Гектор Мало
Записки влюбленного солдата

Забытый роман о забытой войне, или О том, как мировая история едва не пошла по другому пути

Как в прошедшем грядущее зреет,

Так в грядущем прошлое тлеет —

Страшный призрак мертвой листвы.

А. А. Ахматова

Поэма без героя

Вашему вниманию, уважаемые читатели, предлагается впервые переведенная на русский язык дилогия талантливого, популярного и плодовитого французского писателя XIX века. Этот писатель прославился как автор всего лишь одного литературного произведения, правда, не того, что вы держите в руках. Его единственный по-настоящему знаменитый роман был опубликован в 1878 году, и он сразу и навсегда завоевал сердца детей и подростков. В Советском Союзе этот роман стал настоящим бестселлером, его постоянно переиздавали, причем многотысячными тиражами, да и в современной России роман по-прежнему издают, правда, тиражи стали значительно скромнее. Кроме того, прославившее своего создателя произведение неоднократно экранизировалось. В Советском Союзе прекрасный фильм по его мотивам вышел в 1984 году, а последняя французская экранизация датируется 2019 годом.

Читатели, конечно, уже поняли, что речь идет о романе «Без семьи» выдающегося французского писателя Гектора Мало. Догадаться, впрочем, нетрудно, ведь на размещенной вверху фотографии памятника, поставленного в городке Фонтене-су-Буа, в котором Мало прожил большую часть своей жизни, ясно видна надпись на постаменте: «Гектору Мало, автору романа „Без семьи“, родившемуся в местечке Ла-Буй». Вот так, коротко и однозначно, подвели черту под жизнью писателя и его многолетним литературным трудом: прожил 77 лет и написал один роман. Пойди догадайся, что при жизни произведения Гектора Мало пользовались большой популярностью и переводились на многие европейские языки, что был он страстным общественным деятелем, защитником обиженных и униженных, а современники относились к Гектору Мало с великим уважением и считали его, наряду с Эмилем Золя, символом моральной чистоты и воплощением совести французской литературы.

Из доступных и весьма кратких биографических очерков, посвященных жизни писателя, мы узнаем, что родился Мало в 1830 году в семье провинциального нотариуса, получил юридическое образование, но выбрал литературную карьеру и совмещал труд писателя с работой журналиста. В 1859–1866 годах он опубликовал свою первую трилогию «Жертвы любви». Трилогия включала романы «Любовники», «Супруги», «Дети» и была встречена читателями и критиками с большим одобрением. В период сотрудничества с «Журналом воспитания и развлечения», в редколлегию которого входил Жюль Верн, Гектор Мало страстно увлекся идеей «учить и воспитывать, развлекая», что и предопределило его поворот к литературе для детей и юношества. В результате был написан роман «Без семьи», а также менее известные, но весьма популярные в свое время романы для детей «В семье» и «Ромен Кальбри».

Гектор Мало был человеком спокойным и уравновешенным, и так же спокойно и размеренно протекала его жизнь. Правда, случались в его жизни немногочисленные, но весьма резкие повороты и яркие события. Так, в 1854 году он записался добровольцем в Иностранный легион и в чине капрала участвовал в Крымской войне, на которой чудом избежал гибели[1]. Во время войны с Пруссией Мало оказался на оккупированной территории, и в его доме поселились вражеские солдаты. Трагическим событием в жизни писателя стала ранняя смерть его первой жены, после кончины которой он остался с малолетней дочерью на руках, но через некоторое время Мало вновь женился, и его второй брак был вполне счастливым. В бурлящем грохочущем Париже этот вечный труженик постоянно испытывал дискомфорт, но и без Парижа он не мыслил своей жизни. Компромиссом стал переезд в пригород. В 1864 году Мало приобрел дом в Фонтене-су-Буа. В этом городке, отделенном от Парижа небольшим Венсанским лесом, писатель прожил до конца своих дней. Похоже, что покой и размеренность жизни Гектора Мало предопределили краткость посвященных ему биографических очерков. Зато в каждом из них подчеркиваются выдающиеся человеческие качества писателя – безупречная честность, прямота и преданность друзьям.

Литературная деятельность Гектора Мало продолжалась без малого полвека. Он написал около шестидесяти романов, но в историю мировой литературы вошел как автор лишь одного выдающегося произведения. Как отмечается в одном литературоведческом эссе, «в своих романах Мало крупным планом показывал жизнь современного ему общества». Особое внимание писатель уделял проблемам людей, которых сегодня назвали бы «социально незащищенными»: брошенных женщин, незаконнорожденных детей, промышленных рабочих, трудящихся подростков, пациентов психиатрических больниц. В целом сочувствие человеческим бедам стало сквозной темой всего его творчества.

При жизни писатель Гектор Мало был не менее популярен, чем его выдающиеся современники, имена и произведения которых и поныне знакомы каждому культурному человеку. Критики называли его вторым Бальзаком, хотя сам он утверждал, что является продолжателем литературной традиции Стендаля. Однако, за исключением романа «Без семьи», почти все остальные его произведения в настоящее время забыты, а читательский интерес к литературному наследию Мало практически сошел на нет. Даже во Франции[2], где существует Ассоциация друзей Гектора Мало, предпринимающая серьезные усилия по популяризации его творчества, романы Мало практически неизвестны современным читателям. Литературоведы объясняют забвение его «недетских» произведений мелодраматичностью и вялостью сюжетов, отсутствием в них необходимого современному читателю «драйва», немодным нынче морализаторством. Но, думается, главная причина – в естественном угасании интереса к когда-то острым общественным проблемам полуторавековой давности. Такова уж судьба многих литературных произведений, обнажающих социальные язвы той или иной эпохи: их персонажи и поднятые проблемы, как правило, интересны и близки лишь современникам авторов, и только редким литературным гениям ушедших времен было дано создавать бессмертные образы и нестареющие драматические сюжеты, способные тронуть души «закормленных» хорошей литературой читателей XXI века.

Однако при всем непостоянстве читательских предпочтений Гектор Мало навсегда занял видное место в художественной литературе Франции. В сравнении со многими забытыми литераторами XIX века, произведения которых были чрезвычайно популярны при жизни их авторов, его творческая судьба сложилась вполне удачно. Имя Мало стоит в одном ряду с именами наиболее выдающихся писателей Франции, один его роман вошел в золотой фонд мировой литературы и не утрачен также интерес к другим романам, адресованным детям и подросткам. Что же касается остальных произведений Гектора Мало, то они заняли почетные места в своего рода «запасниках» европейской художественной литературы, в которых хранится немало истинных шедевров, до сей поры не оцененных по достоинству и вполне способных заинтересовать современного читателя. Думается, что было бы полезно время от времени просматривать эти запасники в надежде, что среди сданного в архив книжного антиквариата найдутся настоящие литературные сокровища.

Как раз благодаря такой «ревизии» литературного наследия Гектора Мало удалось обнаружить основательно забытое, но поистине выдающееся произведение мастера: дилогию «Записки раненого солдата», опубликованную в 1872 году, сразу после окончания Франко-прусской войны. Дилогия включает два романа – «Сюзанна» и «Мисс Клифтон». Оба романа практически неизвестны в нашей стране и никогда не переводились на русский язык, а между тем они обладают несомненными литературными достоинствами, и, что не менее важно, многие читатели найдут их весьма познавательными и даже поучительными. В наши дни эта впервые переведенная дилогия Мало привлечет внимание не только ценителей французской классики, но также любителей исторической литературы, и в первую очередь тех из них, кого интересуют глубинные исторические корни современного миропорядка и поучительный опыт отдельных стран, перекликающийся с реалиями сегодняшнего мира и заставляющий задуматься о возможных последствиях деградации государства и гражданского общества.

По своей жанровой принадлежности дилогия «Записки раненого солдата», – если судить по ее замыслу, структуре, идейному содержанию, охвату исторических событий, количеству персонажей, – во многом близка к такой редкой категории романов, как роман-эпопея. Это масштабное, сложное, многоплановое произведение, в котором судьба главного героя и глубокая трансформация его личности тесно переплетены с драматическими событиями в истории Франции, оказавшими огромное влияние на исторические судьбы Европы и всего мира. Читатели, несомненно, оценят эту грань таланта Мало, сумевшего создать широкое историческое полотно, отобразить жизнь народа и его отдельных социальных слоев в период тяжких испытаний, показать крах разложившегося государства, достоверно рассказать о страшных испытаниях, через которые прошла Франция, втянутая в последней трети XIX века в войну с коалицией германских государств.

Обе части дилогии посвящены событиям Франко-прусской войны 1870–1871 годов. В наши дни об этой войне вспоминают нечасто. О ней лишь мельком упоминается в школьном курсе всеобщей истории, и чуть более подробно она изучается в профильных вузах. Причины такого забвения, в общем-то, понятны. Одного из участников этой войны ныне попросту нет на карте мира, да и сама Франко-прусская война, случившаяся сто пятьдесят лет назад, сейчас воспринимается, скорее, как преданье старины глубокой, вытесненное из памяти человечества драматическими событиями ХХ века.

Между тем именно в результате Франко-прусской войны на политической карте мира появился новый игрок, мощный и агрессивный, заявивший о своих претензиях на участие в разделе и переделе мира, а затем и на мировое господство. Речь идет о Германской империи, создание которой было провозглашено в 1871 году во Франции на обломках поверженной Второй наполеоновской империи, причем не где-нибудь, а в зеркальном зале дворца французских королей в Версале. Понятно, в какой степени это событие предопределило дальнейший ход исторических процессов и основные драмы ХХ века.

Что же стало причиной этой войны? Что побудило две европейские державы через полстолетия после завершения Наполеоновских войн вновь сойтись в смертельной схватке, результат которой поначалу был отнюдь не очевиден? И вообще, что представляли собой две эти страны в последней трети XIX века?

На последний вопрос дал очень емкий и короткий ответ Эмиль Золя, сумевший несколькими фразами раскрыть самую суть проблемы. В своей статье, написанной незадолго до начала военных действий, писатель, в частности, отмечает: «После Садовой[3] Пруссия быстро усилилась. Стремление к национальному объединению поставило ее во главе других германских государств. Буквально на глазах возникла молодая обширная империя, охваченная неудержимым порывом к объединению. Система всеобщей воинской повинности превратила всю нацию в обученную дисциплинированную армию, обладающую мощным снаряжением, закаленную в большой войне, овеянную славой молниеносной победы над Австрией. Эта армия знает, чего она хочет, ею командуют начальники, почти сплошь молодые, она подчиняется главнокомандующему, который, по-видимому, собирается обновить военное искусство и отличается необычайной осторожностью, дальновидностью и исключительной ясностью мысли. На фоне молодой, стремительно формирующейся Германской империи Французская империя выглядит обветшавшей. Она уже прогнила до основания, уничтожила на свою погибель свободу и республиканский дух, ослабила у граждан чувство любви к родине. Империя слишком поздно стала либеральной, и она немедленно рухнет, как только развращенные ею люди не смогут более удовлетворять привычную жажду наслаждений, которую она сама и породила. Правда, армия ее славится замечательной природной храбростью, увенчана лаврами побед в Крыму и в Италии, но она развращена возможностью для военнообязанных ставить взамен себя наемников, прозябает в рутине времен африканской войны, слишком уверена в победе и поэтому не пытается овладеть новой техникой. Наконец, генералы ее большей частью посредственны, снедаемы завистью друг к другу, а некоторые потрясающе невежественны. Возглавляет генералов император – больной, нерешительный, его обманывают, и он сам себя обманывает в этой страшной авантюре, в которую все бросились, закрыв глаза, без настоящей подготовки, в ужасе, в смятении, словно стадо, которое ведут на убой».

Золя удивительно верно расставил все акценты и очень точно оценил соотношение сил (неочевидное на момент написания статьи) целеустремленной монолитной Пруссии и переживавшей глубокий морально-политический кризис империи Луи-Наполеона. Однако столь кратко выраженная позиция писателя, понятная и вполне убедительная для его современников, вряд ли полностью удовлетворит сегодняшних читателей, которым для понимания сути событий, описанных в дилогии Мало, необходимо ясно представлять себе политический контекст и подоплеку конфликта двух держав. Поэтому в интересах большинства читателей нам придется совершить короткий экскурс в историю вопроса, ограничив его хронологическими рамками конца XVIII – последней трети XIX века.

Начнем с Франции. На момент вступления в войну во Франции подходил к концу очень сложный и противоречивый период ее истории. Он начался в 1852 году, когда в стране была восстановлена империя и на престол взошел император Наполеон III. Его полное имя – Шарль Луи Наполеон Бонапарт или Луи-Наполеон, и он приходился родным племянником Наполеону I Бонапарту. В бурной истории Франции конца XVIII–XIX веков это была уже вторая по счету империя, а помимо смены империй в течение шестидесяти лет, предшествовавших провозглашению Второй империи, в стране произошло несколько революций, неоднократно менялся правящий режим и непрерывно велись войны, как оборонительные, так и захватнические. Но рассмотрим все по порядку и вначале напомним читателям, что в 1789 году во Франции произошла революция, в результате которой была ликвидирована монархия Бурбонов и провозглашена республика. После десятилетней революционной смуты, сопровождавшейся кровавым террором, острой политической борьбой и многолетними войнами с врагами молодой республики, к власти в 1799 году пришел генерал Наполеон Бонапарт, провозгласивший себя в мае 1804 года императором. Эпоха правления Наполеона I, именуемая Первой империей, завершилась в 1815 году. Она была наполнена непрерывными войнами, в результате которых Франция оккупировала территории ряда стран и распространила свою власть и влияние почти на всю Европу. После низложения Наполеона I в стране была восстановлена монархия Бурбонов и на престол вступил Людовик XVIII, брат казненного в 1793 году Людовика XVI. Новый король сохранил конституционные основы наполеоновской империи (так называемая Конституционная хартия 1814 года). После смерти Людовика XVIII в 1824 году королем Франции стал его младший брат, занявший престол под именем Карл X. В отличие от своего брата, этот король отличался крайним консерватизмом во внутренней политике, и, когда в 1830 году назначенное им правительство вступило в острую конфронтацию с Палатой депутатов (парламент), Карл X предпринял попытку государственного переворота, вознамерившись отменить ненавистную ему конституцию. В ответ возмущенный народ поднял вооруженное восстание, которое переросло в революцию. В результате правительство было свергнуто, король отрекся от престола, и власть перешла к представителю младшей ветви Бурбонов – Луи-Филиппу Орлеанскому. Правление Луи-Филиппа, прозванного «король-буржуа», продолжалось в течение 18 лет и было отмечено быстрым экономическим ростом, активной колониальной политикой (в частности, в эти годы был колонизирован Алжир) и разгулом коррупции. Но в феврале 1848 года сложилась ситуация, схожая с той, что привела в 1830 году к свержению Карла Х: действия правительства, назначенного Луи-Филиппом, вызвали сильнейшее недовольство населения, в стране началось вооруженное восстание, и король был вынужден отречься от престола и бежать из страны. Во Франции вновь была провозглашена республика, получившая название Второй республики.

Однако вскоре после свержения Луи-Филиппа события в стране приобрели еще большую остроту. Из-за противоречий между различными политическими силами, участвовавшими в революции, и неуклюжих действий временного республиканского правительства в июне 1848 года в Париже вспыхнуло вооруженное восстание рабочих, для подавления которого в столицу были направлены армейские части во главе с генералом Кавеньяком. Это было, возможно, самое кровавое восстание в истории страны, и подавили его с необычайным зверством. За три дня боев число убитых с обеих сторон превысило 12 тысяч человек. В течение последующих месяцев в крайне сложной политической обстановке во Франции были проведены выборы в Национальное собрание и местные парламенты, и наконец в ноябре произошло выдвижение кандидатов на пост президента республики. В качестве главных претендентов на высший государственный пост были заявлены уже упоминавшийся сторонник жесткого курса генерал Кавеньяк и набиравший популярность политический деятель Луи-Наполеон Бонапарт, которому судьба уготовила стать последним французским монархом.

В истории Франции Луи-Наполеон был и остается, возможно, самым неоднозначным политическим персонажем. В молодые годы его личность была окутана романтическим ореолом борца за свободу и радетеля интересов трудящихся. Сын Людовика Бонапарта, одного из братьев Наполеона I, и Гортензии Богарне, падчерицы Наполеона I, он был вынужден в 1814 году вместе со своей матерью покинуть Францию и долгие годы скитался по странам Европы. С детских лет Луи-Наполеон восхищался своим дядей и всеми силами стремился ему подражать, а с 1832 года, после смерти родного сына Наполеона I Бонапарта, он был признан законным политическим наследником первого императора французов. Луи-Наполеон страстно мечтал восстановить империю и продолжить дело своего дяди. Уже в молодые годы он предпринимал безрассудные попытки захвата власти во Франции, которые довольно легко сходили ему с рук. Так, в 1836 году Луи-Наполеон вместе со своими сторонниками устроил заговор в Страсбурге и, обратившись к солдатам местного гарнизона, заявил, что король Луи-Филипп низложен, а сам он провозглашен новым французским императором. В итоге его арестовали, однако после ареста принц обратился к королю с покаянным письмом и был помилован. Следующую попытку свержения короля он предпринял в 1840 году в Булони, где его вновь арестовали и на этот раз приговорили к пожизненному заключению в крепости, откуда он сбежал в 1846 году, переодевшись каменщиком. Впрочем, режим его заключения был весьма мягким. В тюрьме Луи-Наполеон занимался самообразованием, принимал друзей, написал «Учебник по артиллерии» и политический трактат «Уничтожение нищеты» и даже стал отцом двух детей. Именно в годы заключения он проникся левыми идеями и благодаря своим влиятельным друзьям приобрел репутацию борца за интересы простого народа.

После революции 1848 года Луи-Наполеон окунулся в политическую деятельность. Он знал, что власти относятся к нему с подозрением и даже рассматривают вопрос о его аресте, полагая, что племянник Наполеона плетет заговор с целью реставрации империи. Однако Луи-Наполеону удалось развеять подозрения республиканцев. Он разослал во все концы страны воззвания, в которых клялся в верности республике и излагал основные положения своей избирательной программы. В ходе подготовки к президентским выборам Луи-Наполеон развернул в провинции масштабную агитацию, к проведению которой он привлек ветеранов наполеоновской армии, и в итоге в день голосования за него отдали голоса 5 430 000 французов, что составило 75 % от общего числа избирателей.

Не только Франция, но и вся Европа была поражена таким результатом первых президентских выборов. Оглушительная победа молодого политика[4] объяснялась в первую очередь тем, что народ устал от потрясений и утратил доверие ко всем политическим силам – к монархистам и республиканцам, социалистам и сторонникам жесткого курса. Проголосовавшие за Луи-Наполеона избиратели, а это были в основном крестьяне, мелкие собственники, безработные и даже интеллектуалы, жаждали стабильности и экономического процветания. Конечно, новый Бонапарт еще не имел никаких заслуг перед Францией, но он был хорошо известен благодаря многочисленным публикациям своих трудов по политическим вопросам, и к тому же крепнувшие симпатии к нему, особенно со стороны крестьян, предпринимателей и рабочих, во многом были связаны с возрождением в стране культа Наполеона I и его империи.

Итак, Луи-Наполеон занял высший государственный пост во Второй республике, однако его наиболее прозорливые современники понимали, что должность президента для племянника великого Наполеона – это лишь первый шаг к восстановлению империи. И они оказались правы. В декабре 1851 года президент, дававший клятву верности республике, совершил государственный переворот, разогнал мешавшее ему законодательное собрание и установил личную диктатуру, а еще через год была провозглашена наследственность власти Луи-Наполеона, восстановлена империя и новый император взошел на престол под именем Наполеона III. Свои антигосударственные акции Луи-Наполеон объяснял тем, что он действовал во имя народа и от его имени, и в подтверждение своих слов провел два референдума, результаты которых действительно показали, что народ одобрил и государственный переворот, и восстановление империи. Правда, в первые дни после переворота в парижских предместьях произошли волнения и даже строились баррикады, но все протесты были жестоко подавлены армией, и лишь политические противники нового императора, в том числе самые авторитетные интеллектуалы, еще долго, не стесняясь в выражениях, клеймили Луи-Наполеона как ничтожество, клятвопреступника и узурпатора, а благодаря Виктору Гюго, которого вынудили эмигрировать из страны, к новому императору на десятилетия прилипло презрительное прозвище Наполеон Малый.

Первые десять лет после восстановления империи Луи-Наполеон с помощью жестких полицейских мер насаждал новые порядки, соответствовавшие его представлениям о том, как должно быть устроено благополучное государство. Это был период единоличной власти, когда всех чиновников, от членов Госсовета и министров до мэров коммун, император назначал лично, требовал от них безоговорочной преданности и даже возлагал на префектов ответственность за результаты многочисленных референдумов, проводившихся для подтверждения народной любви к императору и одобрения его реформ. Любая оппозиционная деятельность была запрещена, всех оппозиционеров вынудили эмигрировать. При этом Наполеон III в своих обращениях к нации постоянно утверждал, что он остается исполнителем воли народа и стремится во всем следовать примеру первого императора французов. В определенной степени это соответствовало действительности: и для дяди, и для племянника главным во внутренней политике была опора на своих сторонников. Правда, если Наполеон I, выбирая приближенных, ориентировался не только на личную преданность, но и на способности и деловые качества соратников, то для Наполеона III личная преданность и деление на «наших» и «не наших» стали главными критериями при назначении на высшие государственные посты, в том числе и в армии. Довольно быстро такая «кадровая политика» распространилась на всю вертикаль власти и государственные институты, и, как следствие, из всех сфер государственной службы стали выдавливать честных профессионалов, заменяя их ни на что не годными карьеристами и приспособленцами, что в итоге не могло не сказаться на состоянии государственного аппарата и на моральном климате в стране. Подкуп, взяточничество, чиновничий произвол постепенно стали нормой жизни. Недаром говорят, что рыба тухнет с головы: по свидетельству современника, атмосфера императорского двора имела «аромат блуда, полусвета, биржи и поддельной знати». Вдобавок к этим «достижениям» за годы империи (Мало специально подчеркивает это в своей дилогии) выросло поколение, в принципе не знакомое с понятием патриотизма. Для молодежи главными жизненными ориентирами стали богатство и карьера, а идеалом для подражания – прожигающий жизнь мажор. Понятно, что чем шире в обществе распространялась гнилая мораль, тем в больший упадок приходило породившее такую мораль государство.

(В этом месте читателю стоит возвратиться на несколько страниц назад, перечитать выдержку из статьи Эмиля Золя и с большим пониманием оценить сарказм писателя.)

Вместе с тем нельзя не признать, что внутренняя политика Луи-Наполеона поначалу благоприятствовала быстрому развитию всех отраслей экономики, главным образом промышленности и железнодорожного транспорта, а также поддержанию в стране социального мира. В ситуации обострения классовых противоречий Наполеон III противопоставил распространявшимся левым идеям политику лавирования между борющимися классами, нацеленную на примирение их интересов. Впоследствии подобное лавирование историки объявили одной из характерных черт «бонапартизма». Этому термину обычно придается резко уничижительная коннотация, однако благодаря гибкому внутриполитическому курсу Наполеона III Франция стала первой в мире страной, где появились больничные кассы, выплачивались пособия по нетрудоспособности, законодательно ограничили продолжительность рабочего дня, установили минимальный размер заработной платы, а рабочим предоставили право на забастовки. Одновременно власти стремились создавать максимально благоприятные условия для деятельности быстро богатевшей буржуазии, а также для крестьян, считавшихся социальной опорой империи. Кроме того, годы правления Луи-Наполеона, были отмечены появлением крупных компаний, осуществлявших масштабные международные проекты. Крупнейшим проектом времен Второй империи стало открытие в 1869 году Суэцкого канала.

В начале 1860-х годов император несколько ослабил гонения на противников режима, допустил деятельность либеральной и левой оппозиции и разрешил эмигрантам вернуться во Францию. В это же время положение дел в империи стало резко ухудшаться. Император и сменявшиеся правительства на глазах утрачивали дееспособность, что наглядно продемонстрировал разразившийся в стране экономический кризис. Постепенно наметился рост антиправительственных выступлений, который был воспринят правящей элитой, как угроза существующему строю. Для таких оценок имелись веские причины: в 1869 году в ходе выборов в законодательное собрание, которые, как всегда, проводились под полицейским надзором, из 8 миллионов избирателей 3,5 миллиона проголосовали за оппозицию. Все указывало на то, что империю постигнет крах, если она не изменит свою политику. Однако на возникшую угрозу правящие круги империи отреагировали с обычной для дряхлеющих режимов «решимостью»: в окружении императора возобладало мнение, что для смягчения недовольства народа необходима маленькая победоносная война в Европе.

В годы Второй империи войны велись непрерывно и считались не только основным инструментом внешней политики, но и важным средством укрепления престижа власти внутри страны. Луи-Наполеон, объявивший себя продолжателем дела Наполеона I, нацеливал свою внешнюю политику на возрождение величия Франции и ее доминирование в Европе и во всем мире. В огромной степени усилению международного авторитета страны способствовала победа Франции и ее союзников над Россией в Крымской войне. В 1859 году Луи-Наполеон начал войну с Австрией, а в 1860 году он пришел на помощь Италии, боровшейся с австрийской агрессией. В обмен на эту помощь Луи-Наполеон вынудил Италию передать Франции Ниццу и Савойю. Одновременно Франция активно и с большим размахом вела захватнические колониальные войны. Так, в 1850-х годах была расширена ранее оккупированная территория Алжира и значительно продвинута в глубь Африки граница французских владений. В 1858 году французские войска вторглись во Вьетнам, в 1862 году Франции по договору были переданы три вьетнамские провинции, в следующем году был установлен протекторат над Камбоджей, а с 1867 года весь Южный Вьетнам стал французской колонией. В 1857 году крупный французский экспедиционный корпус был направлен в Китай. Военные действия в Китае продолжались до 1860 года и завершились подписанием кабальных для Китая договоров. Кроме того, были проведены удачные для французов экспедиции против Японии и Сирии. Но затем фортуна отвернулась от французского монарха.

