# Вещий князь: Ладожский ярл. Властелин Руси. Зов Чернобога. Щит на вратах

Андрей Посняков

Сорвав попытки черного друида узурпировать власть в Киеве, молодой ярл Хельги отправляется в Ладогу. Князь Рюрик назначил его своим наместником в этом важном торговом и ремесленном центре северных славянских земель.
Непросто складываются отношения между местным населением и пришлым варягом. К тому же в дальних лесах происходят убийства невинных людей, и пылают усадьбы на порубежье – это пытаются опорочить Хельги его заклятые враги…

Серия «БФ-коллекция»


© Андрей Посняков, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

## Ладожский ярл

### Глава 1. Запах смерти

> Привык по дебрям он скитаться,
> И лыжи добрые под ним;
> Но начал часто спотыкаться,
> Жестоким голодом томим.

> Дмитрий Давыдов. «Тунгус»

Февраль 865 г. Восточное Приладожье


Выбравшись из оврага, Дивьян осмотрелся – и занес же леший! И как он этот овраг не заметил? Ведь всю же округу знал как свои пять пальцев с самого раннего детства. И вот – на тебе! Называется – спрямил путь, скатился с горушки. Больно уж не хотелось объезжать урочище, но и по болотцу, Палицкий Мох прозываемому, тоже вкруголя тащиться не очень хотелось, вот и… Дивьян досадливо сплюнул и на всякий случай потрогал широкий нож, висевший на поясе в кожаных ножнах, – мало ли зверь какой? Места тут глухие, дикие, до родной усадьбы почти полдня пути на закат солнца, если не очень спешить. А как тут спешить – урочищами да оврагами? Ну, по лыжне-то, конечно, можно и пораньше вернуться, если не замело лыжню. Не должно бы – денек сегодня неплохой зачинался. Запрокинув голову, Дивьян посмотрел в небо, ярко-голубое, высокое, с редкими прожилками облаков, подсвеченных солнцем. Тихо было в лесу, темные ели стояли, усыпанные снегом. Снега нынче выпало много, не как в прошлый год – едва-едва до колена – вот и урожай был плох, ни полба не уродилась, ни ячмень, ни лен, пришлось старому Конди – деду Дивьяна, главе давно поредевшего весянского рода – расширять к зиме охотничьи угодья, хорошо хоть было куда – от усадьбы и до глубокого озера на востоке – никакого жилья, а до озера того – два дня топать. Вот и Дивьян эти места – ну, не сказать, чтоб вообще не знал – знал, конечно, но так, плоховато. Никогда раньше у Черной реки не ставил силков старый Конди, а вот в эту зиму пришлось. С утра пораньше Дивьян и отправился их проверять, а кому еще? Сам Конди не пойдет – ноги почти не ходят, старый уже, несмотря что с виду крепок, кряжист, разлапист – и в самом деле, чем-то похож на конди – так весяне называли медведя. Кроме старика, в роду из мужиков один Дивьян остался, остальные сгинули назад тому третье лето, когда изничтожали в ляхтегских болотах неведомо как забредшую в те места шайку жестокосердных колбегов. Колбегов тогда всех изничтожили, но те дрались отчаянно – почти все мужчины в роду Конди полегли в Ляхтеге, только он сам остался да тяжело раненный Кайв – отец Дивьяна. Кайв до зимы не дожил – умер, сгорел в лихоманке, что вспыхнула от глубоких ран, Дивьян тогда едва десятое лето видел. С тех пор два мужика в роду остались – он да старик Конди, остальные, не считая уж совсем малых Калива с Малгом, все бабы. Сестры – Вайса, Либедза, Шуйга – девки смешливые, уж на что старая Вазг их шпыняет, а им все одно – смех да хохот. Вот и вчера так же, со смехом, уговаривали Вазг отпустить их поутру с Дивьяном. Не уговорили, куда там – замахала старуха клюкой, заплевалась – а кто завтра прясть будет? А корзины плесть? А белье стирать в проруби? Не говоря уже о том, чтоб со скотиной управиться – стадо у Конди большое – коровы, бычки, нетель. Работы хватало на всех, даже малые Калив с Малгом – и те нет-нет да и покормят бычков сеном, смешные такие, глупые – и ребята, и бычки.

Дивьян усмехнулся, представив, как, смешно переваливаясь в снегу, тащат Калив с Малгом малую кадку. Малая-то малая, да для них и та – тяжесть, почти неподъемная, а ведь ничего, упираются, тащат, только сопят громко. Мужики… Вообще, в роду Конди почему-то почти одни девки рождались, взять хоть самого Конди или покойного Кайва. Семь сестер у Дивьяна – все старшие, четыре, правда, в младенчестве померли, вот три осталось – скоро выдавать замуж, известно – девки в роду чужие, все одно к мужу уйдут. Другое дело парни… Вот как родился у Кайва от второй жены парень – для всех в роду радость была великая, так и назвали – Дивьяном – от слова «дивья» – «хорошо, замечательно». А уж потом, через восемь лет после рождения Дивьяна, появились и Калив с Малгом. Так что ничего, жить можно. Девки, правда, уже давно на сторону смотрят, женихов приглядывают – говорят, в Куневичах на усадьбах работящих парней много… Не раз и не два замечал Дивьян, взгрустнув, нет-нет да и посмотрят девчонки в закатную сторону, туда, где за болотами и лесом – Куневичи. Посмотрят да, переглянувшись, вздохнут. Конди со старухой Вазг их понимали, знали: уж летом обязательно надобно девкам замуж – в самую пору вошли. Работниц, правда, в дому поубавится, так ведь и с куневичскими породниться неплохо, хотя роднились, говорят, и раньше – с кем тут еще родниться-то? А хорошо будет как-нибудь в Куневичи податься – навестить новых родичей, да на девок взглянуть, не на своих, что замуж выйдут, на других, на куневичских… В соседнем Наволоке, что, как и Куневичи, на Капше-реке, тоже, говорят, хороши девки. Демьян зарделся вдруг, оглянулся зачем-то, словно опасался – не подслушал ли кто его нескромные мысли? Что-то белое вдруг шмыгнуло в сугробе под елкой. Заяц! Дивьян вмиг сдернул с плеча лук, шагнул вперед осторожненько… И провалился в глубокий снег чуть не по пояс! Лыжи-то в овраге остались. Отличные лыжи, широкие, беличьим мехом – чтоб с горы в обрат не скользили – подбитые.

Поминая лешего, парень полез обратно в овраг. Зарылся в снег с головой, скинул и меховые рукавицы-дянки, сыскал-таки, нащупал лыжи. Вот они… вот одна, вот другая – сломана. Ничего, поясом перевязать – до усадьбы дойти можно. Не так быстро, правда, как рассчитывал, да уж хоть так. Дивьян потянулся было к поясу, потом треснул себя ладонью по лбу, снял с плеча котомку, вытащил завязки, подвязал лыжину – ничего, идти можно. Как раз на обратном пути, меж озерами, глухарь в силки попался, жирный, то-то вкусно будет варево, не забыть бы только его взять, да не добрался б какой зверь – лиса вряд ли достанет, а вот куница вполне может допрыгнуть. Потому поспешать надо!

Выбравшись из урочища, парень поднялся на залитый солнцем холм, откуда открывался вид на всю округу. Дивьян прищурился, приложил ко лбу ладонь ребром. Вон там, на восходе, – лес, урочище, болотце, вон и Черная река – узенькая, заметенная голубым снегом полоска, к югу от нее река пошире – Паша, по ней ездят за данью важные люди из самой Ладоги, в граде том, говорят, домов больше, чем с полста, – Дивьян, правда, тому не верил, кто ж поверит-то? Это ж надо так врать – полста домов! А людей в них тогда сколько? Это где ж на всех напасешься угодий? Нет, врут, поди, люди про Ладогу… Отрок снова взглянул на юг, пряча глаза от солнца, – уж больно красивый вид открывался там! Смешанный лес, окутанный блистающим золотом снега, березовая рощица, свисающие с берегов заросли ивы – от того холма, где находился Дивьян, местность полого спускалась к реке, и сменявшие друг друга деревья – елки, березы, ивы – были хорошо видны. А за ними сверкала на солнце река. Ослепительно белая, с темно-синими вкраплениями теней, она казалась широкой дорогой, зовущей в неведомые дали, каковой на самом деле и была. По ней можно было добраться почти до самой Ладоги, града, о котором рассказывали всяческие небылицы… Вот бы самому посмотреть! Побывать там хотя б один разочек – вдруг не врут люди, и впрямь там полста домов? Уж тогда разговоров хватит до конца жизни. Дивьян опять усмехнулся и вздрогнул. Показалось, будто на белой ленте реки появились черные точки. Люди? Охотники с хуторов, что на Паше-реке? Или – хуже – жестокосердные колбеги вновь пришли за добычей? Дивьян потер веки снегом, снова взглянул… Нет, показалось. Так бывает, когда долго смотришь на снег – появляются в глазах какие-то черточки, точки, кружочки. Вот как сейчас… Показалось…

Отрок почесал затылок, взлохматив густые темно-русые волосы, третьего дня аккуратно подстриженные в кружок сестрицей Шуйгой. Лицо у Дивьяна круглое, румяное, нос – любопытный – вздернутый кверху, глаза узковатые или даже скорее прищуренные, непонятного зеленовато-серого цвета. Да и все в роду Конди такие, круглоголовые да румяные, и сам старик, и девчонки; только вот статью Дивьян не в своих уродился – те все ширококостные, кряжистые, а он в костях тонок, худ даже, и роста невысокого. Правда, в роду все невысоки были.

Почесал Дивьян голову, улыбнулся чему-то – может быть, солнцу, яркому и по-весеннему радостному, может, пронзительно-синему небу с белыми облаками, а может, и укутанным сверкающим снегом деревьям, красивым, словно в тех дивных сказках, что рассказывала ему мать, когда еще была жива. Так, неизвестно чему улыбаясь, и стоял отрок на пологой вершине холма, залитой блестящим солнечным золотом, смотрел в даль, на ближний лес, зеленый и снежный, на темно-голубой – дальний, на небо – высокое, синее, на облака, похожие на волшебные горы. Стоял так, смотрел… И вдруг, в который раз уже, озаботился чем-то, словно что-то было не совсем в порядке, словно не хватало чего-то… Лыжи? Вот они. За плечами – котомка, лук, колчан на десяток стрел, на поясе нож. Теплая куртка из медвежьей шкуры, штаны, на ногах – лосиные постолы с обмотками из толстой шерсти. Все вроде на месте… Добыча? Так зайца же упустил, а до глухаря еще топать и топать. Главное, не забыть бы… Не забыть бы… Шапка! Дивьян схватился за голову. Ну, конечно же, там, в овраге, и потерял, где ж еще-то? Хорошая шапка, круглая, теплая, из бобровых шкур. Негоже такую шапку в лесу оставлять, хоть и тепло вроде бы. Делать нечего – неохота, а все ж возвернуться придется. Как же без шапки-то? Вдруг да вернутся морозы, да и вообще…

Так вот, пока за шапкой ходил, пока с силками возился, потом еще заяц на пути встретился, уж его-то враз поразил стрелою – и провозился Дивьян почти до вечера. Когда завиднелось по левую руку небольшое лесное озерко – не то чтоб уже стемнело, однако и не день уже был: и солнце не так глаза слепило, и тени стали длиннее, и в небе облаков поприбавилось. Да и воздух вокруг словно бы стал гуще, синее. Однако недолго и до дома осталось. Вон оно, озерко – малое, лесное, а впереди – озеро чуть побольше, длинное, а за ним, за холмом – тоже уже виднеется! – озеро большое, глубокое, там такие щуки водятся – с человеческий рост. Сам-то Дивьян таких не видал, но старик Конди рассказывал. Врал, наверное. А может, и не врал – озеро-то глубоким было, мало ли, кто там у самого дна водится? Вот меж теми озерами, большим и длинным, на склоне холма, пряталась за лесочком усадьба. Поди, разложили уже очаг, пекут на угольях рыбу – старик собирался сегодня к проруби с малыми. Уж всяко поймал что-нибудь, рыбы во всех трех озерах – что травы летом. Лещ, форель, щука. Щука, правда, Дивьяну не нравилась – костиста уж больно, как и окунь. То ли дело форель – но та не в озерах, больше в ручьях да мелких речках водится…

Почувствовав, как собирается во рту слюна, отрок прибавил шагу. Можно было б, конечно, перекусить вяленым лосиным мясом да черствой лепешкой – да к чему? Когда – чуть ходу – и вот она, белорыбица, ешь – не хочу!

