зеркал».

Всё-таки до обеда нужно пролистать тот самый грабёж, а потом – в СИЗО, этого уже не отменишь. Она отпила первые глотки чая, когда вошла её соседка по кабинету Чередникова Наташа, которая жила в остановке от отдела и поэтому всегда приходила позже неё. Запихивая в рот рассыпающееся в руках печенье, хватая на лету крошки, Лариска невнятно промямлила про раскрытый грабёж, а заодно и про банду.

– Ни фига себе! – только и смогла произнести Натали, как пелось в песне, знакомой впоследствии всем и каждому, приземляясь за стол напротив неё, автоматически хватая с подоконника свою чашку, пока вода в чайнике не остыла.

– Говорят там эпизодов… В общем завтра в командировку, да ещё и с кем–то из «верхнего» руководства. Благо ехать недалеко – часа два на машине, как я поняла со слов Митрофаныча, а может и меньше, – продолжила Лариска, погружаясь в чтение сто раз читанного – перечитанного дела. Тем не менее, она не забыла скорчить достойную рожу при упоминании о руководстве, закатив глаза с осыпающейся на щёки «Ленинградской» тушью.

Преступление и правда, как в детективе, думала Лариска, мысленно складывая все картинки и сведения по протоколам допросов и других следственных действий. Таким образом, она потом собирала с Машкой картинки из ставших популярными в Машкином детстве, пазлов. Допрашивала и передопрашивала она всех исключительно сама, не доверяя никому. Если только показания ничего не значили для дела, разрешала, а точнее поручала, это сделать кому-нибудь из участковых или оперативников. Так будет всегда и по её личным большим, да и вообще всем, делам. Вот и пригодилось, а то набьют по принципу «лишь бы было». Чтобы она теперь делала? Позориться перед другой областью ей никак не хотелось, несмотря на невысокое звание и совсем небольшой, четырёхлетний, а на момент совершения преступления, трёхлетний, опыт работы. Лариска довольно ухмыльнулась, вспоминая своего первого учителя – Клавдию Ивановну, которая ещё на практике, в другом райотделе, всегда говорила: «Только сама!» А может и не говорила она этого? Зато личный пример был просто неповторим. Тогда ещё студенткой, Лариска думала, что работать столько часов в день невозможно. Оказалось, что возможно и больше, да ещё как больше, да ещё без обеда и ужина, только на одном кофе. В общем, лишь бы рассказывали, а ты успевала писать, а позже, с приходом напирающего прогресса, печатать на клавиатуре компьютера. Во времена её практики, конечно же, никаких компьютеров не было, только пишущие машинки и то – для особо важных документов. Клавдия Ивановна была худой, с абсолютно прямой спиной, так как в молодости танцевала в каком–то народном ансамбле, с вечной сигаретой во рту, горящими глазами, в больших очках, от чего глаза казались ещё более выразительными, кудрявыми волосами – химией, вероятно. Казалось, что она всегда готова схватить любой материал и расследовать, расследовать, расследовать, параллельно подтягивая всех участковых, оперов, эксперта. Как–то делалось это одномоментно. Лариска так хорошо запомнила это умение, что оно прочно вошло в её личную практику. Главный – это следователь, остальные помогают, должны помогать. А какой у них выбор? За Клавдией Ивановной была закреплена линия квартирных краж, по которым Лариска все годы писала курсовые, а затем и диплом. Периодически Клавдия Ивановна звонила в школу, где учился её младший сын, интересовалась его оценками, удовлетворённо хмыкала и говорила, что на родительское собрание прийти никак не сможет – работает, но всё у неё под контролем. Именно она приучила Лариску, получив материал, читать его «от и до», не пропуская ничего от слова «абсолютно», после чего писать план расследования дела. Как пригодилась эта привычка в вычитке материалов до капли, до самого дна, вплоть до мыслей, сквозивших свозь написанные строки, как пригодился совет уметь слушать, а, главное, слышать людей, выслушивая информацию, которая на первый-то взгляд и ценности никакой не представляла.

Потом, много лет спустя, уже в Управлении, стало требованием писать планы по делам, и Лариска искренне не понимала, что может быть по-другому. Она делала это с первого дня работы. Многие возмущались, объясняя, что записывают всех вызванных на допрос людей на перекидном календаре и не понимали, зачем нужен ещё какой–то там план. Лариска же не понимала при чём тут календарь, на котором можно нацарапать только пару фамилий, да и то зачастую первые буквы. А версии по «висунам», а набор документов, которые она писала, несмотря на то, что её можно было поднять ночью и поинтересоваться перечнем документов по личности, к примеру, малолеток? Без запинки, как молитву, но ведь писала всё равно, сбой в голове всегда допустим, от этого никто не застрахован. А ведь те, кто возмущался, не имели даже приближенной к Ларискиной, памяти. К Клавдии Ивановне Лариска проходила не три положенных месяца преддипломной практики, а скорее все шесть. И это дало свои результаты. Она часто думала, что было бы, если её прикрепили на практике к кому–нибудь другому.

Правильно говорят, что ничего не бывает зря, а жизнь сводит и разводит одной ей известных людей. Ведь именно Клавдия Ивановна оказалась родной тётей Людки, её Людки, с которой они, как и с Ольгой, дружили на одной волне, Людки, с которой она всякий раз, особенно посещая разные выставки, могла потратить последние деньги на какую–то хрень в виде серебряного колечка или «Ордена Посла» на шею на шнурке. На выставках обычно было много всякой дряни, от которой разбегались глаза и, которую непременно надо было иметь, как говорится, «не знамо зачем». При этом Людка неизменно подначивала и заливала, что если не Лариска, то купит она. Лариска, как правило, сдавалась без боя, складывая невидимое оружие, ну и, разумеется, покупала, причём зачастую занимая деньги у самой же вдохновительницы на приобретение. Людка не отставала и параллельно приобретала аналогичное сокровище. Ольга в таких мероприятиях участия не принимала и наслаждалась их вознёй и перепалкой на демонстративно повышенных нередко тонах со стороны, со смехом смотря, как они хватают со столов всякие штучки, раздумывая, на чём остановить очередной выбор. Потом, обретя счастье, с чувством исполненного долга и, чтобы миновать окончательное разорение, взявшись за руки и, прихватив Ольгу, они гордо покидали выставку, словно в сумках лежали украшения (а может что ещё), по меньшей мере, исторического значения, не говоря уж о цене. После этого, как водится, покупали в ближайшем киоске мороженое для охлаждения пыла и счастливые брели по улице, утопая в собственной болтовне. Случайно ли это всё? В такие случайности не верилось, да и не хотелось верить.

Грабёж действительно был слишком наглым и не похожим на все остальные, во всяком случае, которые расследовала она, да собственно и другие следователи в райотделе. По всему получалось, что работали чужие, в смысле не местные, но такие, которые знали всё. То есть знали о том, что в доме есть, что взять, что в утренние часы там может быть только молодая женщина, практически ровесница Лариски, что по тем временам было не так-то и много. Все трое преступников были с открытыми лицами, без каких–либо масок, на одном только были солнцезащитные очки, да и то это, видимо, было данью моде, а может быть, глаза слезились на солнце, как думала Лариска. Всё и оказалось, почти так, как она и считала, почти… В дом зашли точно по наводке. В этом–то уж точно сомнений не было. А денег было бы значительно больше, если бы за неделю до преступления Истомины не купили престижный в то время автомобиль «Волга», который гордо красовался во дворе частного дома, посверкивая блестящими бежевыми дверцами да новейшими бамперами, в которых отражались посаженные во дворе яркие оранжевые настурции и разноцветные астры. Видимо, этой новостью с преступниками никто не поделился. Но остального тоже было ох, как достаточно, по меркам того времени.

Марина, услышав звонок, запахнула новый импортный нейлоновый халат с россыпью ярких, по всей видимости, заморских цветов, после чего вышла из дома, быстрым шагом направившись к металлической калитке, ведущей во двор. Она решила, что Илья, уходя на работу, как обычно что–то забыл, так как спешил, потому что должен был завести Алису в детский сад. Но это оказался не он. Хотя ничего особенного. Через калитку вежливый голос продекламировал, одновременно пожелав доброго утра, что пришли из «Горгаза» проверить работу АГВ.

– Проходите, конечно. У нас всё в порядке, – открывая в недоумении калитку, ответила Марина, так как по её воспоминаниям проверка вроде была недавно, хотя, такие вещи она помнила обычно не очень. За ней дружной процессией потянулись трое мужчин, двое из которых были в синих спецовках с соответствующей надписью, а третий, по всей видимости, начальник просто в рубашке, светлых брюках и солнцезащитных очках.

Но, как показала потом жизнь, начальником был совсем не он. Об этом узнает Лариска только спустя год. А в то время, так же, как и Марина, она прикидывала, что он и есть тот самый руководитель и организатор всего того, что случилось в тихое солнечное утро в тихом частном доме, прямо так скажем, достаточно обеспеченном. Но ведь своим трудом.

Марина, едва успела переступить невысокий порог кухни, как почувствовала удар в спину между лопаток и, споткнувшись о половик у входа, упала, больно ударившись о пол щекой, автоматически, не к месту происходящего, отметив, что халат сзади приподнялся, и выглядит это, скорее всего, неприлично. Да было не до приличия, а её шикарный халат, как и её вид, никого из визитёров совершенно не интересовал. Импортная механическая заколка, которые в то время только входили в моду, некстати расстегнулась и со звоном свалилась рядом со щекой, а Маринины тёмные длинные волосы разметались по всей спине, а заодно и по полу. Тем временем, а точнее, не теряя этого времени, ей обмотали сзади руки верёвкой, сильно дёрнув назад, убедительно потребовав, не кричать, а спокойно объяснить, где лежат деньги, мех, украшения и прочие ценности. Говорил один человек, как она решила, тот, что был не в спецовке, а в очках, хотя видеть этого не могла. Впрочем, это оказался не он, но ведь она лежала лицом вниз. Марина к робкому десятку не относилась никогда и, проигнорировав указания не кричать или попросту заткнуться, выдала всё, что думает по поводу предъявленных требований. Она просто орала, а не то что бы кричала и уж, конечно ни о чём не просила, а напротив, выдвигала свои требования, заключающиеся в освобождении её законного помещения. Вполне возможно, что всё это произошло по инерции, от испуга, ведь никто из соседей её услышать не мог. Во–первых, дома стояли не впритирку, а во–вторых, многие уже ушли на работу. Марине на работу в музыкальную школу к своим одарённым детишкам нужно было во второй половине дня. Впоследствии, узнав подробности биографий своих гостей, спустя год, а затем ещё через год во время суда, она периодически впадала в ступор, пересказывая Лариске то, что услышала в судебном заседании, и глаза её заволакивала мокрая пелена. О том, что у одного из так называемых работников «Горгаза», под спецовкой находится обрез охотничьего ружья, она не подозревала, да и откуда? Обрез ведь так и не достали.

В процессе расследования, разумеется, не знала об этом и Лариска вместе со всеми помощниками, которых, кстати сказать, было достаточно. Сколько раз Лариска позже, через год, задавала себе вопрос; «Почему?» и тут же говорила: «Слава Богу, да всем богам, что не достали». Прославились они тогда, ну то есть отдел, на весь город. А дело почему–то отдали ей. Не то, что в Управление не забрали, как это сделали ли бы спустя много лет, но и не поручили кому–либо из опытных следователей райотдела, сначала, скорее всего, посчитав за рядовой «висун», а потом, вероятно, видя сумасшедшее её рвение в расследовании, решили не забирать. Типа пусть разбирается, вроде ответственно подходит, а там уж «будем посмотреть».