С середины 1860-х годов Францию в ее внешней политике стали преследовать неудачи. Начались они с провала мексиканской авантюры Наполеона III, предпринятой в подражание египетской экспедиции его дяди. Две военные экспедиции, направленные в Мексику, которую Луи-Наполеон намеревался прибрать к рукам малой кровью, окончились оглушительным поражением, в результате которого Франция была вынуждена вывести свои войска, а посаженного на мексиканский трон ставленника французского императора расстреляли повстанцы. Кстати, изгнание французских войск и поныне отмечается в Мексике как национальный праздник. Одновременно с неудачей в Мексике возникло напряжение в отношениях Франции с Англией и некоторыми другими европейскими странами, но в наибольшей степени из-за бесцеремонных и одновременно неуклюжих действий Луи-Наполеона испортились отношения Франции с Пруссией.

Серьезное обострение франко-прусских отношений произошло в 1867 году, когда император, пытаясь подыграть общественному мнению в своей стране, вознамерился присоединить к Франции Люксембург и Бельгию. Однако этот план сорвался из-за его несвоевременного разглашения, а также из-за резкой реакции и угроз со стороны Пруссии и Англии. Но главный «прокол» имперской политики в отношении восточных соседей Франции состоял в том, что, увлекшись авантюрными проектами грандиозных завоеваний, правительство Наполеона III с большим опозданием осознало угрозу, которую таило в себе лидерство Пруссии в процессе объединения германских государств. Фактически французские правящие круги, направив все внимание и весь военный потенциал на расширение колониальной империи, «проспали» усиление Пруссии. Слишком долго французский император недооценивал военную силу модернизированного Прусского государства. Слишком наивны оказались французы, уверовавшие, что при необходимости они легко разгромят Прусское королевство. В итоге Франция упустила имевшиеся у нее реальные возможности остановить рост могущества Пруссии и предотвратить или по крайней мере значительно отсрочить образование Второго рейха.

Недостаточное внимание Второй империи к угрозе с востока в какой-то степени объяснялось устоявшимся со времен Наполеона I пренебрежительным отношением французов к Пруссии. Франция, ставшая второй по размерам и могуществу колониальной империей мира, привычно рассматривала Пруссию, как задворки Европы. В сознании французов Пруссия была и оставалась все тем же ничтожным королевством, которое в 1806 году осмелилось бросить вызов великой Франции и ее императору и в результате лишь чудом не исчезло с карты Европы. Эта история действительно интересна и поучительна, особенно в свете итогов Франко-прусской войны 1870 года.

Началась она с того, что в 1806 году Пруссия в разгар формирования очередной, четвертой, коалиции европейских монархий против наполеоновской империи стала проявлять крайнее неудовольствие растущим влиянием Наполеона I в германских государствах. Действительно, летом 1806 года французский император создал т. н. Рейнский союз, объединив под эгидой Франции 16 княжеств Южной и Центральной Германии, что означало фактическую ликвидацию Первого рейха – тысячелетней Священной римской империи германской нации[5]. Французская армия стояла на левом берегу Рейна, некоторые германские земли были оккупированы Францией, а сам Наполеон бесцеремонно проводил свои армии по территориям суверенных государств и начинал военные действия даже без объявления войны. Вдобавок ко всему Наполеон затеял за спиной Пруссии переговоры с Англией, итоги которых сводили на нет обещания, ранее данные Пруссии французским императором, и ущемляли прусские территориальные интересы. Такие действия французского императора в Пруссии расценили, как вероломство и подготовку к агрессии. Это вызвало в стране взрыв негодования, которое переросло в настоящий военный психоз. Прусские офицеры вспомнили, что они наследники победоносного Фридриха Великого и заявляли во весь голос, что сотрут в порошок корсиканского выскочку при условии, что начнут войну первыми. Дошло до того, что офицеры толпами стекались к дому, в котором проживал французский посланник, и точили сабли о ступени передней лестницы. Генералы были уверены, что закончат войну в считаные дни, а офицеры бахвалились, что для победы им не требуются ружья и сабли, а хватит одних лишь дубин.

В это же самое время против Наполеона сколачивалась коалиция европейских монархий. Но пруссаки торопились начать войну первыми, чтобы не делить ни с кем лавры победы над Бонапартом, и 1 октября 1806 года Пруссия предъявила Франции ультиматум с требованием в десятидневный срок вывести войска с германских земель за Рейн. Сомнений в победе у пруссаков не было, армия готовилась покончить с Наполеоном одним ударом. Наполеон не стал отвечать на этот ультиматум и вынудил Пруссию первой начать войну.

Пруссия в тот момент являлась достаточно серьезным противником, но Наполеон и его армия были полностью готовы к этой неизбежной войне. Французы были обеспечены питанием, одеждой, медикаментами и боеприпасами несравненно лучше противника, их армия отличалась высоким боевым духом, дисциплиной и профессионализмом командиров и к тому же располагала разветвленной разведывательной сетью. В прусской же армии, опиравшейся на крепостнические традиции и палочную дисциплину, катастрофически не хватало военного снаряжения, оружие было сильно изношено, солдаты жили впроголодь. За неправильную длину кос солдат нещадно пороли, при этом состояние ружей было отвратительным, и они зачастую разваливались в руках. Зато господа прусские офицеры, как в мирное время, так и на войне, ни в чем себе не отказывали. В походах армию сопровождали огромные офицерские обозы, в которых перевозились имущество, прислуга, любовницы и даже рояли, что делало армию громоздкой, медлительной и неповоротливой. Поэтому, едва выступив в поход, прусская армия затрещала по всем швам, не выдержав первых же столкновений с французами. Окончательно судьба прусской армии, значительно превосходившей по численности французские войска, была решена в ходе битв при Йене и Ауэрштедте, которые состоялись 14 октября 1806 года. Две эти битвы, наряду с победами при Маренго и Аустерлице, пополнили список наиболее выдающихся побед Наполеона. Обе они завершились катастрофическим поражением прусской армии. Фактически прусская армия, собиравшаяся «шапками закидать» французов, перестала существовать. Прусское королевство лишилось армии, государственные институты были парализованы, и 27 октября Наполеон с триумфом въехал в Берлин. В какой-то момент Бонапарт даже намеревался вообще ликвидировать Пруссию как государство, но Александр I уговорил его пощадить прусского короля[6]. В общем, как выразился Генрих Гейне, «Наполеон дунул на Пруссию, и она перестала существовать».

Когда анализируются причины позорного поражения прусской армии в 1806 году, в первую очередь указывают на глупость, зазнайство и непрофессионализм ее командования и всего офицерского корпуса. Во главе армии стоял престарелый герцог Брауншвейгский. Этот полководец еще в 1792 году командовал объединенными прусско-австрийскими войсками, которые французская революционная армия наголову разбила при Вальми. В целом же прусские генералы и офицеры ничего не смогли противопоставить военному гению Наполеона, таланту и решимости маршалов и офицеров Великой армии. Об этом очень точно высказался известный военный теоретик Карл фон Клаузевиц: «Когда в 1806 году прусские генералы… бросились в косом боевом порядке Фридриха Великого в открытую пасть гибели, то тут сказалась не только изжившая себя манера, но и полнейшее скудоумие. И они погубили прусскую армию так, как никогда еще ни одна армия не бывала погублена на самом поле боя».

Поражение в войне 1806 года на долгие годы испортило репутацию прусской армии, которая до того столетиями считалась одной из сильнейших в Европе. Даже в 1870 году, перед началом Франко-прусской войны, французские военачальники упорно считали Пруссию несерьезным противником и не желали признавать, что в военном и экономическом отношении Пруссия образца 1870 года далеко ушла от той обветшалой монархии, что сохранилась на карте Европы лишь по милости французского императора.

Между тем Пруссия в полной мере извлекла уроки из катастрофы 1806 года. Поражение в Наполеоновских войнах придало мощный импульс развитию прусской государственности, экономики и армии. За короткий исторический период страна прошла через глубокую и всестороннюю модернизацию, а ее правящий класс при поддержке населения заявил о твердом намерении Пруссии возглавить объединение германских государств, стремление к которому охватило в середине XIX века всю немецкую нацию.

После низложения Наполеона I страны-победительницы ликвидировали созданный им Рейнский союз германских государств. Вместо него по решению Венского конгресса был образован Германский союз, включавший помимо Пруссии и немецкой части Австрии, еще тридцать шесть немецких государств. Дальнейшие перспективы решения германского вопроса теперь зависели от того, кто именно из главных членов союза возглавит объединение германских земель – Пруссия или Австрия. С самого начала было ясно, что ни одно из главных немецких государств не согласится уступить лидерство сопернику, что война между ними неизбежна и является лишь делом времени. В этом противостоянии позиции Пруссии выглядели предпочтительно. В отличие от ослабленной многонациональной Австрийской империи, раздираемой внутренними противоречиями, Пруссия оставалась единым монолитным государством, обладавшим мощным потенциалом экономического развития. Революционные события 1848–1849 годов продемонстрировали, что все слои прусского общества горячо поддерживали идею объединения германских государств. При этом воля народа в полной мере отражала объективные потребности бурно развивавшейся промышленности, сельского хозяйства и транспорта. Интересы крупного капитала и сельских магнатов требовали разрушения старых средневековых барьеров, создания единого германского рынка, способного претендовать на заметную долю мирового рынка. Выступавшая за объединение интеллигенция требовала уничтожения феодальных порядков прусской монархии, развития образования и науки. Таким образом, Пруссия, переживавшая период национального возрождения, экономического и духовного подъема, обладала всем необходимым, чтобы выступить в роли собирателя германских земель.

Решающий этап объединения германских государств под эгидой Пруссии начался одновременно с запуском в 1860 году прусской военной реформы и приходом к власти в 1862 году выдающегося государственного деятеля Пруссии и объединенной Германии Отто фон Бисмарка. Канцлер Бисмарк, военный министр Роон и начальник Генерального штаба прусской армии Мольтке стали теми ключевыми фигурами обновленного прусского государства, которые реально возглавили процесс объединения Германии, завершившийся созданием Второго рейха – единой Германской империи. Благодаря их усилиям прусская армия превратилась в великолепно работающую военную машину, которой четко и решительно управлял мозг армии – ее обновленный генеральный штаб. В ходе военной реформы была введена всеобщая воинская повинность, на высочайший для своего времени уровень были подняты подготовка высшего и среднего командного состава, система управления войсками, военное планирование, армия освоила новые боевые тактические приемы, разработанные для различных родов войск. Ускоренное развитие сети железных дорог было тесно увязано с мобилизационными планами и планами снабжения войск, разработанными на случай военных действий с вероятными (и очевидными) противниками. После включения в состав Пруссии Рурской области в стране началось ускоренное развитие металлургии и машиностроения, благодаря чему удалось осуществить глубокую модернизацию вооружений. По количеству и качеству артиллерийских орудий Пруссия заметно опережала своих основных конкурентов. В итоге к середине 1860-х годов Пруссия уже была полностью готова приступить к практическому осуществлению плана объединения германского народа, первым пунктом которого было окончательное устранение Австрии из объединительного процесса.

Бисмарк прекрасно понимал, что прямая конфронтация с Австрией может вызвать резкое противодействие со стороны России и Франции, которые не были заинтересованы в усилении Пруссии и объединении под ее эгидой германских народов. Приходилось также учитывать возможную негативную реакцию со стороны малых германских государств, справедливо опасавшихся, что рано или поздно Пруссия попросту поглотит их. В итоге канцлер виртуозно сплел интригу огромного масштаба, в результате которой были обеспечены благожелательный нейтралитет России и равнодушный нейтралитет Франции, правители которой предпочитали играть в свои колониальные игры и не замечать той смертельной опасности, которая возникла у их восточных границ. Важнейшим звеном интриги стало привлечение Италии к союзу с Пруссией в ее войне с Австрией. Италии было обещано присоединение к ней Венеции при условии, что она будет участвовать в войне до победного конца. Таким образом Австрию принудили воевать на два фронта. Но Бисмарку и этого было мало. Он решил устроить национальное восстание внутри самой Австрии и в этих целях организовал мятеж венгерских оппозиционеров. Оставалось только спровоцировать Австрию, чтобы она первой объявила войну, что и было с успехом проделано.

Войну против Австрии Бисмарк вел решительно и вместе с тем с большой осторожностью. После решающей битвы под Садовой ему приходилось удерживать короля Вильгельма I и прусских военачальников от попыток полностью раздавить австрийскую армию и взять Вену. Канцлер прекрасно понимал, что, если наступит критическая для Австрии ситуация, Наполеон III будет вынужден вмешаться в войну на стороне Австрии, и тогда все его планы пойдут прахом. Поэтому война велась Пруссией жестко, эффективно, но очень аккуратно. Боевые действия начались 7 июня 1866 года, а завершилась война уже к 26 июля, после чего последовали длительные переговоры, по завершении которых стало ясно, что планы Бисмарка блистательно осуществились. В соответствии с мирным договором Германский союз был распущен, а вместо него был учрежден Северогерманский союз во главе с Пруссией. Кроме того, в состав Пруссии вошли значительные территории, и Австрия обязалась выплатить ей крупную контрибуцию. Сама же Австрия была полностью отстранена от германских дел. Созданный под эгидой Пруссии Северогерманский союз фактически представлял собой новое государство, явившееся, как утверждал Бисмарк, лишь первым этапом на пути создания единой Германии. Вдобавок ко всему Пруссия заключила с каждым южногерманским государством[7] в отдельности тайный оборонительный союз, прочно соединив эти государства с Пруссией не только экономическими, но и военными связями.

Теперь на пути окончательного осуществления плана Бисмарка стояла лишь Франция. Необходимо было отнять у нее промышленно развитые Эльзас и Лотарингию, в значительной мере населенные немцами, а также убедить государства Южной Германии в том, что именно Франция является их заклятым врагом и защиту от нее может обеспечить лишь их вхождение в состав единой империи. Немцы, утверждал Бисмарк, должны выставить против Франции все силы Северогерманского союза и южных германских государств, разгромить французскую армию и тем самым завершить дело объединения немецкого народа. Таким образом, война с Францией стала делом предрешенным.

При решении «французского вопроса» Бисмарк проявил такое же хитроумие и коварство, какое он продемонстрировал в борьбе с Австрией. Необходимо было повести дело так, чтобы в противостоянии с Францией Пруссия не выглядела агрессором, поскольку в противном случае европейские державы могли бы выступить единым фронтом против Пруссии. Поэтому канцлер решил сыграть на антигерманских настроениях во Франции и устроить такую провокацию, чтобы Франция сама объявила Пруссии войну. Не было сомнений, что, если агрессором окажется Франция, ведущие европейские державы предпочтут соблюдать нейтралитет. К тому же при той ситуации, что сложилась во Франции, спровоцировать ее правительство было несложно: Луи-Наполеон жаждал войны не меньше самого Бисмарка, и в этом императора полностью поддерживало его окружение. Бисмарк прекрасно понимал, что любое его целенаправленное действие будет воспринято как вызов со стороны Пруссии и спровоцирует во Франции военный психоз. Необходим был только повод, и, к большой радости прусского канцлера, такой прекрасный повод вскоре представился.

В 1868 году в Испании в результате государственного переворота была отстранена от власти королева Изабелла II. Долгое время трон оставался вакантным, и наконец в 1870 году правительство Испании пригласило занять королевский престол принца Леопольда, родственника прусского короля Вильгельма I. Такой шаг испанского правительства вызвал острейшую реакцию не только Наполеона III, опасавшегося, что Испания может войти в сферу влияния Пруссии, но и французской прессы и всего французского общества. Начались нападки газет на французскую дипломатию. В ответ французский министр иностранных дел заявил, что Франция «без малейших колебаний начнет войну против той державы, которая посмеет сделать попытку воскресить империю Карла V»[8]. Для всех было понятно, что речь идет о Пруссии. Вскоре король Пруссии без консультации с Бисмарком связался с Леопольдом и его отцом и предложил отказаться от притязаний на испанский престол. Леопольд согласился и немедленно направил официальный отказ. Бисмарк был в ярости от того, что король разрушил его интригу, но французы сами помогли ему довести начатое дело до конца. Луи-Наполеон, желая показать, «кто в доме хозяин», решил додавить Пруссию. Французский посол отправился к королю, отдыхавшему в те дни в курортном городе Эмсе, и потребовал, чтобы Пруссия дала официальные письменные обязательства в том, что ее представители никогда не будут претендовать на испанский престол. Это было неслыханное нарушение дипломатического этикета. Король пришел в ярость и отказал послу в аудиенции. Но тот явился на вокзал, откуда король уезжал в Берлин, повторил свое требование, и Вильгельм, чтобы не обострять ситуацию, заявил, что они продолжат обсуждение этого вопроса после его возвращения в столицу. О том, что произошло на вокзале, король известил Бисмарка депешей. В ней говорилось, что французы зашли слишком далеко, но тем не менее король готов продолжить переговоры. После того как канцлеру, ужинавшему в тот момент с Рооном и Мольтке, принесли депешу, он прямо спросил у генералов, готовы ли они немедленно начать войну с Францией. Получив положительный ответ, Бисмарк вычеркнул из депеши последнюю фразу о готовности к переговорам и приказал опубликовать ее текст в газетах.

Оглашение «Эмской депеши» вызвало во Франции бурю негодования. Правительство и депутаты требовали наказать Пруссию, и 19 июля французский император объявил Пруссии войну. Таким образом, формальным агрессором стала Франция, напавшая на Пруссию. В результате, когда прусская армия начала громить французов, ни одна европейская держава не вступилась за Францию. На выручку была готова прийти только Австрия, но пока она колебалась, французская армия уже была разгромлена. Так Франция попалась в ловушку из-за собственной спеси и самомнения. История сыграла с ней злую шутку: ситуация 1806 года повторилась, но с точностью до наоборот. Соперники просто поменялись местами, а финал этого действа уже был предопределен. Бисмарк переиграл Наполеона III, и все последующие события развивались в полном соответствии с планами железного канцлера.

К войне с Пруссией французская армия была не готова. Как выражаются современные остряки, «от слова „совсем“». Конечно, это не значит, что армия Франции была слаба и неопытна. Она несколько уступала по численности прусской армии, но это была весьма мощная военная организация, опытная и закаленная в непрерывных европейских и колониальных войнах. Французские солдаты отличались решимостью и храбростью. Войска имели на вооружении самые передовые на тот момент ружья Шаспо и т. н. митральезы – мелкокалиберные пушки, стрелявшие очередями. Со времен Наполеона I французская армия имела репутацию непобедимой и в принципе была способна сокрушить самого серьезного противника. Однако при всех ее достоинствах она практически по всем статьям уступала армии Пруссии. Реформированная прусская армии образца 1870 года превосходила любую армию по качеству военного планирования, подготовки командиров, управления войсками, артиллерийского вооружения, работы тыловых служб и тягаться с ней было бы не под силу вооруженным силам любой европейской страны.

К несчастью, за годы правления Луи-Наполеона армия Франции утратила былые традиции, и ее уже нельзя было считать наследницей прежней Великой армии. Теперь это был скорее военный придаток коррумпированного режима, плоть от плоти Второй империи. К началу войны с Пруссией из имперской армии давно были удалены честные компетентные офицеры – кого-то из них выжили, многие ушли сами, не желая служить под началом полуграмотных карьеристов, не пользовавшихся доверием подчиненных. Высшие командные должности занимали бесталанные военачальники, главным достоинством которых было умение с обожанием смотреть на императора и на этом строить свои карьеры. Военная служба была крайне непопулярна среди населения, и, хотя во Франции существовала система всеобщей воинской повинности, тем не менее обеспеченные граждане могли за 4–6 тысяч франков выставить вместо себя «заместителей», большинство из которых после трехмесячного ускоренного обучения увольняли в запас.

Такая армия могла с успехом использоваться лишь в колониальных войнах. Боевые традиции французской армии времен правления Луи-Филиппа и Второй империи начали закладываться в период завоевания Алжира. Именно тогда сформировалась и стала главенствующей военная школа, которую именовали «алжирской». Она базировалась на опыте малой войны против слабого противника, не обладающего ни артиллерией, ни дальнобойным оружием, борьба с которым не требовала использования передовых тактических приемов и надежной разведки. Получившие «алжирскую» закалку офицеры и генералы не были готовы к большой европейской войне, и тем не менее именно их чаще всего выдвигали на командные должности. Как раз о такой армии с горечью и сарказмом писал в своем памфлете Эмиль Золя.

После объявления войны всю Францию немедленно охватил военный психоз. Генералы и офицеры громогласно заявляли, что французской армии не придется вести боевые действия на своей территории и ей даже не потребуются карты Франции, потому что самое позднее к сентябрю доблестные французские войска уже будут в Берлине. Особенно отличился военный министр Лебеф, заявивший на всю страну, что прусской армии попросту не существует. Все министры и военачальники в один голос твердили, что Франция как никогда готова к войне, и с удовольствием повторяли изречение министра о полной готовности армии вплоть до «последней пуговицы на гетрах самого последнего солдата».

На самом же деле неготовность Франции к войне была просто вопиющей. Уже на этапе мобилизации во французском тылу возник невероятный хаос, опрокинувший все планы Наполеона III относительно сроков завершения мобилизации и начала боевых действий. По замыслу императора, Франция должна была завершить мобилизацию и развертывание войск на две недели раньше Пруссии, после чего планировалось начать массированное вторжение французских войск на немецкую территорию, осуществить стремительное наступление и одержать быструю победу над неприятелем. Но вместо ожидавшегося блицкрига наступил полный коллапс. В дилогии подробно описывается, как солдату, пытающемуся найти свой полк, приходится наматывать сотни километров в обстановке всеобщей сумятицы и полного отсутствия информации о месте нахождения его части. В действительности в такую ситуацию попадали тысячи солдат, и каждому приходилось делать огромный крюк[9], чтобы добраться до своего полка. На железных дорогах творилось что-то невообразимое. Военные перевозки были полностью дезорганизованы. Сотни потерявшихся резервистов блуждали по дорогам, ютились, где придется, мародерствовали и просили милостыню. Попытки наладить снабжение армии боеприпасами и воинским имуществом полностью провалились. Как признавался впоследствии генерал-интендант Блондо, даже перед самым началом войны при обсуждении в государственном военном совете плана кампании вопрос о снабжении армии «никому в голову не приходил», и вспомнили о нем, только когда началась война.

Планировалось, что французская армия будет готова к походу 20 июля 1870 года, но, когда император 29 июля прибыл в Мец, он с ужасом обнаружил, что его армия плохо экипирована, недисциплинированна, военное руководство бездарно. Царивший беспорядок делал невозможным стремительное наступление. Оказалось, что вместо необходимой для наступления 250-тысячной армии удалось собрать лишь 140 тысяч человек. Таким образом, мобилизация была сорвана, своевременно стянуть к границе необходимые силы не удалось, время было упущено, и в результате стратегическая инициатива была отдана противнику без боя.

С самого начала боевых действий высшее командование французской армии не справлялось со своими задачами, да и император не обладал дарованиями, необходимыми для умелого руководства войсками. Наполеон III не обнаружил ни военного, ни административного гения своего дяди. Бисмарк не без основания называл его впоследствии «непризнанной, но крупной бездарностью». Кроме того, к началу войны состояние здоровья императора резко ухудшилось. Лекарства, которыми его лечили, содержали опиаты, что делало его сонным и безразличным, пагубно сказывалось на ясности ума и способности принимать решения.

Зато германские войска в точном соответствии с планом войны, разработанным прусским Генеральным штабом под руководством фон Мольтке, действовали уверенно и решительно. Своевременно завершив мобилизацию, армии германских государств, сконцентрированные на границе, вторглись на территорию Франции и совершили запланированный охват французских сил. Французы терпели одно поражение за другим. Прусские войска заняли Эльзас, возникла угроза блокады Парижа. В начале сентября произошла ожесточенная битва при Седане, закончившаяся для французов небывалой катастрофой. Наполеон III, поняв, что вести дальнейшие боевые действия бессмысленно, направил Вильгельму письмо, в котором выразил готовность сложить шпагу к ногам прусского короля. На следующий день французский император был взят под стражу. Никогда прежде страна не знала такого позорного разгрома, как при Седане. Всю ответственность за седанскую катастрофу французы возложили на Наполеона III. Современники клеймили его как предателя, приведшего родину к позорной войне и невиданному дотоле унижению. Седан разом перечеркнул все достижения Второй империи и на долгие годы закрепил в сознании французов негативный образ Наполеона III.

Условия капитуляции французской армии были жесткими. Только офицеров отпускали под честное слово, остальных же пленных, а их было около 83 000 человек, отправляли в лагеря в Германию. Всего же после сдачи в конце октября Меца в прусском плену находились император, четыре маршала, 140 генералов, 10 000 офицеров и 250 000 солдат.

В начале сентября 1870 года в Париже было объявлено о низложении Наполеона III и провозглашении республики. Власть перешла к временному правительству национальной обороны. В конце сентября началась осада Парижа. Столица Франции была мощной крепостью, ее гарнизон численно превосходил осаждавших, а по количеству орудий, сосредоточенных в самом городе и окружающих фортах, артиллерия парижан в три раза превосходила прусскую артиллерию. По замыслу командующего обороной Парижа, мощный артиллерийский огонь и периодические вылазки ополченцев должны были вынудить пруссаков снять осаду.

В начале октября один из лидеров временного правительства Леон Гамбетта совершил исторический перелет на воздушном шаре из осажденного Парижа в Тур, чтобы собрать силы для отпора пруссакам. На время Тур стал второй столицей Франции. В течение четырех месяцев Гамбетта поставил под ружье 600 000 человек, из которых наспех была сформирована Луарская армия. В этой с трудом собранной армии не хватало всего: оружия, снаряжения, медикаментов, подготовленных командиров. Новыми дивизиями командовали неопытные офицеры или те, кого выбрали сами солдаты. Несмотря на всю свою энергию, Гамбетта не смог, как он выразился, «подобно Христу превратить воду в вино». Организованные им части были слабо обучены и плохо вооружены. Начавшаяся вскоре Луарская кампания ничего не изменила в ходе войны.

К ноябрю немцы оккупировали почти всю северо-восточную часть Франции. В осажденном Париже голод достиг страшных масштабов. Каждую неделю умирали от трех до четырех тысяч человек. Наконец 28 января после сильнейшей бомбардировки города прусской артиллерией изможденная французская столица капитулировала. А незадолго до этого в Версальском дворце под Парижем Бисмарк, в присутствии немецких князей, объявил о провозглашении прусского короля германским императором.