Вот уже и затерялось за холмом малое озерко, лыжня круто пошла вниз – тянулась дальше через длинное озеро. Вон и мостки уж видать, и проруби… Там, за зарослями ольхи, и усадьба, с озера не видать, низко. А дым должен уже быть виден… Да и рыбой что-то не пахнет, и собаки не бегут, не лают, встречая, радостно…

Чувствуя смутную тревогу, Дивьян снял лыжи и быстро побежал вверх по расхоженной тропе. Вот и ольха, заснеженная, густая, за ней уже виден и дом, окруженный посеревшим от времени частоколом. Распахнутые ворота – как же, ждут, наверное, – вот только где собаки? А может, старик на ближнюю охоту пошел? Тогда ясно – прихватил собак с собою, то-то ему, Дивьяну, не разрешил взять… Леший вас всех задери!

Споткнувшись о брошенную кадку, отрок полетел лицом в снег. Вылившаяся из кадки вода уже подмерзла – как раз на этом льду он и поскользнулся у самых ворот, вот смеху-то сейчас будет… Дивьян поспешно поднялся на ноги, стряхнул снег и, подобрав выпавшие лыжи, вошел во двор… И замер там, прямо в воротах, не в силах еще осмыслить увиденное!

Прямо на него, страшно и строго, смотрели головы малых – Калива и Малга. Одинаковые, круглые, светлоглазые. Именно – головы… Отрезанные от туловищ и насаженные на воткнутые в снег шесты. Тела валялись в сугробе рядом… рядом со старым Конди. Голова старика была пробита, черная кровь уже запеклась на снегу, а широко раскрытые глаза смотрели в небо. Тут же, напротив Конди, валялись и проткнутые стрелами собаки. Так вот почему не лаяли… Холодея от ужаса, Дивьян вошел в дом, чуть не споткнувшись о распластанный на пороге труп старухи Вазг. Было уже темно, и отрок от углей в очаге возжег светец… И вскрикнул, увидев сестер, пришпиленных к стенам узкими кривыми ножами! Двоих – Вайсу с Либедзой. У каждой под обнаженной грудью запеклась кровь. Там, где сердце. Младшая из сестер, Шуйга, обнаженная, лежала в углу на спине, на ворохе сорванной с нее же одежды, густо пропитавшейся кровью. Горло девушки было перерезано от уха до уха. Густой пряно-сладковатый запах стоял в доме, запах крови и смерти.

«Колбеги…» – молнией пронеслось в голове Дивьяна, и ноги его перестали держать тело…

Совсем рядом, в лесу, послышался тоскливый вой волка.


– Успеем до темноты? – придержав коня, молодой варяг в богатом темно-голубом плаще нетерпеливо обернулся к развалившемуся в низких санях погонщику – худющему простоватому парню, длинному, словно жердь, оттого и прозвище – Жердяй.

– Должны успеть. – Жердяй быстро подобрался и, подгоняя лошадь, чмокнул губами. – Недалеко уж.

Пожав плечами, варяг погнал коня вперед, где, у запорошенной глубоким снегом излучины, дожидались его всадники в кольчугах и с копьями. Дружина…

– Где заночуем, ярл? – Один из воинов – светлоглазый, с небольшой бородкой, щегольски заплетенной в косички, – выехал навстречу предводителю. – Я предлагаю в лесу. Говорят, здесь видели кюльфингов.

– Кюльфингов? – Ярл усмехнулся. – И кто ж тебе об этом сказал, уважаемый Снорри? Не Жердяй ли? Слышал, вы вчера долго о чем-то шептались у костра.

– Жердяй рассказывал о местных колдунах, – заметно смутился Снорри. – Думаю, что тут все волки – оборотни. Слышишь, как воют?

Ярл покачал головой, остановился рядом с дружиной, ожидая, когда по замерзшей реке подтянется обоз – десяток саней, запряженных крепкими низкорослыми лошадками. Кто-то из дружинников заметил, что о кюльфингах лучше спросить знающего мужика Трофима Онучу, что, как самый опытный и бедовый, ехал в последних санях.

– Колбеги? – переспросил он, придержав лошадь. Плотненький, крепко сбитый, в плаще из волчьей шкуры, Трофим напоминал небольшой стожок сена. Голени его были смешно перевязаны двойными обмотками-онучами, отчего Трофим и получил свое прозвище.

– Бывали тут и они. – Он махнул рукой и зашевелил губами, что-то подсчитывая. – Года три прошло с последнего раза. Ну, о том старый Конди лучше расскажет, у него от колбегов все сыновья полегли… Эй, Жердяй! – Трофим Онуча вдруг замахал руками. – Сворачивай, сворачивай! Куды ж тебя несет-то, жердину?!

– Что такое? – вскинул глаза ярл.

– Так вон, вон, повертка! – Трофим показал кнутом на пологий, поросший кустами мыс, блестевший в лучах заходящего солнца. – Узковата, правда, да зато прямиком к усадьбе. К ночи будем.

Ярл задумчиво поскреб бородку. Не очень-то хотелось ему тащиться лесом, куда лучше по реке – и широко, и удобно, да и быстро – ни деревьев, ни кустов, ни бурелома – одна наезженная колея – своя же, тут, по Паше-реке, к Пашозерскому погосту и ехали, утомились, в глубоком снегу путь пробивая, да вот зато теперь – в обрат – уж как хорошо! Удобная была дорога.

– А что, по реке никак нельзя попасть к этому Конди? – поинтересовался ярл.

Трофим Онуча кивнул:

– Можно. По Шуйге-реке до озера, а еще и до нее сколько… С полдня точно будет. А тут… Чтоб тебе, князь, понятней было – две ромейские мили.

– Всего-то? – удивился ярл. – Так чего ж тогда мы тут стоим? Сворачиваем.

Дорога стала трудней. Не шибко наезженная колея вилась меж лесистых холмов и урочищ, кое-где средь упавших деревьев был прорублен путь, в иных местах приходилось рубить самим – хорошо, мужиков в обозе хватало, а уж обращаться с топором да секирой – каждый был обучен. Уже заметно стемнело, и скрывшееся за черными деревьями солнце посылало прощальный привет тусклыми рубиновыми лучами.

– Как бы не заплутать в лесу-то! – оттаскивая в сторону упавшую лесину, шепнул Онуче Жердяй.

– Не бойсь, ужо не заплутаем, – ухмыльнулся Трофим. – Вон на деревах метки. Вишь – тут ветка пригнута, тут – кора стесана, а там – и вообще вершины на сосенке нет.

– Где? – Кинув лесину, Жердяй завертел головой. – А, теперь вижу. Стало быть – нынче в тепле заночуем! – Он обрадованно потер ладони. – А хорошо б и баньку, верно, дядько Онуча?

– А девку тебе под бочок не нать? – глухо засмеялся Трофим. – А то попроси князя, может, и сосватает тебе кого.

– Скажешь тоже, дядько, – уныло отозвался Жердяй. – Будто у князя других дел нету.

Расчистили дорогу, и обоз тронулся дальше.

Ярл ехал впереди, выслав перед собой двух гридей – младших дружинников – разведывать путь. С обеих сторон колею – местами совсем пропадающую, еле видную – обступал густой смешанный лес: ели, осины, сосны, заросли ольхи и орешника, лишь иногда деревья расступались, давая простор скрытым сейчас снегом болотам, а за болотами вновь начинался лес.

– Чем-то напоминает лес у Радужного ручья, верно, Хельги? – незаметно подъехав, произнес Снорри. – Еще бы горы – и совсем как у нас… – Он вздохнул, вспомнив далекую родину – Норд Вегр – «Северный путь» – страну лесов, гор и фьордов.

– Как у нас… – машинально отметил ярл и тоже вздохнул. Все ж таки воспоминания детства и ранней юности сильны в каждом. Хотя вроде и ничего такого не было там, в Халогаланде, что тянуло бы, притягивало бы мысли: семью – законную жену Сельму и маленькую Сигрид, дочь, – Хельги-ярл еще в прошлое лето перевез в Альдегьюборг – Ладогу, полноправным наместником которой он теперь являлся, верно служа великому князю Рюрику – конунгу Рюрику Ютландцу, женатому на Еффинде, сестре молодого ярла. Но не только потому, что Хельги-ярл приходился родственником, Рюрик оставил на него Альдегьюборг и округу, а сам уехал вверх по Волхову-реке и основал там хорошо укрепленное городище, нет, не только поэтому. Несмотря на молодость, давно уже славился Хельги-ярл как знаменитый воин, и даже не столько воин, сколько хевдинг – воинский предводитель – умелый и опытный, бесстрашный и осторожный, надежный и верный. Как раз такому и можно поручить богатый Альдегьюборг, не так давно отстроившийся после пожара. Под надежным присмотром теперь град, а вся округа – пожалована в вотчину Хельги, и вся дань с нее – его дань. Пусть, правда, и не так много людишек в местных лесах, да и дань невелика, не в этом суть – в чести! Немногие имеют власть над целой округой, по площади примерно равной всему Халогаланду вместе с Трендалагом. А Хельги-ярл такую власть имел. И знал четко: будет спокойствие – будет и дань, и уважение, и почет. Он старался быть хорошим правителем, как того требовали понятия чести. Правда, вот, опыта пока не было. Что ж… У многих легендарных правителей Инглингов тоже не было такого опыта. А какой опыт был у того же Хаскульда, когда он начинал княжить в Кенугарде-Киеве? Но ведь княжит. И не только он… Дирмунд, Дир… Черное колдовское отродье, возмечтавшее о власти над миром. Киев, да и вся здешняя земля от озера Нево на севере и до теплого моря на юге – это лишь ступень к власти. Важная, следует отметить, ступень. Изгнанный из Ирландии друид Форгайл Коэл – с помощью черного колдовства и волшебного камня Лиа Фаль нацепивший личину непутевого Дирмунда Заики – тоже хорошо знал это. А ведь было время, когда он пытался заменить своей черной душой душу Хельги. Не вышло! Благодаря кузнецу Велунду и тому, чьи мысли ярл давно уже привык считать своими. Хельги не знал ничего о том, кто исподволь вторгается в его мозг, ведал только одно – это тоже противник друида. И играет на стороне ярла. Сам не замечая того, Хельги жил и действовал так, как подсказывала ему чужая душа – да полноте, чужая ли уже? – так, как жил бы и действовал человек далекого мира – питерский рок-музыкант Игорь Акимцев, чье тело вот уже около трех месяцев лежало в коме в частной клинике доктора Норденшельда, а душа… душа все больше роднилась с северным ярлом. Три месяца прошло для Акимцева с их первой «встречи» еще в Бильрестской усадьбе, три месяца – а для Хельги – больше девяти лет… И молодой ярл четко сознавал, для чего все это, – он единственный, кто может остановить путь черного друида к власти над миром! Ибо только он, Хельги – вернее, Тот, Другой, – не подвластен злым чарам злобного кельтского жреца. И только он может… Он – Хельги-ярл! И не только может, но и должен, как сказала когда-то Магн дуль Бресал – молодая ирландская жрица, сумасшедшая Магн – как ее называли в Норвегии… Не в той, где родился Хельги, а в той, где лежал Акимцев…

