Ксения Смирнова
Послезавтра летом

1

Школа была всегда.

Её шершавый от мха фундамент сросся с тощей неплодородной землёй.

Лепнина на потолках, кованая лестница и старинное зеркало в тяжелой раме помнят голоса, шаги, лица каждого ученика.

Школа – столп. Школа – доминанта. Школа – корень города.

– Я была. Я – есть. Я буду здесь, что бы ни произошло. Я жду вас, птенцы.

– Цып-цып-цып! – на козырьке школьного крыльца гипсовая Девочка в платочке кормит гипсовых курочек.

Обычно её не замечают. Кто станет смотреть вверх, до тех пор, пока кирпич не упадёт на голову?

Но Девочка кормит и кормит курочек, пестует, увещевает: ваше место здесь, птенцы. Мир за пределами города жесток и опасен!

Не слушают.

Глупые птенцы улетают, волоча за собой прочную, как корабельный такелаж, незримую нить, накрепко привязанную к школьному фундаменту.

Каждый год в первую субботу февраля Девочка трогает ниточки – это значит, птенцам пора кормиться. Пора возвратиться, хоть на час, чтобы насытившись, вновь вырваться на волю, в большую жизнь.

Или не вырваться.

2

МАША

Январь 2020

Маша Петрова задолбалась жить в две тысячи двадцатом году уже в первых числах января.

Все потому, что молодая актриса Светочка Полетаева – дура. Она решила, что начинать учиться фигурному катанию нужно со сложных элементов. Трюк не удался. Удалась сломанная нога и больничный лист. Который перед новогодним сезоном в театре можно вполне приравнять к нежданному подарку судьбы.

А у Маши Петровой резко увеличились производственные объемы: кто ещё в театре мог сыграть её любимый образ – Снегурочку? Хоть и не совсем премьера – традиционная новогодняя интермедия: «Шарики-фонарики», «Заморожу-заморожу», «Раз, два, три – ёлочка, гори!» Но – четыре! Четыре ёлки в день! Без выходных и второго состава. У всех актёров имелись дублеры, а у Снегурочки-Маши не оказалось. А Маше-Снегурочке, между прочим, сорок лет.

Она виновата, что хорошо сохранилась? Её проблема, что в областном драматическом театре имени Александра Николаевича Островского её бюст единственный до сих пор убирается в голубую потрёпанную шубку с белой оторочкой?

Да, её. Машины проблемы. Кто-то же должен спасти родной театр, Новый год и счастье всех детей на Земле! Только Маша Петрова. Избранная стрелочница, презрев праздник и собственную семью – дочку Арину, способна добровольно распять хрупкое тело на новогодней нарядной ели. Принести себя в жертву высокому искусству.

Однако Светкина загипсованная нога – ещё полбеды. Но была другая половина: заслуженный Дед Мороз всея новогодней кампании – Степан Тимофеич, ещё в октябре подписал Марию «снегурить» с ним на халтурах вечерами. Знал, что не откажет. Маша согласилась, как всегда: работа не пыльная, деньги не лишние. И, главное – дай бог здоровья старому мерзавцу – указал в объявлении номер её телефона.

Кто ж мог предсказать Светкины внезапные каникулы?

Новогодний сезон шел, как обычно: весело, энергично, многолюдно, с едва заметными паузами на поспать и покурить.

– Кто придумал, что Новый год надо праздновать три недели? Убила бы, – Маша не теряла оптимизма.

На последнюю халтуру Степан Тимофеевич не приехал: скрутил радикулит. И на бодрый, ставший почти ненавистным, зов: «Дед Мороз! Дедушка Мороз!», появилась одинокая Снегурочка с темными кругами под глазами и красным мешком в руках. Хриплым полушёпотом – голос потерялся в трёхстах нарядных ёлках, разбросанных по городу – рассказала сказку об исчезновении дедушки и аккуратно раздала подарки.

Уже выйдя из подъезда, Маша вспомнила, что не взяла гонорар. С тоской посмотрела на окна восьмого этажа, подумала про неработающий лифт:

– А, плевать. Как зафигачено, так и заплачено, – на автопилоте забралась в старенький «Рено» и долго не могла попасть ключом в замок зажигания. Маша швырнула ключи на торпеду, закурила прямо в салоне, не чувствуя ни вкуса, ни запаха – только режущую боль в горле. Её уже не заботило, что прохожие могут увидеть Снегурку с сигаретой.

В кармане шубки завибрировал телефон. Неизвестный номер. Маша нажала на приём.

– Алло! Снегурочка?! Давай к нам! – шутка явно казалась мужику очень смешной. – У нас с пацанами тут в бане тепло, отогреешься. Старый Новый год встретим!

Не дослушав, Маша равнодушно дала «отбой». Через секунду телефон снова нетерпеливо затрясся. Маша включила громкую связь и, не обращая внимания на ежей в горле, четко произнесла:

– Слушай сюда, козёл. Если ты ещё хоть раз наберёшь этот номер, к тебе в баню явится Дед Мороз собственной персоной. Намотает твои яйца на посох, заморозит и об печку шарахнет, чтоб летели-звенели к едрёне фене. Принял?

– Машуль, с тобой всё в порядке? – обладательница мягкого, очень знакомого тембра в трубке не ожидала настолько выразительного приветствия. – И что вообще у тебя с голосом? Где он? – звонившая женщина быстро справилась с недоумением и теперь наседала. – Ты почему хрипишь, как удавленник?

– С Новым годом, Лен. Сто лет тебя не слышала. – Мария обрадовалась школьной подруге Владимировой и попыталась улыбнуться. – Где номер взяла?

– На «Авито» нашла. Давай-ка, запоминай, а лучше записывай. Психолог – почти врач, поэтому воспринимай как рецепт. Первое: выспаться и отдохнуть. Второе: молчать и лечить горло. Третье: в первую субботу февраля быть в школе. Двадцать пять лет выпуска отмечать. Пора тебе появиться в родной гавани, хватит бегать от нас. Попробуй только снова откосить, – Владимирова никогда не отличалась деликатностью.

– Лен… – попыталась возразить Маша.

– Не ленкай мне. Ты взрослая девочка, а нормальные взрослые идут навстречу своему страху. Вот и топай. Поняла меня?

– Поняла. Приняла, – прошептала Маша, глотая очередного ежа-садиста.

– Ничего не слышу! Маш, не забудь, – орала Лена в трубку, – через неделю брякну. Номер не меняй. И перестань ходить на работу! Хоть дня два! Поспи. Не слышу ничего… Отбой.

На экране мобильника обновилась заставка: розовые креветки, с салатом сыром и еще какой-то фигнёй. Маша тупо уставилась в экран:

– Двадцать пять лет… Ну и дрянь показывают… Двадцать пять лет? Есть хочу, как из ружья.

Креветки победили. Зависли в Машиной голове, заняла весь объём оперативной памяти, вытеснив всё остальное.

– Ну и вонь от вас, гады морские, даже через экран. Ни за что бы есть не стала.

Салон заволокло химической гарью, смешавшейся с табачным дымом. Она забивалась в нос, лезла в глаза, в истерзанное горло. Маша закашлялась, попыталась расстегнуть белый меховой воротничок-стойку. И тут обнаружила зажатый в пальцах сигаретный фильтр с зелёной ментоловой змейкой, хвост которой наполовину оплавился и источал ядовитый запах: «Почему у этой змеи яд начинается с хвоста?»

Маша распахнула дверь, выскочила из машины, подавилась ночным морозным воздухом, снова закашлялась и, наконец, пришла в себя.

Будто паузу отжали: внешний мир ворвался в опустошенную новым годом и креветками голову. Мысли привычно закувыркались, сталкивались, перемешивались, разбегались в разные стороны и вновь собирались в беспорядочную кучу. Пока одна из них не вырвалась вперед и не замигала красными буквами сработавшей аварийной сигнализации: «Вечер встречи выпускников».

Маша сжалась, уменьшилась вдвое, хотя, куда уж меньше – и так из-за руля еле видно.

Вечер. Встречи. Выпускников.

Надо было завести промёрзшую машину. Маша опустилась на водительское место, сняла нелепую снегурью шапку, что с утра сдавливала голову, бросила на заднее сиденье. Нежно провела рукой по богатой косе, погладила и с силой дернула. Невидимки, скреплявшие чужие и Машины чуть волнистые волосы, разлетелись по салону в разные стороны, попадали на пол, а одна больно оцарапала щёку. Пшеничная красота когда-то была гордостью неизвестной женщины, а сейчас использованной мочалкой повисла, зажатая в решительном кулаке.

– Не пойду я больше в Снегурки. А на встречу поеду. Действительно, сколько можно бегать?

Маша повернула ключ зажигания, осторожно тронулась. На ходу опустила водительское стекло, вытянула руку с косой на улицу, прибавила газа и с наслаждением разжала пальцы.

И на душе, и на голове стало легче.

ЛАВРЕНТЬЕВ

Сёстры были очень похожи друг на друга: ясноглазые блондинки, высокие, обе растерянные. Но еще больше каждая из них походила на мать, которая лежала в гробу.

Коленька Лаврентьев шепотом подпевал церковному хору. Он стоял поодаль от собравшихся, чтобы могучая, немного нескладная фигура никому не загораживала обзор, и любовался своей работой: гроб сел, как влитой. Досочка к досочке, складочка к складочке, идеально подогнанная крышка – кого угодно украсит такой гроб. Добротный, из выдержанной древесины, не какая-нибудь картонная дрянь. Юные заказчицы выбрали богатую обивку: сиреневый бархат со звездами, белая пена кружева по краям. Шикарная женщина всегда должна быть шикарной. Тем более в гробу. Коля мелко перекрестился – его дело сделано, теперь и сами управятся.

Народ тянулся к Коленьке. Тем более и ходить далеко не требовалось. Коля четверть века жил тут, рядом с храмом святого Николая Чудотворца, в теплой сторожке. Как пить бросил, так и поселился. Почти сразу после того случая. А мастерскую устроил не на церковной территории, не дай Бог! Что он торговец какой, на горе чужом наживаться? Мастерская прямо за оградой. Заказали заупокойную службу у отца Петра – и к Коленьке заворачивайте. Он всякому ритуальное вспоможение окажет. И ленточку траурную как следует подпишет, и гроб по размеру и душевному стремлению подберёт.

Усопшие – они обычно неприхотливые. Что ему надо теперь – молитесь за упокой, да и ладно. А родственники всякие попадались. Бывало, хоронят какого важного начальника или депутата, от Колиных изделий нос отворачивают: нам, дескать, твоё китайское золото не по чину. Нам полированный да с откидной крышкой подавай, на задвижечках. А Коля Лаврентьев эти задвижечки – тоже, кстати, вполне китайские – на дух не переносит. Настоящий гроб гвоздями заколачивать следует. Иисус Христос к кресту гвоздями прибит был – вот и вы терпите. Такая у Коленьки была теория. И гвоздики в комплекте к гробу прилагались, в маленьком пакетике, на крышке с внутренней стороны пристеплерены, чтобы в нужный момент не потерялись.

А бывает, хоронят какого мужичонку никудышного, пьяницу, забулдыгу. Придут, а подходящего гроба и нет: все разобрали, товар-то популярный, – одни розовые с золотой отделкой и цветами остались. Так Коля никогда не откажет – обтянет поверх розового скромным темным сатином. Все ж покойник мужеского полу, уважения требует. Не лежать же ему, как Барби, в розовом.

Вот, в середине-то девяностых по-другому было. И схоронить-то по- человечески – целая проблема. Где машину достать, где автобус? Копалей одних полдня по городу бегаешь, ищешь. И каждого уговори, каждому дай, поднеси с поклоном. А он, сука, выкобенивается: то ему земля смёрзлась, то дождями всё расквасило, лопата вязнет – добавить бы надо. И гробов такого раздолья, как нынче, не бывало. Не гробы – ящики фанерные. Покойнику лежать-то в нем – грех один. А покойник – тоже человек, хоть и бывший. Деликатность нужна.

В таких условиях не до деликатности, родственникам даже скорбеть некогда – как зайцы мечутся в поисках справок и нужных людей.

Колина мать не справилась бы с похоронами. Поэтому он выжил. После того случая.

За покладистость и сговорчивость в городе любили Коленьку. И за руки золотые – не китайского, отечественного – производства, закаленные суровой школой гроботесов, ГПТУ № 26. Всё мог Коленька, все умел, что касается похоронного дела. А за другое не брался – скучал.

Николай вышел из церковной калитки, повернулся лицом к иконе, перекрестился и только после этого натянул старенькую вязаную шапку – падал снег.

– Коля, когда ты уже телефон себе купишь? Сорок минут здесь танцую, уши отморозил, – друг детства Серёга Тазов картонными ботиночками утрамбовал снег около крыльца в мастерскую Лаврентьева, – ведь случись чего – даже не сообщить тебе никак!