Тем временем в начале февраля 1871 года разыгралась еще одна драма. Остатки французской Восточной армии, которой командовал генерал Бурбаки, отступая под натиском немцев, перешли границу с Швейцарией. Более 80 000 солдат, ступив на территорию Швейцарского Союза, сложили оружие. Катастрофой Восточной армии ознаменовалось фактическое окончание войны. На этой печальной ноте завершается наш короткий экскурс в непростую историю двух ведущих держав Европы, соперничество которых длилось столетиями, стало причиной кровопролитных европейских войн девятнадцатого века и заложило основы главных трагедий века двадцатого.

Читатели, конечно, не могли не заметить, что в нашем историческом обзоре сам ход войны и ее итоги были изложены максимально сжато, как говорится, сверхкрупными мазками. Сделано это намеренно, поскольку предлагаемая вашему вниманию дилогия Гектора Мало как раз и посвящена подробному описанию событий военного времени, и детально пересказывать их в предисловии попросту не имеет смысла. На картину трагических перипетий Франко-прусской войны читателю предстоит взглянуть глазами молодого солдата, которому довелось не только участвовать в кровопролитных сражениях, но и на собственной шкуре испытать все «прелести» имперской мобилизации, побывать в прусском плену, воевать в составе Луарской армии, выполнить важную разведывательную миссию и в итоге разделить судьбу солдат и офицеров Восточной армии, сложивших оружие на швейцарской границе. В качестве автора солдатских мемуаров выступает молодой человек, которого смело можно назвать типичным «продуктом» Второй империи. Его фигура специфична, во многом символична и совершенно не похожа на привычных героев произведений Мало. В современном русском языке молодых людей, подобных этому персонажу, обычно именуют «мажорами». Его отец – человек бедный, но благородного происхождения, бывший военный, мать – девушка из провинциальной буржуазной семьи, а сам он – добрый малый, бездельник и мот, рожденный, как полагает юноша, для жизни беззаботной, счастливой и полной удовольствий. Гослен д’Арондель – таково имя главного героя – попал на войну случайно, можно сказать, по собственному капризу, но не спасовал и, пройдя через тяжелейшие испытания, буквально переродился, как переродилась в конечном счете и сама страна. Для описания его похождений Мало применил литературный метод, ранее использованный им в романе «Без семьи»: Гослен скитается по всей стране – на поездах и в повозках, верхом и на своих двоих, – и рассказ от первого лица об увиденном на войне образует канву всего произведения. Солдат и разведчик Гослен прошел по полям сражений и по всей оккупированной территории, общался с самыми разными людьми, видел страдания народа, сталкивался с трусостью и героизмом, фальшью и искренностью, бескорыстием и стяжательством, преданностью и предательством, испытал невероятные муки и лишения, проникся презрением к большим начальникам, но не утратил верности и любви к своей стране. Поведанная солдатом «окопная правда» о войне, наполненная самыми невероятными сюжетными поворотами, безоговорочно вызывает у читателя сочувствие и полное доверие. Последнее, впрочем, легко объяснимо. Известно, что, создавая дилогию о войне, Мало, дороживший своей репутацией честнейшего человека, не выдумал ни единого слова. Все факты, приведенные в романе, сообщили ему непосредственные участники боевых действий, а опросил писатель в общей сложности несколько сот человек. Безупречную историческую достоверность описанных в дилогии событий подтвердил и Эмиль Золя, отметивший в послесловии, что «только ясный ум Мало способен чудесным образом воссоздать точную обобщенную картину происходящего, сложив ее из множества разрозненных деталей».

Гектор Мало и сам оказался свидетелем и жертвой страшной бойни, унизительного поражения и оккупации, пережитых Францией на рубеже эпох. Все свалившиеся на страну несчастья Мало воспринял, как личную драму. Столкнувшись лицом к лицу с беспримерными зверствами оккупантов, Мало первым из европейских писателей обратил внимание на то, как чудовищно обострилось у немцев чувство национального превосходства, сколь методично и безжалостно крушил все живое железный германский кулак. Возможно, по этой причине описанные в дилогии страдания французского народа покажутся читателям провозвестниками будущих бед, обрушившихся несколько десятилетий спустя, уже в ХХ веке, на все народы Европы.

Думается, что именно безграничное сопереживание несчастьям, постигшим миллионы сограждан, заставило Гектора Мало взяться за перо по горячим следам, не дожидаясь конца войны. У писателя, пережившего ужасы оккупации, попросту не хватило душевных сил, чтобы полностью «выносить» свое произведение, дать ему «вызреть», глубоко осмыслить причины, движущие силы и уроки обрушившейся на страну катастрофы. В результате роман, задуманный как грандиозное историческое полотно, получился несколько перенасыщенным «репортажными» сценами, за что автор получил немало критических замечаний. В частности, Эмиль Золя в послесловии к роману отметил, что если бы Мало не проявил такой поспешности и не увлекся описанием батальных сцен, то мог бы создать произведение на века. Сам Золя опубликовал посвященный тем же событиям роман «Разгром», предпоследний в эпопее Ругон-Маккаров, ровно через двадцать лет после выхода дилогии Мало. Было бы, однако, бессмысленно и неуместно сравнивать два этих произведения. Литературные задачи, решаемые каждым из авторов, занимаемые ими позиции и творческие интересы разнятся столь сильно, что пропадает сама основа для сопоставлений. В отличие от Золя, роман которого венчает закономерным крахом протянувшуюся сквозь годы Второй империи «социально-генетическую» линию семейства Ругон-Маккаров, Гектор Мало в своей дилогии сосредоточился на показе своего рода «анатомии и физиологии» паралича, постигшего разложившееся государство, его институты и все французское общество. По мысли Мало, в час испытаний здоровая часть нации продемонстрировала истинную самоотверженность и героизм, и тем не менее все усилия патриотически настроенных граждан оказались напрасны. Сотни тысяч французов, искренне стремившихся защитить свою родину, вверили себя, армию и страну «элите нации» – бездарной, беспомощной, погрязшей в политиканстве, интригах и воровстве, что и привело Францию к неминуемому краху. Как отметил в послесловии к дилогии Эмиль Золя, «…Франция… оказалась настолько глупа, что согласилась сражаться за предавшую ее Империю». Ни имперские, ни сменившие их республиканские лидеры не смогли (или не захотели?) должным образом организовать защиту отечества, а из-за бездарности и прямого предательства военачальников сильнейшая французская армия потерпела доселе небывалое позорнейшее поражение.

Клубок трагических эпизодов войны разматывается в дилогии стремительно и скоротечно и предстает, как цепь сменяющих друг друга катастроф, в конце которой наступает общий крах всего и вся. Именно так и разворачивались реальные исторические события: мощная и грозная Франция, ведущая европейская держава, вступив в войну летом 1870 года, через пару месяцев рухнула, словно карточный домик. В дилогии очень ярко показан нарастающий накал отчаяния, охватившего разгромленную армию и жителей оккупированных территорий, и по ходу повествования в ней все громче и яснее звучит вечный вопрос: кто виноват? Мало не дает на этот вопрос прямого ответа. Его ответ, словно мозаичное панно, как будто без помощи автора, сам по себе, складывается из отдельных эпизодов, сцен, реплик и монологов персонажей, которые, соединяясь в единое целое, позволяют увидеть корни исторического тупика, в который завела страну внешне процветающая и воинственная, а в действительности гнилая и нежизнеспособная Вторая империя. При этом Мало лишь обозначает причины национальной катастрофы, но не углубляется в философское осмысление переживаемого Францией этапа своей истории, судеб народа и постигших его бед и невзгод. На момент написания дилогии еще слишком свежи были воспоминания о недавних трагических событиях, которые Мало, в отличие, например, от автора романа «Война и мир», лично пережил вместе со всей страной. Читатель почувствует по тональности повествования, по обилию ярких, предельно реалистичных, «пахнущих войной» деталей, сколь велика была потребность автора как можно скорее взяться за перо, чтобы облегчить душу, излить накопившуюся боль и стыд гражданина опозоренной страны. Как заметил Эмиль Золя, «…с помощью кратких описаний, а подчас и одного слова, Гектор Мало обрушивает на нас тяжкий груз воспоминаний о недавнем прошлом, ввергающих читателей в состояние печали и ненависти».

Справедливости ради надо отметить, что Франция достаточно быстро оправилась от тяжких и унизительных последствий войны. Потеряв на сорок восемь лет Эльзас и большую часть Лотарингии и выплатив Германии пятимиллиардную контрибуцию, Франция уже в следующем десятилетии вновь стала одной из самых богатых, мощных и влиятельных стран Европы с быстро развивающейся экономикой и огромным весом в международных делах. Тем не менее посеянные Франко-прусской войной ядовитые семена сразу после окончания войны начали давать опасные всходы. Потеряв свои исконные богатейшие земли, закутав черной тканью статую Страсбурга на площади Согласия в Париже, Франция надолго погрузилась в траур. С той поры реванш стал своеобразной национальной идеей французов, источником вдохновения для ее публицистов, писателей и художников, одной из важных предпосылок будущей Первой мировой войны. Но главная опасность послевоенных реалий заключалась в том, что на поле европейской и мировой политики возник новый игрок, причем настолько мощный и воинственный, что уже с момента его появления обозначились раскол и противостояние европейских держав, стали возникать новые блоки и коалиции непримиримых соперников. Соперничество великих держав сопровождалось увеличением численного состава армий, усовершенствованием вооружений, ростом военных бюджетов, а вместе с ними налогов и государственных долгов. Противоречия во внешней политике перерастали в неприкрытую борьбу на мировых рынках и в еще не поделенных частях земного шара, грозя обернуться мировой катастрофой, что и произошло в 1914 году. Кстати, железный канцлер ясно понимал, что набирающая мощь Франция в коалиции с союзниками рано или поздно встанет на пути германской экспансии. Поэтому в конце 70-х годов XIX века Бисмарк вновь вознамерился проучить «надменных галлов», напасть на Францию и нанести ей такой урон, после которого она уже не сможет оправиться. От нового позорного поражения Францию спас Александр II, твердо заявивший престарелому Бисмарку, что на этот раз в случае германской агрессии Россия не останется в стороне. Интересно, помнят ли об этом во Франции? Скорее всего, давно забыли, как забыли и то, что знаменитое «чудо на Марне» удалось лишь благодаря самоотверженному и гибельному прорыву русских армий генералов Самсонова и Ранненкампфа.

К сожалению, в 60-х годах XIX века европейским монархам не хватило бисмарковской прозорливости и способности предвидеть все последствия пассионарного порыва немецкой нации к объединению, дирижером которого выступило наиболее воинственное и агрессивное Германское государство. В тот период совокупной мощи европейских держав было вполне достаточно, чтобы укротить амбиции Пруссии, надолго законсервировать противостояние Пруссии и Австрии, не доводить дело до создания Северогерманского союза и тем самым предотвратить или надолго отсрочить создание единой Германской империи. Разумеется, подобная политика таила в себе определенные риски, поскольку она развязывала руки французскому императору, охочему до сомнительных авантюр и способному натворить немало бед. Но ведь и его время уже подходило к концу, и кто знает, какую политическую силу История выставила бы на смену дряхлеющему монарху. Главное, что в Европе не возник бы новый центр силы, традиционные сверхдержавы того времени привычно продолжали бы поддерживать мир и глобальное равновесие и, что самое главное, не были бы заложены основы будущих драм, разыгравшихся уже в ХХ веке.

Получается, что 60-е и 70-е годы XIX века стали тем «распутьем», на котором ход мировой истории с большой вероятностью мог быть повернут совершенно в ином направлении. Мог быть, а мог и не быть… Товарищ Сталин, не признававший сослагательного наклонения при анализе исторических событий и веривший в объективные исторические закономерности, не одобрил бы подобного гадания. Зато Наполеон, знай он о подобном стечении исторических обстоятельств, счел бы его лишним подтверждением того, что миром правит случай. К счастью, у нас теперь свобода мысли, и мы вольны по своему вкусу интерпретировать случившиеся события. Но это совсем другая история…

Леонид Мерзон, переводчик

Предисловие

История, которую я собираюсь вам рассказать, – а речь пойдет о событиях моей жизни, – охватывает непродолжительный период времени. Началась она в июле 1870 года, а закончилась в июле 1871 года. Таким образом, вся моя история уложилась в тот прискорбный отрезок времени, когда Франция и Пруссия находились в состоянии войны. Если бы было уместно изъясняться на латыни, то в заглавии этих записок я написал бы: «Et quorum pars magna fui»[10]. Но цитаты нынче вышли из моды, и посему я сразу хочу предупредить читателя, что речь пойдет всего лишь о похождениях никому не известного солдата. Мне довелось участвовать во многих сражениях, но всего, что происходило в ходе этих битв, я видеть не мог и потому не смогу их подробно описать. Скитаясь по дорогам войны, мне пришлось несколько дней плестись в хвосте свиты Наполеона III, но, поскольку он ни разу не пригласил меня на свои военные советы, я так и не узнал, каковы были его желания и мысли, если они вообще имелись у этого престарелого сфинкса, ниспосланного нам Провидением. Наши военные министры прожужжали мне все уши разными высокопарными словами, но их истинные планы так и остались неизвестны, если у них вообще имелись хоть какие-то планы. Мне довелось лицезреть самого графа Бисмарка, но разгадать тайну его замыслов я так и не сумел. В общем, моя личная история и то, что принято называть Историей, – суть вещи совершенно разные.

На вашу беду, уважаемые читатели, я не являюсь профессиональным писателем. Однако, как все мы знаем, многие наши генералы заделались журналистами, и немало журналистов выбилось в генералы, так почему бы и мне не набраться смелости и не ступить отважно на этот путь? Возможно, я и решусь по примеру моих отцов-командиров взяться за перо, но пышное оперение сладкоголосых птиц пусть останется при них, ибо время звонких фраз и распущенных хвостов окончательно кануло в Лету.

Сюзанна

I

Зовут меня Гослен, а если быть более точным – Луи Гослен д’Арондель. Как гласят семейные предания, моими предками были представители славного рода Гослен д’Аронделей, участвовавшие вместе с Вильгельмом Незаконнорожденным[11] в завоевании Англии. Их потомки и поныне заседают в Палате лордов.

Мой отец был человеком благородного происхождения, однако он счел возможным жениться на девушке из буржуазной семьи, дочери простого фабриканта, владельца бумагоделательного предприятия в городке Куртижи́, стоящего на берегу реки Эр[12]. Случилось это во времена, когда буржуазия сильно разбогатела, а дворяне обеднели.

Незадолго до женитьбы отец возвратился из Алжира, где он служил в корпусе африканских стрелков[13] и с трудом дослужился до капитана. На тот момент капитанский чин, крест за военные заслуги и благородное имя составляли все его достояние. Мою мать, разумеется, пытались уговорить не делать такой глупости. Под этим словом понимали брак с разорившимся дворянином, к тому же человеком военным, без определенного положения в обществе и без будущего, за душой у которого имелись лишь гордая осанка и независимые суждения. Местные буржуа стройным хором твердили жалостливые увещевания и леденящие кровь предупреждения. Однако всем своим знакомым, уверявшим, что у моего отца нет ничего, кроме долгов, мать отвечала, что сама она достаточно богата и ее средств с лихвой хватит на двоих. Тем же, кто предупреждал ее, что африканский климат разрушил здоровье будущего мужа, она сообщала, что будет счастлива, если сможет обеспечить ему надлежащий уход. Наконец, многочисленным доброхотам, пытавшимся деликатно намекнуть, что капитан д’Арондель имеет репутацию донжуана, она дала понять, что ничего не желает знать на этот счет и что ее это нисколько не беспокоит и не пугает, потому что, если даже такие слухи верны, у нее достанет сердечной нежности и снисходительности, чтобы усмирить этого обольстителя и удержать его при себе.

Столкнувшись с таким вызывающим упрямством, доброжелатели умерили свой пыл, и постепенно все сошлись на том, что эти Дальри́, которых всегда считали порядочными, простыми и практичными буржуа, на деле оказались людьми тщеславными и безумно амбициозными.

Однако в действительности подобные обвинения были крайне несправедливы, потому что на всем белом свете невозможно сыскать человека менее честолюбивого, чем моя мать. К тому же чувства, побудившие ее остановить свой выбор на моем отце, не имели ничего общего с тщеславием.

Когда в нашей литературе описывают период правления Луи-Филиппа, крупных буржуа обычно изображают людьми скаредными и недалекими, у которых ума достает только на то, чтобы заработать денег, а вся мораль сводится к потаканию собственному эгоизму. Не знаю, насколько верны подобные наблюдения, однако могу утверждать, что мой дед, которого парижские коммерсанты называли папаша Дальри, абсолютно не подходил под этот карикатурный образ буржуа. Свое состояние он зарабатывал в одиночку, долго и с большим трудом, но при этом никогда не поклонялся деньгам, как какому-то божеству. Дед на свои честно заработанные деньги построил в Куртижи́ школу и приют, а когда его дочь подросла, он взял себе в привычку постоянно твердить ей одно и то же назидание: «Если бы я считал, что зарабатываю деньги только для того, чтобы они притягивали новые деньги, тогда я закрыл бы свою фабрику. Выбирая себе мужа, не думай о богатстве». Поучения отца сделали свое дело, и, повзрослев, моя мать совсем не походила на девушку из богатой буржуазной семьи. Что же касается идеала будущего супруга, который она придумала для себя, то он лучше всякого многословного объяснения свидетельствовал о доброте и благородстве ее сердца.

«Раз я богата, – думала она, – значит, мое состояние должно служить другим людям, и, следовательно, замуж я выйду только за какого-нибудь труженика – изобретателя или художника, которому для осуществления его замыслов недостает только денег».

Много раз моя мать, грустно улыбаясь, рассказывала мне, с какими трудностями ей пришлось столкнуться, когда она пыталась осуществить свой романтический замысел. Как известно, поиск невесты с богатым приданым – дело непростое, но еще труднее оказалось найти жениха с подходящими качествами и характером. К тому же дополнительные трудности в этом деле создавал мой дед, который, к всеобщему удивлению, отказывал претендентам на руку его дочери, не имевшим других достоинств, кроме большого состояния и завидного положения в обществе. Мой дед был человеком веселым, тонким и насмешливым, и он умел представить все эти истории с несостоявшимися женитьбами как настоящие комедии, наполненные смехом и назиданиями. Сюжеты дедовских комедий не отличались разнообразием, зато их персонажи выходили по-настоящему смешными.

Однако я не собираюсь утомлять читателя многочисленными подробностями, и, хотя мне следовало бы разнообразить эти записки трогательными и интересными историями о жизни моей матери, я тем не менее умолчу о них, поскольку они не связаны с главным сюжетом моего повествования. Но коли уж мне пришлось упомянуть ее в своих записках, то признаюсь со всей откровенностью: единственное, что я вынес из того странного мира, в котором мне было суждено прожить молодые годы, это память о моей дорогой матери. Вы можете предаваться любым занятиям и достичь в жизни любых высот, но если вас воспитала умная и добросердечная женщина, то воспоминания о ней никогда не изгладятся из вашей памяти, и в трудную минуту они обязательно озарят ярким светом ваш жизненный путь.

На поиски достойного супруга было потрачено немало времени, но в итоге не нашлось ни изобретателя, ни художника, которые были бы способны представить веские доказательства своего будущего успеха, и их место занял мой отец. Однако неумолимой судьбе не было угодно, чтобы этот брак, первые годы которого оказались по-настоящему счастливыми, продолжался достаточно долго.

Мой отец вышел в отставку и обосновался в Куртижи́, и, пока дед продолжал руководить своим бумагоделательным производством, отец со всем старанием пытался овладеть практическими навыками, которые в прежней жизни ему приобрести не удалось. В этих целях он посещал окрестные фермы и промышленные предприятия, участвовал в разного рода съездах и конференциях, бывал в школах и вообще старался быть полезным как самому себе, так и окружающим. Благодаря своей неутомимой деятельности он приобрел значительный вес в местном обществе и ему уже прочили блестящую политическую карьеру. Но этим планам не суждено было осуществиться. Отец, получивший военное образование и склонный к активному образу жизни, сохранил любовь и привычку к большим телесным нагрузкам. Он много ездил верхом, и все свободное время проводил на охоте. И вот однажды вечером отца привезли домой без признаков жизни. Он был убит во время охоты, сраженный пулей одного из участников облавы.

Мне в ту пору было четыре года, и из всех воспоминаний детства в моей памяти осталось лишь это ужасное событие. Оно преследует меня всю жизнь и стоит перед глазами, словно траурная вуаль на лице вдовы, не позволяющая женщине забыть, что от окружающего мира ее навсегда отделила смерть.

В тот день слуга дважды объявлял, что ужин подан, но мы не садились за стол, потому что ждали отца. Внезапно этот же слуга попросил деда куда-то пройти с ним. Вскоре дед возвратился и выглядел он настолько потерянным, что мать сразу догадалась о постигшем ее несчастье. Она закричала, а дед, словно отвечая ей, запинаясь, сказал: «Да, он ранен… и весьма серьезно…»

– Он убит! – воскликнула мать.

Моя мать очень оберегала меня в детстве и никогда не говорила со мной об этой смерти. Но жившая у нас гувернантка-немка не отличалась такой же сдержанностью. Ее наняли лишь для того, чтобы обучать меня немецкому языку, однако гувернантка, будучи ярой католичкой, заставляла меня заучивать молитвы, которые, как она считала, крайне полезны для развития ребенка. В этом, полагала она, состоял ее христианский долг, поскольку мать и дед, не склонные из-за своих привычек и убеждений к набожности, совершенно не занимались моим религиозным воспитанием. Гувернантка взялась избавить меня от такого греховного неведения и начала с того, что попыталась раскрыть мне тайну смерти. Однажды она заявила: «Ты не увидишь больше своего отца, его закопали в яме, как и вашу недавно околевшую собачку, и вполне возможно, сейчас он горит в аду. Это страшное место, где полным-полно жутких уродов и черных дьяволов, и чтобы отца выпустили оттуда, ты должен исправно читать по-немецки молитвы». Когда же я спросил, почему мой отец, который был таким добрым, оказался вместе со злыми людьми в аду, она ответила, что произошло это из-за того, что он никогда не посещал воскресную мессу.

Неизвестно, кем бы я стал благодаря таким познавательным урокам, но вкусить их плоды мне так и не удалось, потому что мать прервала наши занятия. Вскоре после смерти отца скончался мой дед, и мать, пережившая тяжелые последствия революции 1848 года, была вынуждена взять на себя руководство предприятием, причем единственно ради того, чтобы не заниматься его крайне обременительной ликвидацией. Будучи женщиной отважной и деятельной, мать смело принялась за эту непростую работу, однако в новых обстоятельствах она уже не имела возможности заниматься мною, как раньше, когда была полностью свободна. Поэтому для меня наняли наставника, благодаря которому я смог забыть уроки прежней гувернантки.

Выбирая наставника, мать руководствовалась такими соображениями, которые вряд ли вдохновили бы любую другую женщину, не отличавшуюся столь же сильным духом и чистотой помыслов. Господин Шофур, преподаватель коллежа в Блуа, после государственного переворота[14] отказался присягать императору и подал в отставку, и вот моя мать, желавшая, чтобы я разделял ее взгляды и был воспитан в духе справедливости и прямодушия, решила, что на роль наставника она не найдет никого лучше, чем этот честный человек, который в возрасте пятидесяти лет, не имея ни копейки за душой, без колебаний пожертвовал своим тяжело заработанным положением ради того, чтобы сохранить чистую совесть. Правда, к несчастью, я слишком мало ценил усилия этого замечательного человека, пытавшегося дать мне надлежащее воспитание. Признаюсь, что если бы в жизни я руководствовался его принципами, то мне, вероятнее всего, удалось бы избежать тех несчастий, на которые я себя обрек, и, продолжая жить в родном доме, я не стал бы участником роковых событий. Впрочем, тогда мне нечего было бы вам рассказать. Пытаясь нарисовать портрет «добрейшего папаши Шофура», я не могу не отметить мягкости его характера, основательности суждений, возвышенности духа и благородства мыслей. Но одновременно не могу не упомянуть и карикатурные черты его образа, наиболее ярко проявлявшиеся на уроках политической географии, во время которых он, увлекшись своими идеями, умудрялся вычерчивать карту окружающего мира по собственному разумению или, как он выражался, «в соответствии с законами жизни человечества». Дело в том, что мой наставник придумал собственную науку, которую он называл «идеальной географией». Заключалась она в следующем: стоило лишь России, Турции или Италии столкнуться с какими-нибудь политическими проблемами, как господин Шофур моментально перекраивал карту Европы, и с помощью розового, голубого и зеленого цветов изображал новые государственные границы, позволяющие, по его мнению, «увязать материальные и моральные интересы каждого народа и сохранить мир во всем мире».

Господин Шофур занимался моим обучением до тех пор, пока мне не исполнилось двадцать лет, и все эти годы я прожил легко и беспечно, как и подобает отпрыску богатого семейства. Но когда учеба подошла к концу, с ней закончилась и беззаботная жизнь, и передо мной в полный рост встал труднейший вопрос: что делать дальше, какую карьеру следует избрать?

Честно говоря, сам я не видел в этом никакой проблемы. Действительно, зачем мне была нужна какая-то карьера? Зачем выбирать одно или другое? То, что меня не отвращало, было мне совершенно безразлично. Я знал, что в один прекрасный день мне достанется очень приличное состояние, и не видел надобности в том, чтобы обременять себя овладением какой-то профессией. Я даже в мыслях не мог допустить, что я, Луи Гослен д’Арондель, человек благородного происхождения, возглавлю торговый дом своего деда, и мое имя будет красоваться на бланках и фактурах. Представляю себе, как были бы возмущены мои предки! При этом поступать в Политехническую школу[15] я, конечно, не осмеливался, а идти в Сен-Сир[16] было ниже моего достоинства. К тому же на мою мать военная служба наводила такой страх, что я ни за что не согласился бы стать военным, зная, каким это обернется для нее страданием. Можно было, конечно, стать чиновником, поступить на службу, например, в Государственный совет, префектуру или министерство иностранных дел. Но только не в моем случае, ведь ежедневное общение с порядочным человеком и республиканцем, каковым являлся мой наставник, не проходит бесследно. От него я перенял глубочайшее презрение к империи и, несомненно, стал бы сам себя презирать, согласившись пойти на службу имперскому государству.