Хельги помотал головой, следя, как темные силуэты всадников поднимаются на пологую вершину поросшего редколесьем холма. Он понял вдруг, почему исчезла из Альдегьюборга красавица Ладислава, юная девушка с чистыми васильковыми глазами, на долю которой выпало так много всего. Ведь сам же он, Хельги, перевез в город семью, не мог не перевезти – фьорды Халогаланда, пользуясь отсутствием сильного конунга, терзали набегами все, кому не лень, а много ли сможет сделать против разбойников женщина, даже такая, как Сельма? К тому же, как впоследствии узнал ярл, подняли головы и старые его враги – жадюга Скъольд Альвсен, брат которого, рыжий беспредельщик Бьярни, был когда-то убит Хельги на поединке; и Свейн Копитель Коров. Оба зарились на землю Бильрест-усадьбы, но и не только на нее – их алчные корявые лапы тянулись уже и к дальнему Снольди-Хольму, родовой усадьбе Сельмы! Уже таились по дальним хуторам подкармливаемые Скъольдом бродячие шайки, уже посматривали на усадьбу Сельмы… Как узнал потом Хельги, возглавлял врагов давний его соперник, красавчик Фриддлейв, сын Свейна Копителя Коров… А ведь Фриддлейв когда-то посматривал на Сельму… В общем, молодой ярл вернулся вовремя. С верным Снорри они забрали все, что могло поместиться на двух драккарах и кнорре. Сельма была счастлива, хоть иногда и плакала – грустно было расставаться с родной стороной. Хельги хорошо помнил, как встретила его супруга. Их драккары были приняты за суда врагов! Воины – какие уж были – стояли на стенах, ими командовала сама Сельма – высокая, в короткой серебристой кольчуге, с развевающимися на ветру волосами, она казалась валькирией, сошедшей с небес по приказу самого Одина. Грозная и неприступная, с плотно сжатыми губами и двумя мечами в руках… Она вскрикнула и побледнела, узнав Хельги, и тот внес ее в дом на руках. Сняв кольчугу с туникой, положил на ложе, лаская взглядом белое, как морская пена, тело… Широко распахнув глаза – темно-голубые, как воды фьорда, – молодая женщина призывно протянула руки… Такая родная, любимая…

Хельги часто спрашивал себе – любил ли он Ладиславу так же, как жену? И не мог ответить… И все чаще думал о юной девушке с глазами как васильки, с которой было связано так много… Ладислава, Ладия… Ярл искал ее после возвращения из Халогаланда. Искал напрасно – девушки не было в городе, а ее родственник – кузнец Онфим Лось – пожав крутыми плечами, ответил лишь, что девчонка подалась куда-то в леса, к дальним родичам, зачем так поступила – не сказала.

– Ей бы замуж, – вздыхал кузнец. – Да, видно, не захотела, ушла. Своевольная стала девка, упертая. Ну, да в нашем роду все такие…

Хельги тогда вдруг почувствовал облегчение. Ну, была бы Ладислава – и что? А вошла б она в его дом? Законы викингов дозволяли знатным людям иметь несколько жен. Дозволяли… Только вот Хельги почему-то не хотел поступать так. Почему? Любимая должна быть одна… А если две вместе – и рядом – это как-то нехорошо… Нехорошо не по меркам Хельги, а по меркам Того, Другого… И ярл не мог рассуждать иначе!

Значит, наверное, и к лучшему, что Ладислава исчезла, ушла, неизвестно куда. Даже не оставила знака – а ведь оставила бы, если б захотела.

Ярл сглотнул слюну. Он вдруг понял, что терзало его последнее время. Мысль о Ладиславе… Вернее – мысли…

Густой лес с обеих сторон постепенно стал реже, а потом и совсем исчез. Из-за кустов высветлилась длинная пустая поляна – заснеженное озеро.

– Эй, дядько Трофим! – озаботился Жердяй. – А выдержит лед-то? Трофим Онуча усмехнулся в усы:

– Выдержит, паря, не сомневайся. Не таких выдерживал.

Сначала на лед вышла дружина, за воинами потянулся обоз – девять саней, шесть из которых уже были загружены данью – медом и воском, мехами, мясом и рыбой – остальные четыре еще нужно было загрузить. Впереди, над холмами и лесом, заползали темные тучки, закрывая желтые, выкатившиеся было на небо звезды. Теплело, видно, к метели или уж, по крайней мере, к обильному снегопаду, такому, что заметает все стежки-дорожки так, что ни пешему не пройти, ни конному не проехать. Плохо это, что снег. Не шел бы лучше. Ну, может, не такой и сильный будет? Трофим Онуча с тревогой посмотрел на небо и подогнал лошадь. Сани его были нагружены полностью. Хорошо Жердяю – у того пока пусты. Если будет такой снег – хорошо б и перегрузить часть всего на пустые, надо будет сказать князю. Трофим вдруг улыбнулся – первый раз он встречал знатного варяга, который бы прислушивался к чужим советам, даже к советам смердов. И, по мнению Трофима, правильно делал, что прислушивался. В чужой-то земле прежним умом не проживешь – надобно и местных слушать. Редко такое бывало, чтоб слушали. Но бывало все-таки. Вот и сейчас послушал князь, и хорошо, что послушал, – эвон, пилили бы в пургу по реке да по озеру, за тридевять земель киселя хлебали б. А так… Вон, уже и прорубь, и тропинка. Скоро, совсем скоро – усадьба.

Она внезапно выглянула из-за лесочка темнеющим на снежном склоне холма частоколом. За частоколом маячили приземистые строения, уныло поскрипывали на ветру распахнутые настежь ворота. Ждал, что ли, кого Конди? Собаки не лаяли – может, и вправду ждал?

Чтобы зря не пугать хозяев, Хельги остановил дружину. Отправил вперед Трофима – иди, мол, взгляни да предупреди, чтоб встречали. Сам при этом усмехнулся в усы – не может такого быть, чтоб столько людей не заметили местные. Тогда почему не вышли навстречу? Чего худое замыслили? Супротив тяжело вооруженной дружины? Самоубийцы…

Трофим Онуча выбежал из ворот с жалобным стоном.

– Там… Там… – размахивал он руками.

– Да что там? Говори толком?

– Убиты… Все убиты… И сам Конди-старик, и все… – Трофим покачал головой. – Эвон, идите, смотрите сами.

Очутившись в усадьбе, ярл велел зажечь факелы. В их дрожащем свете осмотрел с бесстрастным лицом валявшиеся на дворе трупы, отрезанные детские головы на шестах, замученных в доме дев.

– Баловались с ними, – осмотрев девок, сглотнул слюну кто-то из дружины. – Видно, колбеги. Говорят, они и раньше такое творили.

Хельги не слушал. Велел только, чтоб зажгли побольше факелов. Все хотелось увидеть, не упустить никакой малости – и сделать выводы. Колбеги – не колбеги – кто-то же сделал это? А за сделанное – должны ответить. Ответить и по закону, и по обычаю.

– Может, мстил кто? – высказал предположение Снорри.

Ярл задумчиво покачал головой. Он и сам так поначалу подумал, но… Что значит месть? Мстят ведь не человеку – роду. Здесь – как раз похоже на то, судя по всему – вырезан весь род Конди. Только зачем было вырезать всех? Ведь достаточно убить самого авторитетного – Конди – и дело с концом. Зачем убивать детей и женщин? Для страха? Или – чтоб не осталось тех, кто смог бы мстить впоследствии? Может быть… Но эти отрезанные головы, истерзанные тела, кровь… целые лужи крови – слишком много для обычной родовой мести. И что тоже интересно, никто не поджег дом! Не полыхала усадьба на весь лес, стояла себе, целехонька, словно ждала кого.

– Вынесите из дому убитых, – наконец распорядился ярл. – И пусть загоняют во двор возы – заночуем здесь.

Никого не удивило это распоряжение – ночевать среди трупов. И дело вовсе не в грубости нравов. В лесу, средь волков, что – лучше, что ли?

Выйдя во двор, Хельги прислушался к волчьему вою. Похоже, стая шла за обозом и раньше, только близко серые бестии не подходили – боялись. А вот теперь осмелели. Справная была усадьба – во всем чувствовалась крепкая рука хозяина. Добротный, срубленный из толстых бревен дом. Не землянка, изба – попробуй-ка в земле проживи зиму, просторный хлев с убитой скотиной – ее прирезали, но взяли не все мясо – тоже еще одна загадка. Овин, амбары. Кое-что из припасов исчезло. Ярл подозвал Трофима Онучу – бывалого мужика – поручил подсчитать тщательно, что именно взяли. Трофим кивнул, побежал к амбару, за ним, не отставая, смешно мерил двор шагами длинный неуклюжий Жердяй. Оглядываясь, Трофим что-то бурчал ему, видимо поучал.

– Зайди-ко в дом, ярл, – тихо попросил появившийся во дворе Снорри.

Хельги последовал за ним – что там такого выискал молодой воин?

– Смотри, – войдя в избу, Снорри кивнул на молодую девушку у самого очага. Оттаскивая, ее перевернули спиной вверх… Белые, разрубленные мечом ребра, вытащенные наружу легкие… Знакомое дело…

– Кровавый орел, – эхом откликнулся Снорри. – Нидинги!

– Откуда здесь люди фьордов? – удивленно обернулся к нему ярл.

Молодой викинг невесело улыбнулся:

– Оттуда же, откуда и мы.

– Но какой смысл? – Хельги все не мог поверить. – Не пойму, кому из конунгов понадобилась вдруг столь нищенская добыча, за которой надобно еще и переться неведомо куда, да не на корабле – пешком, на санях – драккар по здешним рекам не пройдет и в летнее время. Нет, вряд ли это викинги…

– Кюльфинги! – вдруг предположил Снорри. – Недаром и местные про них говорили.

Кюльфинги – «дубинщики» – неведомое, грозное племя одетых в медвежьи шкуры воинов, вооруженных дубинами и топорами. Местные называли их – колбеги. А вот это, пожалуй, больше похоже на правду. Но средь них явно затесался и кто-то из варягов-викингов – об этом красноречиво говорил «кровавый орел». Но почему они не сожгли усадьбу? Непонятно…

Дружинники расстилали на окровавленном полу свеженарублен-ные сосновые ветки. Запахло смолой и дымом от разожженного очага. Хельги уселся на вытертую от крови лавку, с любопытством осматривая помещение. В общем-то ничего необычного – очаг из круглых камней, островерхая крыша с отверстием для выхода дыма, вдоль стен – широкие, накрытые сукном и шкурами лавки. Пара больших сундуков с одеждой и нехитрой утварью – деревянной посудой да плетенными из лыка туесами, под одной из лавок – плотницкий инструмент: долото, лучковая пила, топоры.

– На них напали внезапно, – опускаясь рядом на лавку, высказал предположение Снорри. – Они даже не успели оказать сопротивление!

– Да, – согласно кивнул ярл. – Видно, пришельцев здесь хорошо знали… Или, по крайней мере, хотя бы одного из них. К тому же… – Он наклонился вдруг к самому уху молодого варяга. – Ты заметил, как убили женщин?

Тот удивленно поднял глаза:

– Обыкновенно убили. Перерезали горла…

– Нет, – Хельги усмехнулся. – Горло перерезали уже потом, сначала их поразили в сердце… оставив такие маленькие дырочки, какие вряд ли бывают от копий…

– Тонкий кинжал? Стрела?

– Может быть… Но очень похоже и на другое. – Ярл прищурился от разъедающего глаза дыма. – На то, как убивал свои жертвы друид! Ты помнишь?

– Тонкий железный прут!

– Именно.

– Но откуда…

– Пока не знаю, Снорри. – Ярл тяжело вздохнул. – Это всего лишь предположение. И очень хотелось бы, чтобы оно оказалось ошибочным.

Улеглись спать поздно ночью – ярл и Снорри – на лавках, остальные – вповалку на сосновых ветках. Ярко горело в очаге жаркое пламя, брызжа горячей смолой, потрескивали дрова, и едкий дым стелился по стенам, медленно поднимаясь к потолку. Составлявшие почти половину дружины варяги уснули сразу – были привычны к картинам кровавой бойни. Не было таковое в новинку и славянским дружинникам, а вот что касается простых возчиков… У Жердяя, к примеру, зуб на зуб не попадал от страха, да и Трофим Онуча тоже чувствовал себя не лучшим образом, хотя и не показывал виду. Обсуждали случившееся шепотом, косясь на спящих варягов. Месть, говорят… Да не было таких врагов у старого Конди, чтоб так страшно мстить! Колбеги? Давненько они тут не появлялись, а если б и появились, так и скот бы увели, и в доме подобрали бы все до последней нитки, и в амбарах. Да и девок не стали бы убивать – это ж какой товар! Нет, не колбеги это и не соседи весяне. Тогда – кто же?