– А вот ты, Серёжа, взял и пришёл, без телефона справился, – Коля пошарил за дверной обналичкой, достал ключ, – сейчас чайку попьём, с яблочным вареньицем, – Коля вставил ключ в замочную скважину и подтолкнул деревянную дверь плечом. – Напрасно ты, Серёжа, шапкой пренебрегаешь, – потопай-потопай ногами-то, не спеши, – а задержался бы я на службе?

– Натопался уже! – Тазов нетерпеливо протиснулся в тёмный коридор, густо уставленный крестами, – ставь чайник, Коленька, температура падает, – Серёга побыстрей миновал частокол крестов и вошёл в мастерскую.

После уличной серости и сумеречного коридора, квадратная проходная комната с пыльными окнами радовала буйством красок. Мастерская, она же магазин, пестрила розовым, салатовым, нежно-голубым и хвойно-зеленым, здесь пахло древесиной, бабушкиным шкафом и – если принюхаться – неприятно пластиком. Так пахнет искусственная ёлка. По периметру разместились яркие коробки для кукол в человеческий рост, как на витрине «Детского мира». Что поделаешь – люди любят нарядные гробы. А из ёлки Коля мастерил траурные венки.

– Что-то новенькое, Коленька? Точней – старенькое. Знакомое зеркало, – Серега обнаружил свою невзрачную персону с красными ушами в мутном треснутом стекле.

– Да вот, из школы привезли. Говорят: кроме тебя, Николай, никто не отреставрирует, возьмись, будь любезен, – Коля бережно провел ладонью по облупившейся бронзе старинной рамы.

– Сделаешь? Надо бы, так-то…

– Раму починю. А вот с трещиной как быть – пока не придумал. Чай-то будешь? – Коля, на ходу снимая ватную куртку, шагнул в кухню.

На электроплитке уютно заворчал чайник с земляничками. На столе, покрытом клеенкой, появилась вторая кружка – гостевая – с щербинкой, звякнула алюминиевая чайная ложка, завертелась выставленная эмалированная мисочка.

– Ты, Серёжа, в следующий раз в шапке приходи, – Николай накладывал варенье из банки в миску, маленькая кухня наполнилась ароматом осеннего сада, пряной листвы и детства. Когда от тяжести яблок в карманах съезжают штаны, их надо изо всех сил двумя руками тянуть за резинку вверх, иначе потеряешь. А ещё надо бежать, потому что и сад этот, и яблоки растила чужая бабка и она уже заметила воришек, размахивает клюкой и грозит на всю улицу детской комнатой милиции.

Таз и Лавр встречались в условленном месте за гаражами, поровну делили добычу, а иногда просто устраивали обжираловку – в соседском огороде всегда всё вкуснее. Те яблоки оказались крупной китайкой. У Коли свело челюсть и брызнули слёзы, а Серёга долго плевался, пытаясь избавиться от оскомины во рту. С горкой красивых, как нарисованных, яблочек расправились здесь же. Намалевали углём на кирпичной стене рожу китайца и расстреляли мишень яблочными снарядами, чтобы не смела китайская морда обманывать советских пацанов.

– Я, Коленька, в следующий раз внутри тебя ждать буду, не побоюсь твоих гробов, – Тазов обхватил руками кружку с горячим чаем и наслаждался теплом, – ты мне нычку показал. Знаю теперь, где ключ спрятан.

– Не получится. Я и сам понятия не имею, куда в следующий раз положу. Может, под коврик, может в карман.

– Тогда телефон куплю тебе на день рождения, – Серёга осторожно отхлебнул.

Коля приподнял клеенку, выдвинул ящик:

– Есть у меня телефон, – он пошарил в недрах ящика и аккуратно выложил на стол кнопочный обшарпанный «Алкатель», – вот. Мне Олежа Мизгирёв ещё в две втором году подарил. Только экстренные вызовы, – Коля еще раз запустил руку под стол, извлек зарядное устройство, в нескольких местах перемотанное синей изолентой, – хорошо, что напомнил. Подзарядить пора.

– Напрасный труд и перевод электричества, Коленька. Ты так и так никому не звонишь.

– Сказал же: для экстренных случаев, – Коля вставил штекер в гнездо, вилку в розетку, но включать аппарат не спешил. – А ты ко мне и сам придёшь, без всяких телефонов.

– Приду, куда денусь, – Тазов ёрзал на табуретке, его свербила новость. – Тут, Коль, такое дело: вечер встречи выпускников, помнишь? Традиция! И юбилей – двадцать пять лет. Как думаешь, может, Петрова приедет, ради такого случая перестанет нос воротить?

– Может и приедет, может и нет. Я её с выпускного не видел, – Коля всё-таки нажал кнопку включения, аппарат завибрировал, и Коля сразу перевернул телефон экраном вниз, накрыл широкой ладонью.

– А кто видел-то? – Серёга ботинками выбивал неритмичную дробь на полу, согревая ноги, – интересно – жирная? Коль, а вдруг приедет?

– С чего бы, Серёженька? Столько лет знать нас не хотела.

– Так – юбилей! Мне вот любопытно посмотреть на артистку нашу. Звезда все ж таки! Вот бы приехала, – мечтательно протянул Тазов.

– Ну, тогда без меня. Не охота старое ворошить, да и Машеньку жалко: Наталья точно набросится, – Коля внезапно разозлился. – Не пойду. Вареньице кушай.

– Ты, Коля, не друг, а портянка. Бог с ней, с Петровой. Не ездила сто лет – и не надо. Чё сразу не пойду-то? – Тазов хватанул большой глоток и задержал дыхание, – чё кипяток-то какой!?

– Сам хотел греться.

– Коль, ну ты подумай, ну как я без тебя? Народ спрашивать начнёт: где Коленька? Как он жив-здоров? Мне про гробы что ль твои рассказывать?

– Про себя рассказывай, – Лаврентьев наблюдал, как густое варенье растворяется в жидком чае.

– Не легче. Гордится вообще нечем: безработный-профессионал. Да еще чморить начнут: расписывать, как я в том году голый в тазике по лестнице спускался: «Тазик в тазике». С тобой никто не вякнет, постесняются. Пошли, а? Для меня вечер встречи – свет в окне, отдушина в жизни моей бесприютной, – распалялся Серёга, – я что, часто о чем-то прошу, Коля?

– А сидр из церковных яблочек?

– Так-то – дегустация! Если я его не попробую – кто качество продукта оценит? Ты ж не притрагиваешься! – Тазов с досадой ткнул ложкой в миску с вареньем, – тоже из церковных?

– Из них, из них, родимых, кушай, не стесняйся.

Тазов вскочил с табуретки, едва не опрокинув кружку:

– Да иди ты, Коля, со своими гробами! – он демонстративно шагнул в сторону входной двери и вдруг замер, прищурившись – вот не хотел тебе говорить, а скажу! Скажу, раз ты такой друг! Я тебя тогда, в школе, на собственном горбу тащил, не задумывался, что сам чуть тёплый. Ты, Коленька, может и жив остался только благодаря тому, что у тебя такой верный друг был. Герой. А ты… – Сергей дёрнул молнию куртки, скривившись, миновал разноцветье мастерской и затопал по аллее из крестов. – Кроме сидра ничего и не просил у тебя!

Коля медленно поднялся из-за стола:

– Разве не Олежа Мизгирёв тащил? – он догнал Серёгу почти на выходе, – говорили, что Олежа.

Мужчины стояли друг напротив друга в потёмках коридора. Арктические Колины глаза заблестели. Тазов радовался сумеркам, можно было не прятать бегающий от случайно шлепнутого вранья взгляд. Он поспешно открыл дверь и спрыгнул с крыльца. Дверь захлопнулась. Потревоженные кресты с грохотом завалили выход.

Коля вернулся на кухню и перевернул телефон. На мерцающем экране светилось сообщение: «Абонент «Машенька. Моя» звонил 6 раз». Коля нажал на кнопку вызова. Длинные гудки соединяли его с единственным номером, записанным в телефонной книге.

– Алё, Коленька! Здравствуй, родной. Наконец-то. Я с самого утра телефон обрываю, а ты все «абонент-не-абонент». Коленька, я всё решила!

– Я в тебе и не сомневался никогда. Ты у меня умница, – Коля улыбался по-отечески, на автомате теребил край шапки, которую снимал только в храме – Машенька вязала.

– Коленька, я приеду на юбилей выпуска. Я подумала: ну, сколько можно бояться призраков прошлого? Может, их и нет давно, а я столько лет потеряла, друзей не видела, тебя, – женский голос в трубке захлёбывался от волнения и восторга, сбивался, будто спеша высказать мысль, чтобы не потерять. Или не передумать, – а, может, ребята считают, что мне всё равно? Что я забыла? А я ведь не забыла ничего: ни школу, ни друзей, ни выпускной. Коленька, ты один все про меня знаешь, только ты и поддерживал меня все эти годы, несмотря на то что я натворила. Ты ведь им расскажешь, ты поможешь мне? Поможешь, как всегда?

– Но, Машенька, – Коля дождался секундной паузы в монологе собеседницы, – подумай…

– Нет-нет, не отговаривай меня больше, не береги, я всё решила. Нет сил прятаться от этих людей. Родных. Хочу всем в глаза посмотреть, и обнять, и попросить прощения. И жить дальше с лёгким сердцем, собой опять стать, а не проекцией, – Маша шумно вдохнула. – Я приеду, Коленька. Ты рад?

– Да, Машенька, конечно, Машенька.

Коля так долго держал кнопку отбоя, что телефон издал характерный прощальный звук и, мигнув экраном, погас. Коля швырнул его на место, с такой силой задвинул ящик, что Серёгина недопитая кружка все-таки не устояла, упала на бок и теперь остывший чай стекал по столу на табуретку, крупными каплями собирался в лужицу на холодном полу.

МИЗГИРЁВ

Тонированная девятка с рёвом обогнала черный Крузер Мизгирёва, заплевала лобовое стекло снежной жижей, и исчезла. Заплясали дворники.

– Давай-давай, наяривай, добрый человек, – Олег махнул лихачу и почесал лысину, – на трассе камера.

 На экране смартфона высветился входящий вызов. Звуки Олег давно отключил – раздражают.

– Мизгирёв, слушаю. Еду с объекта. Все с домом нормально, ничего серьезно не рухнуло. С местными разрулил – организуем им благоустройство территории за счет «Стройсервиса». Напомни-ка, ты мне теща, чтобы перед тобой отчитываться? – в голосе послышались стальные нотки, – зам меня. Директора. Вот и замещай. Я свои сапоги без тебя знаю. Отбой.

110 на спидометре. Он чуть сбросил скорость – терпеть не мог нарушений. 109 – нормально.

– Мизгирёв. Слушаю! Проиграли торги? За что плачу дебилам? Сам решу. Отбой.

За окнами придорожные кусты слиплись в непрерывную сизую ленту. На обочине мелькнуло рыжее пятно. Олег вдавил тормоз.

– Да, дорогая. Молока куплю. У меня входящий. Целую.

Двойная сплошная запрещала разворот, машина резко сдала назад, замигали аварийные огни.

– Мизгирёв. Слушаю! Я подрядчик. Да, «Стройсервис». Буду. Отбой. – Олег открыл водительскую дверь, шагнул из машины, стараясь не поскользнуться в раскисшем снегу.

Сбитый пёс подтягивался на передних лапах, пытался выползти из грязной каши, незаметно скрыться, но задние ноги не слушались: волочились тряпками, а без них крупное мускулистое тело было не поднять.

– Здоровенный-то какой! А всё ж, не проскочил…Ты, рыжий, никуда не уходи пока, я сейчас.

Мизгирёв открыл багажник, переоделся из кашемирового пальто в видавшую виды камуфляжку, натянул рабочие перчатки. Достал два аккуратных свертка.

– Эх, только почистил салон, – он методично расстелил на заднем сидении полиэтиленовую плёнку, – ты как, дружище? Ещё здесь? – большое серое покрывало Олег разложил поверх плёнки, проверил, чтобы нигде не съезжало.

Собака, конвульсивно сучила лапами, медленно отползая с обочины в кювет.

– Ты это брось, рыжий. Сдохнуть в канаве никогда не поздно, это мы с тобой всегда успеем. Предлагаю подёргаться. Ты мне сейчас помоги, не ешь меня, ладно? – Олег наклонился над псом, примериваясь, как ловчее его взять. Рыжий предупреждающе зарычал. – Не, мы не так договорились, дружище. Вспоминай: ты меня не кусаешь, я тебя везу к доброму доктору. И тебе хорошо и мне спокойней. – Олег протянул руку, чтобы потрепать бедолагу по мокрой замызганной холке, пёс клацнул зубами в сантиметре от ладони. – Согласен, брат. Ты круче. Но это дела не меняет. Ты не смотри, что я здоровенный, это к вкусовым качествам не имеет никакого отношения. Так что, давай, поднимаемся шустрей, меня люди ждут. – Олег натянул на запястья манжеты куртки, прихватил пса под грудь и приподнял. Пёс вцепился в толстый рукав, с глухим рыком вгрызался, стараясь добраться до плоти.