Если бы наша фабрика процветала, тогда моя мать, будучи женщиной здравомыслящей, возможно, уговорила бы меня возглавить ее. Но поскольку сама она занималась ею кое-как и даже не пыталась бороться с конкурентами, то она решила, что мне не стоит в начале жизненного пути брать на себя такую обузу, как предприятие, едва держащееся на плаву. Проведя множество семейных советов, выслушав и обсудив различные мнения, мы приняли по-настоящему верное решение, состоявшее в том, что будет лучше, если мы пока повременим, а я в ожидании лучших времен займусь изучением права.

Когда двадцатилетний молодой человек, предоставленный самому себе, упорно работает, сознавая, что каждое его усилие приближает достижение намеченной цели, это воспринимается всеми с полным пониманием, как нечто само собой разумеющееся. Но когда перед ним не стоит никакой цели, и ему предлагают работать ради самой работы или, так сказать, ради собственного удовольствия, причем это удовольствие зарыто где-то в глубинах Гражданского кодекса, тогда дело обстоит совершенно иначе, и я полагаю, что найдется совсем немного желающих следовать по этому пути.

А я, видите ли, не отношусь к числу любителей подобных удовольствий. Мать, отправляя меня в Париж, захотела, чтобы папаша Шофур оставался при мне. Однако я этому решительно воспротивился, хотя этот милейший человек ничем мне не докучал. Я страстно желал полной свободы и по этой причине категорически заявил, что считаю оскорблением попытку навязать мне надсмотрщика. В итоге я смог убедить мать в том, что мне следует научиться жить самостоятельно, самому отвечать за свои поступки и что юноша, лишенный свободы воли, никогда не станет настоящим мужчиной.

В общем, господин Шофур остался в Куртижи́, а я обосновался в Париже, в квартире на улице Обер, устроенной достаточно комфортно, чтобы я мог ни в чем себя не ограничивать. Квартира находилась довольно далеко от юридического коллежа, но тут уж ничего нельзя было поделать: такие студенты, как я, не созданы для жизни в Латинском квартале.

Студентом я считался лишь потому, что записался на первый курс коллежа Бонапарта. В действительности же я посетил занятия не более четырех или пяти раз. Скажу честно, я каждый вечер просил слугу, чтобы он разбудил меня рано утром, но проснуться и встать с кровати это совсем не одно и то же, в особенности, когда лечь спать удается не раньше двух часов ночи.

В коллеже я познакомился с некоторыми молодыми людьми, у которых, как и у меня, была лишь одна цель в жизни: унаследовать состояние своих родителей. Они, как и я, были богаты, и их, как и меня, не отягощали духовные или телесные заботы. Через некоторое время мы сблизились, установили приятельские отношения, и вскоре я с головой окунулся в водоворот парижской светской жизни.

Не прошло и двух лет, как я стал заметной фигурой в парижском обществе. Не хочу сказать, что я был знаменитостью, но, во всяком случае, мое имя стало довольно известным. Загляните в выходившие в то время спортивные газеты, отыщите старые программки скачек. Там вы найдете мое имя среди имен джентльменов, прославившихся на самых престижных состязаниях той эпохи, которые проходили в Поршфонтене, Шантильи или на ипподроме Ла Марш[17]. Поговорите с самыми модными в те времена куртизанками. Даже после всех произошедших впоследствии ужасных событий они вспомнят меня, потому что лучше всего память о человеке сохраняется там, где он больше всего отметился, а уж мое усердие эти дамы вряд ли смогут забыть.

Как прекрасна была жизнь в последние годы той эпохи процветания, которую называют Второй империей! До чего удачно все складывалось для молодых людей, стремившихся укрепить свой характер, возвысить дух и наполнить сердце добротой и благородством! К слову сказать, мне часто приходилось замечать, с какой завистью смотрели на меня молодые приказчики магазинов или клерки нотариусов, когда по воскресеньям запряженные в фаэтон чистокровные скакуны рысью несли меня по Елисейским Полям в направлении ипподрома в Лоншане, и при этом на всеобщее обозрение мною был выставлен билет на престижное место на ипподроме, который я прикреплял к петлице своего фрака. Или, например, по вечерам, когда случалась премьера в варьете или Фоли-Бержер, в разгар представления появлялся я, собственной персоной, чтобы своим присутствием и аплодисментами почтить жалкие реплики Малышки Штучки или Толстой Марго, и при этом мой разукрашенный сердечками жилет и свежая гардения в петличке привлекали всеобщее внимание. Присутствующие перешептывались и смотрели на меня, как на диковинку.

Вполне возможно, что эти страницы попадутся на глаза кому-нибудь из тех завистников, которым в прежние годы я казался ослепительным денди. Именно по этой причине, чтобы избежать кривотолков, расскажу, как складывался обычный день счастливейшего из смертных.

Не знаю только, с чего начать, с утра или с вечера. Начну, пожалуй, с утра, поскольку так привычней, хотя в действительности день мой начинался не ранее того часа, когда солнце уже полностью исчезало за горизонтом. Вставал я между полуднем и двумя часами дня, в зависимости от того, насколько уставшим я был накануне, затем завтракал и отправлялся с непродолжительным визитом к одной из дам, интересовавшей меня в тот момент больше других особ женского пола. Для того чтобы обсудить интересующие нас обоих вопросы, не требовалось много времени: veni, vidi, vici[18]. Продолжительные разговоры мешают проявлению истинных чувств, и именно по этой причине порядочные женщины, испытывающие определенную слабость, с недоверием относятся к историям о жизни разного рода распутниц, наслушавшись которых они наивно спрашивают: «Как же у них на все хватает времени?» Покончив со всем этим, я отправлялся на Елисейские Поля, где получал в свое распоряжение недавно поступившую молодую необъезженную лошадь. Некоторые люди по наивности полагают, что совладать со скаковой лошадью не труднее, чем с пони. На самом же деле, чтобы удержать такую лошадь, требуется твердая рука, а твердой рука становится лишь в результате постоянных тренировок. За несколько лет я не пропустил ни одной тренировки, и лишь благодаря этому мне удавалось одерживать победы на скачках и постоянно находиться в добром здравии. Но по-настоящему мой день начинался только после ужина, примерно в десять часов вечера, а если я посещал театр, то и после полуночи. В это время я садился за стол, покрытый зеленым сукном, и просиживал до пяти, а то и шести или семи часов утра, причем в те времена, когда я еще стремился удовлетворить свое мелкое тщеславие, я умудрялся ни разу не встать из-за стола и даже никогда не прибегал к кое-каким специальным приспособлениям, которыми в самых лучших заведениях на полном серьезе предлагают воспользоваться игрокам, не желающим прерывать игру. И лишь по воскресеньям я позволял себе некоторые отклонения от такого распорядка дня. В воскресные дни я участвовал в скачках и по этой причине вставал в одиннадцать часов утра, чем и объяснялся тот заспанный вид, с которым я всегда появлялся на скаковом круге.

Такую жизнь я непрерывно вел в течение пяти лет и должен сказать, что затягивает она столь сильно, что и представить себе невозможно. Спросите меня, что важного произошло за эти пять лет в науке, литературе, искусстве, политике, и я не выдавлю из себя ни единого слова. Единственное, что я запомнил, это, в какое время года лопнул Немецкий банк, сколько проиграл князь Леменов, и сколько раз актриса Белая Жемчужинка распродавала свое имущество.

Пять лет пролетели незаметно, и наконец, наступил крах. Всю зиму 1869 года я чувствовал себя страшно несчастным, и вот в мае того же года, пытаясь поправить свои дела, я поставил на лошадь из конюшни Лагранжа, но, к несчастью, победила лошадь из конюшни Шиклера.

Я был вынужден обратиться за помощью к матери.

– Придется заплатить, – заявила она, не сказав мне в упрек ни единого слова. – Об одном прошу тебя, дитя мое, ты должен остановиться. За пять лет ты потратил почти миллион франков, и теперь у нас остался только дом на улице Риволи, который приносит сорок тысяч франков годового дохода, и фабрика в Куртижи. Скажи, каковы твои намерения?

Я ответил, что хотел бы уехать из Парижа и поступить на конный завод. Мать даже вскрикнула, услышав эти слова. Но больше я ни к чему не был годен. Единственная наука, которой я овладел, если это можно так назвать, была наука о лошадях, а мне хотелось заниматься только тем, в чем я разбирался. Для матери это означало, что рухнули все планы в отношении ее сына, которого она без памяти любила и с которым связывала свои надежды.

Пришлось воспользоваться нашими знакомствами, и два месяца спустя я поступил на службу на конный завод в Тарбе.

По прибытии в город я встретился со своим предшественником, который в тот момент лихорадочно готовился к отъезду.

– Если вы полагаете, что здесь вас ждут развлечения, тогда сразу забудьте об этом, – сказал он мне. – Тарб не назовешь веселым городом. Однако если вы человек сентиментального склада и вам не чужда любовь, тогда вы сможете прекрасно проводить вечера в доме госпожи Борденав.

II

Что представлял собой дом госпожи Борденав?

Этим вопросом я задался сразу, как только приехал в Тарб. Не будучи человеком сентиментального склада, как предполагал мой предшественник, я тем не менее постарался разузнать как можно больше о доме, в котором весело проводят время. Парижанину, привыкшему жить на широкую ногу, приезд в Тарб не сулит ничего хорошего. Я твердо решил не предаваться никаким безумствам, но и не собирался во искупление прежних ошибок умирать от скуки и не считал, что с меня будет довольно созерцать из окна моей квартиры голубые или заснеженные вершины Пиренеев.

Оказалось, что, когда говорили о доме госпожи Борденав, имели в виду семью, состоявшую из трех человек: самой госпожи Борденав и ее дочерей, Сюзанны и Лоранс. Госпожа Борденав находилась в том возрасте, в котором вполне естественно иметь двух дочерей, одной из которых исполнилось двадцать два года, а другой – двадцать лет. Сама хозяйка дома меня мало интересовала. Достаточно было того, что она входила в число наиболее видных представителей буржуазии этого города, обладала довольно приличным состоянием, а в ее салоне охотно принимали молодых клерков. Это было единственное место, куда каждый вечер можно было отправиться после ужина. Она любила принимать гостей, собирала у себя большие компании и благодаря дочерям сохранила возможность наслаждаться шумным обществом молодых людей, как делала это в прежние годы, когда своей красотой притягивала к себе многочисленных поклонников. В провинции редко встречаются такие дома, но госпожа Борденав вовсе не считала себя провинциалкой. Каждый год в разгар сезона она целый месяц проводила в Париже, на сентябрь уезжала в Биарриц, а зимой отправлялась на две недели либо в По, либо в Ниццу. В Тарбе она оставалась лишь для того, чтобы приглядывать за своим имуществом.

Что же касается ее дочерей, то именно о них мне хотелось узнать как можно больше. Впервые я повстречал их в чудесном парке Массе, раскинувшемся вдоль берега реки Адур[19]. Над местом, где расположились девушки, нависал огромный куст магнолий. Я несколько раз прошел мимо этого места и смог обстоятельно их рассмотреть. Обе были красивы, но каждая отличалась своей, особенной, красотой. Старшая сестра, брюнетка, обладала стройной фигурой, а в выражении ее лица было что-то жесткое и решительное. Зато младшая являла собой полную противоположность: она была светлая, пухленькая, на лице ее светилась прелестная, немного грустная улыбка, а мягкий взгляд ее глаз был трогательным и беззащитным. Впоследствии я узнал причину, по которой она всегда выглядела опечаленной. Оказалось, что, когда Лоранс была совсем еще ребенком, из-за небрежности няньки она вывихнула ногу и навсегда осталась хромой. По этой причине она стыдилась бывать на людях и старалась держаться в тени старшей сестры. Когда на званых вечерах все гости танцевали, Лоранс неизменно сидела за роялем, и именно она брала на себя все заботы о домашнем хозяйстве, тогда как прекрасная Сюзанна была озабочена исключительно своими туалетами. Одним словом, Лоранс в своем доме была вынуждена играть роль Золушки с той лишь разницей, что не ходила в лохмотьях.

Я представился обеим сестрам и был встречен ими так, словно на мне все еще лежал отблеск того великолепного мира, в котором я проживал в недавнем прошлом. Оказалось, что они слышали обо мне, а мадемуазель Сюзанна даже вспомнила, что обратила на меня внимание на скачках в Лоншане. Тогда на мне были белая жокейская куртка с синими рукавами и желтая шапочка, и в этом трехцветном наряде я не показался ей смешным. Даже наоборот, она считала меня знаменитостью. Каждую неделю спортивные газеты писали о моих подвигах и похождениях, а болтливая бульварная пресса сообщала о моих связях с известными распутницами. В глазах этой девушки, единственным божеством для которой была мода, я являлся значимой фигурой, и она полагала, что было бы большой удачей заполучить меня в свой салон. Меня окружили заботой и вниманием, и уже через три дня после моего появления в их доме Сюзанна вечером отозвала меня в уголок и вручила альбом с портретами парижских актрис, на первой странице которого я обнаружил Белую Жемчужинку, на второй – Флору из Оперетты-Буфф, а на третьей – Рафаэль из варьете. Портреты шли в том же порядке, в каком они становились моими любовницами.

– Вот видите, я все о вас знаю, – сказала Сюзанна и рассмеялась, поняв, что я смущен.

После этого инцидента я могу сказать лишь одно: как прекрасна и полезна наша пресса! До чего ловко газеты, старающиеся не допустить, чтобы в провинцию проникла опасная бацилла политики, научились читать нравоучения нашим провинциалам!

Обладай я хоть толикой здравомыслия, я бы с самого начала держался подальше от этой восхитительной барышни и постарался бы сблизиться с ее сестрой Лоранс. Однако все вышло с точностью до наоборот. Лоранс обладала светлым умом и ангельским сердцем, но она хромала, тогда как Сюзанна с ее гордо выпяченной грудью была гибка и грациозна, словно змея. В итоге я увлекся Сюзанной и стал внимательно к ней присматриваться.

По правде говоря, за этой девушкой стоило понаблюдать. Сюзанна являла собой великолепный продукт светского воспитания, которое она получала везде и понемногу, от случая к случаю, в каждый момент своей беспечной и неупорядоченной жизни. Я не хочу сказать, что это был именно тот тип девушки, в котором воплотились основные черты эпохи, я лишь утверждаю, что не считаю ее чем-то исключительным, потому что те личные качества, которые были ей присущи, я не раз наблюдал и у других барышень. Не знаю, чего в ней было больше, природной интуиции или проницательности, приобретенной благодаря жизненному опыту, но об окружающем мире она имела очень твердое суждение, решив для себя раз и навсегда, что достойное место под солнцем она сможет занять лишь в результате удачного замужества. Под удачным замужеством Сюзанна понимала такой брак, который сделает ее счастливой обладательницей мужа с громким именем, значительным состоянием и достойным положением в обществе. Итогом такого замужества должно было стать проживание в Париже на виду у светской публики. При этом она мечтала, чтобы ее имя и туалеты ежедневно упоминались в нужных газетах, чтобы о ней говорили и ею восхищались. Сюзанна была уверена, что, когда эта цель будет достигнута, ей уже никогда не придется скучать и из ее жизни навсегда уйдут печаль, разочарование и тоска. Ей доводилось бывать при императорском дворе, точнее говоря, ее принимали в неформальной обстановке в Биаррице, и то, что сказал в одном из своих «слов» по поводу сильных мира сего Массийон[20] (я выучил это «слово» во время подготовки к экзамену на бакалавра), в полной мере можно отнести к Сюзанне. Сказал же он следующее: «Эти люди поставлены как для блага народа, так и для его погибели». Возможно, кто-то спросит: что мешало Сюзанне вступить в блестящий брак? Отвечаю: в сущности, ничего. Это было вполне возможно, как и все, к чему человек страстно стремится. Решить поставленную задачу она намеревалась с помощью оружия, разящего наповал: своей красоты. От нее требовалось лишь одно – холодно и расчетливо воспользоваться этим оружием. Главное, считала она, оставаться красивой до тридцати лет, что было вполне достижимо, поскольку Сюзанна твердо решила не поддаваться никаким искушениям, из-за которых красота может увянуть, а за оставшийся срок, полагала она, обязательно найдутся достойные кандидаты, в которых она сумеет пробудить чувство нежности, страсть и преданность. Если мужчина может стать игрушкой в руках невинной семнадцатилетней девушки, то на что же способна двадцатипятилетняя женщина – красивая, свободная, опытная, отдающая себе отчет в том, что она говорит и о чем предпочитает умалчивать! Если романтическим мечтам предаются с холодной головой и трезвым расчетом, то в этих мечтах можно зайти очень далеко. Именно такого рода мечтам и предавалась Сюзанна.

Поняв, в чем заключается ее мечта, Сюзанна фанатично взялась за ее осуществление. К несчастью, у нас, во Франции, не издают газету, подобную лондонской Court-Journal. Не имея под руками такого же полезного парижского издания, она обзавелась собственным корреспондентом в Париже, в задачу которого входило держать ее в курсе всего того, что ей необходимо было знать. Это был молодой служащий одной парижской конюшни, которого она, я в этом уверен, привязала к себе смутными обещаниями. Выполнять свои обещания она, конечно, не собиралась. Возможно, наивного юношу питали легкомысленные надежды на то, что обещанное когда-нибудь будет исполнено, но, как известно, авансы авансами, а окончательная расплата – это совсем другая история. Благодаря усилиям своего корреспондента, чтению газет «Спорт» и «Парижская жизнь», а также поддержанию прочих контактов, в том числе с жителями курортных городов, она добилась того, что в Тарб стали непрерывно поступать новости из парижского бомонда, и Сюзанна всегда была в курсе текущих событий, словно она сама жила в Париже, посещала салоны и клубы и появлялась за театральными кулисами. Сколько раз я с удивлением слышал, как она пересказывала в деталях разный вздор о парижской жизни. Кстати, я всегда был уверен, что обсуждают этот вздор только те, кто его и придумал, но вот она, едва соприкоснувшись с обожаемым ею миром, это вздором не считала.

Тот, кто погрузился в мир светских сплетен, уже никогда не станет ханжой. Вот и о Сюзанне нельзя было сказать, что она недотрога или ханжа. При ней можно было говорить, о чем угодно, и, возможно, по этой причине к ней тянулись мужчины определенного сорта. В ее обществе они чувствовали себя так же комфортно, как и с близкими товарищами. Выражение «говорить, о чем угодно» я употребляю в широком смысле, так как зачастую темы таких разговоров были почерпнуты из последних статей «Парижской жизни»[21], а ведь известно, что, хотя эти статьи и отличаются возвышенным духом, наблюдательностью и стилем, но все-таки пишут их, как правило, не для маленьких девочек, не способных самостоятельно «намазать масло на хлеб». В один прекрасный вечер Сюзанна в своем салоне прочитала вслух одну такую публикацию, озаглавленную «Дыня». Во время этого чтения я не знал, куда мне деваться от неловкости, зато она смеялась от души. После прочтения статьи у Сюзанны так поднялось настроение, что она сама, вместо сестры, уселась за рояль и весь вечер играла и пела арии из оперы «Турок в Италии»[22].

– Если позволить Лоранс играть ее плаксивые сентиментальные пьески или, не дай бог, серьезную музыку, – сказала она, – тогда господин д’Арондель на наших глазах превратится бог знает во что. Давайте лучше посмеемся.

И действительно, все смеялись, а я возвратился домой в час ночи и был смущен и взволнован заметно больше обычного.

Разумеется, такой, как я ее описал, Сюзанна раскрылась передо мной не сразу, зато практически сразу я почувствовал, что меня непреодолимо влечет к ней, и чем больше я открывал в ее натуре и характере ранящие меня черты, тем сильнее меня влекло к ней. Пусть кто угодно попытается найти этому объяснение, но лично я за это не возьмусь.

Поразмыслив, я напустил на себя притворную сдержанность и замкнулся в себе. Сделал я это не без умысла. Я давно знал, что порядочные женщины не опасаются людей, имеющих плохую репутацию, потому что понимают, что искусством обольщения такие люди владеют, только оставаясь в привычном для себя круге общения. Когда же они выпадают из этого круга, то становятся такими робкими, колеблющимися и неуверенными, что могут показаться смешными даже самому примерному семьянину. Похоже, что, в конце концов, мое сдержанное поведение слишком затянулось, судя по тому, что Сюзанна первой протянула руку, попытавшись вывести меня из этого состояния.

Я выразился не совсем точно, когда сказал, что она «протянула руку». Правильнее было бы сказать «протянула ногу», но дело не в этом, главное, что задуманное ей удалось. Произошло это при следующих обстоятельствах.

Несколько раз мне доводилось сопровождать семейство Борденав во время их прогулок, при этом девушки и их мать выезжали в коляске, а я – в кабриолете. И вот однажды мы решили совершить паломничество в пещеры Бетаррама[23], которые находятся примерно в шестидесяти километрах от Тарба. Для моей лошади такое путешествие могло оказаться слишком утомительным, и по этой причине мне предложили поехать в коляске с девушками.

В путь мы отправились вчетвером. Меня усадили напротив прекрасной Сюзанны, рядом с Лоранс. Дорога между Тарбом и Бетаррамом выглядит довольно монотонно, вдоль нее непрерывно тянутся леса, чередующиеся с пустошами, и лишь вдали маячит горная цепь Пиренеев, похожая на гигантское нагромождение грозовых туч. Должен, однако, признаться, что в дороге я не столько интересовался пейзажем, сколько выражением глаз Сюзанны. Когда мы пересекали Оссенскую пустошь, я внезапно ощутил, как моей ноги что-то коснулось. Я подвинул ногу, но прикосновение никуда не делось. Я еще подвинул ногу, правда, совсем чуть-чуть. И тут ее придавил маленький легкий башмачок.

Я поднял глаза и взглянул в лицо Сюзанне.

– Что тут такого? – сказала она и сильнее надавила мне на ногу.

Полагаю, никогда в жизни я не испытывал такого мгновенно пронизывающего чувства. Моя робость и неуверенность в ту же секунду исчезли. Мне показалось, что остававшиеся до Бетаррама двадцать километров мы пролетели за несколько минут. Я даже подумал, что прекрасная Сюзанна, которую я так пылко возжелал, любит меня.

Но едва мы сошли с коляски, как она, к моему удивлению, сразу направилась к часовне, бросив мать и сестру, которые задержались на берегу Гав-де-По[24], чтобы полюбоваться длинными гирляндами плюща, свисавшими с моста до самой воды. Я решительно пошел за Сюзанной, надеясь, что мне представится случай побыть с ней наедине. Войдя в часовню, я увидел, что она уже преклонила колени на молитвенной скамеечке. Приблизиться к ней я поначалу не решился, поскольку, не будучи набожным, все же полагаю, что церковь – это не подходящее место для романтических бесед. Но вскоре я почувствовал, что больше не могу противиться искушению, и подошел к ней, намереваясь взять ее руку в свою. Господи, как прекрасна была Сюзанна, когда она, преклонив колени, расположилась на этой скамеечке, выгнув спину и запрокинув голову, а ее затуманенный взор блуждал по звездному небу, луне и солнцу, изображенным на куполе часовни. Но стоило мне протянуть руку, как она немедленно обернулась, и я застыл, натолкнувшись на ее возмущенный взгляд.

– Разве вы не понимаете, – сказала она вполголоса, – что я закончу свои дни в монастыре?

Я покинул часовню в полном недоумении. Оказывается, она человек глубоко верующий! Как все это понимать? Я попытался найти объяснение такой противоречивости ее характера и в итоге решил, что будет лучше, если увиденное сегодня будет впечатлять меня не больше, чем ее интерес к Жизнеописанию Марии-Антуанетты, которое она постоянно читала и перечитывала.

Теперь надо было как можно быстрее избавиться от надежд, внушенных мне недавним проявлением ее нежных чувств. Какое-то время я обдумывал все то, что мне довелось увидеть и услышать, но вскоре узнал, что не являюсь единственным счастливцем, к которому была проявлена такая же благосклонность. Через несколько дней после поездки в Бетаррам она отправилась вместе со своей матерью и нотариусом в Бордо, объявив, что это небольшое путешествие предпринято с сугубо деловыми целями. Нотариусом был молодой красивый юноша, который мне очень не нравился. Впрочем, я его совсем не опасался, ведь это был всего лишь нотариус, то есть человек, обреченный на посредственность и прозябание в кругу семьи. На следующий день он явился в салон Борденав с визитом, когда там был и я.

– Прекрасный человек этот нотариус, – сказала Сюзанна, – я так ему благодарна за его внимание! Не будь его, дорогой д’Арондель, я бы обязательно простудилась, ведь в нашем вагоне был собачий холод. Так вот, всю ночь он своим сердцем согревал мои ботинки, а мои ноги, как вы понимаете, находились как раз в этих ботинках. Кто бы мог подумать, что сердце нотариуса может быть таким горячим, как настоящая печка. Лоранс, если тебе когда-нибудь попадется такое же сердце, обязательно воспользуйся им.

Полагаю, нет нужды подробно описывать, что творилось с лицом несчастного молодого человека. А когда нотариус собрался уходить, она решила добить его: ведь ботинки уже получили свою порцию удовольствия, и теперь оставалось только ей самой получить удовлетворение, поиздевавшись над бедным юношей. Кстати, сам нотариус так и не понял, что замысел Сюзанны состоял именно в том, чтобы он обиделся и убрался восвояси. В какой-то момент, решив, что никто ее не слышит, она подошла к нему и быстро вполголоса произнесла:

– Мама все видела. Она ждет объяснений. Вы меня понимаете?

Не знаю, понял ли он. Зато я все прекрасно понял. Для Сюзанны любой мужчина был пригоден для того, что ей от него было нужно. Влюбленная женщина, полностью отдающаяся своему чувству, относится к своему избраннику трепетно и требовательно, но такое отношение совершенно чуждо женщине, хорошо владеющей собой, не испытывающей нежных чувств и не допускающей проявлений слабости. Если уж вам выпало несчастье ревновать такую женщину, то ревность ваша должна быть направлена не на то или иное лицо, а на целый мир.