Те же вопросы мучили и ополоумевшего от навалившегося горя Дивьяна. Парень почти бежал по заснеженной лесной тропке. Нет, не уйдут враги, кто бы они ни были! Колбеги? Да, скорее всего, это колбеги – так рассуждал отрок, ничегошеньки об этом племени не зная. Но зачем знать? Разве ж не они убили отца и двоюродных братьев? Разве ж не они чуть было не прикончили старого Конди? Вот и теперь явились в здешние леса с кровью! Ничего… Никуда не денутся…

Не чувствуя усталости, шел по следам врагов Дивьян. Поторапливался – с неба уже валил снег крупными белыми хлопьями, еще немного – и заметет следы, ищи тогда недругов – век наищешься! Тяжело дыша, отрок глядел на снег, примечая: вот – копыта коня, вот – чей-то сапог, а вот – лыжи. Это хорошо, что они на лошадях. Оно, конечно, пешему конного не догнать, да зато коней издалека учуять можно. И по навозу свежему, и по волкам, что шли следом, – ишь развылись, твари! Ненависть гнала Дивьяна вперед по заметенному снегом лесу. Волки выли где-то впереди, поспешая за людьми и конями, странно, что они не остались полакомиться человечинкой на усадьбе. Может, спугнул кто? Или это какая-то другая стая? Тут, в лесах, волков было множество. Нет зверя страшнее этого хищника, нет лютее его, хитрей и выносливее. А быстр – иногда и рассмотреть не успеешь, как шмыгнет у самых ворот серая тень, глядь-поглядь – и нет собаки, а то и двух сразу, как уж бывало не раз. Опасен зверь, умен – добычу может преследовать днями, выжидая удобный момент, а как выждет – все! Вцепится острейшими зубами в горло, порвет, тут налетит и вся стая – повалят несчастную жертву на землю и примутся жрать, терзая еще теплое тело, так что к утру останутся лишь рожки да ножки, вернее, копытца. Ничем не брезгуют волки – ни мышью полевой, ни птицей, ни человеком.

От ненависти совсем утратил осторожность Дивьян, одним только и жил – не потерять бы следы, не упустить бы, совсем и не думал про волков, а надо было…

Он заметил их поздно, слишком поздно, чтоб убежать, да и куда здесь бежать-то? Была, правда, когда-то поблизости, около болота под названием Чистый Мох, охотничья заимка – да цела ли? А если и цела – что с того? Все одно на своих двоих не убежишь от стаи.

Вот, кажется, что-то сверкнуло в снегу! Дивьян замедлил шаг, поднял – уточка. Бронзовая подвеска-уточка, из тех, что так любили носить замученные сестрицы. Значит, он на верном пути! А там, за холмом, уж не ржут ли кони?

Дивьян поднял глаза – прямо перед ним вспыхнули в ночи желтые искорки. Звезды? Искорки приближались, вот уже слышно стало дыханье, резко пахнуло зверем… Волки!

Не раздумывая, Дивьян бросил в сторону шапку, сам же отпрыгнул к ближайшей сосне и, в кровь обдирая руки, быстро полез наверх. На сосенке этой и просидел до утра несчастный отрок – не замерз, не особо-то и холодно было, да и употел, бегая. Однако ж хоть и не холодно, да к утру остыл. Подумал было спуститься – попрыгать, согреться – так бы и сделал, коли глуп был, да вот только не был совсем уж глупцом Дивьян и повадки волчьи знал хорошо. Не отпустят они его, пока не найдут новой, более предпочтительной жертвы. Оставят нескольких – сторожить, а вся стая будет ходить неподалеку кругами, охотясь на всякую мелочь, да выжидать – не свалился ли глупец человечек с сосенки? А он ведь обязательно свалится – не от холода, так от голода.

Что-то спорхнуло с соседней елки, шумно трепеща крылами. Тетерев! Упитанный, тяжелый, мясистый. Такого б в котел, да с кореньями разными, да с просяной кашей! Хотя, конечно, и без каши обойтись можно – был бы тетерев. Ощипать да на вертел! Или еще лучше – закатать в глину, да в земельку его, сердечного, а сверху костерок разжечь, любо-дорого мясо выйдет: сочное, мягкое, вкусное… Дивьян вдруг остро почувствовал, что проголодался. Сколько он уже не ел – со вчерашнего дня? Эх, забыл в избе котомку, вот дурень. Зато стрел прихватил с избытком… Оно, конечно, неплохо, да ведь во… Волки… А что, если…

Наладив стрелу, отрок осторожно спустился к нижним веткам… Ага! Вот они, голубчики, в кусточках таятся. Для охотничьей-то, птичьей, стрелы далековато. Можно, конечно, и в глаз засадить… нет, все одно далеко. А в хребет иль в лоб – что толку, шкура там толстая, можно и не пробить. Лучше в брюхо иль в бок хотя бы… Выманить бы как-нибудь тварей. Чего б им бросить-то? Дивьян пошарил за пазухой – ничего подходящего, кроме подобранной шейной подвески – уточки. Ну, на нее вряд ли волки польстятся. Надо что-то другое, чтоб живым человеком пахло. Хоть, право слово, полушубок снимай, шапку-то давно выбросил. Шапку-то выбросил, а рукавицы? Пожалуй, можно одной пожертвовать – чего ж еще придумать-то?

Привлекая внимание сидящих в засаде волков, Дивьян заливисто свистнул и швырнул рядом с сосной рукавицу. Прижав уши, хищники тут же бросились к ней – совсем еще молодые щенки-однолетки… Быстро пропела стрела, и один из волков, заскулив, повалился на бок, окрашивая снег алой дымящейся кровью. Напарник раненого – красивый, поджарый зверь с тонким лапами и черновато-серой холкой – озадаченно потыкал носом умирающего товарища. Дивьян увидел, как раздулись у него ноздри, как блеснули глаза… миг – и обезумевший от вида пищи зверь принялся слизывать со снега кровь… Лежащий на боку, слабо рыча, следил за ним, хорошо представляя, что последует дальше. Силы уже покидали его, быстро бьющееся сердце ритмично выталкивало на снег очередные порции крови. Здоровый волк наконец оторвался от снега, облизнулся, повел в воздухе кровавой мордой и, улучив момент, с рычанием впился в горло своему несчастному сотоварищу. Тот забился, засучил лапами и вдруг затих, напоследок хлестнув хвостом по низким еловым веткам. Спохватившись, Дивьян вогнал стрелу и во второго. Зверь, только что мнивший себя победителем, скуля, покатился по снегу… Тут подоспела вся стая, на радостях потерявшая всякую осторожность. Дивьян, впрочем, не очень интересовался ими – давно уже со всех ног мчался прочь, слыша, как истово бьется сердце. Иногда останавливался, прислушиваясь – не гонится ли стая? Нет, покуда не гнались. Ну, это дело быстрое – следовало как можно скорее отыскать новое убежище – места вокруг тянулись знакомые. Справа – высокий холм с лысой вершиной, слева болото, а за ним… ага – озеро Койвуй, вот он куда забрел-то, оказывается! Если это – озеро Койвуй, то дальше, за ним, еще несколько небольших озерец, имеющих все вместе одно название – Светленькие, за ними еще одно озеро – Глубокое, а там и болото Чистый Мох, ужас до чего там много бывает морошки да клюквы, жаль, зима сейчас. Вот там-то, между озерами и болотом, – заброшенная заимка. Ей мало кто пользуется – Куневичи не так далеко, да и от усадьбы Конди близко. Там и можно переждать, укрыться на время.


Уклоняясь от ветки, Дивьян неожиданно вдруг подумал: а что потом? Ну, укроется он в заимке, ну, пересидит волков, а дальше? Ведь никого у него теперь нет – один из всего рода остался! Один… Отрок смахнул со щек слезы. Не дело мужчины – плакать.

Мстить нужно, мстить! Знать бы только – кому? Да и вообще… Месть – это понятно. А потом как жить? В усадьбе убитого Конди? Этого только не хватало – чтоб призраки являлись по ночам, всякий раз норовя утащить в свое царство? Дивьян передернул плечами. Нет. Лучше уж податься в Куневичи к дальним родичам, примут, чай, не чужие. Рассказать о случившемся – может, и посоветуют что. Отрок улыбнулся – похоже, он наконец-то начал хоть что-то соображать. Да, родичи – это то, что надо. Вряд ли он уже догонит убийц – время-то потеряно, да и снег – ишь как повалил, как бы с пути не сбиться!

Низкие серые тучи плотно накрывали дальние деревья, да и ближние тоже уже было плоховато видать, а позади снова завыли волки. Видно, не очень-то насытились подстреленными собратьями. Дивьян прибавил шагу, стараясь не свернуть в сторону, как и бывает частенько в лесу, когда нет ясно видимого направления. И озера-то уже не видно – один снег, так и сыплет, змей, так и сыплет. Хорошо еще ветра нет – не пурга, хотя, с другой стороны, ветер-то мог бы и тучи развеять, а так… Отрок махнул рукой – вокруг одно серое нудное марево, и снег, белый, тягучий, заволакивающий… Чу! Вроде кричал кто-то?

Дивьян насторожился, прислушался… Нет, крик больше не повторился. Тонкий был крик, детский или девичий. Впрочем, может, и заячий, он похоже кричит. Да, скорее всего, заяц. Ну кто будет тут в этакий снег шастать? Разве что убийцы… Нет, уж те давно отсель ушли, не стоит и ловить. Ловить? Кто бы кого поймал, интересно?

Задумавшись, Дивьян едва не прошел заимку. Маленькая, неприметная, вросшая в землю избенка, скорее даже полуземлянка, только с наложенным полусгнившим полом. И очагом – да, да, был и очаг, вполне сохранился, осыпался только. Дело за малым – натаскать дров да запромыслить какую-нибудь дичь – на то и стрелы. Волкам, главное, в лапы не попасться. Отрок осторожно выглянул наружу – леший их знает, где эти волки? Вроде поблизости не видать, да ведь могут и затаиться, потом набросятся разом – мяу сказать не успеешь. Ну, да делать нечего – с голоду помирать да с холоду – последнее дело. Наломав с ближайшей сушины веток, Дивьян быстро сложил их в очаге, отвязал от пояса мешочек с кресалом и сухим трутом, зимой – первейшая вещь, без которой ни один охотник из дому не выйдет. Миг – и затеплилось в очаге веселое пламя. Отрок улыбнулся, в первый раз за прошедшее время. А сколько его прошло, времени-то? И суток нет с того момента, как… Ну, что делать, слезами горю не поможешь. Надо выжить, надо найти родичей, хотя бы для того, чтоб отомстить неизвестным нелюдям, колбеги они там или кто другой.

Вздохнув, Дивьян бросил взгляд на разгоравшееся пламя и, прихватив лук, вышел, плотно захлопнув за собой поросшую сизым мхом дверь.

На улице чуть развиднелось – и снег уже валил меньше, и небо посветлело, казалось даже, сквозь плотные тучи проглянула вдруг веселая просинь, вот и хорошо, теперь уж волков издалека обнаружить можно. А может, бросить все да идти в Куневичи? К полуночи бы добрался… может быть, если бы не волки. Да и темень… темнеет-то рано, зима все-таки. Нет, не дойти сегодня, да и не нужно – очаг уже разожжен, теперь дело за пищей. А вот как раз и она!