– Молодец, парень, упёртый ты, – пёс уместился на сидении, но рукав не выпускал. – Да я, собственно, не возражаю. Нравится куртка – жри, всё равно не прокусишь. Её болгаркой-то не разрежешь. – Мизгирёв вытянул руку из рукава, оставил камуфляжку собаке, надел пальто и занял водительское место. – КЛМН, брат, нас с тобой весь мир потерял! Ты потерпи, нам еще в пару мест надо заехать.

Замигал телефон.

– Мизгирёв, слушаю!

Жизнь Олега Мизгирёва – отлаженный механизм. Вечный двигатель без сбоев, поломок и внештатных ситуаций. Крупная строительная компания, начавшаяся с одного кирпича, выигрывала тендер за тендером. Все знали: Мизгирёв – это надежность, обязательность, честность. Двухэтажный дом с садом, женой и двумя крепкими пацанами-погодками. Упругие, как резиновые мячики, круглоголовые – никаких сомнений, чьи дети – клонированная копия отца.

Два этажа, два гаража, два сына, две машины, два высших образования – строительное и экономическое. Всего ровно столько, сколько нужно для благополучия семьи. Меньше – плохо, больше – хуже в разы. Излишества Мизгирёв не понимал и не приветствовал. В семье было все – но не больше.

– У тебя, Олег Николаевич, как у Ноя, каждой твари по паре, – шутили коллеги.

– Нет, жена – одна.

Олег и чувствовал себя немножко Ноем. Собирал в своем ковчеге все необходимое, обустраивал, налаживал, снабжал – выполнял долг главы семьи. Очень успешно выполнял. Оставалось жить и радоваться.

На объект – стройплощадку, обнесенную высоким забором из горбыля, – крузер Мизгирёва влетел минута в минуту. Собравшиеся журналисты и недовольные общественники даже не успели завести разговор о скрывшемся подрядчике. Они переминались на слякотной площадке, для твердости забросанной досками.

– Сейчас будет весело, брат. Но быстро. – Олег потянулся за строительной каской, которую всегда возил на заднем сидении, – никуда не уходи, помнишь, да?

Рыжий клацнул зубами и не промахнулся.

– Твою ж медь, рыжий, я начинаю жалеть, что тебе перебило ноги, а не челюсть, – правый рукав быстро пропитывался кровью.

Кой-как обернув платком рану, Мизгирёв выпрыгнул из машины и повернулся в сторону задубевшего народа с картинно поднятыми руками и обезоруживающей улыбкой:

– Граждане, господа, товарищи! Я – Мизгирёв. Генеральный директор компании «Стройсервис». Знаю, что вы готовы были меня растерзать, но вас опередили, – Олег помахал криво забинтованной рукой. – У меня предложение: завтра в восемь тридцать сюда подъедет автобус и всех желающих моей крови отвезет в наш центральный офис. А сейчас, прошу прощения. Мне необходима срочная медицинская помощь, иначе, боюсь разочаровать вас в качестве жертвы.

Обескураженные общественники согласно закивали – не звери же, человек ранен, кто его знает – может, серьезно.

Олег вернулся к машине, достал из аптечки бинт и зубами разрывал полиэтиленовую упаковку.

Журналисты местных телеканалов обступили его, защелкали камеры:

– Господин Мизгирёв, как вы прокомментируете ситуацию со строительством муниципального детского сада? – красно-белый микрофон сунули к самому лицу.

– Оа иак, – он продолжал разматывать бинт.

– Олег Николаевич, ваше ранение – следствие конфликта из-за выделенного земельного участка? – выкрикнула бойкая девица.

– Угу, не поделили территорию кой с кем, – Олег с трудом справился с бинтованием, – не забудьте указать: преступник был рыжим.

Рыжий пес на заднем сидении лежал так, как будто с честью исполнил свой собачий долг – покусал чужака – и теперь может сколько угодно почивать на лаврах. Он опустил огромную угловатую башку на передние лапы, задние старался не тревожить и спокойно рассматривал Олега. Сначала тот был опасностью, потом врагом, а теперь – жертва. Можно расслабиться.

Олег тоже, считай, что расслабился: привычный порядок рассыпался на глазах.

– Одно дело я решил, о втором договорился, а вот молока Светлане Степановне купить все равно придётся самому, – Олег держал руль левой рукой, – и к доброму доктору нам теперь нужно обоим. Ты – с раной, и я – с раной. Оба-два – сраные. Ты, может, размечтался, что я тебя к себе домой заберу? Не надейся, – он наблюдал за псом в зеркало заднего вида, – а вот на кормежку можешь рассчитывать – обеспечу. Жри, сколько влезет, пока не сдохнешь. Сейчас отвезу тебя, вражина, в клинику и за молоком поеду. Мизгирёв, слушаю. Какая Елена Владимирова? Ой, Ленка! Привет, Ленка! Про юбилей? Конечно, помню. Что? Машенция согласилась приехать? Я буду, – он медленно опустил телефон, – отбой.

За забрызганным стеклом мелькала снежно-кустовая смесь. То ли кусты белые, то ли снег грязный – все смешалось и слилось. Стрелка спидометра вырвалась за сто двадцать.

НАТАША

Серый день. Безрадостный. Будто и не январский полдень, не разгар зимы с морозной солнечной свежестью прозрачного неба, а унылая хмарь конца февраля – с сизыми кислыми тучами и взбесившимся ветром. В такие дни хочется вздёрнуться на ближайшей осине. Спасает только то, что кругом одни березы, а удавленник, болтающийся на березе – не то. Совсем не то.

Наташа вышла из церкви святого Николая Чудотворца, задержалась на паперти, примерилась мысленно к каждому могучему дереву в березовой аллее, что любовно выращивалась прихожанами храма много лет: так и эдак прилаживала собственное безжизненное тело. Нет. Даже в новой норковой шубе. Некрасиво получится. Внутри церковной-то ограды повеситься.

– Повременю. – Она сдвинула с головы чёрный, расшитый пайетками, платок, обнажив такие же чёрные блестящие волосы. Ветер мгновенно растрепал причёску – гордость: ни единого седого вкрапления. Генетика хорошая, спасибо маме. Любая другая женщина в её ситуации давно бы побелела, превратилась в древнюю старуху. Но Наташе стареть нельзя. Ей ещё замуж выходить, детей рожать. Для этого и внешность, и здоровье потребуются. Хоть ей уже перевалило за сорок и позади три успешных брака, – стройность и упругость тела, красота сохранились почти нетронутыми, как в девичестве. Разве только чуть видимая морщинка между идеальных бровей и едва заметно опущенные углы рта выдавали собеседнику её возраст. И то – стоило Наташе улыбнуться, напустить в серые глаза света – и человек снова в замешательстве:

– Сколько лет этой прекрасной женщине? Двадцать пять? Тридцать два? Не больше тридцати пяти точно. Но это, прямо, крайний вариант. А! Еще и детей нет? Тогда двадцать пять. Без сомнений, всё у этой загадочной красавицы еще впереди.

Наташа тоже так думала: вся жизнь впереди, всё успеется, особенно дети. Пока молодая надо черпать жизнь полным ковшом, всё попробовать, везде побывать. И получалось ведь! Есть, что вспомнить.

Последние три недели Наташа только и делала, что вспоминала, перебирала собственную историю по минуткам, дням, десятилетиям, как на исповеди. Для этого в церковь и приходила. Вспоминать.

Никогда она верующей не была, а в школьные годы даже случалось в Пасхальную ночь смотреть на крестный ход, ржать над богомольными старухами. Висеть вместе со всеми на ограде церковного кладбища, повыше, так видней были «вредные суеверия», ногой опираться на деревянный крашеный крест ближайшей могилы, чтобы не сверзиться в апрельскую слякоть.

А нынче, после Рождества, ноги сами принесли в храм, она не собиралась. И платок нашелся – вместо шарфа надевала, и в юбке оказалась – как специально готовилась.

Служба уже закончилась, храм опустел. Догорали свечи в поставцах – благодарственные, поминальные. Лики святых уставились со стен строго и вопросительно: зачем пришла? Наташа и сама не понимала зачем. Пришла вот. Цокнула каблуками по плиточному полу и замерла – эхо разнеслось по всему помещению. Православные святые и мученики не спускали с неё настороженных глаз, сканировали душу, ворошили всё, что было спрятано внутри, но Наташа не желала открывать свои тайны мужчинам. Даже святым. Даже мертвым.

Богоматери с младенцами на длиннопалых руках казались добрей, милосердней. На цыпочках, стараясь не стучать, Наташа передвигалась от одной иконы к другой, всматривалась в лица Богоматерей – никогда не задумывалась, что Богородиц несколько – как так?

Всю жизнь Наташа предпочитала иметь дело с мужчинами: очаровывать, манипулировать, использовать – это получалось лучше всего. А женщины… Что с них взять? Не интересно.

А сейчас с согревшимися ногами, с немного закружившейся от запаха ладана и плавящегося воска головой, с бетонной плитой на душе, её потянуло к женщинам. Богородицам, Богоматерям. Бого-матери. Матери.

– Каково это – быть матерью? Держать на руках свое дитя? Своё дитя, с болью вырвавшееся наружу, в жизнь? Какова эта боль? Возможно ли её выдержать мне, как выдержали миллиарды женщин на земле? И доведется ли мне её испытать?

Врачи говорят – нет. После застарелой, вовремя не обнаруженной травмы – нет надежды ребеночка родить. Мужья уходят один за другим. Маги и колдуны не хотят связываться – возраст уже не тот – опасно.

– А ты что думаешь, Богоматерь? – Наташа беззвучно шевелила губами, отстраненно скользила глазами по пурпурному её плащу, сидящему на груди румяному младенцу, колоннам, расписанным богатым орнаментом. Но Богоматерь не смотрела на Наташу, не прощупывала праведным взглядом Наташино далеко не святое нутро. Она кротко и печально созерцала стоящего перед ней – нарисованной, как картина в картине, коленопреклоненного мужчину.

– «Нечаянная радость», – прочитала Наташа название сюжета. И вдруг улыбнулась, не специально, не от смеха, улыбка без спроса выпорхнула багряной бабочкой изнутри и коснулась губ, – самой смешно, ага. Побеседовала с Богоматерью. С ума не сходи, Наталья, – она резко развернулась и почти бегом выскочила за порог, широко распахнув массивную дверь, растревожив внезапной уличной свежестью, устремленное ввысь пламя свечей.

Наташа бежала прочь, преследуемая этой «нечаянной радостью», тогда, когда для радости не оставалось ни одного повода, и не было никаких сил отогнать это внезапное, почти забытое чувство.

– Бесплатная психотерапия, – так она объясняла себе, ставшие регулярными, беззвучные исповеди перед иконой «Нечаянная радость». Событие за событием, год за годом Наташа выворачивала перед ней свою жизнь, надеясь сама разобраться, понять, осмыслить. А Богоматерь слушала. Не отвечала. Пожалуй, это было самое ценное: не осуждала, не советовала, не завидовала и не сочувствовала. Просто дарила каплю нечаянной радости каждую встречу – как таблетку антидепрессанта мгновенного действия. Но после одной пилюли требовалось еще. И еще.

И Наташа снова шла в храм.

– Наташенька, а ты какими судьбами здесь? – Коля Лаврентьев прислонил лопату, которой разгребал кладбищенские дорожки, к металлической ограде прошлогодней могилы. Здесь была похоронена учительница истории из их школы. Калитку и ограду Коля сам сваривал прошлым летом. И ставил сам: надежно, добротно, так повернул калитку, чтобы даже зимой можно было навестить усопшую. И родственники пользовались преимуществом крайнего расположения могилки – приходили. На столике перекатывалось и раздувалось ветром ярко-желтое, прорезающее серость дня, пшено. Еще немного – и ни зернышка не достанется разжиревшим кладбищенским воронам. И горсть дешёвых «Барбарисок», чуть припорошенная колючками январского снега.

Наташа не сразу сообразила, что к ней обращается живой человек – теплый и говорящий – так была погружена в созерцание собственного трупа, нервно раскачивающегося на березе.

– Помолиться пришла? Ребёночка попросить? Давно пора, – Коля стянул брезентовые рукавицы и поднял упавший на снег Наташин платок, – с Богом-то оно надёжней.

– Не умею я молиться, Коленька, разговариваю просто, – она забрала платок и поплотнее укутала шею, – ветрено.

– Ну, у каждого свой путь к Господу. И шажочки у всех разные. А то, – пойдем ко мне, чайку попьем, побеседуем? У меня в мастерской тепло, варенье из яблочек.

– Домой пойду. Наговорилась, – Наташа кивнула в сторону храма.

– Как знаешь, как знаешь, Наташенька, – Коля подхватил лопату, – до калитки провожу тебя и греться пойду.