Именно так я и поступал, хотя был совершенно уверен, что никто не способен завладеть ее чувствами и что ко мне это также относится в полной мере. К слову сказать, ее репутации ни разу не был нанесен серьезный урон, и в этом провинциальном городе, где каждый все знает обо всех и обо всем, никто не мог бы поставить ей в вину какие-нибудь конкретные неблаговидные поступки. Считалось, что она невероятно легкомысленна и кокетлива, но и не более того. Цели, которые она поставила перед собой, сами по себе служили защитой от возможных неприятностей. Возможно, у меня и были сомнения на этот счет, но откровения людей, которые были к ней безразличны, а также сплетни, услышанные от моих друзей, полностью их развеяли.

Однажды утром мне принесли телеграмму, в которой сообщалось, что два моих парижских приятеля, будучи в Тарбе проездом, явятся ко мне в одиннадцать часов на завтрак, а вечером уедут шестичасовым поездом. Я придумал для них самый лучший на свете завтрак, мой винный погреб также был очень хорош, и, когда они встали из-за стола, оказалось, что оба сильно захмелели и пребывали в состоянии пьяного веселья, при котором больше кружится голова, чем страдает желудок.

Им захотелось осмотреть квартиру, в которой я жил, и они юркнули в мою спальню, причем оба одновременно испустили вопль удивления, когда углядели на каминной полке портрет Сюзанны.

– Эй, да это же Сюзанна Борденав! Значит, ты знаком с Сюзанной, прекрасной не сравненной Сюзанной?

Они потребовали объяснений, меня же волновало совсем другое: где и когда они познакомились. Оказалось, что познакомились они в Каннах у одного общего знакомого, где провели вместе целый месяц.

– Знаешь, это удивительная девушка! До чего она не похожа на всех этих набивших оскомину девиц, которых нам демонстрируют в театрах. Так хочется вновь с ней увидеться! Как блестят ее глаза, до чего хороши эти сочные ярко-красные губы!

Я попытался их разговорить, тем более что оба были в таком состоянии, когда сделать это совсем не трудно.

– Самой забавное в этой истории состоит в том, что за столом она всегда сидела между нами. Через несколько дней мы поняли, что она питает к нам обоим одинаковые дружеские чувства, и решили составить заговор. Ты ведь знаешь, с какой легкостью она принимает кое-какие ласки, которые считаются невинными. В общем, мы договорились, что каждый из нас будет прижиматься к ее ноге под столом, а тот, к кому она прижмется в ответ, сразу известит об этом другого. Знаешь, можно было умереть со смеху: она и виду не подавала, но все время прижималась то направо, то налево и ни разу нас не перепутала. Она покоряет любого мужчину, который встречается на ее пути, и играет им, как хочет. Ее это забавляет. Она ведь живет в Тарбе. Давай, пойдем к ней в гости.

– Да вы же пьяны.

– Ее это нисколько не рассердит.

– Я вас туда не поведу.

– Значит, мы пойдем без тебя. Нам все равно в шесть часов уезжать, а больше здесь делать нечего.

В итоге я уступил, понимая, что будет лучше пойти вместе с ними, чем отпустить их одних. К тому же мне было интересно посмотреть, как она их примет.

Увидев моих друзей, Сюзанна страшно обрадовалась. За те два года, что прошли после их встречи, она успела о них забыть, так что теперь они воспринимались, как совсем новые обожатели.

Случилось то, чего я совсем не ожидал: чем больше они беседовали, тем больше пьянели. Госпожа Борденав, любившая, чтобы все было чинно и благородно, принужденно смеялась над их шутками. Лоранс была совершенно не в своей тарелке. И только Сюзанна получала огромное удовольствие от этого визита.

Когда мы явились в их дом, Сюзанна занималась рукоделием. Она с большим вкусом и очень ловко мастерила шляпки итальянского фасона для своих провинциальных кузин.

Сюзанна тут же потребовала, чтобы мои приятели встали перед ней на колени, застыв, как манекены, и принялась втыкать им в волосы украшения для шляп и цветы. При этом, как только ее рука касалась их голов, манекены сразу оживали.

Через какое-то время я объявил им, что пора уходить.

– Сейчас пойдем.

Сказав это, они даже не пошевелились. Наконец, мне удалось их уговорить, и тут же начались долгие рукопожатия и бесконечные прощания. Чтобы они поторопились, я решил выйти первым, но Сюзанна подозвала меня и сказала:

– Постарайтесь сделать так, чтобы они опоздали на поезд, а потом опять приведите их сюда. Мы проведем этот вечер вместе, они очень забавные.

Любому другому подобное заявление, скорее всего, окончательно раскрыло бы глаза, но к тому времени я уже был безнадежно влюблен в нее. Любовное чувство наполняло меня все больше и больше и с каждым днем становилось все сильнее. Теперь я жил только для нее и каждый вечер тратил лишь на то, чтобы обожать ее и любоваться ею. Я был самым верным ее воздыхателем, самым покорным и одновременно самым пылким. Но интересовал ли я ее? Что я мог ей предложить? Что я мог сделать, чтобы соблазнить ее и завладеть ею?

Между тем наступил июль 1870 года, и неожиданно газеты заговорили о том, что между Францией и Пруссией возникли трения. Поначалу я не обращал внимания на газетную шумиху, зато Сюзанна совсем по-иному отнеслась к этим событиям.

– Теперь мы добьемся реванша за Ватерлоо, – сказала она, – так же, как Сольферино[25] и Севастополь стали реваншем за 1814 год. Каждая европейская страна по очереди свое получит. Наш император будет достойным продолжателем дела своего дяди.

– Я всегда полагал, что империя принесла нам мир.

– В политике надо уметь не только говорить, но и что-то делать. Император умеет и то, и другое.

Сюзанна с огромным восхищением относилась к императору, который, как она считала, сделал все возможное, чтобы Франция сияла в ореоле величия своей военной мощи и мирного процветания. Я был не в восторге от таких формулировок, но именно к ним она прибегала, когда сталкивалась с утверждениями противоположного толка. Я старался поменьше говорить с ней о политике, но она упорно провоцировала меня на такие разговоры, а я всегда малодушно шел у нее на поводу. Что сказал бы господин Шофур, если бы услышал лепет своего ученика? Но милейший папаша Шофур знал о любви лишь то, что говорили о ней классики, и для него символом любви была туника Несса[26], надев которую человек уже не мог делать ничего, кроме глупостей.

Между тем события развивались стремительно, а тут еще некоторые газеты начали подталкивать французское правительство к решительным действиям. Однажды вечером Сюзанна прочитала в одной такой газете: «Франция полностью готова к войне. Женщины преклонили колена, а мужчины взялись за оружие». После этих слов она до полуночи распевала Марсельезу.

– Час настал. Мы прикладами погоним этих пруссаков.

В пятницу 15 июля поступила телеграмма с текстом заявления господина Эмиля Оливье[27]. В тот вечер я явился к Сюзанне раньше обычного. Она была в саду.

– Что я говорила! – закричала она, едва завидев меня. – Вот вам и война.

– Да, будет война.

– А вы когда-нибудь смотрели на меня?

Я не понял смысла этих странных слов и внимательно посмотрел на нее.

– Ну да, – настойчиво продолжила она, – хорошо ли вы меня знаете? О чем говорят мои покатые плечи и тонкая талия?

– О том, что вы…

– Только не говорите вздор! Глядя на все это, вы должны понимать, что я смогу полюбить только военного и только за военного выйду замуж. Полагаю, что выбор у меня будет огромный, потому что, я уверена, теперь любой мужчина, у которого есть совесть, станет солдатом. Это священная война. Да здравствует император!

III

Гостей в тот вечер собралось больше обычного, и Сюзанна приказала, чтобы в гостиной зажгли самое яркое освещение, как на праздник.

Она с торжествующим видом обошла всех присутствующих и каждому сообщила то же самое, что прежде сказала мне:

– Вот вам и война.

– Да, война, – отвечали гости.

Но в тоне этих ответов совсем не чувствовалось такой же бравады, какая звучала в голосе хозяйки. К тому времени до меня уже дошли слухи, что в Париже толпы людей вышли на бульвары, распевая Марсельезу, и все как один кричали: «На Берлин!» Конечно, толпа толпе рознь. К тому же меня самого там не было, и я лично всего этого не видел. Однако то, что творилось в нашем городе, совершенно не походило на взрыв энтузиазма. Казалось, что гости Сюзанны перед тем, как явиться в дом госпожи Борденав, крепко спали и были разбужены криками: «К оружию!» Теперь же они вопрошающе поглядывали друг на друга и выглядели совершенно ошеломленными. Здесь, в провинции, все помнили миролюбивую реакцию французского правительства на заявление «папаши Антуана»[28], и новость о приближении войны прозвучала как гром среди ясного неба.

Наши «честные» буржуа целых восемнадцать лет прожили в состоянии полнейшей политической апатии, а теперь их словно разбудили, причем без всякого предупреждения. Все последние годы они занимались только своими делами и хотели лишь одного: чтобы дальше все так и шло своим чередом. Они и не собирались воевать. Зачем воевать? В чьих интересах эта война? Когда их звали на выборы, политики клялись, что, отдав за них свои голоса, избиратели тем самым проголосуют за мир во всем мире. И вот, пожалуйста: после всех этих клятв не прошло и трех месяцев, как началась война. Они что, издеваются над избирателями? Правда, местные чиновники, само собой, не позволяли себе выражаться столь же решительно, однако их вытянутые физиономии говорили сами за себя. Все они напустили на себя озабоченный вид и дипломатично помалкивали, словно опасались неосторожным словом нанести вред государству, хотя на самом деле боялись они лишь одного: навредить самим себе. Взять, к примеру, муниципального инженера. Человек он пожилой, приобрел большой опыт и твердо усвоил, что молчание – золото. Так вот он, как только вошел в гостиную, сразу предложил сыграть партию в вист. И тут же за столом образовался кружок, состоявший из серьезных людей, которые, казалось, были полностью поглощены игрой, не отвечали ни на один вопрос, но и не пропускали ни одного слова, громко произнесенного по неосторожности кем-либо из присутствующих.

Браво выглядели одни только офицеры. Каждый из них входил в гостиную, держа руку на эфесе сабли, выдвинув вперед плечо и запрокинув голову. Всем своим видом они давали понять, что намерены задать трепку этим прусским свиньям.

Офицеры окружили Сюзанну, и в несколько минут Пруссия была изрублена в капусту, а остальная Германия перекроена по французским лекалам.

Столкнувшись с победным энтузиазмом господ офицеров, местные буржуа сразу притихли. Впечатление было такое, что обыватели по-прежнему осознают свои права и возможности, но при этом сохраняют осторожность и осмотрительность, давно ставшие привычными для местных жителей. И только наш нотариус или, точнее говоря, нотариус Сюзанны, который прославился историей с ботинками, восстал против попыток военных подмять под себя все общество.

– Довольно, господа, – сказал он, – вы пока еще не в Берлине и, полагаю, никогда там не будете.

– Что вы хотите сказать?

– О, я нисколько не ставлю под сомнения вашу отвагу и ваши возможности. Французская армия – лучшая армия в мире, все это знают. Но я сомневаюсь, что война действительно начнется.

– Но война объявлена!

– Пока не объявлена. Еще остается время, чтобы урегулировать все проблемы. Тем более всем и так ясно, что наша винтовка Шаспо[29] значительно превосходит прусскую игольчатую винтовку. Почему вы считаете, что война неизбежна?

– Вам, нотариус, похоже, очень хочется, чтобы окупились денежки, потраченные вами на лицензию.

– Именно так. Я приобрел лицензию как раз после последнего референдума и, между прочим, отдал за нее триста тысяч франков, потому что поверил, что впереди меня ожидают годы мира и спокойствия. Именно это обещал мне депутат, уговаривавший, чтобы я проголосовал за продление его мандата, и, если он не сдержит своего слова, значит, он попросту украл у меня триста тысяч франков.

– Но сейчас речь идет не об интересах вашей конторы, а о чести Франции.

– Правильнее будет сказать – о чести моего депутата, а не о чести Франции, которая желает мира. Вы ведь не можете не признать, господа, что я знаю свою страну лучше, чем вы. Я знаю, о чем думают буржуа и крестьяне, богачи и бедняки: войны не хочет никто.

По всему было видно, что слова, сказанные нотариусом, вызывают жалость и презрение. Военные уже собрались ответить ему, как полагается, но тут вмешалась Сюзанна и, как всегда ловко, перевела разговор в другое русло.

– Нотариус, – сказала она с милой улыбкой, – наш чудесный нотариус!

– Слушаю вас, мадемуазель!

– Неужели вы полагаете, что господин Эмиль Оливье глупец?

– Я так не говорил.

– А может быть, вы думаете, что господин Грамон[30] сошел с ума?

– Вовсе нет.

– Возможно, вы полагаете, что маршал Лебеф[31] похож на Капитана[32] из комедии дель арте, а император – на Геронта[33]? Ведь так, да? Ну что ж, раз эти люди, которых вы назвали депутатами, потребовали от Пруссии, чтобы она взяла на себя некие обязательства, и это стало поводом к войне, то значит, война была неизбежна. Сами же депутаты наверняка полагают, что война упрочит славу Франции и пойдет ей на пользу. Если обе эти цели не будут достигнуты, тогда, клянусь, я вместе с вами во весь голос заявлю, что господин Оливье глупец, господин Грамон сумасшедший, маршал Лебеф – вылитый Капитан, а император – не кто иной, как Геронт. Но пока этого не произошло, позвольте уж мне считать, что они знают, что и когда надо делать.

Тут в спор вмешалась госпожа Борденав.

– Лично я, – сказала она, – во всей этой истории жалею лишь о том, что объявление войны пришлось на пятницу. Когда что-то затеваешь в пятницу, следует опасаться всех последующих пятниц. Во все эти дни обязательно будет происходить что-нибудь либо хорошее, либо плохое.

В любой другой момент я бы очень внимательно следил за этой сценой, но сейчас слишком сильны были мои собственные переживания, и никакие внешние обстоятельства не могли меня от них отвлечь. Забившись в угол, я думал лишь о том, что мне сказала Сюзанна. Как прикажете понимать ее слова? Говорила она серьезно или просто сотрясала воздух, как с ней это часто случалось?

Я дождался, пока все гости, кроме меня, уйдут. Мне хотелось хотя бы минуту побыть с Сюзанной наедине, но, судя по всему, ни ее мать, ни сестра не собирались оставить нас вдвоем. Я набрался решимости и сказал при всех:

– Я обдумал то, что вы мне сказали.

– Вы о чем?

– Разве вы не помните?

– Я сегодня столько всего наговорила.

– О том, что касается ваших плеч…

– Ах, вот как! Позвольте же вас спросить, как получилось, что из-за этого замечания вы дулись целый вечер? Засели в своем углу, ушли в себя и стали похожи на журавля, который стоит на одной ноге и размышляет о том, что ему пора улетать.

– Я как раз и думал об отъезде.

Обычно, когда мы с Сюзанной беседовали, ее мать и сестра всячески старались нам не мешать. Они даже находили себе какое-нибудь занятие, словно хотели этим сказать: «Говорите о чем угодно, мы вас видим, но не слышим». Но в тот вечер Лоранс, услышав слово «отъезд», сразу подошла ко мне.

– О каком отъезде вы говорите? – спросила она.

– Он имеет в виду, что ласточки собрались улетать, – сухо перебила ее Сюзанна.

– Но еще время не пришло, – серьезно заявила госпожа Борденав.

– Мы обсуждаем это, мама, с чисто теоретической точки зрения.

– Вы действительно так думаете, мадемуазель?

– Важно, что об этом думаете вы, а не я. Я как раз говорила вполне серьезно, вам известно мое мнение на этот счет.

– Тогда и для меня вопрос решен. Что вы скажете на это?

Этот последний вопрос я задал дрожащим, умоляющим голосом. Вместо ответа Сюзанна схватила мою руку, сильно ее сжала, а ее взгляд так глубоко проник в меня, словно она хотела прикоснуться к моему сердцу и забрать его. По сравнению с этим порывом сухое и холодное согласие на брак могло бы показаться чем-то совсем незначительным.

– До завтра.

Всю ночь я мерил шагами комнату и мысленно пытался убедить мою мать в правильности принятого мною решения. Образ матери неотступно следовал за мной, и мне казалось, что она находится здесь, в комнате, и сидит в кресле рядом с камином. Мне даже казалось, что в ночной тишине слышатся слова, произнесенные с присущей ей интонацией. Например, я явственно слышал собственное имя, Луи, которое она всегда произносила особенно протяжно и мягко, как никто другой. А я приводил ей свои аргументы, упирая на то, что не собираюсь отсиживаться в тылу и ухожу на войну. Если родина в опасности, значит, я должен ее защищать.

Утром, не дожидаясь, пока откроется окружной призывной пункт, я отправился к одному знакомому офицеру, вытащил его из постели и поведал о своем намерении записаться в африканские стрелки.

В принципе это было совсем не сложно, но он охладил мой пыл, объяснив, что для начала меня отправят на сборный пункт в Алжир, где я буду проходить кавалерийскую подготовку, и уйдет на это не меньше шести или семи месяцев.

– Но разве через шесть месяцев война еще не закончится?

– Хочется на это надеяться.

– Значит, когда я стану хорошим кавалеристом, служить мне уже не придется. Ведь я собираюсь воевать не в Алжире, а в Пруссии. Я хочу пролить свою кровь на поле битвы, а не потеть в конюшне.

– Вы просто не понимаете, друг мой, что в армии пот ценится выше, чем кровь.

Но такое положение меня не устраивало. Надо было найти какое-нибудь другое решение. Командиром полка, в котором служил мой отец, был его старый товарищ полковник де Сен-Нере, навещавший нас в Куртижи, когда я был совсем еще ребенком. Он всегда с большой теплотой относился ко мне, хранил память о моем отце, и, когда я жил в Париже, мне часто приходилось с ним встречаться. Недолго думая, я отправил ему телеграмму. В ней я обрисовал положение, в котором оказался из-за административных проволочек, и прямо заявил о своих намерениях.

Ответ от полковника пришел уже на следующий день. Он писал: «Я беру вас в полк. Будем воевать вместе. Нет необходимости ехать в Алжир. Воевать предстоит во Франции. Полк входит в состав Рейнской армии, туда вам и следует прибыть. Вы прирожденный кавалерист. В вас течет кровь д’Аронделей, и, значит, солдатскому ремеслу вы обучитесь за несколько дней».

Я решил не встречаться с Сюзанной, пока не придет ответ от полковника, а получив его, сразу помчался к ней.

– Я вчера весь день вас ждала, – сказала она, – а сегодня уже и не жду.

Не говоря ни слова, я протянул ей телеграмму.

Направляясь к ней, я не знал, какой прием она для меня приготовила, и оттого испытывал сильное беспокойство. Но вышло все так, как я и представить себе не мог.

– Мама, – обратилась она к своей матери, даже не взглянув в мою сторону, – я бы хотела отправиться верхом на прогулку с господином д’Аронделем, ты ведь разрешишь мне, не так ли?

Затем, обратившись ко мне, она произнесла:

– Если вы не против, то через полчаса я буду готова.

Я привык к ее сдержанности, но в этот раз ее спокойствие меня насторожило. Что оно могло означать?

– Куда отправимся? – спросила она, сидя на лошади.

– В Оссен.

– Почему в Оссен? Ведь дорога вся пересохла.

– Я хотел бы вернуться в то место, которое мы проезжали по пути в Бетаррам.

– Ах, вот как. Что ж, поедем в Оссен.

Я думал, что она хочет со мной поговорить, но мы целый час ехали бок о бок, так и не сказав друг другу ни слова. Боже, как она была красива, когда в своем платье амазонки и крохотной фетровой шляпке покачивалась в седле в такт движению лошади, а ее грудь при этом ритмично вздымалась.

Наконец мы добрались до того места, где во время поездки в Бетаррам она прижала свою ногу к моей.

– Вам это место ни о чем не напоминает? – спросил я.

– Вы думаете, что я забыла? Я никогда, слышите, никогда ничего не забываю. Давайте перейдем на шаг, так будет легче разговаривать.

После этих слов она бросила поводья и протянула мне руку:

– Господин д’Арондель, вы настоящий мужчина.

– Однако на сердце у меня неспокойно.

– У меня тоже, во всяком случае, мне так кажется, но зато с головой у меня все в порядке. Мое признание, возможно, вас удивило, но можете не сомневаться, оно было тщательно продумано. Когда объявили войну, я первым делом подумала о вас. Я решила, что эта война станет главным событием нашего времени, и мне захотелось, чтобы вы приняли в нем участие.

Наши лошади шли мерным шагом, соприкасаясь боками, мы были одни на этом открытом пространстве, и я все сжимал ее руку, которую она и не думала убирать.

– Конечно, – заговорила Сюзанна, – я не пытаюсь загадывать, и неизвестно, чем закончится война, но надо понимать, что у нас в стране вновь настало время военных, и теперь это надолго. Я хочу, чтобы и вы стали военным. Если император победит, а я очень на это надеюсь, тогда всеми своими успехами он будет обязан армии и сделает для нее все, что она пожелает. Поймите, время деловых людей и адвокатов прошло. Отныне они будут на вторых ролях. Но если против ожиданий император не сможет победить, тогда только армия будет в состоянии спасти страну.

На сердце у меня было неспокойно, и обсуждать политические вопросы совершенно не хотелось. Однако я не решался ее прерывать, ведь подо льдом этих серьезных слов скрывалась озабоченность не только ее будущим, но и моим, и я был счастлив от того, что в ее рассуждениях они представали, как одно целое.

– Вы молоды, отважны, носите гордое имя, и вы просто обязаны занять свое место в армии, ведь только армия способна разрубить все гордиевы узлы нашей эпохи. В последнее время было много нападок на армию, пытались принизить ее роль в жизни страны, но это было лишь помрачение, и оно скоро пройдет. Я убеждена, что так и будет, и именно поэтому заявила вам, что если и выйду замуж, то только за военного. Вы, конечно, понимаете, что я не собираюсь провести всю жизнь в каком-нибудь гарнизоне и следить за тем, как денщик выводит на прогулку наших детей, пока мы с мужем занимаемся убранством нашего дома. Признаюсь, мои амбиции простираются гораздо дальше. Ведь когда мы произносим слово «солдат», мы имеем в виду «спаситель», а я уверена, что в течение нескольких предстоящих лет работы по спасению будет предостаточно. Надо спасать наше общество, спасать Францию, такой работы хватит на всех, и я хочу, чтобы мой муж осознавал, что выполнять эту работу ему поручила я. В таких делах рука женщины имеет большое значение. Ведь фактически именно Жозефина поручила Бонапарту командовать Итальянской армией.

– Бонапарту это понравилось.

– Вы это говорите от имени Барраса[34]?

– По моему разумению, Барраса уговорили с большим трудом.

Наш разговор еще долго продолжался в том же духе: она говорила то об одном, то о другом, причудливо переплетая разные темы, и требовала, чтобы я высказывал свое мнение. Только много позже мне стал понятен смысл ее слов и передо мной в полной мере раскрылся странный характер этой барышни, но в тот момент ее слова лишь жужжали у меня в ушах, но не доходили до моего сознания. Мне казалось, что если уж мы остались одни, с глазу на глаз, на этом открытом пространстве в чудесный летний день, то могли бы найти для себя гораздо лучшее занятие, чем обсуждение политических проблем настоящего и будущего. Я совершенно не вдавался в смысл того, что говорила Сюзанна, но зато, как зачарованный, прислушивался к говору и тембру ее голоса. Я не мог оторвать взгляда от движения ее губ, от блестящих глаз, удивительного выражения ее лица. Она толковала мне об армии, империи, обществе, а меня приводила в волнение лишь та страсть, которую она вкладывала в свои речи. Ах, как мало в любви значат слова! Так же мало, как и в музыке!

Сюзанне, однако, так и не передалось мое волнение, и она по-прежнему четко излагала свои мысли и доводы. Сдерживаться дальше уже не было сил. Я соскочил с лошади, бросил поводья, подошел к Сюзанне, коснулся ее правой рукой, а левой рукой остановил ее лошадь.

– Что с вами? – спросила она.

– Давайте остановимся. Хочу вместе с вами полюбоваться этим прекрасным пейзажем, чтобы он остался в моем сердце и напоминал мне о вас.

– Что ж, поглядим.

Мы остановились у дубовой рощицы и укрылись в тени деревьев, покрытых густой зеленой листвой. Перед нами до самого горизонта простиралась плодородная долина, которую орошали воды Адура. Мы были совсем одни и стояли в полной тишине. Лишь где-то вдали чувствовалось биение жизни, и от этого возникало ощущение, что мы взлетели и парим над бескрайней землей. От горячих солнечных лучей пересохли мох и вереск, а выгоревшая на солнце трава источала столь сильный аромат, что у меня после каждого вдоха перехватывало сердце.

Я прижался головой к юбке Сюзанны и, вглядываясь в ее глаза, старался понять, какие чувства волнуют ее душу. Прошло довольно много времени, и внезапно я почувствовал, как в моих жилах закипает кровь, а сам я теряю голову и уже не способен держать себя в руках. Я потянулся к девушке и попытался ее обнять.

– Сюзанна, дорогая!

Но она высвободилась и тронула лошадь, бросив мне через плечо:

– Пора возвращаться.

Когда я вскочил в седло, она уже была далеко, и мне пришлось мчаться во весь опор, чтобы ее догнать.

Я попытался остановить ее, чтобы сказать очень много важных слов, но она пустила лошадь в галоп, и мои слова заглушил грохот копыт наших лошадей, скачущих по затвердевшей на солнце дороге. К тому же она опустила вуаль, и я уже не видел ее глаз.

Только на въезде в город она перешла на шаг.

– Когда вы думаете уезжать? – спросила она.

– Завтра.

– Как, уже?

– Хочу попрощаться с моей матерью.

– Значит, завтра мы вас проводим.

Мой поезд отправлялся в десять часов. В девять часов госпожа Борденав и обе ее дочери повезли меня на вокзал.

Когда мы приехали, на станции уже было не протолкнуться. Приказы о мобилизации направили во все окрестные деревни, и старосты под контролем жандармов и сельской полиции успели выявить молодых людей, не отслуживших положенный срок. В основном это были жители горных селений. Французские солдаты, когда сбиваются в стаю, как правило, веселятся и зубоскалят, но поодиночке они ведут себя как обычные люди. В толпе призывников бросались в глаза баски[35]. Это были мощные, худые, жилистые ребята с добрыми живыми глазами и порывистыми движениями. Их башмаки были покрыты пылью родной земли, а сами они еще не успели отойти от недавних проводов и с печальными лицами, унылые и сосредоточенные, сидели на своих чемоданах и не реагировали на крики и пение местных мальчишек, разгоряченных обуявшим всех энтузиазмом.