Простить, что ногой пнули Чарли – старого верного пуделя, Марина не могла. Тот пятился и жалобно скулил, вопрошающе осматриваясь вокруг подслеповатыми карими глазами, не понимая, чем заслужил такое нечеловеческое и не собачье обращение и, кто эти мужики, которые себе такое позволяют на его-то территории. В итоге Марина докричалась до того, что ей просто заткнули рот куском разорванного кухонного полотенца, после чего поставили на ноги. Её просто сильно дёрнул за руку один из мужчин в спецовке – коренастый с нахмуренным взглядом из–под кустистых бровей. Марина каким–то странным образом оказалась стоящей на полу босыми ногами с отлетевшими в сторону домашними эффектными шлёпанцами и тупо смотрела впереди себя, дёргая головой и отбрасывая с лица упавшие волосы, не понимая, что делать дальше. А думать ей и не требовалось. Мужик достаточно тихо, но тоном, который, судя по всему, никогда не терпел никаких возражений, велел провести их по дому и показать, где лежат мех, деньги и другие ценности. Она вдруг поняла, что подчиниться необходимо, её окатило ледяной волной ужаса от голоса, каким было произнесено это простое негромкое требование. К тому же она поняла, что гости не простые. Они упомянули мех. Соответственно, им известно, кто она, чем занимается, чем занимается мать, а вдруг что–то уже случилось с Ильёй и Алисой! Осмотр и, соответственно, сбор всего ценного, произошёл довольно быстро, несмотря на то, что дом был двухэтажный. На втором–то и шили шапки, а соответственно, там находился мех, ну и сами уже сшитые шапки. В сумки и мешки полетели: импортный красный магнитофон «Шарп» – такие тогда были в моде, да, собственно, вообще были у тех, кто смог «достать»; золотые украшения Марины из шкатулки, вот их было довольно много: кольца, серьги, цепочки, подвески; шкурки меха, в основном, норки и песца, а также бесчисленные хвосты от всех шкурок, которые недавно привезла её мать со своей подругой, как и они, занимающейся пошивом шапок, из Прибалтики; новые импортные сапоги; новое модное велюровое пальто светло-коричневого, даже какого-то горчичного цвета, около двадцати штук уже сшитых норковых шапок, потом уже точно выяснилось, что их было девятнадцать; даже четыре «болванки», так называемые формы, на которые при шитье и натягиваются шапки, с выжженными номерами объёма головы, то есть размера. Все работали слажено, а потому быстро, хотя Марине казалось, что всё это никогда не закончится и продолжается целую вечность. «Только бы не убили! Хотя, если убивать, убили бы сразу. Но вдруг нужно, чтобы она всё показала, чтобы ничего не осталось незамеченным, не проплыло мимо, а потом…», – эти мысли путались в голове, и Марина автоматически указывала, где и что лежит, вытягивая вперёд подбородок и, кивая головой. Да, собственно всё было на виду. Доставать пришлось только деньги, как и у всех, сложенные в шкафу в разных стопках и по разным полкам – ящикам под бельём. Сколько прошло времени, стало возможным сказать, только посмотрев на часы и, сверив со временем ухода Ильи с дочкой. Получалось что минут двадцать, от силы полчаса – не больше.

Когда незваные гости ушли, Марина, с трудом осознав, что жива, собралась с силами и достаточно быстро смогла освободиться от спутывавших её руки верёвок, цепляясь за углы кухонной мебели. Потом она вытащила изо рта полотенце, потёрла щёку, схватила и прижала к себе Чарли, после чего немедленно позвонила в милицию.

На происшествие поехала опергруппа, следователем которой был дежуривший в тот день Валентин Петрович Колесов, отработавший уже много лет. Опергруппа приехала быстро. Начало дежурных суток, адрес недалеко от отдела, а все полны энергии и энтузиазма. Вот мы сейчас! Вот мы их всех! Но, тем не менее, никаких стоящих следов на месте происшествия обнаружено не было. Вот и раскрывай, как хочешь. Это же не в кино – вычислить преступника, не выходя из кабинета. Оставались допросы.

Похищенных денег по меркам Марины было не так уж и много – немногим более десяти тысяч рублей, а если конкретнее, то двенадцать с небольшим. Лариска же, слушая объяснения потерпевшей, не очень хорошо в то время понимала, сколько это, если держать в руках, тупо сравнивая «небогатую» сумму со своей зарплатой либо ценой на пачку сливочного масла. Просто так уж повелось. А уж общий ущерб – гораздо больше тридцати тысяч был для неё запредельным. И это в конце восьмидесятых…Но сей факт её не смущал и никакого вида, что сумма произвела на неё неизгладимое впечатление, она на допросе не подавала. Просто механически записывала – десять тысяч – так десять, тридцать – так тридцать. И что такого? Это же цифры, как в примерах по алгебре, короче школьный курс, в общем «и не такое видали». В выборе своей профессии, несмотря на всё такую же несравнимую с потерями многих граждан зарплату, она не сомневалась никогда, даже спустя много лет, когда деньги были уже далеко не теми, а с многими нулями и внушительными цифрами впереди тех самых нулей, так же, как и вещи с автомобилями и сделанными на заказ у кого-нибудь ювелира, эксклюзивными украшениями. Как правило, тех потерпевших было даже не жалко, просто отрабатывала, прокручивая единственную мысль – «от людей пришло, к людям и ушло». Но преступление оно и есть преступление. Расследовать-то надо. Расследовала потом и такие.

На допросе Марина рассказала, кто и как выглядел, ну только то, что успела и смогла запомнить, да и то не очень чётко, ведь обычно не обращаешь внимания на работников разных служб. Пришли и пришли. Делайте, что положено, а меня это не касается. Тем более, слишком мало прошло времени до того, как её уложили вниз лицом. Расстояние от входной калитки до дома было всё же небольшим, да и шла она, никого не рассматривая. По дому её водили, толкая впереди себя, где уж тут кого разглядишь, ведь не будешь оборачиваться, просить повернуться в профиль или застыть анфас. Поэтому фотороботы, сделанные экспертом Управления, были, прямо сказать, ненадёжными, а под выданные изображения можно было подвести, кого душа пожелает. Марина также подробно описала, что пропало и сколько стоит, а Лариска старательно записала все цвета камешков ювелирных украшений, их названия и, как выглядели завитки из благородного, разумеется, золотого, металла. Кроме того, Марина по просьбе Лариски приложила к протоколу рисунки перстней, серёжек и подвесок, изобразила плетение цепочек. С остальным было проще. На магнитофон был паспорт, на пальто и сапоги – чеки. Вопросов о стоимости не возникало. Вещи были новые, с этикетками. Описание пальто и сапог в протоколе было сделано по всем правилам, тем более Лариска описывать вещи со всеми их швейными деталями любила и умела, мысленно благодаря свою швейную машинку и одновременно гордясь дипломом портнихи лёгкого женского платья, полученным ещё в школе. Оставалось ещё, конечно, ожидание чуда – вдруг кто–то кому–то что–то «стукнет». Хотя никто ничего так и не «стукнул» ни за стакан, ни за что другое, ни просто так – из любви к справедливости, порядку и просто, презирая беспредел. Оперская агентура оказалась в глубоком пролёте, а точнее – на дне колодца, а все опера только пожимали плечами, недоумённо кривились, сбившись с ног, пытая кого только можно не только по всему району, но и по городу, перезваниваясь с соседними отделами.

Кто бы тогда мог подумать, что именно они, то есть группа, которая работала с Лариской, ближе всех подошла к банде? Ведь смогли бы предотвратить столько убийств…

Но, к сожалению, не всё зависит от нас, а сослагательное наклонение в таких случаях неуместно. Да оно, практически нигде и неуместно. Были отработаны «на причастность» и судимые, и знакомые Истоминых, и их соседи по частному сектору, в общем, кого только не было. Вроде сделано-то было всё. Только Сурков не давал ей покоя, а если точнее, то его мамаша. «Мутные они какие–то, что–то здесь не то», – думала тогда Лариска. Но это «к делу не пришьёшь». Пришила только протоколы их допросов да сопутствующие документы. Она даже скандалила по этому поводу с Митрофанычем. Но он ответил, что раз не доказали, что виновны, значит – не виновны, настоятельно велев ей замолчать со своими глобальными мыслями, заняться другими делами, разгрузить тем самым сейф, да «набить «висуны». Оно, конечно так, не доказали. Митрофаныч, конечно, был прав, и она спорила просто по инерции, просто казалось, что права, казалось и всё тут. Но вот обыск у Сурковых не провели, начальство не посчитало нужным, пояснив, что «не на чем проводить». В те времена Лариска такие решения сама не принимала, настоять, как было должно, не могла. Уже спустя совсем немного времени, она бы сама попёрлась к прокурору, разъяснила, убедила и, наконец, выклянчила санкцию. Тогда санкции раздавал прокурор, торжественно шлёпая печать на постановлении. А может и не дал бы он ничего этот обыск? Мамашу даже в КПЗ, ну в смысле, если по–новому, в изолятор временного содержания, на трое суток помещали – результат нулевой. Мамаша была кремень. Трое суток, а в те времена именно столько и было, не помогли. Беседовать с Лариской она особенно не пожелала, поджав и без того не пухлые губки, разукрашенные ядрёной помадой цвета пасхального яйца в праздник и, выразительно изогнув, прямо, как у клоуна с арены, густо нарисованные чёрные бровки, сказала просто, что ей сказать нечего, так как ничего она по интересующим милицию вопросам не знает, а в обозначенный день ездила в деревню к сестре. При этом маменька метала гневным взглядом направо и налево и трясла накрученными, видимо, поутру на бигуди, крашенными чёрными волосами. Жаль кабинетик обширным пространством не отличался, в связи с чем разгуляться было негде в этом королевстве. Короче, вела она себя словно боярыня Морозова, с известной картины художника, с фамилией, так похожей на её собственную, глядя на Лариску испепеляющими и ненавидящими всех и вся глазками. Только сидела маменька не в дровяных санях с соломой, без цепей и не следовала к месту своей казни. Смысл картины, разумеется другой, зато взгляд… Да ведь и маленький Ларискин кабинет с облезлыми, оторванными во многих местах зелёными обоями в бледный цветочек, не «Третьяковка». Одним словом, восхититься, как люд на картине, боярыней Сурковой Лариске не хотелось. Деревенская сестра факт присутствия её в гостях впоследствии охотно подтвердила (кто бы сомневался), теребя на допросе подол расцвеченного на все лады кримпленового платья, сносу не имевшего, крутившись при этом, как уж на сковороде, то краснея, то бледнея, то теряя голос, то обретая его, переходя на взвизгивание, попросив в конце своей сумбурной речи, стакан воды. До городской сестры ей было далековато. Но опять же, всё тот же Митрофаныч сказал, что это не доказательство. Женщина первый раз в милиции, вот и нервничает. Лариска, как обычно, вступила в пререкания, заявив, что она–то ходит в милицию каждый день и до сих пор жива, за что выслушала мало чего хорошего. А семья Марины была знакома с Сурковыми, если точнее, с маменькой, ведь именно с ней мама Марины – Нина Ивановна и ездила в Прибалтику за мехом. Безвинная отсидка в КПЗ с баландой Суркову не то, чтобы не сломили, не видоизменили даже. Она вышла ещё более окрылённая в своей правоте и безнаказанности этих беспредельщиков, в смысле «ментов», соответственно, Ларискином, разумеется, тоже, так как в это не курортное место без пальм и синего моря с лёгким ветерком она отправилась за Ларискиной подписью. Как говорится, что могли – сделали, но осадочек остался.