Они молча шли по березовому коридору, между могил давно и недавно умерших людей. И это было Наташе так странно: сколько раз за последнее время она по пути в церковь побывала здесь? Десять? Двадцать – если считать путь туда и обратно? Может и больше. И неизменно неподвижность церковного кладбища заставляла Наташу чувствовать себя особенно живой. Где-то на уровне биологических инстинктов шевелилось эгоистичное удовлетворение: «Я жива. А вы – уже нет.»

Может, это осознание и было причиной ее «нечаянной радости»? Тогда почему сегодня она чувствует только тягучую тоску? Почему именно сегодня ни разу не отказывавшая терапия не сработала? Пора увеличивать дозу: учиться молиться, смиренно склонять голову, плакать, падать ниц, просить – такова цена минутного просветления?

– Чуть не забыл, Наташенька, радость-то какая, радость: Машенька нынче на встречу выпускников приедет, птичка наша перелетная, – Коля вытянул из кармана засаленной рабочей фуфайки скомканный носовой платок – желтый в зеленый горошек, – так не вязавшийся с монохромностью дня и ситуации, промокнул увлажнившиеся то ли от ветра, то ли от нахлынувших чувств, глаза и шумно высморкался.

Наташа остановилась:

– Откуда знаешь?

– Так люди вокруг – в храме, на кладбище – сказал кто-то, – Коля снова задудел в платок, прикрыл лицо, – хорошо-то как, да, Наташенька? Столько лет прошло, а гляди – через недельку и повидаетесь, обниметесь.

Наташа внутренне сжалась под его умилённым взглядом. Ей показалось, что этот несуразный увалень, похожий сейчас на одного из иконописных святых, так же как они – лики – прощупывает её мозг, проникая через него прямо в душу, туда, где давным-давно спряталась и завязалась в тугой узел ненависть. Нашарит ли он концы заскорузлой, ссохшейся за годы, веревки, что только что начали расползаться, ослаблять затяг, готовясь выпустить наружу то, о чём лучше бы никому не догадываться? Почувствует ли?

– Да, Коленька, хорошо. Очень хорошо. Скоро встретимся, – кивнула и Наташа зашагала прочь, спиной ощущая, как Коля шарит под доской, отыскивая спрятанный ключ от мастерской, как невыносимо долго ковыряется малиновыми замерзшими пальцами с ключом в замке, как целую вечность оббивает валенки от снега, гулко топает по деревянному крыльцу, как, наконец-то, захлопывается за ним входная дверь.

Наташа развернулась и, поскальзываясь, бросилась назад, в храм, мимо Колиной теплой столярки, по березовой аллее, мимо ухоженной могилы учительницы с пшеном и конфетами. На бегу кой-как натянула платок, зацокала по полу, забыв, что каблуки стучат, рухнула на колени перед иконой-психотерапевтом – точь-в-точь, как нарисованный грешник, и наконец, заплакала:

– Вот она… Вот она – истинная нечаянная радость… – можно ослабить узел, стянувший душу, распустить, дать себе волю. Наташа улыбалась и плакала, плакала и улыбалась, шепча, – спасибо, спасибо тебе!

– Радуйся, Радость всему миру Родившая. Радуйся, яко пламень страстей наших угасаеши. Радуйся, благ временных Ходатаище. Радуйся, нечаянную радость верным Дарующая, – гулко зазвучали слова Акафиста, улетая под своды храма, – я давно за тобой наблюдаю. Пришла-таки, вижу, нечаянная радость?

– Пришла, батюшка, – Наташа, не вытирая слез, поднялась с колен и склонила голову перед священником, – благословите рабу божью Наталью?

– Благослови, Господи, – рука мягко опустилась на голову, покрытую черным платком. Наташа засияла – пайетки отразили и многократно умножили свет свечей.

Воодушевленная, Наташа вылетела на паперть, забыв перекреститься: а смысл? – сюда она больше не придет. Березы уже не казались зловещими виселицами, скорей – молчаливыми стражниками мёртвых.

Вот и она – та самая могила. Наташа шагнула с центральной аллеи, распахнула калитку, прошла натоптанной тропкой к кресту, уверенно смахнула перчаткой налипший снег с таблички и улыбнулась еще шире, еще светлей. Теперь ей хотелось хохотать. Не скрываясь, без стеснения. Она сгребла со столика поминальные «барбариски», сунула в карман шубы, и только оказавшись за церковной оградой рассмеялась звонко, не сдерживаясь, в полный голос.

На кресте значилось: Пахомиева Мария Дмитриевна. 1932-2019

3

ВЫПУСКНОЙ

Июнь 1995

– Дураки!!! Коз-лы-ы-ы! Уро-о-оды!

Всё плыло. Река, застеленная ночным туманом – молочная? – внизу. Сизое небо – сверху. А в середине, на краю высокого берега – кисельного? – балансировала на тоненьких ножках Маша.

– Я ва-а-ас люблю-у-у! – отяжелевшая голова перевесила, мотнулась в сторону мягкой бездны, туфля на плоской подошве скользнула в пропасть. Кисельный… Маша беспорядочно замахала руками, запуталась в длиннющих рукавах Олеговой олимпийки, но смогла отступить назад, привести тело в более-менее вертикальное положение. Всё плыло. – Из-за вас чуть не грохнулась вниз, алкоголики малолетние. Вот хренушки, не дождётесь теперь, – Маша вытерла нос болтающимся подолом майки с Нирваной и заорала изо всех сил:

– Я хочу, чтобы вы были счастливы-ы-ы!!!!! – она посмотрела под ноги, убедилась, что стоит достаточно далеко от края, замерла и прислушалась.

С того берега реки кто-то мудрей и старше ее в миллионы тысяч раз и уж точно гораздо более трезвый нехотя гулко ответил:

– Вы… Вы… Вы…

Машино самообладание и сила воли бились с выпускной паленой водкой. Но то ли сосуд – тоненькая Маша Петрова – оказался слишком маленьким, то ли водки было больше, чем воли – ноги отказались стоять. Маша плюхнулась на траву – наплевать! После сегодняшней «зелёной» джинсы автоматом переходят в разряд огородных – не отстираешь – и заревела. Всё плыло.

– Народ! За выпускной! – далеко-далеко, как из прошлой жизни, завопили на поляне.

– За одиннадцатый «А»! За лучший класс в мире! – бодро подхватили пьяные голоса вчерашних одноклассников.

– Ты, Шурик, главное – курить мне не давай, – послышался кокетливый голос.

– Угу.

На высокий берег по тропинке поднимались двое.

– А то я если выпила, да ещё покурю – дурная становлюсь, большой и чистой любви сразу хочется, – елейно захихикали, – да ты и сам знаешь.

– Угу.

Из тумана молочной реки, размахивая не прикуренной сигаретой, выплыла Катюха Горячёва. Пышная, в объемной белой блузке, как аппетитный шарик мороженого. Шурик Чушков подталкивал её в горку, то и дело прихватывая за мощный зад, обтянутый лосинами. Шурик споткнулся о сжавшуюся в комок на траве Машу:

– Петрова, а это ты орала-то? А чего это ты, а?

– Мало ли чего орала, не твоё дело, смотри – теперь плачет, – сердобольная Катюха присела рядом на корточки, – Машенька, солнце, кто обидел нашу артисточку? Какая сволочь посмела тронуть нашу малышеньку?

Катюха обхватила Машино зареванное личико с двух сторон и большими пальцами вытирала слезы с щек.

– Я не хочу… Не хочу… – захлебывалась Маша, в блин белого Катюхиного лица.

– Машуля, – ворковал блин, – ты только скажи! Шурик пойдет, найдет того козла и набьёт ему мордочку. Да, Шурочка? Вот только ширинку застегнет и сразу.

Чушков схватился за штаны, отпрыгнул в сторону и завозился с молнией.

– Можешь не отворачиваться, я не смотрю, – хохотнула Катюха.

Фокус никак не наводился. Непропечённый блин качался из стороны в сторону, превращаясь то в полную луну, то в доброжелательное лицо бурятской девушки, с черными щелками глаз и красным шевелящимся кружком рта. Временами бурятка становилась очень похожа на Горячёву, но тут же растекалась тестом по сковородке без бортиков.

Всё плыло.

Маша обняла мягкую теплую Катюху и завыла:

– Не хочу-у-у…

Шурик справился со штанами и растеряно отгонял от девчонок комаров:

– Кать, она опять, да?

– Так, Александр, – Катюхин голос зазвучал абсолютно трезво и решительно, – давай, дуй на поляну, за Мизгирёвым. Пусть забирает любовь своей жизни. Похоже, она опять за старое. Я с ней пока побуду. Живо!

Испуганный Чушков, петляя, двинулся в сторону гитарных переборов.

В центре поляны горел костер. Здоровенную сухую берёзу поленились рубить на кряжи и решили спалить целиком. Затащили ствол на старое кострище, а середину завалили тонкими ветками и сухим хворостом. Мелочевка вспыхивала и исчезала в огне, а толстый многолетний ствол всё не мог заняться, только дымился и мерцал оранжевыми искрами. Зато на противоположных его концах можно было устроить удобные посадочные места. На них и вокруг них примостились шестеро одноклассников и одна гитара. В тесноте – не в темноте.

– Сразу видно, что в поход мы ходили всего один раз, – заметила Наташа, и плотнее завязала капюшон, – обычный костер толку нет развести, издевательство сплошное. И не светит, и не греет.

– А ты и в том походе не была, так что помалкивай, фотомодель, – кудрявый Ромка Куварин тряхнул рыжей чёлкой, перебрал струны, – споём?

– Да всё уж перепели, только дымом провоняли. Мне, кстати, тогда никак было в поход. Я на конкурс готовилась, модельный. А в походе вашем комары, как хищные птицы. Куда я на конкурс с распухшей рожей? – Наташа шлёпнула себя по щеке, растерла в пальцах комариное тельце, – попался, собака…

– Добрая ты душа, Наташенька, – откуда-то с самого края бревна подал голос Коля Лаврентьев. Отблески костра выхватывали его фигуру из полумрака частями: то кисти рук, то вязаную серую шапочку, то неуместный здесь, в ночном лесу, воротник белоснежной рубашки, будто не дотягивались, не справлялись – слишком уж велика, громоздка была эта фигура. – А ведь всякая тварь не просто так создана и на жизнь право имеет.

– Ты это, Коля, лягушкам расскажи, которых ты в прошлом году в походе на спор давил, – загоготал уже пьяненький Серёга Тазов, – сколько, не считал?

– Тазов, ну ты придурок – нет? Ты не знаешь, что ли? Чего зря трепаться-то? – зашипела Лена Владимирова, отвесила болтуну подзатыльник, а Лаврентьева утешительно погладила по плечу, – Коленька, наплюнь на него, а? Дурачок – он и в Африке дурачок.

– А мне их знаешь, как жалко было… – оправдывался Тазов.

Коля смотрел на огонь и чуть улыбался:

– Я, Леночка, ни на кого не обижаюсь, после того случая. А что раньше было – было, не сотрёшь.

 Звонкий шлепок:

– Получи, сволочь комариная! Ненавижу!

– Наташ, а сегодня-то чего тогда попёрлась? Комары грызут, как бобры, никуда не делись, – засмеялся Олег Мизгирев. Он сидел без куртки, в жёлтой майке-борцовке, казалось, ни ночная прохлада, ни кровососы его не касаются.

– Ну, сегодня… Сегодня – другое дело. Сегодня, считай, последний раз видимся.

Никому эта простая мысль не приходила в голову. Как это – в последний раз? Ну, подумаешь, школу закончили. Разве это повод не встречаться? Десять лет вместе! Нет. Никаких последних разов!

– Э-эх, я бы ещё в школу походил, да не возьмут… – запричитал Серёга, покачиваясь в опасной близости от огня, – с вами-то, отличниками, всё ясно: институт, большой мир – и, прости-прощай, малая родина-уродина. А нам с Коленькой здесь куковать. Нет, я бы в школе остался.

– Я так думаю, – Мизгирев поднялся с бревна, слегка оттеснив от костра Тазова, приобняв для надежности и устойчивости, – надо день класса назначить. И каждый год, где бы мы ни оказались, в этот день к школе приходить. Придешь, Серёга? – Олег ободряюще стиснул щуплого Тазова, казавшегося рядом с ним и вовсе ребенком, так, что тот только пискнул.

– Ништя-ак! – протянула Наташа, – может и я когда загляну, в перерывах между загранками.

Куварин вскочил, сбацал на гитаре нечто бравурное, только что сочиненное в порыве чувств и объявил:

– Почтеннейшая публика, вы становитесь свидетелями зарождения новой традиции нашего класса, – он еще побренчал, – на ваших глазах школьная дружба плавно перерастает в нечто большее…

– Великое, ага, – скептически перебила его Лена.

– Именно, Елена! Великое! И пока хоть один из нас будет приходит в назначенный день в назначенное место, класс будет существовать! Братство на всю жизнь! – три блатных аккорда с помпой завершили речь.