На вокзал явилась разношерстная городская публика, пришли родители призывников и любопытствующие зеваки. Я никому не сообщал о своем отъезде, но вскоре многие узнали, что я ухожу в армию, и все, кто был со мной знаком, принялись говорить мне комплименты. Знакомые и незнакомые люди окружили нас, и в эти последние минуты перед расставанием мне так и не удалось побыть с Сюзанной наедине.

Каждую секунду приходилось отвечать на поздравления и пожимать кому-то руку.

– Молодец, – говорили мне, – ты подаешь всем пример. Каждый француз рожден солдатом.

Я не получал никакого удовольствия от всеобщего внимания, зато Сюзанна была просто счастлива. Она сама отвечала на сыплющиеся со всех сторон вопросы и буквально преобразилась на моих глазах. В какой-то момент она наклонилась ко мне и прошептала:

– Не напускайте на себя такой траурный вид.

– Но мы же расстаемся.

– А что, по-вашему, я об этом не думаю? Но стоит ли выставлять наши чувства на всеобщее обозрение? Наоборот, пусть все видят, что нам весело.

Парочке молодых завсегдатаев ее салона, подошедших к нам с поздравлениями, Сюзанна сказала:

– Вам, господа, следовало бы брать пример с господина д’Аронделя.

И она стала напевать песню «Юноша из Андорры»:

Я молодой призывник…

Прозвонил колокол. Пришло время расставаться. Мы пожали друг другу руки. Мне было тоскливо, и она это, конечно, видела.

– Желаю удачи, – сказала она, – сердцем мы с вами.

– Пишите нам, – сказала Лоранс.

Я так и не понял, подействовало ли на Сюзанну мое состояние, или ее подтолкнуло проснувшееся чувство, но внезапно она сказала:

– Обнимемся на прощание.

Но сразу же после этих слов она сменила тон и заявила:

– Торопитесь, опоздаете на поезд. Бегите быстрее. Счастливого пути.

И тут оркестр грянул песню:

Моя дорога лежит на Крит…

IV

Наше расставание произвело на меня странное впечатление, которое не рассеялось до самого конца поездки. От природы я не склонен к меланхолии, но, признаюсь, предпочел бы, чтобы проводы были не такими веселыми. Особенно раздражала музыка, гремевшая на вокзале. Она засела у меня в мозгу, и мне никак не удавалось от нее отделаться. На станциях во время остановок сразу бросались в глаза бедолаги призывники. Когда я видел, как они сидят на своих мешках и с печальными лицами ожидают поезд, который увезет их неведомо куда, с моих губ непроизвольно слетал этот дурацкий припев, и приходилось делать усилия, чтобы не запеть: «Моя дорога лежит на Крит…» Но, если бы это и случилось, все равно песню заглушил бы невыносимый гвалт, несущийся за нами всю дорогу от Тарба до Парижа. Наслушавшись Марсельезы и Гимна жирондистов из Бордо, начинаешь понимать, что человеческие голоса способны перекрыть даже гром небесный. Когда мы проезжали вокзалы, забитые солдатами, стоял такой рев, что у нашего вагона дрожали стекла, и, даже когда станция оставалась позади, до нас еще долго доносились звуки воинственных песен. Я и представить себе не мог, что мне доведется столкнуться с подобным беспорядком и увидеть такое скопление людей. Но настоящий кошмар творился на пересадочных станциях. Дело в том, что вся эта орда направлялась не только к восточной границе. На восток везли лишь полки, прошедшие формирование, а одиночки, влившись в бесконечное количество человеческих потоков, текущих в противоположных направлениях, пытались самостоятельно добраться до своих сборных пунктов, причем одни ехали с севера на юг, а другие – с юга на север. Сегодня, вспоминая увиденное мною в те дни, я, как и тогда, безуспешно ищу ответы на давно терзающие меня вопросы: доводилось ли мне когда-либо в жизни встречать такое количество пьяных людей, происходило ли это наяву, и не было ли все это на самом деле ночным кошмаром?

Трудно было представить себе, что теперь эти люди станут моими боевыми товарищами, и с ними мне придется дальше жить бок о бок!

А еще от совершенного мною безрассудного поступка начала страдать моя совесть. Душа моя была бы спокойна, если бы на войну я пошел движимый чувством долга, патриотизмом, убеждениями. Но ведь это было не так! Я решил стать военным из-за любви и только для того, чтобы понравиться Сюзанне. Я собирался сказать ей: «Вот, что я сделал ради вас, ну а что вы готовы сделать ради меня?» Правда, теперь я и сам не знал, на что готова Сюзанна, ведь она не взяла на себя никаких обязательств. Конечно, если бы в тридцать лет я вернулся к ней в чине генерала, как Бонапарт, тогда мы вместе купались бы в лучах моей славы. А если по возвращении я буду лишь капралом или сержантом, а если осколок снаряда срежет мне нос или вырвет челюсть?

На свой поступок я смотрел довольно мрачно. Объяснялось это, разумеется, состоянием тревоги, не отпускавшей меня с самого отъезда, но больше всего я страдал, когда думал о той боли, которую неизбежно причиню моей матери.

Ведь она, бедная, всегда испытывала отвращение к войне и ужасно ее боялась. Что она скажет, узнав о моем решении? Написать ей я не осмелился. Я даже не отправил телеграмму, чтобы предупредить о своем приезде, рассчитывая, что будет лучше неожиданно свалиться ей на голову и уже тогда сообщить эту ошеломительную новость.

Но оказалось, что мать ничуть не удивлена моим приездом. После того как схлынула радость нежданной встречи и разомкнулись горячие объятия, она нежно и печально взглянула мне в глаза и спросила:

– Ты приехал ко мне, потому что случилось что-то серьезное?

– Но, мама…

– Я ждала тебя.

– Значит, ты все знаешь?

– Ничего я не знаю. Но когда стало известно, что объявлена война, у меня возникло предчувствие, что и тебя заберут в армию.

Я поспешил воспользоваться ситуацией и показал ей телеграмму господина де Сен-Нере. Мать молча прочитала, но, когда она вернула мне телеграмму, я увидел, что в ее глазах стоят слезы.

– Прости, дитя мое, мою нечаянную слабость. Я всего лишь женщина, а у женщин чувства проявляются не так, как у мужчин. Смысл моей жизни заключается в преданности тем, кого я люблю, ну а вы, мужчины, понимаете долг по-своему. Полагаю, что, если бы был жив твой отец, он бы одобрил твое решение, а значит, и я не могу сказать, что ты совершаешь ошибку. В тебе течет кровь солдата, а когда солдат слышит сигнал тревоги, он должен быть верен своему знамени. Я знаю, что по этому поводу думал твой отец, а ты его сын, и, хоть он не воспитал тебя, все равно ты стал таким, каким он хотел тебя видеть. Не беспокойся и не расстраивайся из-за того, что я расчувствовалась, когда все поняла. Я твоя мать и никогда не встану на пути твоего стремления исполнить свой долг.

Бедная моя мать, если бы она знала, сколь мало повлияло на мое решение чувство долга и сколь мимолетны были мои мысли о родине! Но кто тому виной? Я принадлежу к такому поколению, которое никогда не воспитывалось в духе патриотизма, а ведь это благородное чувство не может внезапно, в один прекрасный день, зародиться в душе человека. Родину начинаешь любить, когда ей служишь. Точно так же обстоит дело и с землей: ее начинаешь любить, когда сам, своими руками, эту землю обрабатываешь. Но за все годы имперского правления французский народ попросту отвык «пахать» на благо своей страны. Он, словно беспечный землевладелец, сдал принадлежавший ему земельный надел в аренду, и заботило его все эти двадцать лет лишь одно: собственное благополучие. Отдавая свои голоса на выборах, люди словно выдавали расписки в том, что они все получили сполна, и даже дарованное французам всеобщее избирательное право так и не смогло вывести их из состояния глубокой апатии.

– Знаешь, – сказала мать после паузы, – пока не закончится эта война, я постоянно буду думать о том, что мой сын служит под началом благородного честного человека. Это придаст мне силы. Какое счастье, что полком твоего отца командует господин де Сен-Нере. Он полюбит тебя так же, как любил своего друга, твоего отца.

Мать вообще никогда не говорила о том, что ее беспокоило или причиняло страдания. Это было не в ее характере. До конца дня она больше не произнесла ни слова о моем скором отъезде. Чтобы отвлечься, она решила проконтролировать затеянные ею строительные работы и попросила меня проводить ее. Я отправился вместе с ней, и со стороны казалось, что мы просто вышли на прогулку и так же будем гулять завтра и во все последующие дни.

– Вот вернешься и увидишь, что у меня получилось, – говорила мать по пути.

Мы пересекли поле, засеянное овсом, и дошли до маленького домика, в котором уже давно никто не жил. Я с удивлением обнаружил, что в доме вовсю кипела работа. Целая бригада плотников поправляла старые деревянные конструкции. Я спросил у матери, не собирается ли она сдавать домик внаем.

– Нет, – сказала она, – я сама намерена здесь жить. Ведь ты, я надеюсь, в конце концов, вернешься в Куртижи и через несколько лет женишься. Тут-то мне и понадобится свой угол, куда я смогу перебраться. Нехорошо, когда две женщины живут под одной крышей. Я не сомневаюсь, что твоя жена согласится жить вместе со мной, но очень скоро она начнет страдать. Ей придется терпеть мои привычки, выслушивать мое мнение, которое она вряд ли будет разделять, а я, кстати, еще не отвыкла командовать. Здесь же я буду жить как бы с вами, но не у вас. Взгляну из своего окна на ваши окна, и мне будет понятно, когда я смогу навестить вас, не причиняя вам неудобств. А когда ваши дети слишком расшалятся, вы будете отправлять их ко мне.

Я часто вспоминаю эти слова, сказанные матерью, и всякий раз в моих руках начинает дрожать перо. А еще я вспоминаю покой домашнего очага, роскошный деревенский пейзаж, цветы в саду, планы на будущее, которые мы строили вместе, взгляд моей матери и думаю о том, что тогда я и представить себе не мог, что, вернувшись домой, в самое сердце Франции, я уже ничего этого не застану, и все, что мне было бесконечно дорого, в скором времени будет сметено войной.

Наступил вечер, и тут оказалось, что мать пригласила на ужин бывшего наставника, папашу Шофура, который все эти годы после моего отъезда продолжал спокойно жить в Куртижи и заниматься своими книгами. Наставник явился с большим рулоном белой бумаги под мышкой и осторожно, словно величайшую драгоценность, положил его на столик в прихожей.

– Что там у вас? – спросил я его.

– Это карта Европы, в которой вы прочертите своими саблями и штыками окончательные границы. Узнав об объявлении войны, я сразу сел за работу и изобразил границы государств в том виде, в каком вам предстоит их установить.

Он развернул свою карту и продемонстрировал закрашенные розовым цветом очертания Франции. Ее территория на карте простиралась до Рейна. Пруссию он закрасил синим цветом, и ее территория доходила только до Везера[36], а дальше вплоть до Тироля и Богемии простирались земли остальной Германии, закрашенные желтым цветом.

– В окончательном виде, – продолжал наставник, – Германия должна включать в себя Польшу, некоторые провинции австрийской монархии и турецкие владения в Европе. Но это произойдет позже. Всему свое время. Сейчас же нам представилась возможность решить судьбу Центральной Европы. Так не упустим этой возможности!

– Как же так! – перебила его мать. – Вы хотите, чтобы Франция захватила рейнские провинции. Но вы же республиканец, поборник права и справедливости. Провозглашая подобные цели, вы не можете не признать, что и Пруссия может захотеть отнять у нас Эльзас и Лотарингию.

– Будьте уверены, именно так она и поступит, если одержит победу, зато Франция даже в случае полного триумфа никогда не станет претендовать на Баден или Гессен. Что же касается Рейна, скажу так: если он и станет нашим, то лишь в силу необходимости, но никак не по праву. Если Рейн будет разделять два наши народа, то это не позволит Франции угрожать Германии и не позволит Германии вторгнуться во Францию. Граница по Рейну станет гарантом мира, причем постоянного мира, о котором я и пекусь.

За ужином наш географический диспут прервался, но тема застольной беседы осталась прежней. Да и о чем было говорить, как не о войне? Все были взбудоражены этим событием и обсуждали его повсюду – на кухнях и в гостиных, в лачугах и замках. Все мужчины призывного возраста уже получили повестки, повсюду формировалось ополчение, не осталось ни одной семьи, в жизнь которой не ворвалась бы война. Возможно, господин Шофур предпочел бы, как и моя мать, выразить неприязненное отношение к войне, но в моем присутствии он не решался откровенно высказываться на эту тему. Конечно, его навязчивые географические идеи выглядели смехотворно, но вместе с тем нельзя было не признать его исключительную осведомленность в политических и исторических вопросах, изучению которых он посвятил всю свою жизнь, и поэтому я очень хотел, чтобы он продолжил свои рассуждения.

– Представьте себе, – сказал он, – в наших краях меня считают чуть ли не пруссаком, и все из-за того, что я позволил себе выразить беспокойство по поводу этой войны. Наш мэр и кое-кто из близких ему людей упрекают меня в том, что я плохой француз. По их мнению, если вы утверждаете, что нынешняя военная кампания станет для нас тяжелым испытанием, значит, вы сомневаетесь в могуществе Франции. Всего лишь несколько дней назад все осуждали эту войну, никто не хотел, чтобы война началась, и никто не верил, что она начнется. И только я утверждал, что война неизбежна. Но вот сегодня зазвучали военные марши, и сразу все встали в ряды защитников отечества. Воистину, в каждом французе есть что-то от боевого коня. Недаром Руже де Лиль сумел одним словом выразить наш национальный характер: «Шагайте! Шагайте!» Да вы хоть знаете, для чего вы шагаете и по чьей воле?[37]

– Чтобы убедиться, что винтовка Шаспо превосходит винтовку Дрейзе.

– Вот вы шутите, дорогой Луи, а между тем то, о чем вы говорите со смехом, побудит целые полки ринуться в атаку, так же как желание поквитаться за Ватерлоо или отомстить за Садову[38] воспламенит не одну честную душу. На самом же деле вы будете сражаться только лишь потому, что и прусское правительство, и французское правительство вынуждены начать эту войну, так как для них это вопрос жизни и смерти.

– Что вы имеете в виду?

– С тех пор, как к власти пришел господин Бисмарк, главной целью прусского правительства стало поглощение всей Германии. Оно уже началось, но идет недостаточно быстро. Государства Южной Германии, за исключением Бадена, упорствуют в своем нежелании быть поглощенными прусским чудовищем. Необходимо сломить их сопротивление, а для этого требуется, чтобы откуда-нибудь исходила общая для всех опасность. В таких условиях только страх перед Францией способен заставить немцев объединиться во имя их общей родины, в роли которой на самом деле будет выступать Прусская империя. Это вам, надеюсь, понятно?

– Более чем.

– Что же касается французского правительства, то для него главной заботой является выживание, но продлить свое существование оно может только одним способом: развязав войну. Силы правительства уже на исходе, но рецепты продления жизни ему не известны, и именно по этой причине оно было вынуждено обратиться к либералам, не испытывая, впрочем, к ним никакого доверия, точно так же как родственники больного вынужденно обращаются к шарлатанам, когда медицина не в состоянии вернуть человека к жизни. И хотя это опасное лекарство отмерено в минимальной дозе, оно тем не менее способно прикончить наших полуживых властителей. Уже полгода правительство не в состоянии контролировать обстановку в стране, и оно полагает, что небольшой ореол славы позволит ему восстановить утраченные силы. Когда две стороны возможного конфликта оказываются в таком положении, война, которая каждой из них представляется весьма привлекательным делом, становится практически неизбежной. Вы скажете, что это похоже на авантюру. Ну конечно, почему бы и нет, ведь те, кто ее затеяли, и есть авантюристы. Что значат для них живые люди, если впереди их, возможно, ожидает триумф? Теперь для них все средства хороши, нужно лишь найти повод. Признаюсь, раньше я полагал, что наш император способен с бо́льшим мастерством провернуть такое хитрое дельце. Я принимал за чистую монету его репутацию коронованного Макиавелли, которую, впрочем, он сам и раздувал. Но, оказывается, я ошибался. Господин Бисмарк действовал тоньше. Он представил публике недавние события, как провокацию со стороны Франции, и тем самым добился сплочения Германии. И вот теперь дело сделано, германское единство – уже свершившийся факт. Попробуйте-ка его разрушить. Вот так-то!

– Значит вы сомневаетесь в нашей победе?

– Больше всего я боюсь, что всеобщая развращенность, порожденная имперским режимом, проникла в армию и распространилась там, как заразная инфекция. Что, если наша армия, при одном упоминании которой прежде трепетала вся Европа, сохранила лишь видимость былой мощи? Конечно, меня это беспокоит, но в то же время моя вера в наши военные возможности настолько сильна, что я не могу спокойно слышать все эти пессимистичные рассуждения, в основе которых лежат не точные знания, а сплошное резонерство. В отличие от меня, наше правительство располагает точными сведениями, и если уж оно объявляет войну, которая долгие годы висела над нами, как дамоклов меч, и не пытается эту войну оттянуть, то это значит, что оно уверено в своей способности довести ее до победного конца. Оно обязано быть к этому готово, в противном случае – это не правительство, а сборище сумасшедших. Но тут есть одна беда. Правительству хорошо известны наши возможности, но оно плохо осведомлено о ресурсах Германии. А все из-за нынешней политики в отношении немецких газет, которые, как известно, враждебно настроены по отношению к нашему императору и его семье и позволяют себе сравнивать принца Эжена Наполеона с зайцем, а принцессу Матильду – с другим животным, которое я даже не хочу называть. Так вот, эти газеты запрещено провозить через границу, и в результате мы остаемся в неведении относительно происходящего по ту сторону Рейна. Не могут же считаться источником информации люди, посещающие курорты в Бадене или Хомбурге.

Признаюсь, то, что я услышал от моего наставника, потрясло меня до глубины души. Но зрелище, открывшееся передо мной на следующий день в Париже, мгновенно рассеяло навеянное его словами неприятное чувство. Я увидел полки солдат и офицеров в полевой форме, направлявшиеся к Восточному вокзалу с оркестрами во главе колонн в сопровождении огромных толп, прославлявших наших защитников. Все были веселы и полны решимости, отовсюду слышались звуки «Марсельезы» и крики «На Берлин!» Глядя на это величественное действо, я подумал, что наш народ, несмотря на его развращенность, все же сохранил присущий ему энтузиазм и боевой дух. Патриотизм не умер, он просто заснул, и вот теперь я присутствую при его пробуждении.

Все пассажирские поезда в восточном направлении, кроме одного, были отменены. Вместо них отправляли воинские эшелоны. Теперь для гражданских лиц поездка, скажем, в Нанси превратилась в серьезную проблему. На вокзале происходило невероятное столпотворение и творилась безумная неразбериха. Я наблюдал душераздирающие сцены прощания и видел потоки женских слез. Никогда прежде мне не приходилось видеть такого количества плачущих женщин, в основном порядочных дам, обнимающих своих мужей, но также и девиц легкого поведения, расстающихся со своими юными лейтенантами.

Чтобы занять место в купе, мне пришлось выдержать настоящий бой с находившимися там офицерами. Они и слышать не хотели, чтобы какой-то тип в гражданской одежде посмел ехать вместе с ними. В углу купе уже успел примоститься один гражданский «шпак». Но когда явился второй – это уже было явно чересчур.

Как только поезд тронулся, в купе сразу завязался разговор.

– Ты куда едешь? – спросил сидевший напротив штабной лейтенант пехотного лейтенанта, занимавшего место справа от меня.

– В Мец…[39]

– В Мец?

– Ну, не в сам город Мец, а в какую-то деревню, название которой начинается с «Мец». Черт знает, как точно она называется. У тебя есть карта?

– У меня в чемодане есть карта Германии.

– А нужна карта Франции. Может быть, у этих господ имеется карта?

Но карты не было ни у кого, и я осмелился вставить слово:

– Возможно, вы направляетесь в Мецервисс?

– Точно.

– А где он находится, этот Мецервисс?

– Думаю, где-то в окрестностях Меца. Во всяком случае, я еду до Меца.

– Вам лучше доехать до Тьонвиля, – сказал я. – От Меца до Мецервисса примерно двадцать пять километров, зато от Тьонвиля всего пара километров.

– Ну а ты куда едешь? – спросил своего приятеля пехотный лейтенант.

– В Гростенкен.

– А где он, этот твой Гростенкен?

– Клянусь, не знаю. Попробую узнать в Меце. Знаю только, что через него проходит железная дорога.

– Может быть, вы, сударь, знаете, где находится Гростенкен? – насмешливым тоном спросил у меня штабной лейтенант.

– Я только знаю, что он находится в четырех-пяти километрах от Фолькемона, а Фолькемон – это станция на железнодорожной линии Мец – Форбах.

– Вы, наверное, географ?

– Вовсе нет. Просто раньше я изучал географию.

Мне показалось, что мой ответ прозвучал несколько напыщенно. Но меня так поразило, что штабной офицер совершенно не знаком с местностью, на которой ему, возможно, предстоит руководить войсками, что я не смог сдержаться. После того как прозвучал мой ответ, в купе на какое-то время повисла тишина, но длилась она недолго. Вскоре разговор возобновился, и каждый из собеседников изложил свой план военной кампании. Все их планы различались по способам ведения боевых действий и маршрутам движения войск, но полностью совпадали по своим конечным целям: через неделю мы займем Майнц, а через три недели будем в Берлине.

– У меня есть основания полагать, – сказал штабной лейтенант, – что в настоящее время маршал Мак-Магон[40] пересекает Рейн выше Страсбурга и формирует отдельный корпус, который через Фрибург войдет в Вюртемберг и Баварию. Вся Южная Германия с нетерпением ожидает вступление наших войск. Одновременно мы пройдем по левому берегу Рейна, прорвемся через границу и погоним пруссаков до самого Майнца.

Угловое место в купе занимал еще один офицер, служивший в штабе укрепленного района, который за всю дорогу не проронил ни слова. С виду это был добродушный человек с усами, тронутыми сединой. Он носил очки и прихрамывал на одну ногу.

– Господа, – внезапно проговорил он, – я не хотел прерывать ваш ученый диспут, но считаю необходимым предупредить, что впереди вас ждет война, а не легкая победа. Вы и представить себе не можете, с каким противником мы будем иметь дело. Битва, которая нам предстоит, будет настолько ужасной, что весь мир содрогнется.

– А вот меня больше всего волнует другой вопрос, – сказал пассажир в штатском. – Как мы собираемся обеспечивать охрану железнодорожных путей до самого Берлина? Нынешняя война уже не будет вестись так, как раньше. Одно только снабжение боеприпасами потребует небывалого количества транспортных средств. Это раньше снабжение войск осуществлялось с помощью повозок. Теперь же все необходимое станут подвозить по железной дороге, а ее следует охранять, потому что от этого зависит боеспособность армии. Так вот, от границы до Майнца двадцать семь германских миль, а от Майнца до Берлина еще восемьдесят две или восемьдесят три мили. В общей сложности это составляет сто десять миль, то есть восемьсот двадцать пять километров. Я не знаю, сколько требуется человек для охраны одного километра пути, допустим, сто солдат, но из этого следует, что только лишь для обеспечения снабжения войск потребуется восемьдесят тысяч человек.

По этому поводу завязалась оживленная дискуссия, и вскоре оказалось, что пассажир в гражданской одежде, который так хорошо разбирался в военном деле, был инженером. Я обрадовался от того, что среди нас нашелся настоящий специалист, и подумал: «Коль скоро этот инженер с уверенностью говорит, что мы должны идти на Берлин, значит, он заслуживает доверия. Это не какой-то старый армейский служака, он знает свое дело».

Тем временем офицер штаба укрепрайона взялся опровергать доводы и расчеты инженера. Он заявил, что не принято охранять каждый километр железной дороги на территории противника и нет нужды выстраивать цепью от границы до Берлина солдат дорожной службы. Штабист вновь заговорил о своих опасениях, продолжая утверждать, что мы продвигаемся слишком быстро. Перед тем как войти в Берлин, заявил он, необходимо захватить рейнские провинции, а затем – значительную часть территории Германии. Но нам до этого еще далеко. Ему приходилось бывать в Австрии, и он участвовал в военной кампании 1866 года в Богемии. Разбить пруссаков, утверждал офицер, не так-то просто. Известно, как хороша была австрийская армия, но и ее пруссаки разбили под Садовой.

Однако его никто не слушал, и, когда мы прибыли в Шалон, от пехотного лейтенанта поступило предложение, с которым все немедленно согласились.

– Господа, – сказал он, – в вагоне теперь свободны несколько купе, и я предлагаю оставить этого резонера в очках и перебраться в другое место. Этот динозавр просто невыносим. Такие офицеры-нытики попросту деморализуют армию. Готов спорить, что он сын полкового шорника или портного и вырос в каком-нибудь полку. Он, как я понимаю, усердно тянул всю жизнь свою лямку и, наконец, дослужился до небольшого чина. Кем надо быть, чтобы сравнивать французов с австрийцами!..

Все единогласно одобрили сказанное лейтенантом, и старого резонера оставили наедине с его плохим настроением.

V

К счастью, мой попутчик, штабной лейтенант, оказался добрым малым. Тот заносчивый ответ, который неожиданно вырвался у меня, он воспринял вполне благосклонно. Ну не знал он географии, и что с того? Это было вполне естественно, зато мой педантизм выглядел просто смешно. Лейтенант, конечно, ощущал свое превосходство, и в итоге это расположило его ко мне. По приезде в Мец он выразил готовность помочь мне отыскать мой полк, что оказалось совсем не простым делом.

Господин де Сен-Нере сообщил в письме, что полк входит в состав Рейнской армии. Но где находилась Рейнская армия? В Биче, в Меце, в Страсбурге, в Бельфоре? Сведения, поступавшие из разных источников, противоречили друг другу. Некоторые знатоки даже утверждали, что армия вошла в Германию и пытается занять там выгодные позиции, чтобы наверняка одержать победу непосредственно перед триумфальным въездом нашего императора на территорию противника.