Прямо под ногами юного охотника вспорхнул из сугроба рябчик. Толстый такой, пестренький, красивый. Дивьян, знамо дело, не стал теряться – всадил стрелу влет, любо-дорого посмотреть. Прежде чем поднять добычу, по привычке осмотрелся – ага! Мелькнули за дальними кустами стремительные серые тени. Вот они, голубчики, никуда не делись. Что ж, надобно поспешить… Выпотрошить птицу можно будет и в заимке. Быстро схватив рябчика, отрок со всех ног бросился к хижине, чувствуя, как, завывая, мчатся за ним волки… Ну, мчитесь, мчитесь, серые дурни…

Захлопнув дверь перед оскаленной волчьей пастью, Дивьян обернулся поискать в хворосте толстую, подходящую для засова ветку. Оглянулся и… И вдруг почувствовал у своей шеи острие кинжала.

– Брось лук на пол, – злым свистящим шепотом приказал владелец кинжала. – Брось, говорю. Иначе я перережу тебе горло!

Выполнив требуемое, Дивьян почувствовал вдруг тот же самый запах, что стоял в воздухе обесчещенной кровавым убийством усадьбы. Так пахла недавно свернувшаяся кровь – то был страшный запах смерти.

### Глава 2. Кровавый след

> Раз повстречался я с девицей:
> Зарница на щеках,
> Огонь небесный под ресницей,
> Рубины на устах.

> Дмитрий Давыдов. «Амулет»

Февраль-март 865 г. Восточное Приладожье


Наутро, едва рассвело, Хельги-ярл велел сложить костер. Большой, чтобы поместились все погибшие и их вещи. Младшие дружинники и обозные расчистили от снега место: два круга, один – для костра, другой – для погребения. Согласно обычаям веси, именно так следовало поступать с умершими, а ярл, как и все варяги, не любил нарушать чужие обычаи и дразнить без нужды местных богов. Он специально не погнал дружину дальше, на Куневичские погосты, бросить мертвецов без погребения – поистине, на такое были способны только нидинги! Конечно же, убитых следовало похоронить, чтобы души их не бродили неприкаянно по здешним лесам, не завывали бы, не хватали людей и не мешали живым жить.

Хворост и дрова натаскали быстро – сушин хватало поблизости. В центре будущего костра положили хозяина – старика Конди, рядом с ним малолетних детей – их головы сняли с шестов – и чуть подальше женщин, накрытых грубым, выбеленным на солнце холстом, который нашелся в одном из сундуков усадьбы. У левой руки старика разместили оружие – лук, топоры и широкий охотничий нож – все, что нашлось в доме; по правую руку – соху-двузубку и лошадиную упряжь, украшенную бронзовыми бляшками. Каждой из женщин надели на шею бусы – аккуратно собрали рассыпанные по полу шарики, старались, чтоб хватило на всех. Хоть и не богаты получились бусы – монисто и жемчуг если и были, так их, верно, забрали убийцы – да все ж ладно. Пошарив в сундуках, нашли веретена, пряслица, несколько подвесок-уточек – и это пошло в дело. Не забыли и о животных – собаки-то, чай, пригодятся хозяину в загробном мире – положили в ногах. Ну, вот, кажется, и все…

Хельги внимательно оглядел внутреннее убранство избы. Посуда… Кивнул дружинникам, и те унесли к костру деревянные миски. Прялки – резные, с куделью – положили на хворост и их, пусть добрые девы и на том свете предаются своим занятиям.

– Кто знает их молитвы? – Ярл обернулся к дружине, видя в глазах воинов полное одобрение его действий. Молодец, князь, хоть и варяг! Не бросил мертвецов, торопясь, все сотворил по-людски, как надо.

– Я немножко знаю, – выступил вперед Трофим Онуча, забубнил что-то под нос, что-то про солнце красное, про месяц серебряный, про журавля-птицу… Потом про ветер начал:

Со восточной со сторонушки
Подымалися да ветры буйные.
Со громами да со гремучими,
С моленьями да со палючими,
Пала, пала с небеси звезда!
Пала, пала с небеси звезда!

Закончив со звездами, Трофим снова забубнил что-то непонятное.

Побубнил-побубнил, оглянулся на князя:

– Зажигайте!

Ярл махнул воинам.

Девять факелов разом наклонились к кострищу. Ярко вспыхнули смолистые ветки, и вознеслось к небесам оранжевое жаркое пламя.

– Пала, пала с небеси звезда!

Ярко горел костер, парил вокруг согребенный в кучи снег, и вооруженные воины в кольчугах и шлемах стояли с бесстрастными лицами, лишь кто-то из обозных невзначай всхлипнул, жалко стало. Ладно старики – тем так и так помирать скоро, но вот девки – молодые, красивые, стройные – да детушки малые. За что ж им-то такая участь?

– Пала, пала с небеси звезда.

Трещали в костре дрова, поднимался над усадьбой густой черный дым, налетевший ветер гнал его к югу, к озеру и дальше, к реке…

Когда костер погас, сожженные останки хозяев осторожно перенесли в сторону, на освобожденную от снега поляну. Сложили рядом да насыпали сверху невысокий холм из мерзлой земли – найдутся родичи, так нарастят могилку, а нет, так зарастет курган густой травой-муравою, чертополохом, иван-чаем да папоротником, не видно будет, что и могила… ну, да то не ярла теперь забота и не людей его верных.

– Пала, пала с небеси звезда…

Помянули погребенных житом да квасом, что нашелся в амбаре, помолились богам – каждый своим – да в путь. Вновь съехали на Пашу-реку, снег шел, падал мягко, застилая колею, будто леший ступал лапами. Жердяй все оборачивался – тягостно было на душе, погано… Да и не у него одного.

Хрустел под копытами снег, поскрипывали полозья, едущие впереди воины внимательно осматривали путь – белую ленту реки обступал, словно сдавливал, лес, подходя иногда настолько близко, что казалось: вот-вот и исчезнет река, скроется из виду дорога, поглощенная корявыми тяжелыми ветками.

После полудня заметили прорубь. Две женщины в овчинных полушубках и глухо повязанных платках полоскали белье. Лиц их не было видно, красные от холодной воды руки напоминали гусиные лапы. Услыхав лошадиное ржание, обе тревожно подняли головы – старуха и молодица – заоглядывались на берег – не кликнуть ли мужиков? Молодица прищурила глаза, всмотрелась… Выплеснувшийся из-за облака луч солнца вспыхнул на шлемах воинов, заиграл на наконечниках копий, на круглых умбонах щитов… Женщины облегченно вздохнули. Свои! Кому ж тут еще оружному взяться, как не ладожскому наместнику, князю Хельгу-Олегу?

Бросив белье, обе поклонились:

– Здрав будь, князь-батюшка!

Поклонился и ярл – знал, не рабыни то, свободные жены:

– И вас пусть берегут боги. Келагаст-людин здрав ли?

– Здрав, хвала берегиням. На охоту ушел, вас-то к обеду еще ждали.

– Задержались, – коротко ответил ярл, поворачивая коня к пологому берегу.

Келагастова усадьба была погостом – местом, куда свозилась дань с ближайших хуторов, к моменту появления Хельги с дружиной все было уже приготовлено, ждало в амбарах, только вот ярл решил тогда все на обратном пути забрать, чтоб не тащить лишний груз в пашозер-скую сторону, теперь вот – забирал. Усадьба Келагаста – просторная, в полдесятка изб и амбаров – располагалась на пологом холме средь высоких, рвущихся к небу сосен. За частоколом – частью старым, а частью уже и новым, из смолистых бревен – побрехивали собаки, в распахнутые ворота, навстречу показавшемуся из-за ольховых зарослей обозу, с радостным гомоном бежали дети, смешно переваливаясь в сугробах. Еще бы им не радоваться! Люди, кони, оружие – этакое-то развлечение! Взрослые стояли молча, сурово. Смотрели выжидательно, теребя в руках снятые шапки, – княжий наместник за данью впервые – как-то все будет?

Въехав за частокол, дружина спешилась. Серебром блеснули на солнце кольчуги, загорелись щиты – алым и густо-синим, заиграли золотым шитьем плащи. Кони – ах, какие кони, какие красавцы, вороные, каурые, белые, словно первый выпавший снег, – нетерпеливо перебирали ногами. Позвякивала сбруя, украшенная у кого тщательно начищенной, пылавшей в солнечных лучах медью, а у кого и серебром-златом, разноцветные чепраки соперничали по красоте с плащами всадников. Разглядев дружину, тут уж и не только ребятня удивленно пооткрывала рты. Не показывая вида, Хельги-ярл был очень доволен произведенным впечатлением. Он давно уже – с тех пор как били в голове барабаны и чужая душа сливалась в одно целое с его разумом – научился перенимать многое у других, независимо от звания, и не стеснялся этого делать. Вот и на этот раз, отправляясь в полюдье за данью, приказал дружинникам надеть самое лучшее. И взять лучших коней – двое саней везли для них овес и сено. Хорошо запомнил ярл беседу с киевским отроком Порубором о том, что по одежке встречают, да и не только встречают… Хорошая одежка и вести себя заставляет соответствующим образом, и уважение вызывает. Посмотрев на все это великолепие, на коней, на серебристые кольчуги, на дорогие плащи, любой уважительно кивнет – не шпыни какие-нибудь явились заданью, не голь-шмоль перекатная, кои сегодня есть, а завтра нет, а княжьи солидные люди, которые, по всему видать, не одной этой данью живут-пробавляются – потому и лишнего не возьмут, и зря заедаться не станут. Однако свое заберут, и перечить им не след – вон оружие-то да кольчуги на что?

Спешившись, Хельги-ярл неторопливо подошел к крыльцу самой большой избы и, сняв с головы остроконечный, ярко блестевший шлем, поклонился седобородым дедам, вышедшим ему навстречу. Выказывал уважение хозяевам, а как же иначе? Вежливость только рабы считают признаком слабости, а здесь были свободные люди. Не захотят платить – уйдут в леса, ищи их там потом, выковыривай! И так-то платили время от времени… потому, наверное, хитрый Рюрик так легко и расстался с этой лесной землей, передав право сбора дани молодому ярлу.

Поднимаясь по широким ступенькам крыльца, ярл обернулся к Снорри. Тот кивнул, приложив руку к сердцу, мол, не беспокойся, расхолаживаться особо не будем. Часть воинов зашла вслед за ярлом в избу, а часть осталась у лошадей, пара даже выехала за ворота – на стражу, мало ли что может случиться, места-то глухие. Снорри тоже не уходил со двора, его синий плащ мелькал то у ворот, то за амбарами, то у колодца с высоким шестом-журавлем. Двое дружинников встали у коновязи, уперев в снег острые концы щитов. Собравшиеся вокруг мальчишки смотрели на них круглыми от восторга глазами, и нельзя сказать, чтоб молодым воям не льстило такое внимание.

– Посматривайте, – проходя мимо, шепотом бросил им Снорри. – Скоро вернется их бонд, Келагаст, с охотниками. Встретьте уважительно, чинно, но чтоб видели – ежели что…

Келагаст с охотниками вернулся быстро. Видно, оставшиеся в усадьбе все ж таки послали за ним, а как же? Такое дело. Крепкий широкобородый мужик, не молодой, но и не старый, руки – почти до земли, кулаки – молоты, недобро прищуренные недоверчивые глаза – староста погоста производил впечатление человека, уверенного в своих силах и – что тоже немаловажно – в силах своих людей, коих у него насчитывалось… раза в три-четыре больше, чем в дружине Хельги. И все – охотники, крепкие мужчины, привыкшие управляться рогатиной и меткой стрелою не хуже профессиональных северных воинов-хускарлов. На языке славян Келагаст, хоть и был по роду весянином, говорил неплохо, как и почти все здесь, не то что, скажем, на дальних пашозерских погостах. Нередко заглядывали сюда и купцы, да и по соседству селились славяне, забираясь в глубь весянских лесов все дальше и дальше. Жили большей частью мирно, хотя, конечно, случалось всякое, все ж люди, бывает, и поссорятся, перейдут один другому дорожку… Но такого, чтобы вырезать весь род, причем самым зверским образом…

– Нет, – покачал головой Келагаст, оставшийся по настоянию Хельги, для тайной беседы. – Не будут венеси… – так он называл людей славянского племени, – …в бесчестии кровь проливать. Тут кругом они не одни, а наши стрелы метки. – Старейшина с усмешкой посмотрел на молодого ярла.