– И сестринство, – подытожила Владимирова, – я не против.

– Предлагаем даты, господа! – Мизгирев, наконец выпустил Тазова. Тот юркнул на освободившееся место на бревне и под шумок хлебнул ещё водочки.

– День молодежи!

– Перед Новым годом!

– Околеешь на улице стоять, – народ, разгоряченный костром и алкоголем, выкрикивал варианты, перебивая друг друга, тут же споря и шуточно переругиваясь.

– Первая суббота февраля, везде вечер встречи выпускников.

– Это у всех. А нам нужна своя, персональная дата.

– Мы же – особенные.

– Послезавтра летом, – слова прозвучали очень тихо, но все услышали. Коленьку всегда слышали, как бы вокруг ни орали.

– Красиво! Красиво, Коленька! – причмокнул Ромка, – но хочется больше конкретики.

– Надо Машеньку спросить, мы же вместе это придумали, – Коля кхекнул, расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке, – придет Машенька и объяснит.

– Вообще, позвать бы ее надо, – забеспокоился Олег.

– Сядь уже, а? Спасатель. У вас вся жизнь впереди, оставь девку в покое, дай одной побыть хоть десять минут, – Владимирова спрыгнула с бревна, кивнув на место Олегу, – стол пойду приберу.

– Машуль, а пойдем к костру? К ребяткам, а? Потихонечку… – Катюха прихватила Машу под мышки и попробовала поднять на ноги. – А, черт, сигарета сломалась, – отбросила в сторону, – стоишь?

Не стояла. Ноги подкашивались. Не переставая всхлипывать, Маша ужом выскользнула и мягко стекла на траву, оставив в Катюхиных руках безразмерную Олегову олимпийку. Катя не постеснялась пошарить в чужих карманах, достала шуршащий коробок спичек и смятую пачку «Пегаса».

– Молодец твой Мизгирев, запасливый, – она уселась рядом с Машей. Обе залезли под олимпийку, – теперь мы в домике, – чиркнула спичкой, поднесла пламя к вялой сигарете, с удовольствием затянулась и выпустила облако дыма.

Дым немного повисел в нерешительности, и замаскировался под речной туман. То ли чувствуя родство агрегатных состояний, то ли скрывшись от девичьих слёз.

Подвывая, Маша кулаками размазывала остатки праздничного макияжа – носового платка, конечно, не водилось. Перед глазами по-прежнему плыло.

– Проревелась? Теперь покури. – Катюха повернулась к подруге, придержала левой рукой её неверную голову до тех пор, пока не удалось совместить обмусоленный рыжеватый с палевыми пятнышками фильтр и распухшие губы, – тягай, тебе говорю!

Петрова не успела полюбоваться, как выпущенный ею дым демонстративно смешается с туманом. После первой же затяжки внутри забурлило, будто ложку соли бросили в кастрюлю с кипящей водой.

Все-таки, водка выиграла. У неё было количественное преимущество. Маша замычала, оттолкнула услужливую руку с сигаретой, надувая щеки, отползла в сторону и свесилась с обрыва.

– Вот и умница, кто не курит и не пьёт, тот здоровеньким помрет! А ты, Машуня, поживешь ещё, – Катюха коленом прижала Машу к земле, чтобы не грохнулась вниз, и подобрала ее светлые растрепанные волосы в хвост, – говорила же – блеванешь – полегче станет.

Куварин браво проскандировал, прорезая ночь яростным гитарным боем:

– Послезавтра летом встретимся мы где-то! Трудная задача: понять, что это значит! – и так же резко его оборвал, прихлопнув струны широкой лапищей, – Ленк, есть там выпить?

– Я за водку не отвечаю, идите, смотрите сами: в ручье лежало. А вот если кому бутербродика там, или лучку – это – пожалуйста, подавитесь на здоровье. – Чуть в стороне от костра, на покрывале раскинулся банкетный стол, уже порядком разорённый, – кстати, шпроты Тазов сожрал. Кому баночку, масло вымакать?

Лена Владимирова весь вечер методично подкладывала в эмалированные миски квашеную капусту, открывала «литрушки» с домашними хрустящими огурцами и забористым лечо, нарезала чёрный хлеб и ливерную колбасу, которая досталась самым шустрым и нахальным.

– Куда прёшь? – Лена капустными руками оттолкнула Серёгу Тазова, путь которого пролегал прямо посередине «поляны», – не видишь – это стол!

– Леночка, ты у нас – молодец! И я тебе премного благодарен. – Тазов отвесил поклон, чудом удержавшись на ногах, – Лена успела схватить его за руку.

Таким же чудом Серега закончил одиннадцатый класс. Владимирова сидела прямо за ним и всегда давала списать.

– Но сейчас ты не права, Леночка. Ты очень не права. Это – свинский столик. А я – свин и есть. Самая настоящая – хр-рр – свинья. И жизнь моя – свинская. Значит, имею право.

– Да и хрен с тобой, – Лена отпустила Серёгину руку, и он всем прикладом рухнул на землю, зацепив трёхлитровую банку с забродившим компотом из красной смородины. Компот кто-то притащил на запивку, но это редкостное пойло само нуждалось в запивоне.

Бледно-розовый сироп мгновенно залил полстола.

– Полундра, тону! – констатировал Тазов и упал лицом в компотную жижу.

– Ах, ты – сволочь пьяная! – Лена выхватила из пакета районную газету, что припасли для растопки, честно попыталась спасти красоту сервировки, промокнуть мерзкий компот, но он уже отправил в плаванье полбуханки чёрного, смешался с прибалтийским шпротным маслом в пустых жестянках. – Зря я тебе математику сдавать помогала, Тазов, – Лена смяла розовую газету и швырнула в лежащего виновника. – Всё, дальше сами следите за закуской. Я – праздновать. А не спеть ли мне песню? – крикнула она в сторону гитариста.

– Нет! Не спеть! – откликнулся как по команде хор одноклассников.

Гогот выпутался из сосновых крон, повисел над молочной рекой, и понёсся в сторону маленького городка.

Огонек сигареты сигналил азбукой Морзе из тумана.

– Вот, видишь, Маш, какой твой Олег: не успели позвать – уже здесь. – Катюха, отдуваясь, оттаскивала Петрову от края обрыва, заворачивала в сброшенную олимпийку и недоумевала про себя, почему такая крохотная девица сейчас весит, как мамонт, – а ты: «не хочу, не хочу».

– Какой такой Олег? Я – Валера, – из темноты появился тощий длинный хлыщ в мятой бейсболке. Он быстро огляделся: кроме этих двух девок – никого. – Девушки, а давайте познакомимся, – улыбка была мокрая, в верхнем ряду не хватало зуба, поэтому он слегка присвистывал, – вас двое, нас шестеро. Пацанам такой подарок будет!

– Вали уже, откуда пришёл, не до тебя, – рассмотрев парня, буркнула Катюха, – не видишь, девушке плохо.

– Так я умею сделать хорошо! – Валера смачно хлопнул Катюху по заду.

Шлепок получился такой звонкий, что Маша неожиданно ожила. Мир перестал кружиться и сошёлся в одной точке – на осклабившейся роже незнакомого парня. Маша почувствовала твёрдость земли под ногами, кислый вкус блевотины во рту и страшную ненависть. Он во всём виноват: в том, что школа закончилась, и в том, что надо разъезжаться, и в том, что она – Маша Петрова – напилась до бессознательного состояния. Совершенно ясно. Он и такие как он, наглые сволочи, считающие, что им всё позволено.

– Пошёл отсюда, козёл! Пошёл вон! Кто ты такой, чтобы её трогать? – Маша подпрыгивала, пытаясь выпростать ладонь из рукава, чтобы заехать по наглой морде, – мы тебе мешали что ли? Чё те надо? Всё можно тебе, что ли?

Валера опешил, не ожидал, что только что бывшее бездыханным тело, обнаружит такую прыть. Маша хлестала его рукавами, не переставая орать, мятая бейсболка улетела под обрыв.

Снова все поплыло. Маша пошатнулась, ухватилась руками за росистую траву, а во рту, вместо кислятины, распробовала тошнотворный вкус. С отвращением сплюнула. Густая тягучая слюна оказалась розовой. До этого получать по морде Петровой не приходилось. Оказалось – не больно. Просто неожиданно.

– Дура бешеная, – длинный силуэт Валеры исчезал в тумане.

– Сам козёл, урод, чмо! Мой парень тебя найдет и угандошит! – Маша верещала вслед обидчику, – мой парень – КМС, ноги тебе переломает, сука! – реветь совсем не хотелось, но слёзы полились. Сразу вспомнилось, зачем она припёрлась одна на этот скользкий кисельный берег, чего ей было нужно от молочной реки и вообще. От жизни.

–– Я не …не хочу уходить… Я хочу, чтобы никто … не уходил… Чтобы мы все вместе … чтобы счастливы… все…Весь класс…

– Ты, Петрова, думаешь, одной тебе расставаться неохота? Всем неохота. А куда деваться? Всю жизнь в школе не просидишь. На второй год всем классом не оставляют, – Горячёва рывком подняла Машу на ноги. – Теперь точно надо к реке, умываться. Видела б ты свою рожу.

Защёлкали раскладные стаканчики, аппетитно забулькала водка, со свистом отлетела в кусты опустевшая бутылка-чебурашка.

– Чтоб ты рухнул в эти кусты и зубы себе вышиб о бутылку, придурок! – заорала Владимирова и полезла доставать тару, – сто раз говорила вам, как людям: вот пакет, помойку складывать сюда. Засрали всю планету! Где дети-то ваши жить будут?

– Да ладно, Ленчик, бомжи с утра всё соберут и сдадут. И снова напьются,– заржали у костра.

– Иди лучше к нам, хватит по свалкам шариться, заботушка ты наша. – Куварин отставил гитару, подвинулся на бревне, освободив немного нагретого места, – попу сморщили, товарищи, а то борец за счастье детей наших Елена Владимирова не уберется и водку с вами пить не станет. – Ленка втиснулась на узенькое место. —Держи стаканчик.

– Без тоста пьют только алкаши, – буркнула Ленка недовольно.

Куварин церемонно провозгласил:

– Слово предоставляется гордости класса, серебряному медалисту, будущему мэру нашего города Олегу Мизгирёву! Тренируй риторику, братан!

Олег вышел к костру, одноклассники тут же расселись поудобней.

– Господа, речь!

– Олежа, там Машка на берегу. Орёт, мол, жить не хочу, в реку прыгну и всё такое…– Шурик Чушков нарисовался в круге света, на ходу незаметно проверил ширинку – точно ли застёгнута и протянул тонкие пальцы к огню. – Замёрз, как цуцик, остограмиться бы, а?

Мизгирёв, перепрыгнув через задремавшего в компоте Тазова, скрылся в темноте. Владимирова с Кувариным побросали стаканы и тоже помчались на берег.

– Вот умеет женщина привлечь к себе внимание, – Наташа закинула ногу на ногу, демонстрируя беленькие кроссовки. – Раз в жизни с балкона хотела сигануть понарошку – теперь на всю жизнь суицидница! Чуть что – спасают ее все, как подорванные.

– С ней Горячёва. Не боитесь, не бросит! – проорал Шурик в сторону реки. – Ну, что, Натаха, вздрогнем что ль? Тебе, Коленька, не предлагаю, сам понимаешь.

– Тогда за любовь! Вон, как Мизгирёв за Машкой рванул – позавидуешь! – Наташа зажала нос пальцами, сморщилась и опрокинула стаканчик. – Фууу, влезло.

Выпили, зажевали хлебом, что не успел испортить Тазов.

– Шурик, а куда это тебя Горячёва водила? – загадочно спросила Наташа.

– А куда она всех водит? – философски заметил Коленька, – в рожь.

– Че сразу в рожь-то? – Шурик незаметно потрогал штаны, – лягушек слушали.

– А, это так теперь называется?

– Маша! Ма-аша-а! – Олег метался по кромке обрыва. – Ка-тю-ха!

Девицы не отзывались. Только древнее эхо обрывками звуков изредка выныривало из тумана.

Мизгирёв в три прыжка оказался у воды. На берегу валялись Машины крошечные туфельки и Катюхины лыжи на каблуках.

– Ма-аша!

– Не ори, мы в речном тумане. Как ёжики, – Маша захихикала в нескольких метрах от него.

– Говорила же, примчится, никуда не денется, – отозвалась Катюха.

Олег вбежал в воду и почти сразу наткнулся на девчонок. Обе, как могли высоко закатали штаны, стояли по колено в воде и трогали туман. Олег схватил Машу за плечи, развернул к себе:

– Маленькая моя, жива? – он поворачивал Машу, как тряпичную куклу, из стороны в сторону, тормошил, – руки подними, опусти. Вроде, всё целое, – Олег будто не верил, что она реальная, настоящая. Живая…

Маша не сопротивлялась, только переминалась с ноги на ногу, чтобы голые ступни слишком не засасывало в донный ил. И вдруг запрокинула голову и захохотала. Заливисто, по-щенячьи. Олег зачерпнул воды и плеснул в бледное хохочущее лицо.