– Мобилизация проходит у нас невероятно быстро, – говорили эти знатоки. – Мы опережаем пруссаков на две недели и захватим Франкфурт, когда их армия еще не выйдет из Берлина.

– Им и не надо покидать Берлин, там мы с ними и встретимся.

Слушая эти речи, я досадовал на себя за то, что потерял так много времени в Куртижи и Париже. А вдруг я прибыл слишком поздно и не успею принять участие в первых боях! Поначалу я не испытывал особого боевого энтузиазма, но мало-помалу он все же охватил меня, и я уже страстно мечтал раздавить пруссаков своими собственными руками.

– В штабе нам сообщат, где находится ваш полк, – сказал мне лейтенант. – Пойдем туда вместе, а то вы в вашем штатском платье еще долго будете искать штабного офицера, который снизойдет до разговора с вами.

Оказалось, что в штабе у него есть друзья, и благодаря этому мы сразу отыскали офицера, готового разговаривать со мной. Но вскоре выяснилось, что разговаривать и давать точные сведения – это совершенно разные вещи.

– Ваш полк находится в подчинении генерала Кордебюгля.

– А где, скажите, пожалуйста, этот генерал Кордебюгль?

– Он находится в расположении дивизии генерала Бонпети.

– А где дивизия Бонпети?

– В Белфоре.

– Сердечно благодарю вас. Я немедленно отправляюсь в Белфор.

– Постойте, – вмешался другой офицер, который во время нашего разговора что-то искал в огромной кипе бумаг, – генерала Кордебюгля с его двумя полками направили в расположение Первого корпуса.

– А это где?

– В Страсбурге или в его окрестностях.

– Вовсе нет, – возразил первый офицер, – теперь я вспомнил, что пришел уточняющий приказ. Если он уже покинул Белфор, то должен направляться в расположение Четвертого корпуса.

– Этого не может быть, – сказал мой друг лейтенант, – я бы знал, если бы он направлялся в Четвертый корпус. Я служу в этом корпусе, и у нас нет никакого генерала Кордебюгля.

Я очень боялся сморозить какую-нибудь глупость в присутствии этих людей, которые, без всякого сомнения, хорошо знали свое дело, и поэтому помалкивал, думая про себя, что полк не может потеряться на железной дороге, как какой-нибудь чемодан, и что, в конце концов, его непременно отыщут.

– Я смотрю, вы сильно заняты, – сказал мой лейтенант.

– У нас голова идет кругом. Мы уже три ночи не спали из-за этих приказов и всяких уточнений к ним. Они потоком текут из Парижа и вконец нас запутали.

– Значит, мы еще не достигли состояния готовности?

– О какой готовности вы говорите, друг мой! Вы и представить себе не можете, какую путаницу создают эти интендантские службы. Прибывающие полки не обеспечены ни полевыми кухнями, ни санитарным транспортом, ни бивачным имуществом, ни котелками, ни покрывалами, вообще ничем. Их отправляют в места расположения, а там нет ни медицинских служб, ни вспомогательного персонала, ни полевых пекарен. Войска, стянутые к Мецу, вынуждены питаться галетами из неприкосновенного запаса, и все, как один, проедают нам плешь.

– Все понятно, – сказал мой лейтенант, – однако постарайтесь помочь господину д’Аронделю.

– Это очень просто, но вам, сударь, этот вечер придется провести здесь.

Я уже был готов смириться с такой задержкой, но мой лейтенант решительно воспротивился этому.

– На вашем месте, – сказал он, – я не стал бы здесь задерживаться, а прямым ходом отправился бы в Белфор.

– А если мой полк находится в Страсбурге или в Биче?

– Я бы отправился в Страсбург или в Бич, это еще ближе.

– Вы полагаете?

– Я в этом уверен.

Мне показалось, что лейтенант хорошо понимает, как устроены все эти механизмы, к управлению которыми он был причастен, и поэтому не стал возражать и отправился в Белфор.

Одна известная истина, старая как мир, гласит, что чем дальше от центра страны и ближе к границам, тем сильнее патриотические чувства людей. Проезжая по Лотарингии, я убедился, что это утверждение остается справедливым и в наши дни. В Париже мне довелось быть свидетелем манифестаций и невиданного энтузиазма толпы. Затем в дороге я наблюдал, как толпы любопытных стекались на вокзалы, чтобы поглазеть на воинские эшелоны. Но по пути от Меца до Белфора я увидел нечто более существенное, чем приветственные возгласы и праздное любопытство. Мне показалось, что после объявления мобилизации еще не начавшаяся война уже успела нанести упреждающий удар по населению приграничных департаментов. Казалось, что люди, не успевшие вдохнуть пьянящий аромат пороха, заранее почувствовали смрадный запах пожарищ и зловоние, несущееся с заваленных трупами полей. Они были уверены, что наши войска проходят по их территории и идут дальше на восток не только ради того, чтобы вступить в Берлин и покрыть себя неувядаемой славой. Миссию французской армии местные жители видели в первую очередь в том, чтобы защитить их дома, имущество и детей от врага, находившегося всего лишь в нескольких лье от лотарингских городов и деревень. Этот враг был давно им известен. Жители Лотарингии помнили, как вражеские солдаты бесцеремонно врывались в их деревни и занимали места у семейных очагов, потому что их отцы еще при прежнем Наполеоне оказались не в состоянии защитить землю своих предков. Обстановка в этих краях всегда оставалась напряженной, но люди, несмотря ни на что, продолжали жить на своей родной земле. С тех времен не проходило и дня, чтобы местные жители не сталкивались с этими наглыми пруссаками. Они понимали, сколь велика военная мощь врага, но были твердо убеждены, что скоро наступит час великой победы французского оружия. Звуки военных горнов они воспринимали отнюдь не как приглашение к прогулке на Берлин, а как призыв к началу страшной кровавой бойни. Но по какой земле она пройдет? Быть может, уже завтра начнутся бои на берегах Рейна, а возможно, через месяц война пронесется по их полям и лесам. Каков же будет ее итог? Как известно, Франция тешила себя надеждой захватить рейнские провинции, а Пруссия, в свою очередь, намеревалась оккупировать Вогезы. Из этого следовало, что на глазах местных жителей обязательно разыграется партия, в которой на кону будет стоять их собственная судьба. Именно по этой причине совершенно по-особенному, не как в других местах, а искренне и по-братски они встречали солдат, проходивших через их города и деревни. В Меце, в Понт-а-Муссоне, в Нанси, Весуле, Мюлузе, во многих других городах и селах жители сами организовали раздачу солдатам съестных припасов, денег и разных необходимых вещей. Кто-то выдавал сто су на табачок, кто-то приносил ветчину, закопченную в домашнем очаге, которую отложили до церковного праздника, чтобы полакомиться с друзьями. Но разве сейчас те, кто шагал мимо их домов с ранцами за плечами, не стали их близкими друзьями?

Как только слышался звук приближавшегося воинского эшелона, или раздавался хриплый гудок громадного локомотива, все немедленно бежали на станцию, и солдаты, едва выскочив из вагонов, сразу обнаруживали на платформах женщин, юных девушек и сестер милосердия с корзинами, доверху наполненными хлебом, колбасой, сигаретами или табаком, а кто-нибудь из встречающих спешил налить в солдатские бидоны вино, пиво или кофе. Поезд еще не успевал остановиться, а зуавы[41] уже выпрыгивали из вагонов, украшенных зелеными ветками, и набивали провизией бездонные карманы своих шаровар. Зато алжирские стрелки, словно бронзовые статуи, стояли на месте в напряженных позах с серьезным выражением лиц и ждали, когда к ним подойдут встречающие, а поняв, что им предлагают угощение, прикладывали руку к сердцу и улыбались, сверкая белыми клыками. Какой-нибудь разбитной пехотинец, старательно демонстрируя любезность, в знак благодарности отпускал острую шутку, если она приходила ему на ум, или выделывал танцевальное па, если он, мучимый нескончаемой жаждой, еще был способен пошевелить ногами. «Спасибо, ничего не бойтесь, да здравствует пехота!» В какой-то момент раздавался сигнал горна, надрывно свистел локомотив, но никто не трогался с места, пока сержанты не начинали изрыгать проклятия. При этом офицеры демонстрировали полное безразличие, как будто они не имели никакого отношения к происходящему. Тем временем набитый под завязку эшелон не трогался с места: все ждали какого-то зуава, который метался по перрону, пытаясь поймать своего кота, а в это время начальник вокзала рвал на себе волосы и безнадежно подавал руками непонятные сигналы.

В Эпинале вокзал заполонила целая армия молодых людей в блузах. Оказалось, что это были местные национальные гвардейцы. Их набралось больше четырех тысяч человек, и они без дела болтались по городу, потому что оружие им не выдали, а обучением новобранцев никто не озаботился. Гвардейцам только и оставалось, что наблюдать за прохождением линейных частей, направлявшихся в самое пекло, и маяться бездельем. Под впечатлением от увиденного я задумался о цене моего собственного героизма, побудившего меня отправиться на войну. Получалось, что Франция не так сильно нуждалась во мне, как я это себе представлял, раз уж она махнула рукой на четыре тысячи своих сыновей, которым даже не дали в руки оружие. А ведь и газеты, и депутаты постоянно твердили нам, что части национальной гвардии восточных департаментов отличаются прекрасной организацией и дисциплиной.

В одном поезде со мной ехал какой-то бригадный генерал. На всех пересадочных станциях он садился в те же поезда, что и я, и мне пришло в голову, что, возможно, он и есть тот самый генерал Кордебюгль, который возвращался в свою бригаду, и если я буду следовать за ним, то наверняка отыщу свой полк. Мне очень хотелось убедиться в правильности моего предположения, но я не решался обратиться к генералу с вопросом. Однако в Белфоре, стоя на перроне вокзала после долгих и безрезультатных поисков моих африканских стрелков, я, наконец, расхрабрился и спросил его:

– Простите, господин генерал, что я обращаюсь к вам, не имея чести быть с вами знакомым. Не вы ли будете генерал Кордебюгль?

– Нет, сударь. А что вам нужно от него?

– Я хотел у него узнать, где я могу найти моего полковника.

– А вы что, солдат?

– Да, господин генерал. Я доброволец, и мой полковник, господин де Сен-Нере, перед отбытием из Алжира приказал мне прибыть в расположение Рейнской армии. Но я нигде не могу найти ни Рейнскую армию, ни мой полк.

– А я, сударь, не смог найти здесь ни командующего моим корпусом, ни командира моей дивизии, ни два моих полка, и не знаю, где их искать.

– Спасибо, господин генерал.

– Не за что.

Я уже собрался распрощаться с ним, как внезапно он отпихнул меня и бросился к какому-то подростку, который стоял, облокотившись на перила, и разглядывал локомотивы. На голове у паренька был нахлобучен не по размеру большой кивер[42].

– Где ты своровал этот кивер?

– Нигде я его не воровал, я его подобрал.

– Ну и где?

– Прямо на путях. Солдаты много набросали такого добра.

– В каком направлении ехали эти солдаты?

Мальчик показал рукой в сторону Мюлуза.

– Ну теперь мне хоть что-то стало понятно, – сказал генерал. – На этом кивере номер одного из моих полков, и теперь я по крайней мере знаю, что часть моей бригады проехала эту станцию. Осталось только найти ее.

В отличие от генерала, мне не посчастливилось найти хоть какой-то предмет, потерянный или выброшенный солдатами моего полка, и поэтому я был вынужден продолжить свои бесконечные поиски. Служащие железной дороги пытались помочь мне, но они были не в состоянии что-то запомнить в этой фантастической мешанине эшелонов, проносящихся через их станцию. Они и слыхом не слыхивали ни о каких африканских стрелках. Им приходилось с утра до вечера наблюдать весь этот нескончаемый людской поток, и различали они только пехотинцев, гусар, артиллеристов, кирасир, уланов, солдат железнодорожных войск, да и те окончательно перепутались в их головах.

В Страсбурге я обнаружил драгунов, в Агено – кирасир, в Саргемине – пехотинцев, уланов и гусар, но мне нигде не удалось обнаружить полки бригады Кордебюгля. Постепенно я объехал весь Эльзас и всю Лотарингию и вернулся обратно в Мец, так ничего и не узнав за время моих поисков.

В Меце я вновь отправился в штаб.

– Что-то долго вы искали свою часть, – заявил офицер, который когда-то обещал мне помочь. – Ваш полк находится в Белфоре.

– Я только что оттуда.

– Значит, вы его так и не нашли? Следовательно, его перевели в Страсбург.

– Там я тоже был.

Мы взглянули друг на друга и одновременно покатились со смеху.

– Знаете, сударь, – сказал офицер, – оставайтесь-ка вы в Меце и приходите завтра[43]. Кстати, поскольку вы объехали большую территорию и многое повидали, скажите, не показалось ли вам, что положение постепенно выправляется?

– Я видел только частности и не могу судить о положении в целом.

– Так ведь частности – это и есть самое главное.

– Офицеры жалуются на нехватку палаток. У солдат нет ни бачков, ни котелков. Я видел, как жарили яичницу на крышках от бачков и ели, выкладывая ее на куски хлеба.

– Ох уж эти интенданты!

– А интенданты утверждают, что им попросту нечем снабжать войска. Полки отправляли в большой спешке, офицерам говорили, что в Страсбурге и Меце имеются арсеналы и склады и там их обеспечат всем необходимым. Арсеналы и склады действительно имеются, но они оказались пустыми. В некоторых батальонах уже неделю не выдавали кофе, потому что на кухнях нет мельниц.

– Вот вам результаты экономии, навязанной нашей армии депутатами-лавочниками.

– Мне также говорили, что все это из-за разбазаривания и разворовывания средств.

– Я думаю, там всего в избытке.

– А утверждали, что у нас все готово, вплоть до последней пуговицы на гетрах последнего солдата[44].

– Со всеми этими маленькими недоразумениями будет покончено, как только мы двинемся вперед. Проблемы, с которыми сегодня приходится сталкиваться, по большей части вызваны тем, что полки снялись с мест своего расположения в том состоянии, в каком они находились в мирное время, не получив резервов и всего необходимого имущества. И вот теперь войска находятся в полевых условиях, а мы имеем то, что имеем. В этом причина небольшой неразберихи. Не исключено, что пруссаки, также выдвинувшие свои полки из мест их дислокации, оказались более расторопными.

– А мне кажется, что и раньше, в местах прежнего расположения, наши полки не были обеспечены ни вооружением, ни вещевым имуществом, и от них попросту избавились, отправив с глаз долой.

– Возможно и такое.

Все гостиницы в городе были переполнены, и офицерам приходилось спать в коридорах и вестибюлях. Раздобыть отдельную комнату было делом совершенно безнадежным. Я, однако, сумел решить эту проблему, воспользовавшись одним приемом, который мне самому очень понравился. Поскольку обращаться к хозяину гостиницы было бесполезно, я сказал портье, что готов платить ему лично десять франков за ночь, если он предоставит мне комнату, и авансом выдал пять франков. Экономить деньги я не собирался, так как мать снабдила меня аккредитивом на крупную сумму.

В тот день в город прибыли полки императорской гвардии. Их разместили в Бан-Сен-Мартене и в лагере Шамбьер. Я отправился взглянуть на гвардейцев и был страшно удивлен, когда узнал, что за время двухэтапного перехода от Нанси до Меца многие из них отбились от своих частей. Солдаты элитных полков, составлявших главный резерв французской армии, выглядели совершенно измотанными. Говорили, правда, что им пришлось тащить на себе очень тяжелое полковое имущество.

Но больше всего меня поражало, что, даже находясь далеко от Парижа, я чувствовал себя так, словно из Парижа и не уезжал. Объяснялось это присутствием в городе большого количества женщин, причем женщин определенного сорта. Эти дамы явились сюда, чтобы попрощаться с будущими триумфаторами. Мне попался на глаза генерал, который прогуливался от одного батальона к другому под ручку с некоей дамой, выглядевшей так, что даже курсант Сен-Сира не решился бы на бульваре показать, что знаком с ней. За то время, что я находился в расположении военного лагеря, мне несколько раз попадались знакомые лица, и я даже встретил кое-каких парижских друзей. Вообще вся эта военная жизнь мне начинала нравиться, и в какой-то момент даже показалось, что я создан для нее. Я с любопытством смотрел, как солдаты устанавливают палатки, разжигают костры, варят суп на камнях или решетках, и думал, что вскоре и мне придется заниматься тем же самым, и, скорее всего, я окажусь страшно неуклюжим.

В Меце я обратил внимание на одну женщину, совершенно не похожую на наводнивших военный лагерь парижанок. Ее появление неизменно вызывало у местной публики жгучий интерес. Эта женщина была удивительно красива, и ее красота обладала притягательной силой и обаянием, что вообще характерно для прекрасных английских лиц с черными глазами, которые на фоне нежно-розовой кожи всегда производят неизгладимое впечатление. На вид ей было не больше двадцати двух или двадцати трех лет, но, несмотря на молодость и ослепительную красоту, среди офицеров она держалась совершенно естественно и уверенно, что само по себе свидетельствовало о ее весьма решительном характере. Куда бы она ни шла, за ней всегда, соблюдая дистанцию в три шага, следовал слуга. Это был потрясающего вида великан, каких в наше время можно увидеть лишь в вестибюле Вестминстерского дворца. Такие люди служат живым подтверждением солидности и богатства дома, который они с большим достоинством украшают своей величественной внешностью. Кем была эта молодая женщина или, скорее, юная девушка? Очевидно, что англичанкой, но, как ни велико было всеобщее любопытство, больше ничего о ней узнать не удавалось. Пытались найти хоть кого-то, кто был бы с ней знаком, но все оказалось бесполезно. Один офицер, отличавшийся особой предприимчивостью, приблизился к девушке с явным намерением ее «подцепить». Он даже успел оттопырить локоть, но в тот же момент она так взглянула на него, что офицер застыл и стушевался, после чего великан, мгновенно сокративший дистанцию между ним и его хозяйкой, отступил на обычные три шага.

Вечером, возвратившись в гостиницу, я убедился, что мой дипломатический прием, а лучше сказать, совершенный мною подкуп, достиг своей цели: комната для меня уже была приготовлена. Я вошел, выглянул в окно и в нескольких шагах от своего окна обнаружил прекрасную англичанку. Она занимала комнаты в небольшом здании с откосными крыльями, на первом этаже которого помещались каретный сарай и фуражный склад. Девушка стояла на балконе, облокотившись о перила, и следила за снующими ординарцами, бегающими посыльными и удивительной суматохой, творившейся во дворе гостиницы, который был до отказа забит офицерскими лошадьми и повозками.

Мне уже давно следовало отправить несколько писем. Я принялся их писать, и каждый раз, поднимая голову, когда обмакивал перо в чернильницу, наталкивался взглядом на юную англичанку, по-прежнему стоявшую на балконе. К полуночи она ушла в свою комнату, и вскоре в ее окне погас свет. Не знаю, по какой причине, но меня это порадовало. Я бы расстроился, окажись у нее в этот час какой-нибудь визитер.

Писал я примерно до часа ночи, а когда закончил писать письмо Сюзанне, получившееся довольно длинным, встал, открыл окно и глотнул ночного воздуха, чтобы немного освежиться. Двор, в котором еще недавно все двигалось и грохотало, теперь затих. Все давно спали.

Правда, слово «все» я употребил не совсем точно, потому что вскоре во дворе появился какой-то мужлан, прямиком направившийся к фуражному складу. Он был до того пьян, что не держался на ногах, и я следил за тем, как в темноте вспыхивал и двигался зигзагами огонек его трубки. Я так и не понял, сколько времени он провел на складе, потому что следил за ним чисто машинально, а мои мысли в этот момент были где-то далеко. Внезапно я увидел, как из открытой двери склада вырвался длинный сноп пламени и сразу вслед за ним извергнулся целый вихрь огня и дыма. Это загорелась солома, а поскольку дул довольно сильный ветер, то на складе мгновенно начался пожар.

Комнаты англичанки находились прямо над складом, и пламя быстро добралось до ее балкона! Звать людей на помощь, уже не было времени, и я, повинуясь слепому инстинкту, вылез в окно, которое находилось на одном уровне с ее окном, спрыгнул на крыльцо ее дома и стал колотить в дверь.

– What is there?[45] – послышался сонный голос.

– В доме пожар, – ответил я по-английски, – откройте скорее.

Пока я ждал, когда откроют дверь, языки пламени успели взметнуться до крыши, в окне с треском лопнули стекла, а в доме стали слышны тревожные крики.

Наконец дверь открыли, и на крыльце появилась молодая женщина.

– Спускайтесь быстрее, сударыня.

Мы сбежали по лестнице во двор. Жильцы уже начали бороться с огнем и быстро справились с ним. Тем не менее здание сгорело полностью.

Когда опасность миновала, англичанка поинтересовалась, почему возник пожар, и я рассказал ей, как все произошло.

– Даже не знаю, – сказала она по-французски, – какими словами выразить благодарность за то, что вы не стали дожидаться момента, когда меня пришлось бы вытаскивать из огня.

И она протянула мне руку.

– Как вас зовут, сударь? – спросила она.

– Д’Арондель.

– А я мисс Харриет Клифтон.

VI

На следующий день мне, наконец, улыбнулось счастье: я узнал, что мой полк не пропал бесследно. Сначала его направили в Везуль, затем поступил приказ двигаться в Страсбург, но в конце концов было решено отправить его в Мец, куда он вскоре и должен был прибыть.

Оставалось лишь запастись терпением и провести несколько беззаботных дней в Меце. Теперь, когда у меня появилось свободное время, я решил поближе познакомиться с мисс Клифтон, а также присмотреться к солдатской жизни в полевых условиях, о которой не имел ни малейшего представления.

Мисс Клифтон была британской подданной и сиротой, причем весьма богатой. В Мец она прибыла с намерением следовать за воинскими частями и оказывать помощь раненым. В тот день, когда объявили войну, она находилась в Каире, где завершала подготовку к экспедиции в Верхний Египет[46] и Нубию[47]. Она собиралась также посетить Хартум, а если получится, то и Гондокоро[48], и кроме того, ей очень хотелось увидеть, как происходит слияние Голубого и Белого Нила[49]. В экспедицию мисс Клифтон отправилась исключительно ради развлечения, хотя одновременно ставила перед собой и познавательные цели. Как истинная англичанка, она всегда стремилась совершать усилия ради самих усилий, давая таким образом выход своей бьющей через край энергии. Но, узнав о начале войны, она немедленно изменила планы, села на отходящее в тот же день почтовое судно и возвратилась в Европу «чтобы приносить людям пользу».

Однако во Франции, как известно, чтобы «быть полезным», одного желания недостаточно, потому что французские власти считают, что они обладают монополией на право приносить пользу. В особенности это характерно для армии, где все давно предусмотрено, заранее решено и подчиняется своду священных правил, одно из которых гласит, что во время боевых действий медицинскую помощь могут оказывать только старший военный врач и два его помощника, а вытаскивать раненых с поля боя должны военные музыканты, и никакие отступления от этого правила не допускаются. По этой же причине запрещается критиковать военных врачей. Правда, еще встречаются критиканы, утверждающие, что плох тот врач, который в течение двадцати лет службы прописывает от всех болезней рисовый отвар. Но каждый, кто понимает в военном деле, знает, что это не так. Военные врачи являются неотъемлемой частью французской армии, и этим все сказано. Ведь всем известно, что армия Франции, от генерала до последнего сапера, – лучшая армия в мире. Об этом свидетельствуют блестящие победы при Маренго, Аустерлице и Сольферино, и эта истина уже более семидесяти лет не нуждается в доказательствах.

Вот такие «серьезные» доводы и множество иных решительных заявлений была вынуждена выслушивать мисс Клифтон. Вдобавок ко всему за спиной у нее обменивались выразительными улыбочками, которые могли означать только одно: «Молодая красивая женщина в одиночку следует за армией, что за эксцентричность, однако! Хотя, возможно, дело не в одной только эксцентричности…»

Правда, мисс Клифтон и не думала обижаться, полагая, что это было бы «непрактично», но и ни под каким видом не собиралась отказываться от своих намерений. Ведь известно, что если в англо-саксонском мозгу возник какой-то замысел, то он будет осуществлен любой ценой.

– Господа, – говорила она официальным лицам, которым адресовала свои предложения, – надеюсь, что лечебное дело у вас поставлено не хуже, чем дело убийства, которым, я уверена, вы неплохо овладели. Но поскольку мне хорошо известно, как обстояло дело в Крыму[50], я, несмотря ни на что, буду следовать за вашей армией. Понимаю, что не получу от вас даже минимальной помощи, но надеюсь, что вы хотя бы не станете мне мешать.

Завершив таким образом официальные переговоры, мисс Клифтон занялась обустройством небольшого передвижного склада, укомплектованного медикаментами, продуктами питания и разного рода напитками, необходимыми для поддержания сил у раненых. Она вызвала из Англии человека, которому полностью доверяла, а он привез с собой двух ирландских лошадок, прекрасных выносливых животных, способных преодолевать любые препятствия и не нуждавшихся в особом уходе. На одной из них она намеревалась передвигаться сама, а другая предназначалась для ее слуги, крестьянина из Карнарвоншира[51], настоящего гиганта, который отныне должен был стать ее тенью. На этого человека были возложены отнюдь не декоративные функции. Он мог одним ударом уложить на месте быка, что является чрезвычайно полезным качеством, в особенности, когда речь идет об охране женщины, отважившейся на столь рискованное предприятие.

Среди офицеров юная английская барышня держалась с большим достоинством, что не мешало ей изъясняться с удивительной простотой. Беседуя с мисс Клифтон, я невольно сравнивал ее с Сюзанной, которая, будучи ярой поборницей войны, предпочла оставаться в Тарбе, где демонстрировала патриотизм, героически восклицая: «К оружию!» и «Все должны идти на фронт!» Нам еще не раз предстоит по ходу повествования сталкиваться с мисс Клифтон, и поэтому здесь я не стану описывать мои впечатления от нашей первой встречи. В дальнейшем я подробно и правдиво расскажу о ее поведении в боевой обстановке, сначала во время зимней кампании в составе Луарской армии, а затем в ходе боевых действий Восточной армии.