Вместе с Сурковой Лариска вызывала и её сына, так сказать, для общей кучи, одновременно понимая, что сама Суркова может, конечно, «навести», да что там, – даже организовать, а если там нужно предоставить реальную помощь? Сурков был плотненький, среднего роста, с коротко подстриженными русыми волосами, широко распахнутыми глазами бледно–голубого цвета, от чего они казались какими-то бесцветными, даже белыми. Короче внешность его на фоне маменьки была рядовой и неприметной. Выглядел он рохлей, отвечал на вопросы спокойно, но осторожно, тихим голосом, вздыхая, казалось думая про себя: «А что скажет маменька?» Лариска на него не наезжала, почему–то сразу сделав для себя вывод, что без этой самой маменьки он вряд ли на что-нибудь может решиться, а уж тем более, сделать. Ну, судимый, ну, трёхлетний срок. Но отбыл полностью. Правда, за грабёж, небось, по пьяни и по дури. Сам-то приговор она и не видела сначала, не было такой необходимости. Ох, как же она была права. Да разве возможно это было узнать в тот момент… Но, видимо, вот это и называлось тем самым чутьём, которое впоследствии так много раз её не подвело.

Расследуя дело, Лариска пришла к выводу, что официально богатыми людьми у них на тот момент были, так называемые, «меховики», то есть те, кто шил, а затем продавал меховые изделия, шапки в основном, конечно же, ну, разумеется, не считая учёных-гениев, творческой интеллигенции – артистов, художников, композиторов, да и то столичных, в основном. Шили и продавали, конечно, не только шапки, а всякие – разные свадебные шляпки, вязаные кофточки, платья, детские вещи и прочее. Но вот меховые шапки «шли» лучше всего. Тогда они были в моде, хотя у Лариски их никогда не было. Зимой она надевала либо связанную ею же шапчонку, либо цветастый Павлово-Посадский платок. Платки она бесконечно любила всю жизнь.

Заниматься пошивом шапок можно было в свободное от работы время, если ты, конечно, не пенсионер. В выходные, то есть в свободное от работы время, их успешно продавали на рынках. Два года назад был принят Закон об индивидуальной трудовой деятельности, который легализовал предпринимательскую деятельность, в том числе в сфере кустарно-ремесленных промыслов.

Как потом выяснилось, за два – три года обогатились многие.

– Проводникова, к начальнику, – радостно ухмыльнулся Мишаня, а точнее Михал Михалыч, просочившийся из соседнего кабинета сквозь узкую щель в двери, заглянув испить утреннего чайку, неся впереди себя на вытянутой руке свою бездонную чашку.

Ему разрешалось, так как его тёща жила через дорогу от райотдела, и в обед он часто приносил от неё совсем неплохие пирожки, не такие, как у Басё, но всё же. Тем более Мишане, как и Лариске, всегда требовалась компания для травли баек на публике, а Витька, с которым они трудились в одном кабинете, сменился с суток, так что выступать было не перед кем.

– Ну, началось, – важно констатировала Чередникова и выразительно посмотрела на Лариску, звучно, как любила, отхлёбывая из чашки.

– Угу, обучать будут. Постараюсь соглашаться, в смысле не хамить. Хотя Митрофаныч, вроде бы сказал, что подробности вечером. Что ещё нужно? Работать просто не дают. А, впрочем, меня все к нему сегодня приглашают, – картинно произнесла Лариска, пожав плечами и, сморщив нос.

– А в чём дело? Уже успела обложить кого-то с порога? Прямо у «дежурки» или на улице? – обращаясь к Лариске, радостно поинтересовался Мишка, прищурив сквозь стёкла очков глаза, шевеля усами и одновременно наливая кипяток в свою легендарную чашку.

Ну, собственно, для Мишани было не жалко и заварки с сахаром, не то, чтобы кипятку.

– Грабёж её раскрыли в соседней области, завтра в командировку. Допрашивать поедет, ну и всё остальное, если потребуется, – терпеливо объясняла Наташа. – Там эпизодов – жесть, мрак и ужас ужасный. Прокуратура расследует. Банда. Убийства. Чередникова сыпала краткой информацией, которой её снабдила Лариска, заводясь сама, понимая всю ответственность момента и одновременно почему-то свою к нему причастность.

Про грабёж знали все. Мишаня, разумеется, тоже, хотя его кроме дорожно – транспортных преступлений мало что интересовало. Это была его специализация.

– Ладно, сходим, – вдруг неестественно бодро ответила Лариска, тихонько допивая последний глоток и отодвигая чашку, а заодно и дело. – Соглашусь со всем, сделаю по-своему.

– Ну, вторник ничего не изменил, – внимательно и демонстративно посмотрев поверх очков, и загнув верхнюю губу, а заодно и, сведя брови к переносице так, как умел только он, осуждающе вклинился Михал Михалыч, при этом нахально запихивая в рот последнее печенье «курабье», одиноко лежавшее на сиротливом сером и безликом блюдце.

– Скажу больше, среда и четверг, не изменят тоже, – послав ему воздушный поцелуй, и, скривившись в грустноватой ухмылке в ответ, парировала Лариска.

Она любила, чтобы последнее слово оставалось всё-таки за ней. После этого Лариска плавно прикрыла дверь под хихиканье Натали, перекрутившись одновременно на каблуке, так как их кабинет располагался как раз напротив приёмной начальника милиции. Чаи в рабочее время не очень приветствовались, хотя официально никто их не запрещал. А рабочее время уже тикало…

– Лорка, далеко это ты? – поинтересовался Быков или просто Василич, который, практически, как и все, начинал рабочий день с чая либо с сигареты, и как раз шёл по коридору с наполненным водой графином. Василич не курил, соответственно – чай.

Он предпочитал сливать воду в кружку и кипятить кипятильником. А что? Он же в кабинете сидел один. Зачем ему больше? Быков пребывал с утра в каком–то лирическом настроении и хихикал, направляясь к своему приоткрытому кабинету.

– К начальнику, пап. Грядут серьёзные времена, а, может быть и перемены, – насупившись, невесело ответила Лариска, следуя в попутном с Василичем направлении, недоумевая, что кто–то ещё веселится во время её всемирной скорби не понятно в связи с чем, ведь ничего плохого она ещё не наворочала, впрочем, хорошего тоже.

Василича она звала просто папа, все к этому давно привыкли. Он называл её Лоркой, как Дед. Возможно, в этом Лариска почувствовала что–то родное и семейное. Свой отец у неё к этому времени умер. Именно Быков был её вторым и, как показала жизнь, главным учителем, после Клавдии Ивановны, с тяжёлым и не всем понятным, а для многих, просто невыносимым, характером. Один рассказ его о застеклении собственной лоджии на двенадцатом этаже без страховки – верёвки производил леденящее внутренности впечатление, особенно, когда Лариска спросила: «А что же Ваша жена сказала?» Ответ был потрясающий: «А её выгнал, чтобы не мешала и не лезла, куда не надо». Причём произносилось это невозмутимым голосом, недоумевающим, в чём собственно вопрос. Но Лариска с Быковым, что называется, спелась, потому что объяснял он всё по делу, как ей нравилось, и больше, в случае повторения аналогичной ситуации, об этом ей спрашивать уже не приходилось. Ну а странности может иметь каждый, в конце – концов, ей с ним лоджии не стеклить. Она даже иногда позволяла себе прикрикнуть на Быкова, не всерьёз, конечно, говоря, к примеру: «Пап, замолчал бы ты. Что ты–то в этом понимаешь?» Он не обижался. С Василичем они вместе в перерыв ходили в столовую, если вообще удавалось, а иногда в новый, только что отстроенный современный трёхэтажный торговый центр с эскалатором, чтобы выбрать ей ткань на пошив какой-нибудь одёжки, где папа одобрял её выбор или нет, говоря при этом, что теперь тебе, Лорка, новую рубаху шить. Причём ткань могла предназначаться и для юбки, и для платья, и для костюма. Папа упорно всё именовал рубахой. Они часто брали с собой Лёху или Лёлика. Его называли так практически все, несмотря на то, что он был намного старше, чем Лариска. В те времена был популярным польский мультфильм про Болика и Лёлика. Лёха, в свою очередь, тоже называл Василича папой, а, соответственно, доводился ей братом. Ведь какое–то развлечение должно быть при такой работе? Он постоянно юморил и всегда был на позитиве. Особенно ему удавался рассказ о неосмотрительно ранней женитьбе в тридцать семь лет с задумчивым лицом. «Да. Женился. До сих пор жалею, что рано».

Лёлик был среднего роста, крепко сбитый, всегда как-то вразвалочку и одновременно уверенно ступающий по земле, с коротко стриженными седыми волосами на какой-то крепкой с виду голове, что для Лариски было неудивительно, ведь Дед тоже рано поседел, тёмными–тёмными глазами и, казалось, навечно приклеенной к лицу улыбкой. Иногда они после обеда, если позволяло время, втроём шлялись возле отдела и ели мороженое. А однажды, купив какое–то новомодное банановое, изумительного бледно–зелёного цвета, откусив, дружно скривили с Лёликом рожи и, не сговариваясь, швырнули его в урну, приведя в изумление папу, который, разумеется, приобрёл классический белый пломбир, не поддержав их неосмотрительную авантюру.

Как же дружно они жили тогда. Жаль, что в то время об этом не думалось, просто считалось нормой. Жили себе да жили, работали да работали. Ну, это как здоровье. Если оно есть, то и думать о нём не нужно. Вот ведь как всё просто.

– Пап, зайду, расскажу, жуть, – прямо как Эллочка–людоедочка, произнесла Лариска, округлив зелёные, как болотная топь, глаза и тряхнула распадающимися локонами, которые, мягко говоря, не любила.

Вот прямые тяжёлые, ну и, конечно, густые волосы – это тема. Это красиво! Это – мечта. Но нет, тоже по наследству. Получите – распишитесь.

Она довольно скромно протиснулась в дверь кабинета Митрофаныча и, не дожидаясь приглашения, плюхнулась на стоящий перед его столом стул с разорванной коричневато-жёлтой клетчатой обивкой, из-под которой во все стороны торчал грязный ватин, одновременно печально разглядывая пыльные листья кустов сирени за окном, тянувшихся по всему палисаднику. Да, собственно, в те времена стулья у всех были одинаковые, как и столы. Офисной мебели, появившейся гораздо позже, ни у кого не водилось, Даже у руководства. Ну, если только в Управлении мебель была посолиднее. Но в тех кабинетах ей бывать не приходилось. Наморщив лоб, что заключалось в сведении бровей к носу, Лариска приготовилась выслушать напутствие. Тем не менее, такого не последовало.

– Слушай, Проводникова, (Митрофаныч любил назвать всех по фамилии, видимо, считал, что так торжественнее, убедительнее и страшнее для собеседника), ты уголовное дело с собой не бери. Знаю, что тебе и так всё известно, с памятью у тебя всё в норме, а то руководство не одобряет этого, учитывая, кто с тобой поедет, так что не подведи. При этом Митрофаныч ухмыльнулся, что означало, что не так–то уж всё и плохо.