– Стрелы моих людей тоже не летят мимо цели, – заметил тот. – Но не в этом дело. Вы согласны с размером дани?

– Нет! – Глаза Келагаста вспыхнули яростью. Хельги положил руку на меч.

– Но вы платили так всегда, издавна, – холодно напомнил он.

– Издавна? – резко встав из-за стола, весянин захрипел, наливаясь кровью. – Издавна? Нет, князь. Были времена, когда не было вашего волчьего племени… Ничего, они еще настанут…

Он неожиданно проворно обхватил мощными руками шею ярла. Старейшина не упускал случая показать свою силу. Впрочем, Хельги был готов ко всему, как и любой викинг. Ладонями он треснул старосту по ушам, хрящеватым, большим, заросшим седым диким волосом. Оглушенный, Келагаст на миг ослабил хватку… Этого ярлу вполне хватило, чтобы приставить острие меча к его сердцу.

– Ну, чего ж ты ждешь? – ненавидяще прохрипел весянин. – Убей.

– Нет, – Хельги вдруг улыбнулся. – Предлагаю продолжить беседу. Согласен?

– Продолжить? – Келагаст задумчиво сдвинул брови. – Ты этого хочешь?

– Конечно, ради того и приехал. – Хельги положил меч на стол перед собою. – Поверь, мне нет никакого проку от мертвеца. Итак, мы говорили о дани, – напомнил он. – Объясни, с чем ты не согласен?

– Проворен ты управляться с мечом… – поглаживая шею, пробурчал староста. – Говоришь про дань? Ну, так слушай. – Келагаст как ни в чем не бывало уселся на лавку, жестом прогнав заглянувшего было в дверь людина. – Прошлое лето дождливое выдалось, плохо уродилось жито, а вынь два десятка мешков да положь! Зверья в лесу тоже мало – неудачна охота, ты сам видел – снег, да и морозно было… Мед? Ну, меду, пожалуй, хватит.

– А рыба? – усмехнулся ярл. – Что, и рыбы в реке да озерах мало?

– Рыбы? – Келагаст задумался. – Хватает рыбы… Так ведь не возьмешь ты рыбу вместо жита…

– Кто знает? – Хельги смотрел прямо в глаза старосте. – Думаешь, мне выгодно разорить тебя, чтобы в следующий раз было не с кого брать? Заменяй жито на рыбу, коль выпал неурожайный год… Только не сам по себе заменяй – а по совету со мной. Мне выгодно, чтоб ты был зажиточен и люди твои ни в чем не нуждались.

– Ну да, – прищурившись, согласился весянин. – Конечно, тебе выгодно. Больше возьмешь! Что ж… Твоя сила… Для меня вот только в этом никакой выгоды нет.

– А вот в этом ты ошибаешься, уважаемый Келагаст! – резко выпалил Хельги. – Скажи мне, помнишь, как объявились в здешних местах кюльфинги… колбеги, как вы их зовете?

Староста кивнул, нахмурился. Еще бы не помнить! Девять охотников тогда полегло, молодых, самых лучших.

– Потом кюльфинги ушли, ушли с богатой добычей… И вы их не достали… А я бы достал! Только б сказали…

– Гладко ты говоришь…

– Так ведь то мне выгодно! И вам – тоже. Или я не прав? И вот еще что… – Ярл раскраснелся, непростая беседа явно доставляла ему удовольствие… хотя, конечно, обычный ярл не вел бы никаких бесед и никого не убеждал бы иначе как лезвием меча. Но Хельги и не был обычным! И он чувствовал, как торжествующе бьют в голове холодные гремящие барабаны…

– Неужели у тебя не было никаких столкновений с соседями? – напористо продолжал Хельги. – Из-за той же земли, озера, охотничьих угодий – ведь население погоста растет, и всего требуется все больше и больше! Неужели не было? Не поверю!

– Ну, были, как не быть, – нехотя признал Келагаст. – Старый Конди все к озерам нашим подбирается, что у болотины Чистый Мох. Своими их считает, леший!

Хельги вздрогнул, услыхав об убитом старике из уст старосты погоста. А может быть… Нет, вряд ли… Не станут они на своей земле воротить такое. Да если что и натворили б – сожгли бы усадьбу, чтобы не оставлять следов, обязательно сожгли бы… Ярл покачал головой, отгоняя непрошеные мысли. Продолжал, покосившись через затянутое бычьим пузырем оконце во двор:

– Ты считаешь те озера своими и можешь представить доказательства, так?

– Так об этом все знают!

– То же самое скажет и старый Конди, нет?

– Да уж, скажет, лешина, как не сказать!

– Так кто же вас рассудит? Соседи? Которые, может, дружбу водят больше с тобой, чем с Конди, или наоборот… Нет, не рассудят.

– Тогда кто же, уж не…

– Именно я, Келагаст! И уж будь уверен, не потерплю несправедливости. Оба вы – и ты, и старик Конди – для меня одинаковы. Судить буду по чести… и по закону, который не только соседи, все люди знают, от Ладоги и аж до самого Киева… – Хельги торжествующе посмотрел на весянина.

Тот задумчиво жевал ус. Ярл знал – вряд ли хитрый староста согласится с ним сейчас, но знал и другое – семена сомнения уже закрались в его заскорузлую душу.

– К тому ж кое-кто из твоих воинов может войти в мою дружину, – как бы между прочим заметил варяг.

Келагаст покачал головой:

– Если захотят. Потом как-нибудь… Так что с данью?

Хельги уступил ему с житом. Не жадился, понимая – не первый раз наезжает он к веси, не нужно перегибать палку… С другой стороны, излишняя мягкость тут тоже не нужна.

Обозные, весело переговариваясь с местными девками, обступившими их любопытной толпою, грузили на сани липовые бочонки с медом и соленой рыбой. Тощий Жердяй, сбросив на снег полушубок, распарился, таская бочонки, еле поспевая за Трофимом Онучей и прочими. Быстро темнело, и погрузку заканчивали уже при свете факелов – Хельги хотел выехать в путь спозаранку – нужно было наверстывать время. Истопили баню – ярлу было предложено первым, он отказался – не до бани было, следовало еще кой о чем переговорить с Келагастом, а тот, похоже, вовсе не собирался сейчас мыться – баню истопили для гостей.

– Пусть моются только обозные, – незаметно шепнул Хельги верному Снорри. Тот усмехнулся – он без того не собирался позволять расслабляться дружине. Еще предстояло пережить ночь…

Для ночлега староста предоставил крайний дом, с круглой, пылающей жарким пламенем печью в углу и стелющимся в узкое волоковое оконце дымом. Хельги кивнул, соглашаясь, и велел располагаться на ночлег. Деловито и спокойно дружинники по жребию выбрали часовых, улеглись на широкие лавки и лапник, не снимая кольчуг, не расставаясь с мечами и копьями.

– Что так? – поднял брови заглянувший в избу Келагаст. – Аль боитесь чего?

– Они воины, – объяснил Снорри. – И в походе привыкли спать только так.

Ничего более не сказав, староста вышел, едва не столкнувшись с ярлом.

– Что ж не в баньке? – приторно – или, может, это только показалось Хельги? – поинтересовался весянин.

– Я воин. Банька будет в Ладоге. Когда придем…

Попрощавшись, он вошел в избу, хотя так и подмывало спросить сейчас Келагаста об усадьбе старика Конди. Знает ли староста, что там произошло? Любопытно было бы услышать ответ… Только не сейчас, позже. Сейчас было еще не время…

– Как там наши? – усевшись на лавку рядом со Снорри, поинтересовался ярл. Потрескивая, горел в железном поставце светец-лучина, шипя, падали в подставленную кадку красные искры, и тусклое желтое пламя отбрасывало на стены черные дрожащие тени. Одна походила на скачущего коня, другая – на меч, третья… третья вообще ни на что не походила… быть может, немного на стрелу… Самолет – возникло вдруг в мозгу непонятное чужое слово, возникло и растаяло, словно дым очага в низком ночном небе.

– Наши скоро должны вернуться, – улыбнувшись, шепотом ответил Снорри. – Трофим Онуча уже беседует с людьми бонда в бане, а Жердяй… Жердяй должен познакомиться с девами.

– Подождем, – Хельги кивнул, прислушиваясь к ровному дыханию спящих воинов, в любой момент готовых к кровавой сече.

Ждать пришлось недолго. Первым явился Трофим Онуча. Тщательно обмел веником снег с постолов, довольно почмокал губами и, стараясь не разбудить спящих, направился к ярлу.

– Не были они у Конди, – покачал головой он. – Мужики говорят, давно уж в те края не захаживали. Совсем в другую сторону на охоту ходили, к Куневичским погостам ближе.

Ничего не ответил ярл, лишь, отпустив Трофима, переглянулся со Снорри. Тот хотел было что-то сказать, да Хельги не дал, перебил:

– Теперь подождем Жердяя.

А Жердяй, оказывается, нашел себе зазнобу! Черноглазую краснощекую деву, чуть полноватую, но вполне приятственную вдовицу.

– Попарься подольше, – заглянув в баню, намекнула она. – Потом жди.

Вот Жердяй и ждал, напарившись да покатавшись в снегу вместе с прочим обозным людом. А в крайней избе его возвращения терпеливо ждали ярл и Снорри.

Вдовица пришла с двумя кадками и метелкой – убраться в баньке. Убралась… Да так, что Жердяй ушел оттуда едва живой… Но в полном – в полнейшем! – восторге. И долго еще вспоминал потом ее жаркие ласки…

Вошел в избу, блаженно улыбаясь.

– Ну? – накинулся на него Снорри.

Парень махнул рукой. В перерывах между ласками вдовица поведала про мужиков то же самое: не ходили они к Конди – далек путь, ходили близехонько, на охоту, затемно вернулись.

– Это хорошо, что затемно, – прошептал ярл, подстилая под себя плащ.


Утро выдалось солнечное, веселое. Солнце еще не взошло, но вершины обступающих усадьбу сосен уже окрасились ярким прозрачно-золотистым светом. Морозило, но было ясно, что день будет теплым.

– Ну, в добрый путь, – провожая, сказал Келагаст. – Ждать через год?

Хельги лишь усмехнулся. А как же?

– У тебя нет больше соперника на озерах, – задержавшись и провожая взглядом спускавшийся под гору обоз, неожиданно произнес он.

– На каких озерах? – озадаченно переспросил весянин.

– Тех, что близ болота Чистый Мох, – пояснил ярл. – Старик Конди и все его люди убиты, убиты страшно.

– Что?! – Келагаст удивленно открыл рот. – Кто?

– Мы застали их уже мертвыми. Погребли, как сумели… Курган надо бы повыше насыпать, иначе доберется зверье.

– Засыплем… – задумчиво пообещал весянин. – Значит, снова объявились колбеги. Если… если… – Он вдруг пристально взглянул на ярла, настолько пристально, что тот, не выдержав, рассмеялся. Покачал головой:

– Нет, это не мы их. Невыгодно. Кстати, я тоже поначалу подумал про тебя.

– Значит, колбеги, – снова протянул Келагаст. – Что ж… Повоюем.

– Если отыщешь их, пришли своего человека, – садясь в седло, попросил Хельги. Легкий ветерок трепал его волосы цвета спелой пшеницы, а в глазах отражались утренняя лазурь неба и сосны. Тянувшиеся ввысь сосны…

– Пришлю, – пообещал весянин. – Отыскались бы только…

Он стоял на холме, у распахнутых настежь ворот, провожая взглядом уносящегося вниз, к реке, ярла, а там, внизу, вслед отъезжавшему обозу весело светило выкатившееся из-за дальнего леса солнце.


Медленно вытянув руки, Дивьян разжал пальцы – с глухим стуком лук упал на обшитый полусгнившими досками пол.

– Теперь – нож! – потребовал тот же голос. Отрок повиновался, чувствуя, как чуть ослабло давившее на шею холодное злое железо.

– Руки за спину.