Если вам не довелось в период переброски войск побывать в Меце, то вы даже представить себе не сможете, что творилось в этом городе, который в мирное время казался совершенно заурядным и безмятежным. Офицеры буквально наводнили городские гостиницы, кафе, общественные места и улицы, среди которых наибольшей популярностью пользовалась улица Церковнослужителей. В Мец слетелись обладатели всех возможных чинов, постов и рангов. В кафе Театра комедии, в кафе Большого шлема и Французском кафе собирались представители различных родов войск, и тот, кто внимательно прислушивался к разговорам, которые велись за рюмкой умело приготовленного абсента, узнал бы много интересного о состоянии морального духа и умонастроениях в армии в целом или, по крайней мере, среди ее командного состава.

Впрочем, я не являюсь записным соглядатаем и не имею привычки подглядывать или подслушивать, что говорят другие. По этой причине я не смогу представить вам подробный и правдивый отчет о содержании этих разговоров. Однако с многими офицерами я был знаком еще в те времена, когда проживал в Париже, и содержание бесед с ними накануне надвигавшихся событий, когда все, и я в том числе, были озабочены подготовкой к боевым действиям, ввергло меня в состояние крайнего удивления и глубокого беспокойства.

В военных вопросах я полный профан, и тем не менее чисто инстинктивно я составил для себя одно общее представление, которое казалось мне крайне важным и касалось наших крупных военачальников, для которых, как я надеялся, честь страны – это не пустой звук. Заключалось оно в следующем: если командующий армией имеет под своим началом двести или триста тысяч солдат и руководит их перемещениями на большой территории, намереваясь собрать все свои войска в определенное время в определенном месте, если он способен заранее все предусмотреть и оценить, причем не только собственные силы и средства, но также сильные и слабые стороны своего противника, да еще не забывает соотнести ширину дороги, по которой передвигаются войска, с ее сужениями на мостах и переправах и, наконец, принимает во внимание личные качества командиров отдельных корпусов, такие как решимость одних или чрезмерная осторожность других, то такой человек, как мне казалось, должен обладать не только большими знаниями, но и сильной волей и быть способным не только разрабатывать военные планы, ни и успешно их осуществлять. При этом каждый подчиненный ему офицер должен обладать по крайней мере одним из перечисленных качеств.

Но когда я рассказал своим знакомым офицерам о встретившемся мне штабном лейтенанте, который не знал, где находится Мецервис, они, к моему удивлению, рассмеялись мне в лицо, а один из них прямо заявил:

– И что с того? По-вашему, из этого следует, что тот лейтенант был плохим офицером? Думаете, он не способен двигаться в правильном направлении? Знаете, оказавшись на поле боя, вы обязательно столкнетесь с пруссаком, и если он решит сразиться с вами, тогда вы станете рубить его саблей, а если он бросится наутек, тогда вы станете его преследовать. В любом случае противник всегда укажет вам, как двигаться и куда.

После этих слов я твердо решил впредь держать свое мнение при себе. И тем не менее сколько раз за эти три дня я бормотал себе под нос:

– Ну и ну! Как же они собираются воевать, ничего не изучив, ничем не озаботившись? Твердят одно и то же: вперед и только вперед!

Но, несмотря ни на что, у меня ни разу не возникло сомнения в том, что победа будет за нами.

Конечно, меня крайне удивляло, что некоторые «стратеги» составляли планы боевых действий, в которых вообще не принимались в расчет ни горы, ни реки, ни леса, ни дороги, ни пути сообщения; меня поражало, когда я слышал жалобы офицеров интендантской службы на нехватку всего на свете, включая продукты питания, снаряжение и боеприпасы; мне было стыдно, когда я видел, как офицеры целыми днями просиживают в кафе, а каптенармусы приносят и кладут на обеденные столы ведомости с заявками от подчиненных им рот; у меня не укладывалось в голове, как могли офицеры накануне битвы, которая, как все говорили, будет невероятно кровавой, вести бесконечные разговоры о том, что пишут в Военном ежегоднике за текущий год, о карикатурах в «Шаривари»[52], туалетах той или иной дамы или о том, сколько взяток на пиках взял какой-то капитан. Все это наводило на мысль, что на войне дело обстоит не так, как я себе представлял, и, скорее всего, у пруссаков все происходит так же, как и у нас.

Увидев императора, который прибыл в Мец не на коне, а в коляске, полулежа, больше похожий на немощного старика, чем на военачальника, я подумал, что в этом нет ничего особенного, ведь во время битвы при Фонтенуа Мориц Саксонский и вовсе едва не умер, что, однако, не помешало ему выиграть сражение[53]. Разве не мог Наполеон III командовать армией, не покидая своего кабинета? Конечно, мог! Но, если уж он взялся лично руководить войсками, то это значит, что император действительно способен осуществлять командование, как бы он ни выглядел. Да и разве прусский король не руководит лично объединенными войсками Германии? И чтобы окончательно убедить самого себя в справедливости этих рассуждений, я постоянно повторял про себя анекдот, который слышал в Бадене от одного знаменитого русского дипломата. Король Вильгельм во время пребывания на курорте в Бадене пригласил этого дипломата к себе на обед, а проживал он на курорте в весьма скромном доме. Помимо дипломата получили приглашение еще несколько человек, и все они, входя в дом, складывали свои головные уборы на бильярде. Отобедав, русский дипломат провел серьезную беседу с господином Бисмарком и собрался уходить. Он прошел в бильярдную и, заметив на бильярде шляпу, которая изнутри была похожа на его собственную, не стал ее рассматривать, а сразу водрузил себе на голову. Но шляпа оказалась слишком маленькой для его умной и крупной головы и не налезла на нее, застряв на самой макушке.

– Что за птенец носит эту шляпу? – спросил он.

– Такая шляпа может быть только у короля, – смеясь, ответил ему премьер-министр.

Я, как мог, убеждал себя в том, что наш Наполеон ни в чем не уступает Вильгельму и что Вильгельм ничуть не лучше нашего Наполеона. Но неожиданно у меня произошла одна встреча, которая обеспокоила меня больше, чем все увиденное и услышанное за последние дни.

Все, кому доводилось жить в Париже за несколько лет до описываемых событий, наверняка знавали одного американца по фамилии Лузингтон. Был он весьма необычным человеком, кем-то вроде спирита, медиума, шарлатана, точно не скажу. Долгое время его принимали то за спирита Хоума[54], то за колдуна Эдмонда. Этот американец занимался предсказаниями, которые пользовались всеобщим доверием, а также врачеванием. Он мог, осенив страдальца своим волшебным перстнем, избавить его от мигрени, а тем, к кому он испытывал симпатию, Лузингтон мог устроить беседу с тенью покойного отца или же помочь обрести большое состояние в зависимости от того, какие склонности, практические или мистические, преобладали у того или иного человека. Возможности его были безграничны. Я встречался с ним, и, уж не знаю по какой причине, ведь я определенно не был достоин его внимания, он всегда демонстративно проявлял по отношению ко мне огромный интерес. И вот однажды вечером, выходя из моего отеля в Меце, я столкнулся с ним нос к носу.

– Вот это да! И вы в Меце! Похоже, вы решили записаться во французскую армию.

– Я способен оказать Франции гораздо более ценную услугу. Если я возьму в руки ружье, то толку от такого хилого солдата, как я, будет совсем не много. Но для армии, которой командует военачальник уровня Наполеона Первого, я был бы не менее ценен, чем двести тысяч солдат.

– Вы изобрели что-то лучшее, чем митральеза[55] или винтовка Шаспо?

– У меня действительно имеется кое-что получше, но то, чем я обладаю, я вовсе не изобрел. Я владею этим благодаря моим способностям, точнее говоря, мои способности указали на возможность применения этого. Если бы я этим владел, то давно предложил бы вашей стране. Ведь я люблю французов и считаю их воинами Господними.

– Похоже, сейчас появились новые претенденты на это звание. Например, король Вильгельм утверждает, что теперь оно перешло к Пруссии.

– Я могу сделать так, что этого не произойдет.

– Вы говорите серьезно?

Он с важным видом покивал. Я более не задавал вопросов, но он сам через несколько секунд наклонился к моему уху и произнес:

– Император в Меце.

– Я видел его.

– Я направляюсь в префектуру. То, что я собираюсь предложить императору, позволит спасти Францию, которой угрожает страшная опасность.

– Неужели все так серьезно?

– Очень серьезно. Вам известно, почему Наполеон Первый был разбит в ходе русской кампании?

– Да.

Шел снег. Он нес с собой разгром и пораженье[56].

– Это все поэзия. Правда же заключается в том, что Поццо ди Борго[57] завладел талисманом, благодаря которому Наполеон одерживал свои победы, а когда талисман исчез, Наполеон превратился в самого обычного человека.

– Вот как, значит, в этом секрет его неудачной кампании в России?

– Этим же объясняется и поражение при Ватерлоо. Но я знаю, где находится талисман, и собираюсь предложить его Наполеону Третьему.

– Полагаете, он вас примет?

– Надеюсь. Ведь не сумасшедший же он, чтобы отвергнуть возможность спасения Франции и себя самого. Ему известно, на что я способен, и он неоднократно демонстрировал мне свое доверие. Его душа открыта для меня.

– Я готов допустить, господин Лузингтон, что он вам верит, но поверит ли он в этот талисман?

– Он уже купил талисман Карла Великого, точнее, он думал, что купил его, но на самом деле приобрел лишь его копию. Я знаком с тем, кто ее изготовил и продал императору.

– А талисманы нынче дороги?

– Я не знаю, сколько с него запросят, ведь, как я уже сказал, у меня его нет. Если бы он у меня был, я предложил бы его императору из одной лишь любви к Франции. Возможно, так же поступит и тот, кто в данный момент им владеет, но не исключено, что он запросит за талисман кругленькую сумму.

– Знаете, если спасение Франции обойдется слишком дорого, тогда я подскажу вам, как надо действовать. Снизить цену позволит конкуренция. В магазине театральных принадлежностей при Парижской опере продается талисман Роберта-дьявола[58], и я полагаю, что господин Перрен уступит вам его за небольшие деньги. Если же и он станет заламывать цену, тогда в качестве талисмана можно использовать баранью косточку.

Я, конечно, шутил, но в глубине души был страшно возмущен. Лузингтон хвастал, что император примет и выслушает его. В принципе, это было возможно, но я приходил в негодование от одной только мысли, что в голове этого авантюриста возникла идея предложить императору купить талисман. Есть вещи, которые никогда нельзя предлагать порядочным женщинам, но и к серьезному мужчине также нельзя обращаться бог знает с какими предложениями. Даже если только предположить, что они будут готовы вас выслушать, то уже этим вы неизбежно заденете их честь. Императора я не любил, но и ненависти к нему не испытывал, а в нынешних тяжелейших обстоятельствах я желал лишь одного: чтобы он с достоинством исполнил свой долг. Никогда еще общественное мнение не было до такой степени на его стороне, ведь он олицетворял собой карающий меч Франции.

Но тут, к счастью, наконец прибыл мой полк, и это помогло мне избавиться от тягостных мыслей, терзавших меня помимо моей воли.

Я нашел своего полковника рядом с его палаткой. Он сидел на небольшом ящике и что-то писал. Полковник встретил меня с распростертыми объятиями.

– Мое дорогое дитя, – сказал он мне, – то, что я сделал для вас, не совсем обычно, но мы живем в такое время, когда всем постоянно приходится делать что-то необычное. В других полках это вообще в порядке вещей. Вы уже приняты в полк, что еще я могу сделать для вас?

– Мне нужны конь и обмундирование.

– Хорошо, все это вы получите, я уже все предусмотрел. Теперь скажите, хотите ли вы остаться при мне?

– Благодарю вас, господин полковник. Я был бы счастлив остаться при вас, но мое место в строю. Прошу вас, направьте меня туда, куда вы направили бы солдата-запасника, добросовестного, неглупого, но неловкого, необученного и к тому же неумеху.

– Хорошо сказано, мой мальчик. Не стоит стесняться своей неловкости и необученности. Впереди у нас тяжелые бои, и к тому времени, когда мы пройдем парадным маршем по Берлину, от вашей необученности уже не останется и следа. Полагаю, что на лошади вы держитесь лучше всех в полку. Лошадь у вас будет очень послушная, я специально подобрал для вас такую. Теперь скажите, вам дороги ваши завитые кудри и холеная борода?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Мало был участником знаменитой битвы при Альме. Писатель вспоминал, как, идя в атаку на штурм русских укреплений, он думал о скорой неминуемой смерти и внезапно вспомнил, что у его молодой жены день рождения. Неожиданно он увидел под ногами полоску свежих незабудок и нагнулся, чтобы сорвать несколько цветков. В этот момент над ним с шипением разорвался шрапнельный снаряд. На Гектора обрушилась огромная масса земли, а когда ему удалось встать на ноги, оказалось, что почти все его товарищи были убиты или изуродованы. Не нагнись Мало за незабудками… (Здесь и далее, кроме выделенных случаев, примечания переводчика.)

Вернуться

2

Как свидетельствуют результаты опроса, проведенного известным сайтом Babelio, те французские читатели, которые уже в зрелом возрасте «открыли» для себя роман «Без семьи», ранее даже не слышали имени Гектора Мало.

Вернуться

3

Имеется в виду битва у чешской деревни Садовая, самое крупное сражение Австро-прусской войны 1866 года. Вскоре после этой битвы Австрия признала свое поражение, и Пруссия стала бесспорным лидером германских государств.

Вернуться

4

Моложе него за всю историю президентских выборов во Франции оказался только Эммануэль Макрон.

Вернуться

5

Созданный в 962 году надгосударственный союз немецких, итальянских, Балканских и западнославянских государств, существовавший до 1806 года. Империя была создана королем Германии Оттоном I и рассматривалась как преемник античной Римской империи и франкской империи Карла Великого. В течение всего периода своего существования она оставалась децентрализованным образованием со сложной феодальной иерархической структурой, объединявшим несколько сотен герцогств, княжеств, графств, епископств, отдельных городов и более мелких территориальных единиц. В империи непрерывно шла борьба между центральной властью и стремившимися к независимости «субъектами» империи. Воевали между собой и отдельные княжества, в том числе на религиозной почве. Титул императора не был наследственным, а присваивался по итогам выборов коллегией курфюрстов. В 1437 году имперский престол заняла династия Габсбургов, и австрийские монархи практически непрерывно возглавляли Священную Римскую империю до самого ее роспуска. С Габсбургами связаны попытки усиления центральной власти в империи, которые пришлись на период XVII–XVIII веков. Австрийские монархи, став императорами Священной Римской империи, стремились проводить общеимперскую политику, активно вмешивались во внутренние дела отдельных княжеств, что вызывало резкое противодействие наиболее крупных из них, в первую очередь Баварии, Пруссии, Саксонии и Ганновера. Противодействие переросло в острый конфликт между Австрией и Пруссией, каждая из которых стремилась играть роль лидера немецкой нации. В 1740 году их соперничество вылилось в войну. Конфликт двух держав ударил по интересам мелких княжеств и городов, в которых уже явственно ощущалась «усталость от империи» и разочарование в имперских институтах. После Великой французской революции внутренние распри были на время забыты, княжества консолидировались, а рейхстаг даже объявил Франции имперскую войну. Однако имперская армия не выдержала ударов французской революционной армии. Прирейнские территории были оккупированы Францией, а сама империя начала рассыпаться. Наконец после войны Третьей коалиции 1805 года и разгрома австрийской армии под Аустерлицем входившие в империю княжества начали массово «разбегаться», и под давлением Наполеона в августе 1806 года Священная Римская империя прекратила существование.

Вернуться

6

После образования в 1871 году Германской империи Пруссия сохранилась в ее составе как отдельное территориальное государственное образование, на долю которого приходилось три пятых территории империи и две трети населения. Пруссия имела отличную от имперской избирательную систему и собственное правительство. В составе Веймарской республики и Третьего рейха Пруссия также находилась на особом положении. В гитлеровской Германии, во всех землях которой были ликвидированы правительства, для Пруссии было сделано исключение. В течение ряда лет прусское правительство возглавлял Герман Геринг. В годы Второй мировой войны У. Черчилль требовал раздробления Германии на части и в первую очередь отделения Пруссии от остальных частей Германии. Сталин со своей стороны заявлял о претензиях СССР на незамерзающий порт Кенигсберг и восточную часть Восточной Пруссии и потребовал передачи остальной территории Польше, включая вольный город Данциг (ныне Гданьск). В 1947 году Союзный контрольный совет (оккупационная администрация союзников) принял закон «О роспуске государства Пруссия».

Вернуться

7

Бавария, Баден, Вюртемберг, Гессен-Дармштадт.

Вернуться

8

В XVI веке король Испании и Германии, император Священной Римской империи, обладатель самого большого в истории количества титулов, в том числе десяти королевских корон. Первым в истории пытался выстроить всеевропейскую империю.

Вернуться

9

Многие призывники были вынуждены ехать в Алжир, где формировались их полки, а затем в составе своей части возвращаться во Францию. За время такого «путешествия» покрывалось расстояние до двух тысяч километров.

Вернуться

10

И в чем сам я принимал большое участие (лат.). Вергилий, «Энеида», II, 6.)

Вернуться

11

Он же Вильгельм Завоеватель.

Вернуться

12

Река на севере Франции, левый приток Сены.

Вернуться

13

Части легкой кавалерии во французской колониальной армии, состоявшие преимущественно из местного населения.

Вернуться

14

Имеется в виду переворот, совершенный Луи Наполеоном. В декабре 1851 году он и его сторонники разогнали Национальное собрание, а после проведения референдума во Франции была ликвидирована республика и восстановлена империя.

Вернуться

15

Политехническая школа (фр. École Polytechnique) – знаменитая высшая школа для подготовки инженеров, основанная французскими учеными Гаспаром Монжем и Лазаром Карно в 1794 году.

Вернуться

16

Офицерское училище. Было открыто в пригороде Парижа. С 1945 года находится в городе Гер.

Вернуться

17

В середине XIX века наиболее известный парижский ипподром, спроектированный специально для скачек с препятствиями. Отличался прекрасным устройством дорожек и площадок для скачек с водными преградами, живыми изгородями и прочими препятствиями. Снесен в 1898 году.

Вернуться

18

Пришел, увидел, победил (лат.).

Вернуться

19

Река на юго-западе Франции.

Вернуться

20

Масийон Жан-Батист – известный французский проповедник XVII–XVIII веков. Сохранилось около ста проповедей, так называемых «слов» (sermons), в которых ярко говорится об обязанностях сильных мира и властей.

Вернуться

21

«La Vie Parisienne». Журнал основан в 1863 году и издавался до 70-х годов ХХ века. Первоначально был задуман как журнал для высшего парижского света, но вскоре превратился в умеренно рискованное эротическое издание. Был очень успешным журналом, печатал рассказы, завуалированные сплетни и модные тенденции, а также комментарии о любви и искусстве, красивые карикатуры и иллюстрации ведущих художников.

Вернуться

22

Комическая опера Россини.

Вернуться

23

Пещеры, расположенные неподалеку от Лурда, одного из наиболее важных в Европе центров паломничества.

Вернуться

24

Река на юго-западе Франции, относящаяся к бассейну реки Адур. На берегу этой реки расположен Лурд.

Вернуться

25

Битва при Сольферино – крупнейшее сражение австро-итало-французской войны, состоявшееся в июне 1859 года, в котором войска Франции, Пьемонта и Сардинии победили австрийскую армию.

Вернуться

26

Несс – персонаж греческой мифологии, кентавр, которому Геракл не позволил изнасиловать свою жену. Геракл убил Несса отравленной стрелой, но тот перед смертью решил отомстить и вручил жене Геракла свою пропитанную отравленной кровью тунику, уверив ее, что это лучшее приворотное средство. Жена накинула тунику на Геракла, и тот умер в страшных муках.

Вернуться

27

Оливье Эмиль – французский либеральный политик. В первые месяцы Франко-прусской войны руководил правительством, которое оказалось совершенно недееспособным.

Вернуться

28

В июне 1870 года принц Леопольд Гогенцоллерн объявил о своих претензиях на испанский престол, вакантный с 1868 года. Реакция французского правительства была крайне негативной. В результате принц снял свою кандидатуру после заявления его отца, Шарля-Антуана Гогенцоллерна, которого журналист Кассаньяк уничижительно окрестил «папашей Антуаном».

Вернуться

29

У французской винтовки системы Шаспо скорострельность и меткость при стрельбе на большие дистанции действительно были выше, чем у прусской винтовки системы Дрейзе.

Вернуться

30

Французский дипломат, с мая по август 1870 года занимал пост министра иностранных дел.

Вернуться

31

Военный министр, один из главных виновников войны с Пруссией и ее союзниками.

Вернуться

32

Персонаж комедий дель арте, олицетворяющий фанфаронство, болтливость и ложь.

Вернуться

33

Персонаж классических комедий. Само его имя (на др. – гр. – «старик») свидетельствует о том, что он олицетворяет собой старость с присущими ей слабоумием и доверчивостью.

Вернуться

34

Виконт де Баррас – видный деятель французской революции, член Конвента, лидер термидорианского переворота, бессменный член всех Директорий. При подавлении мятежа в Тулоне отличил и приблизил к себе молодого капитана артиллерии Наполеона Бонапарта, сделал его своим адъютантом, а затем и генералом. Впоследствии благодаря Бонапарту он сумел отделаться от одной из своих любовниц – Жозефины, вдовы генерала Богарне, организовав ее брак с генералом Бонапартом.

Вернуться

35

Тарб являлся административным центром департамента Верхние Пиренеи, расположенного во французской части исторической области Страна басков.

Вернуться

36

Река в Германии. Течет в северном направлении, впадает в Северное море.

Вернуться

37

Клод Жозеф Руже де Лиль – автор «Марсельезы», национального гимна Франции. «Шагайте! Шагайте!» – слова из припева «Марсельезы».

Вернуться

38

Деревня в Чехии. В 1866 году рядом с ней произошла Битва при Садове, крупнейшее сражение австро-прусской войны. Франция соблюдала нейтралитет в ходе той войны, но Наполеону III не понравилась победа Пруссии, и он потребовал La revanche de Sadova (месть за Садову), что стало одним из поводов Франко-прусской войны

Вернуться

39

Город на северо-востоке Франции. Бывшая столица Лотарингии и департамента Мозель.

Вернуться

40

Патрис де Мак-Магон – французский военачальник и политический деятель, президент Франции в 1873–1879 годах С его именем связаны самые позорные поражения французской армии в ходе Франко-прусской войны

Вернуться

41

Солдаты легкой пехоты французских колониальных войск. Носили короткие куртки, шаровары и головные уборы восточного типа.

Вернуться

42

Военный головной убор цилиндрической формы с плоским верхом и подбородным ремешком.

Вернуться

43

Примечание автора: «Я полагаю, что романы не нуждаются в комментариях. Однако поскольку мне часто приходится слышать, что в моем романе многие эпизоды неправдоподобны, и целый полк никак не может потеряться, я решил привести здесь текст одного официального донесения, которое раз и навсегда докажет скептикам, что все, что кажется им неправдоподобным, на самом деле является чистой правдой:

«От генерала Мишеля в Военное министерство. Париж.

Белфор, 21 июля 1870 г.

7 часов 30 минут утра.

„Прибыл в Белфор. Свою бригаду не нашел. Командира дивизии не нашел. Жду ваших распоряжений. Местонахождение моих полков неизвестно“».

Вернуться

44

Намек на заявление военного министра маршала Лебефа. После объявления войны Адольф Тьер, занимавший пацифистскую позицию, заявил в парламенте: «Вы не готовы к войне». На что Лебеф ответил ему: «Мы более чем готовы. Даже если придется воевать целых два года, армия будет обеспечена всем необходимым, вплоть до последней пуговицы на гетрах последнего солдата».

Вернуться

45

Кто там? (англ.)

Вернуться

46

Историческая область на территории Египта, располагается узкой полосой вдоль Нила между первыми порогами на юге и дельтой Нила на севере. В русскоязычной традиции эта область называется Верховье Нила.

Вернуться

47

Историческая область в долине Нила между первым и шестым порогами (севернее Хартума и южнее Асуана).

Вернуться

48

Населенный пункт на восточном берегу Белого Нила в Южном Судане, также известный как Исмаилия. Находится в 1200 км к югу от Хартума. В нем располагалась торговая миссия. Служил границей мореходности по Белому Нилу от Хартума. Далее путь в Уганду шел сушей.

Вернуться

49

Голубой Нил, правый приток Нила, берет начало в озере Тана на Эфиопском нагорье. Белый Нил – участок реки Нил на территории Судана от места впадения реки Эль-Газаль (левый приток) до впадения Голубого Нила у Хартума.

Вернуться

50

Имеется в виду Крымская (или Восточная) война 1853–1856 годов, в которой против Российской империи воевала коалиция в составе Великобритании, Франции, Османской империи и Сардинского королевства.

Вернуться

51

Графство в Уэльсе.

Вернуться

52

Le Charivari – французская иллюстрированная газета, выходившая с 1832 по 1937 год.

Вернуться

53

Граф Мориц Саксонский – французский маршал. Битва при Фонтенуа – сражение между французскими войсками, с одной стороны, и союзными силами англичан, голландцев и ганноверцев у деревни Фонтенуа в Бельгии во время войны за австрийское наследство. Мориц страдал от подагры и, чтобы уменьшить отеки, не раз подвергался хирургическим процедурам. В дни, предшествующие сражению, он испытывал мучительные боли и большую часть времени его носили на носилках. Тем не менее французская армия под его командованием одержала победу.

Вернуться

54

Один из величайших медиумов всех времен и народов, живший в Англии в XIX веке.

Вернуться

55

Французское название скорострельного многоствольного артиллерийского орудия, которое вело залповый огонь патронами винтовочного калибра и имело полностью ручную перезарядку. Применялось во второй половине XIX века.

Вернуться

56

Цитата из поэмы Виктора Гюго «Искупление» (перевод Михаила Кудинова).

Вернуться

57

Граф Шарль-Андре Поццо ди Борго – политический деятель корсиканского происхождения, дальний родственник и кровный враг Наполеона. В 40 лет поступил на русскую службу, был послом России во Франции и Великобритании.

Вернуться

58

Намек на персонажа оперы Джакомо Мейербера «Роберт-дьявол», премьера которой состоялась в Парижской опере в 1831 году.

Вернуться