– На машине с мужем потерпевшей поедете, – как-то буднично произнёс он.

– Да я и не собиралась, ну в смысле про дело. Оно огромное, что мне его расшивать что ли? Помню я все подробности, – скромно ответила Лариска, что было ей не совсем свойственно. Про себя она отметила, что хоть один нормальный человек, имея в виду Илью – мужа Марины, будет её сопровождать. Опять же поговорить есть с кем. Да, возможно, с ним и следственные действия придётся проводить, кто знает?

– Ну и отлично, – только и сказал Митрофаныч.

Лариска сидела, как приклеенная, ожидая, что фамилию или хотя бы имя с отчеством того самого руководства ей всё–таки назовут, но результата не последовало. Она, собственно, никого из руководства оперативного состава в «Управе» не знала. Так кое–кого из следователей или начальников следственного отдела, к которым приходилось заходить на подпись перед походом в областную прокуратуру. Подумала, что ведь можно спросить, узнать что-то, но почему–то нарываться не стала. Митрофаныч дал понять, что разговор окончен и даже красноречиво посмотрел на дверь, показывая, что ей пора на выход. Сам он пребывал не в самом радужном настроении, в отличие от папы, а в связи с чем, кто знал? Может, выслушал что–нибудь не совсем приятное от начальника РОВД, а может и ещё что?

Понимая, что первая половина дня безнадёжно ускользает, как белый мелкий песок на летнем пляже сквозь пальцы, Лариска, как и обещала, поплелась к Василичу, чей кабинет располагался через один от кабинета начальника, чтобы хоть от него выслушать что–то вразумительное и главное, получить воистину ценные указания. В командировку такого масштаба, она ехала впервые.

Но папу было не сразить ни чем. Он внимательно выслушал, что, да как предстоит. К тому же, он больше, чем кто–либо знал об этом грабеже, ведь советовалась Лариска исключительно с ним, как потом стали говорить, «достала». После этого Быков, то есть тот самый заместитель Митрофаныча, спокойно произнёс: «Ну, дело ты знаешь – это главное. А так – не бойся, не разговаривай на допросе свысока, но и не показывай, что такое у тебя впервые. Помни, что начальник – это ты и никто другой (явный намёк на сопровождающего). Всё будет нормально. Допрашивать ты уже неплохо научилась. Топай, занимайся, а то ко мне люди должны прийти». Папа даже скривился в недоумённой гримасе, обозначавшей в его голове, видимо «А что, собственно, происходит? В связи с чем паника-то?»

Валентин Васильевич был асом в экономических делах. Поэтому его маленький узкий кабинетик, напоминающий скорее, чулан папы Карло, каким–то непонятным образом вмещал в себя распухшие папки с приходными и расходными кассовыми ордерами, да и вообще всякие бухгалтерские документы, которые лежали не только в сейфе, но и в коробках на полу, и просто на стульях, и на шкафу с бланками. Но сегодня все эти папки не пугали Лариску, как обычно. Точнее, они её и раньше не то что бы пугали, но заставляли задуматься о том, что вот именно такие дела она расследовать пока не умеет. Она непроизвольно заёрзала на стуле и в это время поняла, что всё–таки боится.

– Пап, там банда, а я–то кто? – пискляво протянула Лариска, – меня ведь могут и всерьёз не воспринять и что тогда? Ничего не расскажут, да? А мне придётся кому-то помогать. Позорно как-то.

– Лорка, ты, возможно, будешь хорошим следователем, – серьёзно произнёс Валентин Васильевич, делая упор на слово возможно, а потом, улыбнувшись, глядя на Ларискину глупейшую физиономию, продолжил – ну ладно, возможно, лучшим, из тех, кого я видел. При этом папа подмигнул, хохотнул, показывая крупные пожелтевшие зубы, и потянулся за очками, лежавшими в потёртом пластиковом треснувшем сверху зелёном футляре. У Деда был такой же, только коричневого цвета. А, на счёт «всерьёз», то это будет зависеть только от тебя. Как себя поставишь, так и воспримут. Не бойся, Лорка! У тебя что, отморозков не было? Вроде разговаривать ты с ними умеешь, – не унимался Василич.

– Ну, я постараюсь, – протянула и выдохнула Лариска, припоминая хилый перечень своих «отмороженных». В то время она даже не понимала, насколько прав Быков. Это пришло значительно позже, и сама впоследствии этому же она учила молодых следователей, да и не только следователей, но и свидетелей, и потерпевших, а, если было нужно, то и обвиняемых.

– Вот, уже ничего, но психотерапию я с тобой вечером всё-таки проведу, а теперь, Лорка, не мешай, – продолжил Быков.

– Ладно, только дождитесь после тюрьмы, пойду приму пассивную дозу никотина, – картинно заламывая руки и, жеманно поведя плечом, сказала Лариска и вышла из кабинета уже спокойнее, с глупейшей улыбкой и сильно высохшими ладонями. Когда люди волнуются, руки у них обычно потеют, а у неё – наоборот. Всё опять не так и не как у всех. Может поэтому и улыбка была не к месту?

Валентин Васильевич в ответ только крякнул ей в спину и махнул рукой, будто бы собирался её шлёпнуть, после чего, прихлёбывая остывающий чай, распахнул свою экономику.

III

 Сашка проснулся в абсолютной темноте, несмотря на лето, хоть и стремительно ускользающее. «Значит совсем ещё ночь, лето всё же», – решил он. Костик мирно посапывал, причмокивая пухлыми губками в своей кроватке, и ещё не начал свой обычный день с крика от мокрых ползунков. Костик был крошечным бутузом, который недавно освоил передвижение на крепеньких ножках, с круглой головой, торчащими во все стороны тоненькими курчавыми чёрными волосиками (как у мамы) и широко расставленными (как у папы), с интересом смотрящими на такой необычный для него мир голубыми огромными глазами. Он был довольно спокойный, некапризный, забавный, как и все дети, а, главное – на всё имел право. Он, как говорила мать, – наследник. Невестку же, которую звали, как и сына, – Александра, мать недолюбливала, да что там – не любила. Ещё бы привёз неизвестно откуда, впрочем, известно – девочка с Севера. Как пелось потом в одной из песен, – «девочка ниоткуда». Сашка служил там в Армии. А было жене, когда он забрал её, только пятнадцать. Любовь! Но разве он о чём-то потом пожалел? Но вот жить-то приходилось с матерью. А мама Зина – хозяйка жизни, да и не только своей, а жизни всех окружавших её людей. Так вот уж получалось Она – главнокомандующий всего и всех. Она делает деньги, но своим трудом в последнее время как-то всё реже и реже, да что уж там, своим трудом уже и не делает. А зачем? В ход пошёл труд чужой.

Конец восьмидесятых годов ознаменовался в их, не совсем дружной, а если по правде – совсем недружной, если не враждебной семье, привозом самых различных вещей, какие только начинали появляться в Союзе, ну и, ясный перец, не у всех: видеомагнитофонов; гремучих чёрных пластмассовых кассет к ним; импортных дублёнок и сапог, да и всякой разной другой одежды и обуви по тем временам, «необычайной красоты», которую и достать-то можно было либо в каких-то магазинах «не для всех» либо купить у фарцовщиков; малюсеньких модных телевизоров, а самое главное – огромного количества меха, причём самого разного: чернобурки, песца, норки. Мех его сам по себе не сильно удивлял, но его количество, да и качество заставляло задуматься. Сколько раз он ездил за мехом с матерью в Прибалтику, Белоруссию, но тогда это было только для работы. Хотя, справедливости ради, совсем недавно мать опять ездила за мехом в Прибалтику, но без него, а со своей приятельницей Ниной. Он только встречал – провожал. Этот вроде бы предназначался для шитья. Во всяком случае, тогда мать сказала именно так. Но одно дело сказать, а другое сделать. Мнение её менялось, словно положение флюгера в ветреный день. Хотя возможно это касалось только разговоров с ним, а для других и мнение у неё было другое. Из меха они уже в течение двух лет, не разгибаясь, шили шапки: цельные – ушанки, «обманки», женские песцовые и из черно-бурой лисы круглые или в форме груши. Их товар шёл хорошо. Шить он умел, шил аккуратно, добротно, как говорится, на века. Да и мать тоже умела, всё–таки она его обучила, вовремя вникнув в тему и оформив на себя ИП. В те времена все эти модели были модными, носились с удовольствием теми, кто мог их себе позволить. Всё же, как ни крути, а дорого выходило.

Но вскоре всё как-то непонятным для него образом изменилось, хотя внешне ничего и не произошло, не было никакого события, которое могло повлиять на всю их дальнейшую ухабистую жизнь.

Частенько стали приезжать совершенно незнакомые люди. Они либо привозили вещи, либо наоборот забирали их. Привозимый мех складывался в полотняные мешки, трогать которые, категорически запрещалось. Вещи паковались в картонные коробки, стоявшие одна на другой. Разговаривали приезжие только с матерью и наедине. Обо всём не спросишь, как не спросишь и о том, откуда всё это добро, кто эти люди и почему их частный домишко теперь представлял собой настоящий склад, да ещё с каким размахом, как говорится, «в промышленных масштабах». Когда дома всё поместить стало невозможно, задействовали сарай, раньше приспособленный исключительно для пошива шапок. Оставалось только догадываться, что происходит. Хотя, что тут гадать, и так кое-что было ясно, если уж не всё. Зачем спрашивать. По своему характеру Сашка наоборот не хотел ничего знать, не хотел, чтобы это всё происходило в его, казалось бы, наладившейся после зоны жизни. Хотелось запустить голову поглубже в песок и, соответственно, быть не в курсе, быть страусом. Не видеть, не слышать, а значит и не знать. Вещи забирали, как правило, совершенно другие люди, так что «склад» в доме и сарае был. Конечно, не всегда, но довольно часто, пустовал редко. Можно сказать, что всё было постоянно в движении, и запомнить направления этого движения Сашка не пытался, опять же, спрятав голову, куда ему было положено, а точнее, куда хотелось. Но мать-то учёт вела, не посвящая его, конечно. Век бы не видеть этого круговорота, от которого становится тошно и не по себе. В голове постоянно так и крутится – «А чем всё это закончится?» Что она с этого всего имела? Имела, конечно, а так, зачем ей это всё?

Поспать бы ещё хоть немного, но покоя не давала одна мысль, которая с самого вечера острой зудящей занозой засела в голове, да так, что другим места не оставалось совсем. Заноза же проникала всё глубже и глубже, словно ввинчивалась в наболевшую кожу. Мать дала поручение. Ну, разумеется, не дала, а просто бросила на ходу путающейся под ногами челяди (Сашке, конечно же), что нужно зайти к Роману, так как есть дело. «Ничего хорошего не предвещает», – сразу определил для себя Сашка. Сначала он хотел даже поинтересоваться, что случилось, но, увидев выражение лица матери, язык прикусил, так и не решившись открыть рот, а отвернулся к Костику, автоматически подхватив уже растерзанного им медвежонка. Мать, одарив его на прощание пренебрежительным взглядом, вышла и прошествовала на свою половину дома, не сказав больше ни единого слова.