– Машенция, что с тобой?

– Ах, ты так? Получи! – она отбежала в сторону, шлёпнула ладонями по воде и окатила Мизгирева фонтаном брызг, – я тоже тебя люблю, Мизгирев!

– А я-то причем? – мгновенно намокшая блузка облепила Катюхины телеса, – ну, вы дебилы! – Высоко поднимая ноги, Катюха пошагала к берегу.

С обрыва ссыпались Куварин и Владимирова.

– Жива, дура пьяная?

– Уже почти не пьяная, – Маша прыгнула, не заботясь о сухости майка с «Нирваной», джинсов, и – уж тем более – Олеговой олимпийки – вода такая теплая! Давайте купаться!

– Но дура, – проворчала Катюха, выжимая в камышах одежду.

После купания они шли все вместе, взявшись за руки и орали:

– Слава одиннадцатому «А»!

– Мы – сила! Мы никогда не расстанемся!

Куварин, как пёс, тряс рыжей челкой и распевал новую песню:

– Послезавтра летом встретимся мы где-то!

Олег нёс Машу на руках. Она держала его за шею, болтала ногами, чмокала в подбородок, в щеку – докуда могла дотянуться.

– Ммм… Хлебушком копчёным пахнет, – Куварин вкусно потянул носом, – после купания пожевать – самое то!

– Видать, всю закуску Наташка с Шуриком сожрали, ничего оставить нельзя!

– Бежим, Лен, дограбим недограбленное! – он схватил Владимирову за руку, и они рванули на поляну.

Олег, прижимая к себе сияющую мокрую Машу, помчался за ними. Скорей, к огню, согреться. Только Горячёва, измученная нелогичными каблуками, отстала, скинула туфли и ковыляла босиком, никуда не торопясь.

Костер почти прогорел. С тех пор, как убежали спасать Петрову, никто не поддерживал огонь, но и при таком тусклом свете было видно, что Наташино лицо – цвета берёзовой коры, а с двух сторон её прижали два бугая и оба распускают руки.

Ещё пара незнакомых парней в спортивных костюмах хозяйничали на столе, проверяя посуду на наличие закуски и выпивки. Здесь же по-прежнему храпел Тазов, а Шура Чушков скрючился на бревне, выставив перед собой, как щит, Ромкину гитару.

– Опа… Мы вас не ждали, а вы все шестеро припёрлись к нам, – присвистнул Куварин.

– Молодцы, выпускнички! Девок намыли, накупали, куда надо привели, – небольшой коренастый парень деловито прикурил от головешки. – Теперь свободны. Девки потом придут.

– Пацаны, мы вас не трогали. Если надо, возьмите водки и давайте разойдемся мирно, – Олег всё ещё держал Машу на руках, – Наташа, иди к нам.

– Не отпускать бабу! Ты – основной? Поставь девочку на место. Валера, эта язык тянула?

– Она. Залупалась. Ноги сломать грозила. Бешеная.

– А ты – урод! – взвизгнула Маша, спрыгивая на землю, – щаз мы с вами разберёмся, припёрлись на чужое место!

– Эй, основной, ты что ли КМС, получается?

– Я – КМС, – отозвался Чушков из-за гитары, – по легкой атлетике.

– А щаз чё, забыл, как бегать? – братки заржали, – придется проверять, чьи ноги крепче, – коренастый щелчком отбросил бычок в темноту.

– Парни, я серьезно, – Олег шагнул в сторону компании, – проблемы никому не нужны.

– Мне бы яблочка куснуть, водки тяпнуть и уснуть! – Горячёва, наконец, дотащилась до костровой поляны, растолкала жующих спортсменов, – гости, что ли у нас? – и полезла в банку, пытаясь поймать одинокий плавающий в рассоле, огурец. – Чего ты разлёгся здесь, Тазов?

Серёга Тазов по-прежнему лежал на покрывале, среди разбросанной еды, а из-под его головы мирно вытекало красноватое пятно.

– А-а-а! Убили! Убили Тазова, сволочи! – чего стоите-то? – Горячёва шарахнула банку о бритую башку ближайшего братка, рассол потек за шиворот.

– Девки, быстро в лес! – заорал Мизгирёв.

Маша отлетела в сторону и стукнулась головой обо что-то твердое. Перед глазами снова всё поплыло. И молочная река, и зыбкий берег добрались, доползли до их поляны.

Вязкий липкий кисель не давал двигаться, думать, чувствовать в реальном времени, показывал Маше только фрагменты, отдельные кадры.

Вот два бугая срываются с бревна, что-то объясняют Наташе с помощью рук, она складывается пополам и съезжает на землю. Вот Ромка Куварин вырывает у Мошкова гитару и заносит ее над головой тощего Валеры. Вот философ-Коленька Лаврентьев что-то шепчет на ухо главарю нежданных гостей и тот дружески хлопает его по плечу. Белая босая Горячёва молотит каблуками по затылкам и спинам спортсменов. Олег трогает ногами сразу троих, а потом они роняют его на траву. Наташа с Леной выбегают из леса с огромными сучьями и поднимают их, как хоругви. Чушков рыщет среди дальних сосен. Братки выбрасывают в кусты Катины туфли и заламывают ей руки.

Вот здоровый амбал в середине поляны размахивает бревном, и в разные стороны отлетают парни, девчонки и не понятно, кто свои, кто чужие: всё плывет, все кружится.

Маша дотронулась до звенящей головы – мощная шишка. Всего-то? За всё то, что она сегодня натворила – просто шишка? Она повернулась и увидела пакет с помойкой. Тот самый, что Владимирова собирала весь вечер, спасая планету. Теперь понятно, обо что ударилась.

Маша медленно, преодолевая сопротивление проклятых кисельных берегов, поднялась на ноги. Холодное стеклянное горлышко пустой водочной бутылки в руке придавало уверенности. В фильмах о войне часто показывали, как солдат с гранатой, из последних сил, идет навстречу вражеским танкам.

– Я – солдат, вокруг – враги. А вот – граната. Осталось только выбить чеку, – Маша шаркнула бутылкой о бревно, брызгами разлетелись осколки, оставив в кулаке смертельную «розочку», – есть. Стоять, гады! Воткну в горло, убьюсь! Все сядете.

Первое, что увидел новый день на поляне – разбросанные головешки, вперемежку с битыми бутылками и щепками от растерзанной гитары. Затем вытоптанную замусоленную траву и обломанные кусты. И только потом – унылую процессию, что плелась в сторону города. Ни смотреть друг на друга, ни разговаривать бывшие одноклассники пока не могли. И только проспавшийся Серёга Тазов приставал ко всем по очереди:

– А чё было-то? Случилось-то что?

– У Петровой спроси.

«Драку на выпускном замутила Машка Петрова», – единожды прозвучав, эта мысль ни у кого из одноклассников не вызывала ни повода, ни желания её оспаривать. Поначалу было гадко от случившегося, хотелось помыться, а не обсуждать, потом некогда – народ поступал в институты, как-то устраивал жизнь, а спустя время – и незачем.

Петрова виновата – ежу понятно, что зря трепаться-то?

4

Дома – пятиэтажные коробки – построили в середине восьмидесятых. Как-то разом, на месте пустыря, заросшего бурьяном, с деревянным колёсным колодцем посередине, выросли два панельных многоквартирника.

Совсем недолго первые жители ходили за чистой вкусной водой на колодец, гремя цепью, спускали общественное оцинкованное ведро в прохладный, пахнущий прошлой эпохой, бревенчатый стакан. Недолго пришлось им терпеть мучительные ритмичные звуки гигантского метронома – забивали сваи для третьего дома, готового вот-вот появиться.

На стройке было сломано несколько ног, получена страховка за две-три ушибленных руки. Юное население не смущали ни торчащая из бетонных плит арматура, ни пустые лестничные пролёты. Детям нравилось: свесишься с высоты пятого этажа и кричи, сколько хочешь, запускай эхо по скелетам будущих квартир, где совсем скоро появятся занавески-задергушки, заработают телевизоры, а в подвалах с самодельными сарайками завоняет кошачьей мочой.

А пока и кошек не было, только гнил в углу недостроенного подъезда труп неудачливой собаки, которая по дурости вбежала по ступеням на верхний этаж, а там – кто его знает? – сама спрыгнула вниз, или помогли? Школьники водили малышей смотреть на труп и пугаться. Да мало ли прелестей на стройке? Надо не упустить возможности, потому что было совершенно ясно: стройка – это ненадолго. Новый район сформирован, практически заселён и назван в народе «Панельки».

Всё население «Панелек» с шести до семнадцати лет автоматом приписали к старейшей школе города. Здание школы, хоть и отвернулось фасадом от легкомысленных свеженьких пятиэтажек: ладно, мол, живите, не таких видали, но служило одной из сторон замкнутого квадрата. Главной стороной. Основанием.

Школа как бы спрятала за кирпичной спиной юных обитателей «Панелек», без раздумий взяла на себя ответственность за их настоящее и будущее: вот ваши дома, вот ваш уютный двор и ваша школа, птенцы.

Раз вы теперь здесь, то и будьте здесь.

МАША

ФЕВРАЛЬ 2020

Школа. Всё те же два этажа кирпичной дореволюционной гимназии, со стороны фасада оштукатуренные и покрашенные в нездоровый персиковый. Козырёк крыльца – он же крыша. На крыше – балкон с низкой металлической оградой, которым никто никогда не пользовался. На него и выхода-то нет – только не открывающееся окно актового зала. Зато там стоит скульптура «Девочка с курочками». И, собственно, курочки имеются, и то, чем кормить, скорей всего, тоже есть, – гипсовое, щедро залитое серебрянкой – только разве рассмотришь снизу? Отлично видно только пару молодых голых березок: «Девочка, кормящая курочек, на школьной крыше в зимнем лесу». Бред какой-то.

Два школьных крыла по чётким линиям выстроены буквой «П». Они бы, может, и хотели расправиться крыльями, подняться над архитектурной мыслью, хотя бы как «Х». Да курочки не летают, девочка их исправно кормит уже почти век, не до полётов.

Маша вытряхнула из пачки сигарету, прикурила, затянулась. Обычно вкусный ментоловый дым неприятно царапнул горло: «Четвёртая подряд, пожалуй, перебор». Пачка отправилась в карман необъятного пуховика-«одеяла». Уже с полчаса Маша топталась на школьной площадке, с торчащими из сугробов турниками, пустыми глазами шарила по глухим торцам завернутых крыл, туда-сюда бродила вдоль пристройки-столовой.

«Счастье, – думала, – счастье, что родители переехали в частный сектор на окраине города почти сразу после выпускного». Сама собой исчезла мучительная необходимость наблюдать все это: школу, «Панельки» каждый приезд домой из окна родительской квартиры. Почти удалось забыть, отодвинуть, спрятать от себя воспоминания.

И вот – опять. Ноги не несли к школьному крыльцу. Слишком там все было вечным. Неизменным. Тем самым.

Спасибо пластиковым окнам – с ними как-то легче. Когда Маша училась в школе, старые рамы заклеивали на зиму сами ученики. Изношенная простыня, брусок хозяйственного мыла, ругань, кому замачивать тряпочные полоски в липком вонючем растворе и тепло в кабинете на всю зиму. Теперь не так, нет той романтики во благо общего дела. Да, может и лучше, меньше возни.

Маша вцепилась в эти новые рамы, как в спасательный круг: я здесь и сейчас. И школа хоть и та же, но для нее тоже прошло четверть века. И дети там поменялись сто раз, и учителя. Да ты заходи, не бойся, сама увидишь.

Недокуренная сигарета – пятая, шестая? – улетела в сугроб. Совершенно по-свински.

– Хрюкнуть не забудь, Машуня, – донёсся ворчливый голос, такой родной. Маша не слышала его с выпускного, если не считать постновогоднего телефонного разговора в машине, – сразу видно, давненько тебя никто не воспитывал.

Маша обернулась. Лена Владимирова в одной руке держала букет роз, а другую приглашающе распахнула, – иди, блудная дочь, припади к материнской натруженной груди. – Маша на негнущихся ногах подошла и ткнулась носом в холодную плащевку Ленкиного пуховика. Владимирова крепко прижала подругу к себе:

– Губы закатай, испачкаешь помадой. Фу, какая ты вонючая, Машка!

– «Кисайс кисайс», мой любимый аромат, – говорить с поджатыми губами было неудобно. И вообще, слова сейчас были неудобными. Нелогичными, глупыми, избыточными. Зато очень уместна была Владимирова, с безупречно выпрямленными светлыми волосами, идеальным макияжем. Как в юности: придёт вовремя, возьмёт за руку, утрёт сопли, даст пинка и сопроводит в светлое будущее. Даже розы на фоне февральских сугробов в Лениных руках были кстати.

– Папиросы твои любимые, аж дышать нечем!