Что ж, пришлось исполнить и это. Дивьян не очень-то испугался – что с него взять грабителю? Правда, может, это был кто-то из тех, кто…

Он и не заметил, как исчез противный холодок около шеи. Убрав нож, ему проворно стянули за спиной руки.

– Можешь сесть, – разрешили.

Отрок повернулся и медленно опустился на лавку, украдкой рассматривая незнакомца. Тот оказался довольно высок ростом – на полголовы выше Дивьяна – в толстых меховых штанах и овчинном полушубке, подпоясанном наборным поясом из бронзовых бляшек, в надвинутой на самые глаза шапке, обшитой пушистым беличьим мехом. На лавке лежал небрежно брошенный плащ из синей заморской ткани с красным подбоем. А гость-то – не нищий! Так что же ему тогда надо?

Посмотрев на Дивьяна и хмыкнув, незнакомец деловито засунул в ножны длинный узкий кинжал. В прыгающем свете горящих в очаге веток тускло блеснула золотом рукоять с навершьем, украшенным гладким голубым камнем. Отрок усмехнулся, молча ожидая вопросов. Вряд ли его будут сейчас убивать, коли не сделали это сразу. Пытки? А что он такого тайного может знать? Дорогу к разоренной усадьбе? Дивьян вздохнул, вспомнив убитых родичей. Внезапно ему стало страшно – ведь он даже не погреб их, а надо было! Вернуться! Вернуться немедленно, вернее, как только будет возможно, совершить упокойный обряд, а дальше уж видно будет, дальше – как дадут боги. Снаружи завыли волки. Заскреблись лапами в стены – ну, скребите, скребите, уж тут-то вряд ли чего выскребете, чай, не на дереве!

А вот незнакомец вздрогнул от волчьего воя, повел зябко плечами, поежился… Или это только показалось Дивьяну?

Затем он услышал вопрос на незнакомом лающем языке. Отрок отрицательно покачал головой – не понимаю. Незнакомец снова повторил вопрос, с явной угрозой вытащив из ножен кинжал. Тот же результат. Подумал немного, потом спросил по-славянски:

– Далеко ли ваши?

Уж конечно же его не интересовал сам Дивьян, куда больше был интересен род. Ну а род у парня был уже в пределах недосягаемых.

– Далеко, – подобрав нужное слово, ответил наконец отрок. – В той стороне, откуда обычно не возвращаются.

– Загадками говоришь, – поиграв кинжалом, нахмурился незнакомец. Голос у него был какой-то странный, слишком уж тонкий, такой больше подошел бы девке. Он хотел еще что-то спросить, но передумал. Ходил нервно около очага, посматривая на горящее пламя. Видно, прикидывал: хворост уж догорал, у стены осталось охапки две – хватит ли на ночь? Он нагнулся за ветками, так неловко и быстро, что слетела с головы шапка… Длинные золотистые волосы рассыпались по плечам. Незнакомец резко обернулся… Миловидное лицо, чуть припухлые губы, глаза, большие, блестящие, синие, как весеннее небо. Девка!

– Что смотришь? – Подобрав шапку, девица усмехнулась. – Иль не боишься боле?

– Чего мне тебя бояться? – хмуро отозвался Дивьян и не удержался, спросил, кусая губы: – Не твои ли разграбили нашу усадьбу?

– Какую усадьбу? – Девчонка округлила глаза. – Не грабила я никакой усадьбы. Да и не с кем… – Она вдруг тяжко вздохнула и словно пожаловалась: – Одна я.

Отрок недоверчиво шмыгнул носом. Ага, одна… В глухом лесу, где только лешие бродят да такие неприкаянные охотники, как он сам. Рассказывай сказки!

– Не веришь, – грустно кивнула дева. – Ну и не верь, больно надо. Ты ведь не варяг, местный? Не знаешь ли здесь поблизости старика Конди?

– А что тебе до него? – Дивьян зло ощерился. Девчонка словно не замечала его злобного взгляда.

– Старик Конди – дальний родич ладожского Вячки-весянина, – пояснила она. – А он, Вячко, с моим дядькой Онфимом побратимы. Знаешь в Ладоге кузнеца Онфима Лося? Нет? Да ты что? Онфима всякий знает!

Дивьян молчал. Слыхал он от Конди про Вячко, родича дальнего, да так, особо не прислушиваясь. Да не врет ли девка? Вдруг не из Ладоги она, а пришла с колбегами, теперь вот сидит, зубы заговаривает?

Жарко вспыхнул в очаге хворост. Девчонка, расстегнув пояс, сбросила на лавку полушубок, оставшись в заправленной в меховые штаны коричневой рубахе из толстой шерсти. На шее блеснуло ожерелье из бронзовых ромбиков… А ведь, похоже, не врет. Такие ромбики славяне-венеси любят… примерно так же, как весяне – уточек.

– Жара, – снимая меховые штаны, неожиданно улыбнулась девушка. – Вчерась упарилась в них по лесу шастать. С Куневичского погоста иду, тамошние сказали, увидишь за болотом избушку, там и озерца, а за озерцами – недалеко и до Шугозерья. Там ведь усадьба Конди?

Дивьян молчал, уставившись взглядом в огонь. Девчонка оказалась ладная – красивая, проворная, стройная и – видно, что сильная. Отрок невольно залюбовался ею. Под меховыми штанами девицы оказались вторые, из тонкого зеленоватого полотна. Из того же материала была и длинная мужская рубаха, украшенная по подолу и рукавам вышивкой в виде солнца и тех же ромбиков. Тонкие запястья украшали серебряные браслеты. Девчонка осторожно прошлась босыми ногами по полу, уселась на лавку рядом с Дивьяном, взглянула глазищами синими:

– Ну, что? Давай зайца жарить?

– Развяжи сначала, – хмуро буркнул отрок и тут же спросил: – А тебе зачем Конди?

– Да так… – Девушка вдруг вздохнула, да так тяжко, что, казалось, гнетет ее какая-то мука. – В род его попроситься хочу. Вячко-весянин сказал – примет Конди.

– В род? В наш… – Дивьян прикусил от удивления язык. В самом деле? И если б не случившееся несчастье, то появилась бы в его роду этакая краса? Но… зачем ей это?

– Не хочу в Ладоге, – словно услышав его мысли, отозвалась девчонка. – Горько мне там… А ты… ты не спрашивай меня больше про Ладогу, хорошо?

Дивьян кивнул и неожиданно рассмеялся:

– Так развяжешь?

– Развяжу, – кивнула девица. – Только… поклянись начала, что ничего худого супротив меня не замыслишь!

– Клянусь. Клянусь озерными духами, девицами речными, хозяином леса, солнцем и звездами, не замыслю супротив тебя худого, не сделаю.

Дивьян с удовольствием потер затекшие запястья. Поднял глаза:

– Давай зайца свежевать. Умеешь?

– Спрашиваешь. – Девчонка насмешливо фыркнула. – Как тебя кличут-то, чудо?

– Дивьяном.

– А я – Ладислава из Ладоги. А ты зачем шкуру так снимаешь?

– Не учи… – Отрок обиженно засопел, и Ладислава махнула рукой – делай как знаешь.

Освежевав зайца, Дивьян насадил тушку на оструганную девушкой палку, поворошил веткой угли… Задымились валявшиеся на полу толстые рукавицы.

– Дянки-то подбери, дева! Сгорят.

– Дянки? – Ладислава засмеялась. – Не дянки, а рукавицы, чудище ты лесное. А я-то думала, ты по-нашему хорошо умеешь.

– А я что – плохо? – обиделся отрок. – Так ты учи, у старого Конди по-вашему не оченно-то много людей баяло.

– У старого Конди? – Девушка радостно хлопнула в ладоши. – Так ты его знаешь? Я почему-то так и подумала… Меня проведешь? Покажешь дорогу? А ты сам, случайно, не из его рода? А сколько там всего людей? А…

Дивьян зажал уши руками.

– Помолчи, дева, – застонал он. – Да, да, да! Я – из рода Конди. Это ты хотела вызнать? Так знай! Только вот… родичей у меня теперь нет…

По румяным от пламени щекам отрока потекли слезы.

– Почему – нет? – удивленно переспросила Ладислава. – А где же они? И почему ты плачешь?

– Нет – потому что убили их третьего дня, – пряча лицо в ладони, глухо отозвался Дивьян. – Всех. Даже сестер. Даже… даже малых не пожалели, головы им…

Отрок зарыдал.

– Ну… ну… не плачь, что ты… – Ладислава обняла его, утешая, и от этой неожиданной ласки ее Дивьяну стало еще горше.

– А я, волчья сыть… – рыдая, шептал он. – Оставил всех без погребения… Все хотел… Хотел вражин настичь. И настиг бы, кабы не волки…

Ладислава гладила отрока по волосам, утерла подолом рубахи слезы.

– Велико твое горе, – тихо сказала она. – И плохо – что без погребения… А мне, выходит, в обрат, в Куневичи, возвращаться… Хотя спешить не стоит. Нужно парню помочь… Эй, Дивьян-отрок, хватит слезы лить, действовать нужно.

– Действовать? – Дивьян оторвал от ладоней заплаканное лицо. – А как? Ведь убивцев уже не догонишь.

– Убивцев-то не догонишь, – согласно кивнула девушка. – Но твоих родичей похоронить надо!

Дивьян кивнул, глотая слюну. Он и сам знал, что – надо. Ладно – смерть, она так и так придет, не раньше, так позже, но оставить погибших без погребения? Да как он мог так поступить? Видно, слишком уж еще глуп и горяч. Погнался неизвестно за кем, бросив все… Стыдно.

От жарящегося на углях зайца шел такой вкусный запах, что отрок вдруг вспомнил, что не ел уже больше суток. Отломив ветку, он осторожно потыкал мясо:

– Готово уже! Эх, жалко, соли нет.

– Это у тебя нет. – Усмехнувшись, Ладислава развязала заплечный мешок, лежавший под плащом на лавке. В мешке нашлись и соль, и ячменные лепешки, пусть зачерствевшие, твердые, но Дивьяну казалось – в жизни ничего вкусней не едал.

– Далеко до усадьбы? – вытерев губы, поинтересовалась девчонка.

Отрок оторвался от зайца:

– За полдня дойдем до Шугозера. А там – рядом.

– А волки?

Оба прислушались. Выли где-то серые бестии, только вот – уже не рядом. И вроде бы удалялись.

– Лесом кружат, – тихо промолвил Дивьян. – С утра выйдем.

– А уйдут до утра-то? – Ладислава опасливо поежилась.

– Должны. Слышь, бревна трещат? Морозит. Не будут они на одном месте сидеть, поищут легкой добычи.

– Ну, тогда спать давай, – улыбнулась девчонка. – Хватит до утра дров-то?

Дивьян с сомнением посмотрел на хворост. Явно нужно бы еще.

– Вот что, – он решительно накинул на плечи полушубок, – я пойду, а ты будь наготове, как полезут серые, пугнешь их горящей веткой.

– Осторожней будь, – отворяя дверь, с тревогой напутствовала Ладислава.

Никаких волков поблизости не было, видно, и в самом деле, устав морозить хвосты, ушли на поиски более легкой добычи. Дивьян не стал отходить далеко, наломал веток с ближайшей сушины, правда, для этого пришлось забраться на дерево, но ничего, никто не напал, и не заклацали внизу голодные острозубые пасти. Осмелела и Ладислава, прихватив пылающую ветку, выскочила наружу, помогая тащить в хижину сухие, наломанные отроком ветки. С новой силой забилось в очаге пламя, Дивьян с Ладиславой, упарившись, сбросили полушубки. Поглядев друг на друга, засмеялись неизвестно чему, расстелили полушубки на лавке.

– Постой-ка. – Отрок схватил лежавшие в дальнем углу заячьи потроха, завернутые в шкурку. Не одеваясь, выскочил из избенки наружу, засунул потроха на березу, повыше, меж ветками. Наклонился, вытирая снегом окровавленные руки, зашептал истово:

– Вот тебе, лесной человек, вот тебе, медведь-батюшка, вот тебе, волшебная птица журавль. Охраните, сберегите ото всякой напасти, да и сами не вредничайте, вот вам свежее мясо, нежное, заячье, насытитесь, нас не забудьте.