Ромка был практически его ровесником. Он жил на такой же, как и они, маленькой улочке, протянувшейся неподалеку от их дома, и доводился ему двоюродным братом, а именно племянником матери по умершему несколько лет назад её старшему брату. Ромка также был задействован в семейном бизнесе, работая при этом на заводе. Так что у Ромки всё было, как и положено быть. Мать племяннику доверяла больше, а вот Сашку считала «валенком», возможно из-за Александры, хотя, скорее всего, и раньше, то есть, получается – всегда. «Какая–то «сопля» в оборот взяла», – любила кричать она в запале на весь дом, двор и округу. Хотя, что уж тут скажешь – Ромка действительно не он – хваткий, просчитывающий всё на ходу и на несколько шагов вперёд, казалось ещё до того, как что-то произнесли. И опять же, в нужную минуту ускользающий сквозь пальцы. Раз – и нет его, словно вода вытекла, даже следа не осталось, потому что высохла мгновенно. А вместе с тем и бездельником его не назовёшь. Мать таких любила, да что уж там – уважала, относилась с почтением и всегда была готова лишний раз поставить Сашке на вид. Сама была того же поля ягода.

Да, на фоне Ромки Сашка выглядел простой тряпичной куклой, набитой старой почерневшей от времени ватой, скатавшейся в бесформенные шары, причём с совсем, как ему казалось самому, невзрачной внешностью. Да дело было вовсе не во внешности. Внешность, собственно, у Сашки была самая обычная, просто не бросающаяся в глаза, – типичная славянская. Волосы русые, глаза светло-голубые, рост средний (мог быть и повыше), телосложение среднее, скорее даже крепенькое, приземистое такое. Но и внешность Ромки ничем особенным не отличалась, хоть и похожи они не были. Тот, напротив, был с тёмными волосами, карими глазами и худосочной фигуркой, даром, что ростом повыше.

В общем, при всех этих обстоятельствах спросить что-то у матери было, как говорится, себе дороже. В голове сразу засело такое, от чего хотелось, чтобы разговора этого не было вообще, очень хотелось… Видимо, тюремные университеты даром не прошли, предчувствие определённо было, несмотря на принижение каких-либо его достоинств, и было оно нехорошим. Ну что делать, у Ромки, значит у Ромки. Ему не привыкать. От этого чёрного предчувствия избавиться с самого вечера так и не удалось. Скорее бы, что ли утро. Хотя вроде Ромка собирался на турбазу, ведь он же в отпуске? Нет, наверное, он путает дни, всё-таки дня два, а может и все три его не видел? «Да чем меньше видишь, тем лучше», – продолжал размышлять Сашка. Не очень-то у них всё складывалось, хотя и с самого детства вместе. Росли в одном частном секторе, дома совсем рядом; бегали по одним улицам – переулкам, играя в войну, загребая, как правило, босыми ногами песок и, обжигаясь крапивой; через одни соседские заборы лазили; одни яблоки в чужих садах рвали; да и в милицию их тоже таскали вместе. Но вот Ромка, в отличие от него, «не сидел». Да и он-то, собственно, «сел» по своей дури, хотя и после Армии, где дурь по общему правилу должны вышибать. А вот в его случае и не помогло. Помогла полнота налитого стакана, а о такой помощи, разумеется, не мечтаешь.

Время, как назло, текло тягуче – медленно, а в голове громко отбивали свой ход старые настенные часы, висевшие на противоположной стене, которых с кровати из-за темноты видно не было. Впрочем, так бывает всегда, когда чего-то ждёшь. Кто ж любит ждать или догонять? Но потихонечку стало светать, и свет плавно потёк в старенькие небольшие оконца с рассохшимися рамами. Сашка вздохнул, и нехотя стал подниматься, нащупывая потрёпанные жизнью клетчатые с дырками на месте правого большого пальца, комнатные тапки. Круглый будильник с облупившейся сбоку зелёной краской, стоявший на столе, показывал четыре часа, а утренний свет безнадёжно уходящего лета, набирая силу, уже появился в комнате. Все спали. Александра повернулась на левый бок, разбросав по подушке полураспустившуюся длинную, достающую чуть ли не до попы, иссиня-чёрную косу и сбросив с себя наполовину тёплое одеяло, которое аккуратно приземлилось на Сашку. Длинные густые ресницы её слегка вздрагивали, а сама она безмятежно улыбалась, досматривая, вероятно, какой-то хороший сон про Костика. Стараясь никого не разбудить, аккуратно прикрыв Александру скомканным ею и расправленным им одеялом, он вышел во двор.

Потоптавшись на крыльце, Сашка спустился на нижнюю ступеньку, достал из кармана домашних треников пачку сигарет и закурил, не переставая размышлять. Было тошно, хотя ведь ничего-то пока ещё не произошло. То-то и оно, что ключевое слово «пока». Он отшвырнул окурок, поёжился от раннего, всё ещё ночного холодка, переобулся в стоявшие рядом с крыльцом старые калоши и обречённо поплёлся в огород, чтобы хоть чем-то себя занять и не думать или хотя бы думать поменьше. Невидящим взглядом посмотрев на свисавшие с веток бурые помидоры, поправив аккуратно подвязанные кусты, пройдясь по периметру огорода, он вернулся на крыльцо и вновь закурил. «Что я психую раньше времени», – злился Сашка сам на себя, но почему-то знал, что не зря, совсем не зря, всё тем же затуманенным взглядом осматривая выметенный вчера двор и одиноко валявшийся около крыльца брошенный им же окурок. Время всё текло и текло, а солнце, как положено, стремилось ввысь, чтобы обогреть всех последними летними лучами. Стараясь не разбудить Костика с Александрой, Сашка вернулся в дом, надел уличные спортишки, вытянувшуюся от бесконечных стирок полинявшую футболку, а заодно, прихватил часы. Выждав ещё какое-то время, в начале восьмого, он выдвинулся к Ромке, переобувшись в уличные старые резиновые шлёпанцы. Благо идти было совсем недалеко – через две улочки.

Ромка на его стук распахнул дверь только через несколько минут. Он был заспанный, всклокоченный, с нечёсаными и какими-то грязными отросшими волосами, свисавшими сосульками. На ходу Ромка напяливал не слишком свежую майку, первоначально, вероятно, имевшую кипенно–белый цвет и подтягивал свешивающиеся с его худосочной фигуры семейный трусы в серые и чёрные ромбики.

– Не, ну ты пораньше припереться не мог? Что случилось? – с укором, зевая, спросил он, разлепливая спутавшиеся длинные ресницы – свою гордость, которая его почему-то совершенно не украшала.

А вот бывает и такое. Вроде бы странно, а бывает.

– Да не спится что–то. Мать велела к тебе сходить, вроде бы что–то там нужно, она не объясняла – смущаясь, протянул Сашка, хлопая своими реденькими белёсыми ресницами, – а то потом закручусь по дому, вдруг забуду.

– Ну, надо же, нашёл из–за чего не спать, – заржал Ромка, окончательно просыпаясь со вчерашнего «бодуна», одновременно выпивая значительное количество воды прямо из стоявшего на столе чайника.

Его семья действительно уже отдыхала на турбазе от того самого завода, где он слесарил, и он собирался к ним ехать, но вот только на следующий день. Поэтому своим шумным голосом и раскатистым смехом, разбудить никого не боялся. У Ромки на заводе был какой–то там не догулянный в какое-то своё время отпуск, который он и собирался использовать, как и полагается, с семьёй.

Из рассказа Романа Сашке стало известно, что сегодня вечером приедут какие–то знакомые то ли матери, то лично Ромки, чего он так и не понял из бестолкового повествования, и их нужно завтра просто куда-то отвезти. В общем, забрать, отвезти, а потом проводить. «Делов-то», – подытожил Ромка. А сделал бы Роман, разумеется, всё сам, не прибегая к Сашкиной помощи, просто уезжает он, уж так оно сложилось, надо ему – вот и всё тут.

– Ну, в общем, работёнка не пыльная, – подвёл итог Ромка, – а тебе ещё и заплатят. Понимаешь, Римма будет волноваться, да и Олежке обещал, что обязательно буду, и мы все вместе пойдём на речку рыбу ловить, а так я сам бы смотался. Да тут недалеко совсем.

«А что уж тут в городе далеко совсем, а тем более на машине?» – подумал Сашка, но промолчал.

По тому, как частил Ромка в своей пламенной речи, обрисовывая несложную «работёнку», как-то сразу становилось понятно, что сам он предпочитает остаться в стороне и, если что, то и знать-то он ничего об этой «работёнке» не будет, то есть абсолютно. Роман редко откровенничал с Сашкой, но в этот день почему–то, а может быть потому, что не выспался, и его попросту «выдернули» из постели тёпленького, сказал, что ехать всего – ничего. Довезти, подождать, а потом снова вернуться и довезти до машины приезжих. «Они на машине», – доверительно сообщил Ромка. «Ясное дело, что не на автобусе», – на автомате провернул Сашка. То есть разработанный план (правда непонятно кем) прочно сидел в голове Ромки. «Меня же можно и вслепую использовать, – грустно подумал Сашка, – знают, что отказать не смогу, просто деваться мне некуда».

Да, действительно выходило, что ничего такого, несмотря на все предчувствия, особенно, если не вникать в суть происходящего с этими неизвестными Сашке приезжими, пока Ромка не назвал адрес, ну, разумеется, не сам адрес, а его окрестности. В этот момент Сашка понял, куда и к кому ему предстоит ехать и, конечно же, прикинул, зачем, сопоставив с ожидаемым сюжетом вещички из их сарая, тянувшие всё больше и больше, на сокровища Али-Бабы, ну и, возможно, нескольких разбойников, хотя в определённые периоды их численность вполне могла бы приближаться к сорока. Какая уж тут сложность сложить два и два. Для этого грамоты по математике не требуются, достаточно и его среднестатистического «трояка». «Вот и приехали. Всё более или менее понятно. Менее, конечно, откуда, да и для чего мне знать более», – подумал Сашка, но Ромке по поводу адреса ничего не сказал. Связываться с ним всё одно, что с матерью. Впрочем, Ромка, ничуть не смущаясь, продолжая зевать, натянул старые, заляпанные в нескольких местах совершенно непонятно чем, брюки, в которых шастал по дому – огороду и сказал, что люди приедут сегодня вечером – примерно в девять, ну и чтобы он, то есть Сашка, подошёл к нему переговорить с ними лично, познакомиться, короче. В то, что он не понимал, куда, к кому и зачем нужно ехать, не верилось. Разумеется, понимал, поэтому и самоустранился.

Вот такая-то установка. Не добившись больше никакой информации, а собственно, не очень-то он её и добивался со своим страусиным привычным подходом, Сашка промямлил, что ему вроде бы срочно куда–то надо смотаться, вышел. Он медленно шёл к своей улочке в своём частном секторе, где знал нахождение каждого камня, каждого деревца, каждого куста, ощущая, как по телу разливается холод. На улице вовсю уже светило солнце, и день обещал быть, как и все предыдущие, жарким. Середина августа, всё вроде по погоде, как и должно быть. Спокойное утверждение Романа, что за этот «подвоз» ещё и заплатят и, судя по Ромкиному выражению лица, очень хорошо, вообще выбивало из колеи. Был, разумеется, вопрос, сидевший занозой – «Почему его нужно было посылать к Ромке, а не сказать самой». Был и ответ. Мать всегда и везде, кроме дележа денег, оставалась ни при чём, ну, вот, то есть абсолютно.