Маша, бодаясь, выпростала лицо из-под съехавшей вязаной шапки, посмотрела снизу вверх:

– Не будешь обнимать? – и сильней сцепила руки, сомкнутые за спиной подруги. Нельзя было потерять опору, которую она только что обрела.

– Ещё чего? – Лена игриво стиснула Машу, – жамк-жамк! Господи, Петрова, вроде, взрослая женщина, а подержаться, кроме пуховика, не за что. Ну, довольна, дрищ?

– Угу…

– О, да ты синеешь, Снегурочка. Ну-ка, быстро в школу. Сама околела, хоть цветы пожалей. Наши все там, только мы с тобой шляемся.

– Как и раньше, – Маша ледяными пальцами вцепилась в Ленину руку, – я боюсь.

–– Чего это? Ничего не рухнуло. Я весь последний год сюда, как на работу – Сонька выпускается из одиннадцатого, Ванька из девятого, Лёнька из началки – прикинь, мне повезло? Родительские собрания без конца. Вон, смотри: девочка курочек кормит на крыше, кто её новой рукой снабдил? Ты, Петрова. Да и вообще – все и всё давно забыли – Владимирова потопала, чтобы отряхнуть снег с элегантных ботильонов и приглашающе открыла дверь.

Маша вдохнула чуть спёртый воздух узкого коридора: запах растянутых колготок в резинку и лыжной мази, ссохшихся сандалий и потных кед. Раньше здесь переобували сменку, теперь даже лавочек нет, а запах остался. Или память о нём.

– Всё по-прежнему в школе. Заходи, Петрова, не ссы.

– Этого и боюсь…

– Описаться? – Владимирова вытаращила и без того круглые карие глаза.

Хохот разорвал гулкую тишину коридора, запрыгал по крашеным бежевым стенам – Маша помнила их зелёными – стукнулся о высокий потолок, распахнул последнюю дверь в прошлое и ворвался в старую школу вместе с подругами.

Машу отпустило.

Налево – учительская, библиотека, крыло начальной школы, узкий перешеек-коридор, столовка и спортзал. Направо – кабинеты предметников, древняя кованая лестница – сколько народу сверзилось! На втором – актовый зал и опять кабинеты, кабинеты, кабинеты.

А прямо – почти глухая стена гардероба. Вот оно. Гардеробом накрепко привязаны к земле два школьных крыла. Цепкими крючками на тусклых металлических вешалках впивается он в их кирпичные бока: вы здешние, местные, вам никуда не надо. И что, что окна ваши – огромные, светлые, наполненные небом? Вы – крыла, не крылья! Мрачный гардероб – ваша основа, незыблемость и прочность. Ваша Девочка. И пока она стоит на крыше – курочки не улетят.

– Маш, да что с тобой такое? Сменку-то взяла? Переобуешься?

Катюха Горячёва налетела как красное кудрявое цунами, только успевай уворачиваться от алых помадных следов:

– Ленусик! Ты, как всегда, секси-шмекси! Умри всё живое, какая жо… женщина! – громыхала Катюха на весь школьный коридор. – А блузка! А волосы! А джинсы! Ну почему эти ноги достались тебе, а не мне, а?

– Тебе, Катерина, грудей отвесили, вон, из-за тебя Петрову обделили.

– Ей сиськи без надобности, – Катя сгребла Машу в охапку, – Машуня! Сколько пьяных лет, сколько лихих зим? Че тебе ничего не делается-то? Как девочка! Маленькая собачка – до старости щенок!

– Пожилой морщинистый щенок. Шарпей, – выбравшись из бесформенного пуховика, Маша оказалась в темно-бирюзовом платье-футляре, подчёркивающем её хрупкую, почти мальчишечью фигуру.

– И как это называется? – Горячёва упёрла руки в бока и делано подняла брови. – Две красотки и красный шар? – Девки, как я соскучилась, родные! – круглый Катюхин нос подозрительно зашмыгал, а взгляд увлажнился.

– О, только не реветь, потом поревёшь. Идёмте уже в зал, все наши там! – Лена потянула Катю и Машу к лестнице в актовый зал, откуда доносился многоголосный шум.

– Я догоню, телефон в пальто забыла, – Маша остановилась у первой кованой ступени и осмотрелась.

В рекреации под лестницей раньше висело огромное старинное зеркало в массивной резной раме. Около него вечно крутились старшеклассницы, а потом и она сама с подружками там красила губы и причёсывалась. Это зеркало – единственное в школе, в которое ей удавалось смотреться, не подпрыгивая – всегда завораживало Машу, заставляло задумываться о вечном. Сейчас на его месте красовался стенд с портретами руководства страны. Зеркала не было.

– Ну, вот. Не только пластиковые окна, – успокоила себя Маша, – школа меняется. И у тебя, Петрова, все изменится. Вот увидишь.

Маша вернулась в гардероб, непривычно для него набитый взрослой одеждой, отыскала свой пуховик, полезла в карман за телефоном и боковым зрением зацепилась за что-то блестящее. Вот оно, зеркало, стоит в углу. Выбросить нельзя – реликвия, реставрировать – дорого, оставлять на видном месте такую жуть, рядом с президентом и мэром – стыдно. И, к тому же опасно: зеркало треснуло еще в девяносто пятом, когда Маша заканчивала школу. Видимо, решили, что здесь самое место. Незыблемый гардероб и вечное зеркало – свидетели эпохи, через которых прошел каждый ученик школы.

Маша рассмотрела отражение. Серенькие волосы забраны в жидкий хвостик, мешковатые джинсы, на два размера больше специально порваны на колене. Белая футболка с «Нирваной» – тоже огромная – небрежным узлом завязана на боку, на плече мешок из грубого льна-бортовки, расшитый бисером и увешанный значками и побрякушками. Руки до локтей обвязаны фенечками, звенящими браслетами. Тёмно-синие туфли без каблука, с веселыми бантиками. Один бант держится на невидимке, поэтому носить туфли можно только на босу ногу. Наплевать, что острый краешек невидимки больно царапает по среднему пальцу, зато колготки не порваны. А носки с туфлями только позорники носят.

И глаза. С битым зеленым стеклом внутри. Ещё говорят – бутылочного цвета. Этот взгляд из зеркала пялился Маше в душу. Бесцеремонно, по-хозяйски уставился точно туда, где прятались школьные воспоминания. Туда, куда Маша не пускала даже саму себя, маскируя, перекрывала другими. Через эти зелёные битые стёкла память зашевелилась, принялась разматывать моток колючей проволоки.

Маша зажмурилась. Провела рукой по светлым пушистым волосам – нет никакого хвоста. Дотронулась тонкими пальцами до древней коричневой, облупившейся по краям амальгамы – зеркало. Старое, искажающее, с некрасивой трещиной, но это обычное зеркало. А когда вновь открыла глаза – увидела его.

Как понять, где внутри человека находится сердце? Когда оно начнет вырываться наружу. Как осознать важность устойчивых крепких ног? Когда ты перестанешь их чувствовать.

Олег Мизгирёв возвышался за Машиной спиной и улыбался её отражению. Он был такой же, как тогда. Как всегда: уверенный, спокойный, очень надёжный. Только лысый.

– Мизгирёв, ты лысый, – нужно было что-то сказать, сердечная пульсация оглушала.

– А ты, Машенция, – просто красавица!

– А ещё – «Умница и талантище». Я помню, Олег. – Маша повернулась к нему лицом, – только всё это очень субъективно. Ты уже видел наших?

– Меня за тобой послали. Говорят: без Петровой и начинать не будем! Идём? – Олег протянул широкую ладонь.

– Не смеши меня. С каких это пор кто-то осмеливается послать Олега Мизгирёва?

– Только когда дело касается Марии… – он замялся.

– Петровой. Марии Петровой. Не взяла фамилию мужа, – Маша на мгновение смешалась, и торопливо добавила – бывшего мужа… – она коротко хлопнула Олега по руке: «Зачем сказала, дура, кто тебя за язык тянул? Ну ему-то что за дело?» – Бежим! Там уже музыка заиграла! – Она прошмыгнула мимо Олега, стараясь не коснуться его, не дышать, не смотреть, не чувствовать. Не помнить. Ничего не помнить.

Но сразу вспомнила всё.

ЛЕТО 1994

После окончания десятого класса народ рванул на каникулы, как в последний раз. Да это и был тот самый последний раз. Следующим летом – экзамены, выпускной, снова экзамены и неизвестная желанная взрослая жизнь. А пока – свобода и никакой ответственности.

Открытая на все лето дискотечная клетка в парке стала сосредоточением молодежной жизни города. Все ходили на пляски. Парни высматривали девиц снаружи, а девчонки с удовольствием танцевали внутри. По пятницам и воскресеньям Петрова с Владимировой ошивались за оградой и пялились на танцующих, а в субботу, когда народу побольше, покупали в кассе-будочке серые ворсистые билетики. И теперь уже те несчастные, кто остался за решетчатым, выкрашенным голубой краской, бортом корабля удовольствий, наблюдали за их бесшабашными плясками.

В ту теплую июньскую субботу Маша Петрова нацепила короткую джинсовую юбку и любимую майку. Но главными в наряде были новые туфли. Темно-синие, с кокетливыми бантиками на блестящей пуговице. Жаль, что без каблука. Обувь для Маши всегда оказывалась проблемой номер один: девушка взрослела, хорошела, а нога её не желала расти. Кто будет шить нормальную обувь с каблуком на тридцать четвертый размер? Нет дураков. Не бывает таких ног у взрослых российских женщин. Добро пожаловать в «Детский мир»: цветочки-ремешки, сандалики-тапочки – все для вас. С бессильными слезами Маша обшаривала рыночные палатки – только детский ассортимент. В тряпочных тапках разве можно было ходить на дискотеку? Позор один! И вот, когда из-за отсутствия приличной обуви почти было принято решение все лето сидеть дома, случилось чудо.

Мамина подруга из Таллина прислала невероятные туфли с бантиками. Взрослые! Тридцать четвертого размера! Машины каникулы были спасены – в таких модных туфельках не стыдно хоть на дискотеку, хоть на прием к английской королеве.

Маша и чувствовала себя королевой. Вышагивала через всю асфальтированную танцплощадку – не спеша, вальяжно переставляя ноги и сияя, как начищенный пятак: «Смотрите, акселераты, гулливеры, стандартно растущие организмы! Не только на ваши великанские нормальные ноги шьют обувь взрослых фасонов. Мои туфельки, между прочим, из Таллина. А это по нынешним временам – Европа!» Нужно было, чтобы все видели: она добыла-таки новые классные туфли.

– Артистка-то наша сегодня, прям, в ударе, – фыркнула Наташа и бросила сумку с позолоченным крокодильчиком в центр круга, – здесь встанем. Девчонки окружили модную сумку и ритмично задвигались в свете фонарей.

Машу распирало. За полтора часа она успела наплясаться, обойти все знакомые компании, со всеми потрындеть и невзначай продемонстрировать обнову.

– Машка, хватит выпендриваться, это всего лишь туфли! – Наташа привыкла, что она в центре внимания, а Петрова нагло лезла с разговорами ко всем подряд.

– Это для тебя, приземленного существа, всего лишь туфли. А для меня – вдохновение! – поддразнила Маша, – я сейчас на этом вдохновении к кому угодно подкачу. Хоть к Вадиму Соколову, спорим?

Вадим – двадцатилетний громила в настоящем – не польском – адидасовском костюме, никогда не покупал билета, никогда не танцевал, а сидел на эстраде, рядом с диск-жокеем, грыз килограммами семечки, курил модный «Camel» и высматривал девчонок посимпатичней, в основном из эстетических соображений. Чего-чего, а читать Соколов научился, с Уголовным кодексом ознакомился и уважал. Все знали – он не связывается с малолетками. Но пигалице Маше Петровой это и так не грозило – Соколов не любил тощих.

– Давай-давай, рискни здоровьем. А мы посмотрим.

– Я – девушка свободная, могу себе позволить, – Маша была полна решимости.

Поплыли тягучие ноты прекрасной плакальщицы Тани Булановой. Несколько девиц повисли на своих парнях и закачались в такт медляка. Остальные потянулись к выходу. Кому охота на глазах у всех жаться к стенке, ожидая случайного приглашения? Лучше уж намотать кружок-другой снаружи, стрельнуть и выкурить сигаретку. Клетка почти опустела. Как в законе сообщающихся сосудов. Это из физики. Или там о другом? Физику Петрова никогда не понимала.

– Очень удачно, пусть все видят, – Маша, на кураже направилась прямо через центр площадки к эстраде, подошла вплотную к высокой сцене, задрала голову и что-то прокричала диск-жокею – из-за музыки слов было не разобрать.