Весь день прошёл невпопад. Не получалось ничего, всё валилось из рук. Как говорится: «У меня есть мысль, и я её думаю». В тот день мыслей больше не было. Сашка ни в склад, ни в лад отвечал на вопросы Александры, вскинувшей на него словно вычерченные несмываемой краской брови, внимательно смотревшей в его глаза и, как всегда понимавшей, что что-то случалось; почти не играл с Костиком, который пытался переступать пухленькими ножками по двору, вцепившись за руку кого–нибудь из взрослых, делая свои первые шажки, падал, отрываясь от державшей его руки, но никогда не плакал, сопел, поднимался и упорно продолжал свой нелёгкий путь. На глаза матери Сашка старался не попадаться, к счастью входы в дом у них были разные, да и мать, собственно, куда–то запропастилась, как водится, не докладывая, и ни на какой контакт не выходила.

К девяти часам Сашка, ничего не говоря Александре, как на плаху, пошёл к Роману. Около его дома он увидел сверкающую белоснежную «Волжанку», и по этому признаку понял, что гости уже прибыли. Номера были неместные, хотя и из соседней области. Он поднимался на крыльцо дома, преодолевая всего лишь три, хоть и высокие, скрипучие расшатанные ступеньки, мечтая оказаться дома с Костиком и Александрой, но его желания, как и всегда, отошли на второй план. В общении с матерью он к этому давно привык. Просто его мнение никого не интересовало, считалось, что нет у него никакого мнения, и всё тут, да и откуда ему взяться-то? Каждая следующая ступенька давалась с большим трудом, чем предыдущая. Так, наверное, чувствуют себя старики или травмированные люди, мелькнуло у него в голове, а ведь ему и тридцати не было. Сашка старался не думать о предстоящем разговоре, но получалось плохо. Решил, что лучше помалкивать. Этому он научился и на зоне, и в своей семейке, да и раньше, в общем-то, разговорчивым особо не был. Судимость была погашена, казалось, что давно это было, хотя это, как посмотреть. Местный участковый Николай Алексеевич, а попросту дядя Коля, который жил через несколько домов от них, относился к нему хорошо. Ведь Сашка остепенился, пить бросил, женился, а теперь вот и сын родился, работал, правда, только на дому, а не как положено по тому самому закону, но ведь устроится, как только сможет, обязательно устроится. Да и загремел он в колонию всего один раз, по своей же глупости, кого винить-то – так грабёж и то по чистой случайности, а не кража. Романтики захотелось. Вот теперь ни о какой романтике не могло быть и речи. Перед глазами неуверенно топал Костик, и настороженно смотрела его красотка Александра. Тем не менее, перспектива вернуться обратно, явно была, и она его не радовала, то есть абсолютно.

Роман был уже хорошо выпивши, когда он, не стучась, вошёл в дом, толкнув рассохшуюся крашенную – перекрашенную коричневой краской дверь. Видимо, гости приехали раньше, чем обещали. За столом, кроме Ромки, сидели трое незнакомых ему мужчин, самых обыкновенных на вид и разного возраста, хоть и разница была не столь уж велика. А кто говорил, что они будут необыкновенные? Известных артистов или инопланетян ему никто не обещал. Мужики, как мужики. На столе, как обычно, в таких случаях, стояла початая бутылка водки, да, видать, не первая, если судить по состоянию Ромки. Не один же он пил. Кроме водки, красовалась и незатейливая закуска: варёная картошка, порезанная кружочками «докторская» колбаса (уже что–то), огурцы, помидоры с огорода Аристовых (Ромкиного, в смысле), хлеб, ну и какие-то консервы. Сашка, поздоровавшись, сел за стол. Кто-то из гостей ему ответил, а кто–то просто кивнул с набитым ртом. Но о деле стал говорить лишь один, кто на вид был старше, да и как-то солиднее, остальных. Он представился Сашей, хотя Сашка потом долго сомневался в подлинности этого имени. Как звали других, осталось не прояснённым. «А, собственно, мне это надо», – вяло подумал Сашка и, разумеется, интересовать не стал. И так понятно, кто тут главный. Просто это почему-то было понятно сразу, даже если бы этот Саша сидел молча.

Саша был коренастый, среднего роста мужик с русыми вьющимися волосами, довольно отросшими, во все стороны торчащими жёсткими бровями и, как показалось Сашке, видящими человека насквозь, глазами. Взгляд был тяжёлым, словно свинцовая туча, от чего сразу же становилось не по себе, а вроде бы и глаза светлые, хотя не такие уж и светлые, серые какие-то. Недаром говорят, что можно убить одним взглядом и говорить ничего не надо. Вот это был как раз тот самый случай.

Сашка назвал своё имя, усмехаясь, подчеркнул, что они тёзки. Ему-то что скрывать. Ни Петькой же называться.

Александр объяснил, что завтра в полвосьмого нужно будет подъехать за ними на трассу за город, объяснив куда именно. Рядом с деревней Куриновка находилась дача двоюродной сестры Романа, в связи с чем он волей – неволей насторожился. Сашке казалось, что он слушает, находясь при этом в воде, от чего слышно плоховато, но звуки всё же откуда-то доносятся – из другого мира, где всё спокойно, где всегда светит солнце, а его бездна затягивает всё глубже и глубже, закручивает в винт и не отпускает. «Бездна или пропасть? А это одно и то же или нет? А может, омут? Кажется, это называется синонимами, а какое это имеет значение?» – зачем-то думал Сашка. Затем Александр принялся объяснять, куда конкретно их нужно будет отвезти, обозначив место как «район площади Ленина», поинтересовавшись также, на какой машине он приедет, сказал, что они должны встретиться на автобусной остановке, что на трассе, от которой дорога ведёт в ту самую Куриновку. Сашка, как в тумане, ответил, что приедет на красной «пятёрке», подумав про себя, неужели они, ну то есть приезжие, съездили на это самое, необходимое им место конечного назначения – «в район площади Ленина», но ничего, разумеется, не спросил. «Ну и отлично, договорились», – услышал он в ответ. Никакой диалог с ним приезжий Саша продолжать не собирался, а остальные, видимо, переговоры вести уполномочены не были, ели молча, да запивали «Столичной». А так говорить типа о погоде, природе и урожае не к чему, не для этого же они приехали. Стакан водки ему, само собой, налили, но он вежливо отказался, сославшись на то, что ему ещё ребёнка укладывать, что отчасти было правдой. Костик почему-то любил, когда спать его укладывал именно отец. Не нужны ему были никакие колыбельные Александры, а знала она их предостаточно, тем более голос у неё был хороший, словно горный переливчатый ручей. Но именно тихий, казалось бы, не окрашенный интонациями, голос отца убаюкивал сам по себе, и Костик, накружившийся за день, мгновенно засыпал. «Ну, тогда, договорились», – сказал Александр, давая понять, что разговор окончен, а он соответственно, свободен. Остальные приезжие так ничего и не сказали. Может, завтра хоть имена назовут? «А мне это надо?» – в очередной раз подумал Сашка, поднимаясь из-за стола.

– Я провожу, – ломанным от водки языком сказал Ромка, неуверенно поднимаясь с шаткой табуретки, пошатываясь ей в такт.

– К Оксане, что ли отправишь? – спросил Сашка, как только они вышли во двор.

– Ну а куда же? У меня всех не уложишь, да и самому уехать нужно пораньше, – шёпотом ответил Роман. – А Оксана сейчас на даче как раз. Ничего, она привыкла к разным визитам. При этом Ромка, как мог, подмигнул. Да всё нормально, «делов–то», – прошипел он, ещё больше прикручивая звук.

Да, «делов-то» никаких, если учесть, что у тебя все в доме поместятся, что ехать на турбазу тебе не ко времени, а поедешь ты на своей машине, когда захочешь. Вот и все дела. Что уж тут рассуждать? Что тут непонятного?

– А как же ты за руль, – машинально спросил Сашка, просто чтобы поддержать разговор, не выдавая своего состояния, понимая заранее, что ни на какие действительно важные вопросы, ответа он не получит.

– Что ты, – замахал на него Ромка, – они на своей «Волге», – я только дорогу покажу. А он (имелся в виду Александр) не пьёт, а если и пьёт, то не пьянеет. Обратно, если нужно будет, Вовка до города подбросит. Вот тут уже имелся в виду муж Оксаны.

«Прям, не человек, если не пьянеет, а может и вправду, не пьёт», – автоматически подумал Сашка, одновременно прикинув, что когда пил сам – вроде бы и ничего, а сейчас смотреть противно, разглядывая Ромкину рожу (по-другому и не назвать).

Он вновь, как утром, медленно шёл домой по своей родной улице, названной в честь великого полководца, останавливался, курил, выбрасывая сигареты в засохшую от жаркого августовского солнца траву так и недокуренными, пока не скомкал и не бросил туда же затёртую пачку «Примы». Никаких мыслей в голове не было – чёрная пустота с неминуемым падением в вязкую, безвозвратную бездну, омут, пропасть. Думать о том, чтобы подойти к матери и попросить что-либо изменить, переиграть, он не смел даже в своих мыслях, а поэтому о таком и не думал. А что тут изменишь? Люди же приехали, а он – кто такой для неё он?

– Долго ты что-то, – внимательно оглядывая его, проговорила Александра, кружившаяся во дворе, закрутившая в тугой тяжёлый узел свою длинную, закрывавшую всю спину толстенную косу. Её вычерченные брови, будто ласточки, взлетели вверх, а бездонные глаза распахнулись с немым вопросом.

– Да так, – неопределённо ответил Сашка, махнув рукой, и прошёл в дом, не обратив внимания на сосредоточенно передвигавшегося Костика, цеплявшегося ручонками за гладенькую скамейку, которую он недавно смастерил и выкрасил ярко-зелёной краской. Спустя минут десять вышел и, чтобы отвлечься и миновать новые вопросы, стал пересказывать Александре про пьяного Ромку, желая хоть в этом предстать перед ней в лучшем свете. Александра молчала с каменным лицом, так и не посмев спросить, для чего он к нему вообще ходил. А что спрашивать? Захочет – сам расскажет. Не захочет – все вопросы просто теряют смысл. Ответы всё равно будут не те.

Сашка промучился всю ночь, не стал укладывать Костика, как обещал залётным гостям. Да что там промучился, просто делал вид, что спит, он не спал совсем, пытаясь своими вздохами, которые получались непроизвольно, не разбудить уставшую за день Александру. Сашка очень хорошо знал жену, которая, несмотря на свой молодой возраст, прекрасно понимала, что с ним происходит. Она ведь так ничего и не спросила у него, когда он вернулся от Романа, как в первый раз, так и во второй, не допытывалась, но одного её взгляда было достаточно. Жену хоть правильную выбрал. Что бы с ним не случилось, он был уверен, что та пойдёт за ним до конца и всё равно, каким этот конец будет.