– Маленькой принцессе Марии очень нужно сказать что-то важное одному человеку, поэтому мы объявляем белый танец! – прозвучал густой микрофонный голос из глубин аппаратуры. И все увидели, как Вадим Соколов ухмыльнулся, кивнул, стряхнул шелуху прямо под пульт, спрыгнул на асфальт и, обхватив тоненькую Машу здоровенными лапищами, стал переминаться с ноги на ногу. Когда он обнажал в подобие улыбки крупные кукурузные зубы, Маша заметила застрявшие между ними остатки семечек, почувствовала противный запах кислого мужского пота и вообще, убедилась, что качки ей не нравятся. Но разве это было важно?

Они молча танцевали. Своеобразно, неуклюже, без удовольствия, но – танцевали. Петрова выиграла.

– Ну, пигалица! – Наташа демонстративно вышла из клетки.

Медляк доиграл, диск-жокей махнул рукой: запускай, мол. Суровые охранники покинули пост и на две финальные песни в клетку хлынула толпа безбилетников, спешащих захватить чуть-чуть дискотечной радости.

 Народу набилось, как сельдей в бочку. Не успела Маша сделать демонстративный реверанс, как ее оттёрли от Соколова. Со всех сторон замахали руками, завиляли задами. На халяву дрыгались все, кто обычно отирался снаружи, делая вид, что не очень-то и хотелось. Все до единого. Торжествующая Маша, приплясывая, высматривала в толпе своих.

А потом всё кончилось разом: движения утратили лёгкость, походка – грациозность. Маша почувствовала, что припадает на правую ногу, потом осознала боль в левой и бочком-бочком через узкую калитку «клетки», не дожидаясь девчонок, улизнула из пределов видимости. Кой-как добравшись до скамейки в темной глубине парка – нельзя никому показывать свои трудности – Маша стянула туфли. Тётушка Европа и её натуральная кожа сыграли злую шутку с российской школьницей: на обеих пятках вздулись огромные водянистые мозоли.

– Вот подстава… – стискивая зубы от боли, Маша нажимала на волдыри, пробуя выдавить мерзкую жидкость. Но пятки не поддавались. Они, как и туфли-предатели, были сделаны из прочной жесткой кожи.

Тихо матерясь, босая Маша полезла через кусты в дебри бывшей клумбы – там точно должен быть лопух, а его можно свернуть и подсунуть под больные пятки. В темноте вся трава сливалась в единую массу, и сколько Маша не шарила руками – никаких дурацких лопухов не обнаружила.

– Вся страна крапивой заросла! – выбираясь из зарослей, она терла обожженными ладонями искусанные коленки и икры, отчего крапивный зуд только усиливался, – плевать, здоровее буду.

Маша плюхнулась на скамейку, собралась с духом. Бережно вставила ступни в туфли – терпимо. Осторожно поднялась на ноги – и вскрикнула: твердые задники впились в пятки, прижали мозоли. О продолжении танцев не могло быть и речи – до дома бы доползти.

– М-да, всю жизнь чувствовала себя Золушкой, а как только получила туфельку – резко стала Золушкиной крупногабаритной сестрицей, – Маша с досадой скинула злосчастные туфли. Глаза привыкли к темноте, стали различать детали, но лучше бы не привыкали.

– Нет-нет-нет-нет, пожалуйста, только не это! – Маша стояла босыми ногами на траве, а рядом, отдельно и независимо стояли туфли. Две штуки. А бантик с золотой пуговицей только один.

– Сволочь накачанная! Всё-таки наступил на ногу! Все сволочи! – Маша заморгала часто-часто, чтобы слёзы не размазали тушь. Хотя, кому в этом сыром летнем мраке было интересно состояние её макияжа?

 Музыку и свет на дискотеке давно выключили, аппаратуру заперли в специальной кандейке, на калитку повесили замок. Соколов точно снял какую-нибудь совершеннолетнюю шалаву, а Ленка с Наташкой упороли домой – не шататься же юным девушкам по не освещенному парку.

– А мне, похоже, придётся ещё пошататься, – Маша, ойкнула с непривычки, ощутив босыми ступнями все неровности растрескавшейся асфальтированной аллеи, подхватила покалеченные туфли и побрела в сторону тёмной пустой дискотечной клетки. Бантик нужно было найти.

Всё-таки, зря ругают Советский Союз! Не за страх, даже не за зарплату работали люди, а на совесть. Вот, к примеру, обычная танцплощадка с эстрадой, казалось бы, а ведь не попадёшь внутрь ни за какие блага мира, если билет не купил – неприступная крепость.

Асфальтированный кругляш окружен парапетом-фундаментом, как бортик цирковой арены, только выше. Наверное, чтобы парням снаружи, было удобно облокотиться и смотреть на дрягающихся внутри девок. Ни один заштукатуренный кирпичик не шелохнётся. Из парапета через равные промежутки – кто-то ведь измерял! – растут ввысь прочные металлические прутья, накрепко соединенные металлическими же перепялинами. Попробуй, согни, – себе дороже. Через пять метров в сторону неба, каждый, как положено, заканчивается острой пикой. Так что, если ты всё же долетел до конца ограды, – может, добросили тебя добрые люди, – знай: повиснешь на остриях, как жук на иголке, только ножками ещё посучишь чуть-чуть.

Калиточка узенькая, а замок на ней – амбарный. Ключ охранник под сердцем, как дитя, носит, специальный внутренний карман к куртке-джинсовке пришит.

Не попасть, короче, никак.

Маша чувствовала – бантик внутри – где ему ещё быть?! И если его не достать сейчас – можно выбросить и туфли, и лето в помойку. И жизнь в помойку! На фиг жизнь, если нет туфель? Как жить босиком?

Прутья-прутья-прутья, задняя стенка деревянной эстрады. Прутья-прутья-прутья, калитка на замке. Маша несколько раз обошла клетку, кое-где попыталась просунуть голову между железяками.

– Говорят же умные люди: «Голова пролезет – всё пролезет».

Голова не лезла.

– Вот для всего я мелкая! Для всего! А когда действительно надо быть мелкой – слишком большая башка.

Эстрада, куда прятали аппаратуру – досочка к досочке – ни дыры, ни щели: внутрь не пробраться. Только поджигать. Маша пару раз задумчиво щёлкнула зажигалкой:

– Не, жалко…

Во мраке кто-то завозился, зашуршал.

– Внутри? – обрадованно прислушалась Маша, – может не все ушли?

Но звук больше не повторялся, только откуда-то сверху на неё шлёпнулась сухая ветка.

– Давайте ещё побьём меня, мало проблем-то? – Маша задрала голову, и увидела, что на клёне, ветка которого почти достаёт до шиферной крыши эстрады, сидит едва различимая ворона. – О, а я не так уж одинока, как казалось. Спасибо, мой призрачный друг. Только: тс-с! Никому не говори!

Маша аккуратно поставила туфли у парапета и полезла на дерево.

Вот где пригодились и миниатюрность, и бараний вес: не прошло и пяти минут, как она оказалась на крыше эстрады.

Волнистая шиферная поверхность приятно холодила свезённые на дереве колени, исколотые ступни и ободранные ладони. Стоять в короткой юбке на четвереньках в полной темноте и одиночестве – то еще удовольствие. И Маша поползла. Сантиметр за сантиметром, почти на ощупь, добралась до края крыши. По ощущениям – ровно середина. Хоть вправо, хоть влево – тьма и страх. Маша с опаской взглянула вниз и ничего не увидела. Вообще ничего. Темнота была одинаковой густоты и плотности что на крыше, что рядом с ней. Но попробуй, сделай неверное движение…

«Если ты долго смотришь в бездну, бездна также будет смотреть в тебя» – вспомнилось философское выражение.

– И что мне теперь делать? Прыгать, как думаешь? – Маша прикинула высоту – метров пять, не меньше, как минимум перелом – и решила лезть направо. – Господи, какая ты дура, Петрова! Вечно тебя на подвиги тянет, – ругала себя, подбираясь к углу крыши эстрады, примыкающему к остроконечной решетке, – давай ещё, повисни, как миленький богатенький Буратино на этих чёртовых гвоздях, а еще лучше – сразу вниз и всмятку: вот обрадуются-то завтра охранники!

– Карр! – ворона на клёне поддерживала, как могла.

– Не говори под руку! – рявкнула Маша, – мамочка, мамочка… – она уже нашарила железную перепялину, крепко ухватилась, подтянула тело к краю и осторожно свесила левую ногу. – Нет там никакой опоры, пустота. Руками держись, идиотка, – Маша ещё немного сдвинулась со спасительного твёрдого шифера и повисла на руках. Воткнула ноги между остывшими прутьями, чтобы хоть чуть-чуть замедлить скольжение, перехватилась ладонями за вертикали и съехала вниз.

Босые ступни больно ударились о парапет, сердце выпрыгивало, но Маша была внутри. Она снова победила.

– Ну, где ты мой маленький бантик? – она поплевала на горящие от трения ладони, растёрла пыль, – ой-ё… – лизнула ссадины, чтобы облегчить боль и зачмокала, выталкивая изо рта частичку приставшей оградной краски.

– Глаз выколи – не видно ни хрена, – до мрака парка не доставал свет окон далёких пятиэтажек, тем более, не попадал на танцплощадку.

– Ку-ку! Бантик, – разговоры вслух немного успокаивали, – я тебя найду и навечно присобачу. Мы с тобой ещё на выпускной сходим. Ку-ку! – Маша мелкими шажками принялась обшаривать внутреннее пространство клетки по спирали, постепенно двигаясь к центру.

Где там они с Соколовым топтались? Где-то в середине, хотя после нашествия халявщиков, бант могли запинать куда угодно, даже наружу выбросить.       Но Маша-то внутри. Маша добралась. Значит – всё верно, всё правильно. Иначе для чего такие жертвы?

От ледяной ступни что-то неприятно отскочило. Маша вскрикнула и тут же упала на колени, ощупывая руками затоптанный асфальт.

– Есть! Спасибо-спасибо-спасибо-спасибо! Видала, ты! – прячущаяся в темноте ворона даже не соизволила каркнуть, когда Маша откопала из кучи пыли смятый кусочек кожи с блестящей пуговицей. – Отмоем, расправим, главное – нашла.

– Теперь домой, – Маша победно направилась к запертой калитке. – Твою ж мать…

Забраться на дерево всегда проще, чем слезть. Петрова бы, конечно, смогла, но деревья на асфальте не растут. Внутри не было того самого дерева. Никакого дерева не было. И ни одного шанса выбраться.

– Твою ж маааааать!

Звезды любовались своим отражением в крупных слезах замерзшей босой девочки, загнавшей себя в ловушку. Но в целом им было плевать.

Сколько она там простояла? Минут пятнадцать? Час? Два? Да кто ж разберёт это время: идёт, как вздумается. Особенно ночью. Особенно, когда ничего хорошего больше не ждёшь.

Огонек запрыгал вдалеке азбукой Морзе: длинный – короткий, короткий – короткий – длинный. Кто-то с фонариком шагал по ночному парку, лавируя между стволами лип и клёнов. Вот – опять показался, вот – снова пропал.

– Помогите! – заорала Маша и как могла быстро похромала на неверный свет. – Пожалуйста, выпустите меня! – она уцепилась за прутья калитки, пытаясь их раскачать. Калитка не шевелилась. – Люди! Я здесь! А-а-а!!!

По тропинке шёл человек с велосипедом, перед ним по вылезшим наружу корням задорно прыгал луч карманного фонарика. Луч скакнул вверх, изогнулся знаком вопроса, выхватив из темноты зарёванное лицо удачливой неудачницы за решеткой.

– Машенция?

– Мизгирёв? Так, Мизгирёв, быстро выпустил меня отсюда!

Судя по ровной дорожке сигаретных окурков, сложенных на парапете, Мизгирёва не было час. Окоченевшие пыльные ноги кричали: вечность! Маша успела сплясать – да много ли напляшешь босыми пятками по выщербленному асфальту? – сделать физкультурную разминку, стоя на одном месте, но теплей не становилось. Не спасала даже куртка, которую Олег мгновенно стянул, услышав перестук Машиных зубов, и просунул между прутьями калитки:

– Завернись пока, я скоро.

«Держи голову в холоде, брюхо в голоде, ноги в тепле» – повторял Машин дедушка, он не знал, что внучка у него – дура безбашенная и все у нее наоборот: башка горячая, оттого и ноги сейчас ледяные.

Маша, как одеялом, обмоталась курткой – где только шьют такие великанские вещи? – села на землю, прислонилась спиной к парапету, натянула футболку на прижатые к подбородку колени. Засаднили мозоли на пятках – ступни немного отогрелись. Теперь замерз нос. Маша закрыла глаза, зарылась лицом в складки ткани – как в детстве «в домике». Только пахнет здесь не бабушкиными пирогами, а мужским духом. Не мерзко и тошнотно, как от Соколова, а как-то надежно, что ли… По-настоящему. Маша знала: Мизгирёв вернётся, он обязательно что-нибудь придумает, он, как Тимур, хоть и без команды – спасет, выручит. Он никого не оставляет в беде, даже таких идиоток, как Маша Петрова.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.