К утру он всё-таки «вырубился», но в начале шестого вскочил, оделся и вышел во двор. Времени было предостаточно, поэтому, поёжившись от внезапно свежей ночи, присутствие которой ещё ощущалось в воздухе, он присел на скамейку и, как водится, закурил. «Много курю последнее время, – подумал Сашка, всё-таки нужно бросать. Ребёнок в доме, хотя в доме курить он себе не позволял, – да просто нужно бросать и всё». Мысли мелькали одна за другой. «А может не ездить никуда», – вяло подумал он. Но тут же понял, что мать житья не даст. Отчёт перед приезжими, всё-таки держать, видимо, ей, раз Ромка уедет. Идти или уезжать им с Александрой и Костиком некуда. Получался замкнутый круг. Себя–то мать не подставит никаким образом. В начале седьмого к нему подошла Александра и, молча, присела рядом прямо в ночной рубашке с наброшенным поверх халатом. Костик, видимо, ещё не проснулся, хотя для него и было уже пора. Она ничего не спросила, а просто смотрела своими чёрными миндалевидными глазами на Сашку, но тот молчал, что означало: «Спрашивать бесполезно». Да и понимала она всё, начиная от упоминания матери о том, что нужно зайти к Роману, ведь всё происходило при ней. Она в этот момент сначала кормила Костика, потом убирала его игрушки в коробку, так что бросить это занятие не могла, хотя всегда при появлении матери на их половине, стремилась выйти с ребёнком во двор, тем более в тёплое время года. Только чтобы не переносить на себя весь её негатив, как обычно смотревшей на неё ненавидящим взглядом.

Около семи Сашка поднялся и пошёл к своей, той самой красной «пятёрке», которую редко в летнее время ставил в гараж. Он обречённо сел за руль, открыв предварительно ворота, после чего не спеша выехал на улицу, а затем свернул на проспект. «Даже ворота не прикрыл. Ну, ладно, Александра закроет, при ней же уезжал», – вяло подумал он, хотя это было само собой разумеющимся. Проспект тем временем наполнялся, так как все пытались уехать на работу, запихнуть себя, да авоськи с обедом в переполненные троллейбусы, трамваи и автобусы, которых в час пик катастрофически не хватало. Но ему по проспекту ехать–то было всего – ничего. Потом нужно свернуть далеко не на главную улицу, а затем, – на трассу. В общем, всё, как велели. «Как собака на привязи», – удручённо продолжал размышлять про себя Сашка. Жаль, что вслух произнести это, не смел. Никогда и никому. Есть люди, которые могут, а есть, которые не могут. Вот он – не мог. Мать так всё обставила, что вырваться из очерченного ею круга было бесполезно и даже, если уж честно, небезопасно. Земля вращалась вокруг неё, а может и Солнце со всей своей системой тоже.

Сашка быстро доехал – долетел до нужного места, развернулся и притормозил у назначенной остановки. Ждать оставалось минут пятнадцать – двадцать. «Рано, наверное, приехал», – ругал он себя мысленно. Впрочем, от этого–то ничего не менялось, тем более, что под укоряющим взглядом ничего не говорящей Александры было ещё хуже, стыдно как-то, что не может он самостоятельно принять хоть какое-то нужное им, только им обоим, решение, а тем более, в этом случае. Раньше приехал или вовремя – какая теперь разница? Важен результат – приехал и ждал, как и договаривались, как и положено, как велели. Минуты ожидания текли долго, и Сашка автоматически цеплялся влажными руками за руль, смотря невидящими и без того светлыми, широко расставленными глазами, вперёд на пыльную неухоженную дорогу с разбросанным вдоль неё всяким – разным мусором. Мысли путались и были далеко от этой трассы да просёлочной дороги, которая вела в Куриновку, а потом их и вовсе не стало, просто опустилась густая завеса тумана.

Наконец, поднимая клубы пыли, к лесопосадкам вывернула та самая ожидаемая белая «Волжанка». Потом Сашка увидел, как из неё вышли вчерашние знакомые. Двое из них были в синих спецовках с надписью «Горгаз» – Саша и выше среднего роста парень, средней, так сказать упитанности, со светлыми волосами и какими-то, как показалось Сашке, затуманенными неопределённого цвета, ближе к зелёному, глазами, в общем, какой-то не примечательной внешности, когда глаз не цепляется ни за что. Третий же худощавый парень – чернявый красавчик, скорее напоминавший своими ломаными отрывистыми жестами барышню, желающую упасть в обморок в случае отсутствия нюхательной соли (вроде так пишется в классических романах про то самое старинное время), в обычной, а точнее, навскидку очень даже необычной, а именно модной и дорогой, одежде, в солнцезащитных очках, тоже в модной оправе. Так показалось Сашке, который в моде не разбирался совсем. Казалось, что слегка волнистые волосы красавчика были даже уложены, словно он только что вышел из парикмахерской. Сам–то он пятернёй если и проводил по своим коротко стриженым волосам – и то было нормой, а собственно, этого последнее время и не требовалось, так как слишком коротко стригся. Он даже усмехнулся про себя при виде этакого франта, забыв на мгновение обо всех обстоятельствах такой вот не нужной ему и нужной им, встречи. Усмешка всё же была не к месту и буквально погасла на Сашкином, сразу ставшем грустном и напряжённом лице, словно неожиданно кто-то подошёл и выдернул из розетки шнур от сверкающей разноцветными огнями ёлочной гирлянды.

Поздоровавшись, Александр сказал, что нужно немного отъехать от остановки. Гости вновь погрузились в «Волжанку» и поехали впереди, и Сашка, не спеша, проследовал сзади. Проехав около километра и, оставив «Волгу» в лесополосе, что тянулась вдоль трассы, все пассажиры красивой машины перебрались к нему. Александр сел рядом – на переднее сидение, остальные – сзади.

Франт неожиданно решил представиться и назвался Игорем, хотя никто его не спрашивал, его сосед дипломатично промолчал, думая, видимо «о своём – о женском». А Сашка интересоваться не стал. На что они ему эти имена? Настоящие ли они вообще? На допросе рассказывать, что ли? Как знать, может, для этого только и пригодятся? Вот уж чего точно не хотелось. В голове как-то звонко, с характерным тяжёлым металлическим стуком, хлопнули решётки. «Да ладно, обойдётся, не может быть, я же делать-то ничего не должен», – успокаивал он себя, вцепляясь в руль, не трогаясь с места

– Ну что, поехали, – нетерпеливо сказал Александр, – тебе Ромка говорил куда?

Сашка молча кивнул. «Ох, как говорил!», – подумал он.

– Да, к самому дому подъезжать не нужно. Мы там сами подойдём, а ты подождёшь нас на площади или около. Это же рядом? – продолжил Александр.

И вновь Сашка, у которого невыносимо пересохло во рту, только кивнул.

– Ну, просто «немой», – захохотал кто–то из сидящих сзади пассажиров.

Вот так. Им было весело, это обычный эпизод из их жизни самого обычного утра, который, судя по всему, не отличался от многих других. Мысли у Сашки отключились, смешавшись в общую кучу, и он продолжал тупо рулить по начинавшим уже пустеть улицам. Основная масса на свои фабрики – заводы доехала и приступила к праведному труду на благо Родины.

Они довольно быстро добрались до площади, переехав по мосту на другой берег. «Переправа, переправа! Берег левый, берег правый…», – мелькнули ни с того, ни с сего стихи из школьной программы в Сашкиной голове. Почему он помнил эти строчки? Успеваемость его всегда оставляла желать лучшего, но всё, что касалось войны, любил. Здесь же ещё и полное соответствие с берегами оказалось. По указанию Александра он притормозил на улице, расположенной перпендикулярно площади. До нужного адреса надо было просто свернуть за дом, да спуститься чуть вниз. Дом стоял в ряду вторым по счёту. Он прекрасно это знал, а вот знали ли о его познаниях пассажиры, ему известно не было.

– Мы, надеюсь, недолго, – сказал Александр.

Сашка, которому просто неудобно было продолжать кивать как глухо – немому, промямлил что-то типа, что надеется, что быстро.

Ушли все трое. Кто–то нёс в руках какую-то сумку, очевидно, наполненную такими же или подобными, но, видимо, преподносимую как необходимый атрибут работников «Горгаза». Сашка даже не запомнил, кто это был. В висках, словно били увесистыми молотками, так сильно стучало, хотя головных болей за ним практически не замечалось. Периодически он смотрел на круглые старенькие часы, менять которые ни за что не хотел. Они были подарком от Александры, сделанным ещё давно – во времена ухаживания, когда он служил в Армии. Казалось, что даже секундная стрелка «зависает» и совсем не движется. Он пытался отогнать от себя мысли о том, что происходит в доме. Но, почему–то воображение, совсем не свойственное Сашке, так и рисовало ему, кто и что делает. Он безнадёжно прикрыл глаза, надеясь, что всё рисуемое им изображение исчезнет. Пусть уж лучше будет пелена, пусть не будет ничего.

Как же хорошо знал Сашка это место, сколько раз он подъезжал к этому дому по просьбе матери либо просто подвозил её. «Разве можно так?», – думал он, хотя ничего ещё не случилось, и всё ещё можно было предотвратить. Выйти хотя бы из машины вон к тому, висящему на доме телефону – автомату, набрать «02», сделать хоть что-нибудь, закричать или сказать спокойно и бросить трубку. Нет, не сделает. Что тогда с ним будет, Сашка понимал достаточно хорошо. Но ведь никто и не узнает, что это он. Хотя, возможно, никто и не приедет по такому звонку. А ведь есть ещё Костик, есть Александра, хрен с ним, в конце концов, а как же они? Ведь кроме него у них и нет никого. Он закусил до крови губу и опустил голову на руль, чтобы ничего не видеть. Не хотелось видеть ничего. Погода стояла солнечная, день, как и все последние, обещал быть жарким, по-настоящему летним.

Сколько он так сидел в «остановленном», казалось бы, несуществующем, времени? Хорошо вовремя очнулся и увидел в зеркало, что двое его пассажиров, которые в спецовках, направляются к машине. Разумеется, в каждой руке у них было по довольно увесистой сумке. Сашка выскочил на улицу, мигом открыл багажник, куда на автомате сумки и были уложены. Мужики действовали слаженно, просто хоть по секундомеру засекай, все действия были отточены. Молния на одной из сумок была застёгнута не до конца, видимо в спешке, и Сашка увидел, как оттуда мелькнул огромный песцовый хвост. Ну, собственно, этого и доказывать было не нужно, это удивления не вызвало. А что здесь и кому доказывать? «Доказывать придётся совсем другим людям. Дай Бог не так уж скоро! А лучше бы никогда», – мелькнуло у него в голове. Сели каждый на «своё» место. «Где же этот расфуфыренный Игорёк, а возможно, что и зовут его совершенно по-другому, хотя почему-то имя соответствовало, каким-то образом подходило ему», – мелькнуло в голове у Сашки.

– Поезжай прямо до следующей остановки, – велел Александр, который вновь оказался в роли штурмана, то есть на своём, судя по всему, положенном месте руководителя. Он мог бы даже ничего не произносить, всё равно его Сашка считал за главного, причём всегда и везде.

На остановке Сашка притормозил, увидев Игорька, который держал сумку, но достаточно небольшого размера по сравнению с только что погруженными в багажник. Игорёк быстро заскочил в машину, забрав сумку с собой в салон. Не за чем было её в багажник – не велика.

Потом всё происходило в обратном порядке. Сначала, не спеша, поехали на то место, где осталась стоять в ожидании хозяев «Волга». По трассе, несмотря на время, неспешно подбирающееся к полудню, изредка проезжали автомобили, да редкие рейсовые автобусы, поэтому препятствий особенно не было. Да и так ли много их каталось машин по тем временам? Все вышли, Сашка открыл багажник и наблюдал, как слаженно все втроём переносили сумки в багажник стоявшей в лесопосадках «Волги». Александр велел ему немного подождать. Все, очевидно, переодевались. Потом Сашка, сидя в своей машине, увидел, как взметнулось между лесополосой и асфальтом трассы пламя костра, в который полетели никому уже ненужные спецовки. Несколько минут все ожидали, пока прогорит костёр. Сашка даже не понял, быстро это произошло или нет. Он пустым взглядом смотрел и на костёр, и на лесополосу с берёзками, на которых мелькали кое-где пожелтевшие от жары листья, и на разбросанные кое-где в траве мелкие ромашки, и на пожелтевшую от неумолимого солнца траву. Кое-как костёр всё же догорел, и к нему в машину сел Александр, пожал ему руку, буркнул что-то типа «спасибо за помощь», – он даже не расслышал и протянул деньги, сказав, что там две тысячи. Пересчитывать Сашка не стал, не принято так, а просто молча кивнул.

– Ну, ещё раз спасибо, бывай, – сказал на прощанье Александр, вышел, хлопнув дверью и, не оборачиваясь, вразвалочку направился к «Волге», где уверенно сел на водительское место.

Сашка с потухшим окончательно взглядом, глотнул жаркого воздуха, опустив стекло. Он так ничего не смог ответить Александру, просто пожал плечами, продолжая кивать головой, во рту по-прежнему было сухо, а вода в бутылке, что валялась в машине, давно кончилась.

Он увидел, как «Волга» выехала на трассу и резво понеслась в нужном и, одной ей известном, направлении, на глазах набирая скорость. Сашка продолжал сидеть, опустив голову на руль и закрыв глаза. Сколько он так сидел? Может час? Может всего несколько минут? В тот момент представить это было невозможно, даже на часы не смотрел. Он находился вне времени и пространства, отдельно от всего, просто в мареве августа и не знал, что теперь делать, чувствуя себя «призовым идиотом», идиотом, которого так ловко подвели к нужному рубежу, подставили, да ведь и наградили, приз-то был выдан. Вопрос, конечно, риторический. Ждать, что ещё оставалось? «А если что, как Александра и Костик? Как они без него?» Была ещё одна мысль, но он старался её прогнать, как обычно уйти с головой в песок и ни о чём не думать, ничего не видеть, ничего не слышать. Потом, кое-как собравшись, всё же встряхнулся, не сидеть же на этой обочине весь оставшийся день и потихонечку поехал, предварительно пересчитав деньги. Их оказалось тысяча триста рублей, а не как не две. «Ну, лично для себя он заработал только триста, а тысячу отдаст матери», – так он решил. Да он отдал бы всё, лишь бы ничего до получения этих денег не было. Не нужно было никаких денег…Велики ли эти деньги и ценой чего они достались?

Медленно, просто с немыслимо медленной для него скоростью, не обращая внимания на сигналившие и обгонявшие его по дороге машины, Сашка подрулил к своей улочке с громким названием, свернув с проспекта, и также медленно поехал по ней, не встретив ни одного человека или автомобиля на своей песчаной, плохо укатанной дороге. Ворота оказались закрытыми, и Сашка, которому всё же пришлось выйти из машины, неуверенно стукнул по ним. Открыла Александра, держа за руку пританцовывающего от нетерпенья Костика со спустившимися на попе трусишками. «Хорошо, хоть не мать», – подумал Сашка. Он с кислой миной въехал во двор, остановившись под выступавшей крышей сарая, где в это время была тень, и невольно вновь склонил голову к рулю, как и там, на трассе, но надо всё-таки было выходить. Тем временем Александра закрыла ворота и подошла к машине.

– Случилось что? – коротко спросила она.

– Да, нет, голову что–то припекло, да и в машине душно, – промямлил Сашка и скривился, – голова просто разболелась. Как ей тут не разболеться.

«Хоть бы все были живы», – думал он, до боли стискивая зубы, покрываясь испариной, всё-таки как-то неестественно оттопыривались у Александра комбинезон с наброшенной на него курткой.

– Ну – ну, – только произнесла в ответ Александра, как никто другой знавшая, что даже в самое пекло голова у Сашки не болела, потому что жара была ему нипочём, тем более августовская, когда солнце всё равно уже не то, что в июле. Это она из холодных краёв, а ему-то что, как говорится, «не болит голова у дятла!» Может, конечно, и заболеть, ну никак уж не от солнца.

– Мать дома? – поинтересовался Сашка.

– Да не, с утра ушла, вроде бы к тётке, ну в смысле, к сестре поехала, – крикнула Александра, которую Костик тянул к забору, огораживающему огород, потому что там были золотые шары, у которых он любил обрывать цветки и ощипывать мелкие жёлтые лепестки, тем самым ликвидируя сам шар. Увещевания Александры о том, что папе, ну, то есть Сашке, нужно кушать, его вовсе не интересовали, так как сам-то он давно пообедал и даже немного подремал. В общем, был готов к новым подвигам. Подвиги его были пока небольшие, а всё–таки для него – достижения. Глядя на него, Сашка подумал, чтобы не было у него никогда таких «подвигов», как у папаши, что он сам всё за него «отработает», «отбудет», «отстрадает», только бы его никогда эта грязь не коснулась. Пусть всё достаётся ему так, как положено, и характер пусть будет, как у матери.

Всё-таки нужно было выходить и чем-то себя занять, нужно было жить дальше, стиснуть зубы и жить дальше. Сашка прошёлся по двору, затем, не спеша, пообедал, прилёг, сделав вид, что хочет немного поспать со своей больной головой. Спать ему не совсем не хотелось, поэтому он просто закрыл глаза и прокручивал вновь и вновь всё, что случилось утром, стараясь вспомнить ещё что-то. Хотя зачем? Толку от этого было мало, да какой там толк – не было его. На душе не то, что кошки скребли – тигры рвали на части всё, что попадалось, а перед глазами в знойном воздухе полыхало оранжевое пламя костра, да огромный песцовый хвост, который, казалось, увеличиваясь в размерах в его воображении, закрывал собой разгоравшийся на сухом ветру огонь. И всё-таки он немного задремал, прикорнув на диванчике, поджав ноги. Какая–то чепуха так и лезла в голову в сумбурном отрывистом сне. «Ну, всё, надо вставать, будь, что будет», – решил он, решительно поднимаясь. «А всё же Александра – молодец! Чистота кругом, порядок, и это при крошечном ребёнке», – подумал он. Сашка даже улыбнулся, насколько мог, своим мыслям. Должно же хоть что-то быть хорошим, должно же хоть что-то радовать в этой жизни. Ведь не может быть плохо везде. А как хорошо было бы, если бы сегодня ничего не было…

Дальше день потёк в обычном порядке. Он поливал созревшие помидоры, перец, не перестающие колоситься укроп – петрушку, а заодно и цветы, которые развела Александра – девочка с Севера, приобщившаяся к огороду. Потом осмотрел почти готовую к выкопке картошку. Костика все эти нехитрые действия сильно забавляли, и он хохотал, обеими ручонками держась за забор и раскачиваясь из стороны в сторону со своими детскими слипшимися курчавыми волосёнками. Матери всё ещё не было.

– Может и правда, что у сестры понадобилось? – подумал Сашка, – Да какая собственно разница. Меньше видишь – крепче нервы.

Явилась она только под вечер и выжидательно посмотрела на него, сверля насквозь немигающим взглядом, не давая двинуться с места. Сашка молча, оглянувшись, нет ли поблизости Александры, полез в карман домашней, давно разорванной во многих местах и аккуратно зашитой женой рубашки, достал и протянул сложенные бумажки, равные в своём эквиваленте тысяче.

– Всё? – коротко бросила мать.

– Всё, – неожиданно раздражённо, повышая голос, что за ним не водилось, ответил Сашка, не разглагольствуя, об общей сумме, развернулся и пошёл к двери на свою половину дома.

Мать ничего не спросила. А что спрашивать, раз деньги дали. Знала ли она общую, обещанную цену? Вероятно, знала. Всё и так понятно. Подробности ему известны не были. Общаться с ним и в хорошем расположении духа она не очень-то любила, а сегодня, вернулась какая-то раздражённая. Спрашивать что-либо у неё он тоже не стал и со всей дури захлопнул за собой дверь, хотя мать этого слышать уже не могла. Она чинно проплыла на свою барскую территорию.

Утро началось как утро. Всё возвращалось в свою привычную ему колею – Костик, Александра, дом, хозяйство, то есть на сегодняшний день – огород. Хотелось забыть всё, как страшный сон, стереть из памяти, несмотря на то, что сон этот в полном масштабе он, к счастью, не видел, но как срабатывало даже его воображение… С утра Сашка подшаманил скрипевшие на крыльце ступеньки, ближе к вечеру, часа в четыре, пошёл поливать огород. Солнце высушивало, поливка продолжала оставаться необходимой.

Тугая струя из шланга лилась на помидоры, Костик, как водится, раскачивался у забора и звонко смеялся, когда стук в металлическую калитку стёр улыбку с Сашкиного лица, которая, глядя на Костика, не могла не появиться, хотя он даже не представлял, кто бы это мог быть, так как никого не ждал.

А вошёл дядя Коля или всего лишь их вечный участковый Николай Алексеевич. Был он, несмотря на не уступающую вечеру дневную жару, при параде, то есть в милицейской форме, правда в рубахе с короткими рукавами, но всё же в шерстяных брюках и даже фуражке, из-под которой тонкими струйками по вискам стекал пот, так как дядя Коля был уже, соответственно возрасту – в теле, да и жара всё же. В руках он держал затёртую по всем углам чёрную дерматиновую папку, в которой обычно носил по участку свои нехитрые документы.

– Вот тебе и «здрасьте», – подумал Сашка, едва успев выключить поливальный шланг и бросить его на землю, – а ещё говорят «менты» плохо работают, впрочем, может это по другому вопросу?

Николай Алексеевич тем временем степенно, как и положено представителю власти, проследовал через весь двор к свежевыкрашенной новой скамейке, где, наконец, присев, отложил папку и снял форменную фуражу, вытерев при этом, добротным серым клетчатым платком лоб. Затем, также не торопясь, он расстегнул папку и достал два маленьких листка, заполненных синей шариковой ручкой.

– Саш, тут повестки тебе и Зинаиде Павловне на завтра на 10 часов в Ленинский РОВД, – протокольным тоном произнёс дядя Коля.

– А что случилось? – машинально спросил Сашка. – Почему в Ленинский, да и почему не к себе уж, если что?

Жили они на другом краю города.

– Сам не пойму, – продолжил дядя Коля, пожав плечами, подозрительно упирая взор в Сашку, – мне часов в двенадцать на опорный позвонила оттуда, ну в смысле из Ленинского, какая–то девчонка, судя по голосу, ну и велела срочно вас с матерью вызвать, так как ваш дом на моём участке. Быстрее же так, чем по почте или кого посылать к вам. Наверное, срочно ей надо. Ну, она, как и положено, представилось. Да там, – в повестках, всё указано, я очки забыл, не вижу, сам прочтёшь, а так я и не запоминал. Очки, которые завёл совсем недавно, дядя Коля, как правило, бережно протерев, оставлял в ящике стола (в футляре, разумеется) на опорном, забывая захватить на вверенный участок. А вот зачем, да к чему, не объясняла, да ведь это и не положено мне знать. Я ведь из другого отдела. Я так думаю, недоразумение какое–то вышло.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.