Прошептав все это, постоял немного, прислушиваясь – волки выли уже где-то далеко за Чистым Мхом, ну и пусть их – пожал зябко плечами и юркнул в избушку.

Заснул быстро, едва голова коснулась лавки – умаялся. Хотел было спросить – чего это дева на него поначалу напала? Да не успел – сомкнулись веки.

Ладиславе же не спалось, хоть и хорошо было лежать, покойно, сытой, в тепле, слушая жаркий треск хвороста и сопенье отрока. Девушка скосила глаза – спит, сердечный, – накинула на парня плащ. Потянулась к веткам, подбросила в очаг – горите. Вздохнула – вспомнила родную Ладогу, подружек, родичей, так обрадовавшихся ее счастливому возвращению – не чаяли уж и увидеть. Вспомнился и молодой варяжский князь. Хельги. С какой радостью отдалась ему Ладислава там, в далеком лесу, прямо посреди капища. Или не капище то было? Не важно. Главное, что князь Хельги в тот момент принадлежал ей, только ей, и, казалось, так всегда будет. И было… До возвращения в Ладогу. А затем, получив от Рюрика власть, князь привез семью. Жену Сельму – Ладислава ее видела – красивая – и дочь. Что ж, о семье князя девушка знала и раньше. На что ж надеялась? А ни на что – просто любила, и все! Стать второй женой, наложницей, войти в семью князя? Нет… Почему-то Ладиславе не хотелось этого, – делить любимого человека с кем-то? Знала, князь любит свою супругу… А любит ли ее, Ладиславу? Честнее было уйти. Не лезть в чужой дом, не причинять горе. Уйти далеко, в дремучие весянские леса, уйти, чтобы забыть, забыть навсегда эти губы, эти волосы цвета спелой пшеницы, синь глаз и руки такие сильные и такие нежные, ласковые… Нелегко все это будет забыть. Но… Ладислава сделала выбор. И тем не менее даже здесь, далеко от родного дома, князь не отпускал ее, являясь в видениях, вот как и сейчас.

– Хельги… – шептала девушка. – Любимый… Мой…

По лицу ее текли слезы…

Дров все ж таки не хватило до утра – избушка выстыла, и у проснувшихся зуб на зуб не попадал от холода. Можно, конечно, было разжечь очаг вновь – но к чему терять время?

День наступал солнечный, яркий. Солнце, отражаясь в снегу, сверкало так, что больно было глазам, над заснеженным лесом ярко синело небо, и высокие сосны отбрасывали на лыжню длинные голубоватые тени.

Шли быстро, к полудню уже показалось Шугозеро, а за ним – холм и усадьба.

Дивьян прибавил ходу и уже почти бежал, Ладислава едва за ним поспевала, даже крикнула, чтоб подождал, не гнал так. А он не слышал, наоборот, бежал все быстрее…

Вот и знакомая повертка, ольховые заросли, елки… Усадьба. Ворота закрыты, а ведь, кажется, он их не закрывал… Или захлопнул все-таки? О, боги! Дивьян вдруг застыл словно вкопанный. Слева от усадьбы был насыпан невысокий холм, рядом с которым чернело кострище. Неужели?

Скинув лыжи, отрок влетел в усадьбу… Мертвецов не было! Погребли? Ну конечно, недаром – курган и кострище. Погребли! Но – кто же?

– Надо накидать земли больше, – осмотрев насыпь, тихо произнесла Ладислава. – Иначе зверье разроет, вон уже, смотри…

Она показала рукой на цепочку следов, тянувшихся от разрытого бока кургана к лесу, и Дивьяну на миг показалось, что это не простой след, а кровавый…

– Пойдем в усадьбу, – обернувшись, позвал он. – Теперь мы тут хозяева.


Усыпанная снегом река блестела на солнце, и всадники в разноцветных плащах казались нарисованными. За ними тащились возы, и возницы щурились от ярких лучей, с нетерпением поглядывая на крутой, поросший соснами берег. Там, на холме, виднелся погост. Серый частокол, серебристые, крытые дранкой крыши. Над крышами кружили птицы.

– Красивое место, – улыбнулся ярл, поворачивая коня. От реки к погосту вела широкая, сверкающая в ярком свете дня дорога, наезженная санями и лыжами, по обеим сторонам которой возвышались сугробы.

– А дорожку-то не так давно чистили, – довольно сказал себе в бороду Трофим Онуча. Оглянулся на Жердяя – не отстал ли? Нет, лошаденка парня упрямо тащилась рядом.

– Эй, Жердяй! – замахал шапкой Онуча. – Приехали вроде!

– Да и сам вижу, дядько! – широко улыбаясь, откликнулся тот. – Вот они, Куневичи.

Следом за дружиной обоз повернул направо, и высокий берег на миг закрыл солнце. Длинная тень его голубела на девственно чистом снегу, четко отделяясь от золотистых лучей солнца.

– Хороший день, – улыбался Трофим Онуча. – И не задержались нигде, вовремя прибыли.

Радостно улыбались и обозные мужики, и даже воины. Всем уже порядком поднадоело полюдье, хотелось домой, к родичам, к любимым женам, девушкам, а кому-то – и к любимой корчме, где варят такую забористую бражку, что уже после двух кружек ноги становятся ватными, а голову срывает напрочь. Немного уж и осталось. Сначала – по Паше-реке, потом свернуть к югу – до Кайваксана-погоста – а дальше уж по Сяси – комариной реке – напрямик, до самого Нево – озера-моря. А там уж, считай, и родная Ладога. Недолго осталось, недолго…

Снорри с двумя молодыми воинами, как обычно, выехал вперед, на разведку. Поднявшись на холм, проскакали лесами – нет ли засады? Нет, похоже, не было, была бы – увидали давно бы, опыт в подобных делах был, и немалый. Не было засады… Но и людей вокруг тоже видно не было. Это настораживало, не могло не настораживать – ведь день в разгаре, врагов вокруг нет – почему ж тогда не открыты ворота, почему не видать никого – ни пешего, ни конного – что, дел никаких нет?

Снорри переглянулся с воинами:

– Вот что, скачем вокруг погоста. Да понезаметней, по-волчьи.

Так и сделали. Резко сорвались с места, понеслись, пригнувшись к гривам, таясь за деревьями и обходя частокол слева. С погоста не доносилось ни звука – словно вымерло все, от частокола к лесу тянулась заснеженная тропка, достаточно широкая и свежая – пахло конским навозом, – и, похоже, по ней волокли что-то… Или – кого-то.

– Жихарь – к ярлу, – распорядился Снорри. – Пусть обождет, на погост пока не торопится. Мы же – проверим.

Жихарь – молодой воин с детским простодушным лицом – кивнув, умчался прочь. Проводив его глазами, Снорри и оставшийся дружинник осторожно поскакали по следу. Копыта коней не проваливались – видно, снег запорошил тропу лишь слегка, сверху. Тропинка – наверное, ее можно было бы назвать и дорожкой – исчезала в лесу, в густых ореховых зарослях, лес по краям становился все гуще, царапали по шлемам разлапистые ветви сумрачных елей, где-то рядом каркали вороны. Впереди вдруг посветлело, и воины оказались на просторной поляне с росшей почти точно по центру мощной корявой сосной и вкопанными рядом изображениями идолов.

– Капище, – прошептал дружинник и запнулся: на сучьях вниз головою висели обезглавленные тела.

– Не знал, что весяне так любят человечьи жертвы, – подъехав ближе, покачал головой Снорри. Не слезая с коня, он внимательно осмотрел трупы… и вздрогнул. Спина одного из них – крепкого молодого мужчины – представляла собой сплошное месиво из разрубленных ребер и вытянутых наружу легких.

– Кровавый орел, – Снорри обернулся. – Скачем к ярлу! – Он еще раз обозрел поляну. – Однако где их головы?

– Думаю, их унесли с собой, – услыхав об увиденном, Хельги не взял с собой никого, только Снорри, и теперь внимательно осматривал жертвы. – Но зачем? Умилостивить богов? Так это можно было сделать и здесь, в капище.

– А если головы предназначались чужим богам? – откликнулся Снорри, и глубокая морщина пересекла чистый лоб ярла. Хельги хорошо знал, каких богов имеет в виду его давний друг.

– Пока не стоит об этом думать. – Ярл покачал головой. – Поедем на погост, может быть, все объяснится гораздо проще. Мало ли какие обряды у местных?

Снорри кивнул и поскакал вслед за князем.


Ворота погоста были заперты наглухо. Они не распахнулись, даже когда обоз и всадники подъехали ближе. А ведь их уже давно должны были заметить. Что ж они там, на погосте, вымерли все, что ли?

Снорри с дружинниками подъехал к частоколу, ударил в ворота тупым концом копья. Тяжелая створка медленно распахнулась. Молодой викинг вытащил меч и осторожно заглянул за частокол. Остальные дружинники прикрывали его, в любой момент готовые забросать затаившихся врагов тяжелыми стрелами.

Снорри распахнул вторую створку и призывно махнул рукой. Хлестнув коня, ярл влетел в ворота и резко остановился.

Обширное дворище погоста представляло собой ужасное зрелище! Повсюду – за амбарами, возле изб, у колодца – валялись убитые: мужчины, женщины, старики, дети. Кто был убит стрелой, кто копьем, кто зарублен мечом иль секирой. Похоже, нападавшие не пощадили никого… Но никаких следов обороны погоста видно не было, даже камни, которые можно было бы метнуть в нападавших со специальных площадок, устроенных внутри частокола, лежали нетронутыми. Создавалось впечатление, что врагам просто открыли ворота. Но почему? Почему обычно подозрительные и не любящие чужаков весяне вдруг проявили такую доверчивость, так дорого им обошедшуюся? Ведь вполне выдержали бы осаду, тем более знали, что вскоре явится Хельги-князь с обозом и воинами. Ждали ведь… Вон, валяются на снегу вытащенные из амбаров шкуры, явно приготовленные для дани. Нападавшие, видно, не смогли забрать с собой все.

Хельги тронул коня… И внезапно замер.

– Стойте! – Он обернулся к дружине. Что-то – он пока еще и сам не знал что – насторожило его, что-то такое, бросающееся в глаза и вместе с тем незаметное.

Предостерегающе подняв руку, ярл внимательно осмотрел погост. Избы, амбары – их опять почему-то не подожгли. Почему? Везде валяются трупы… трупы… А прямо на пути – нет ни одного, словно нарочно убрали. Словно нарочно…

Хельги оглянулся, поискал глазами верного Снорри, шепнул что-то. Тот понимающе кивнул – объяснять долго не надо было – послал пару воинов. Спешившись, те осторожно потыкали копьями путь… Одно из копий вдруг полностью провалилось в снег. Ловушка! Ярл усмехнулся – не зря он верил в предчувствия, и, выходит, не зря кое-кто из дружины прозывал его Вещим. Накрытая звериной сетью, прямо перед воротами зияла утыканная острыми кольями яма, слегка припорошенная снегом. Да… Неплохо задумано. Для тех, кто не знает весь. Это племя частенько устраивало подобное, и яму здесь нападавшие не копали – она уже была, только накрытая толстыми досками. Осталось только их выбросить. Кстати, куда? Доски вскоре отыскались за одним из амбаров.

На погосте и в самом деле в живых не осталось никого. В разграбленных избах и даже в амбарах повсюду валялись трупы. И у многих на спине – кровавый орел! След от волокуши тянулся от ворот к капищу, и теперь уже видно было, что не простой это след, а окрашенный свернувшейся кровью. Кровавый. Кровавый след… Но чей?

### Глава 3. Огнищанин

> Еще же паки похотеваем и на блудное смешение,

> И на конечное душевное и телесное погубление.

> Како убо не убоимся лютаго онаго гееннскаго пламени?

> Антоний Подольский. Послание к некоему

Март-апрель 865 г. Ладога


Мрачный сидел в корчме Конхобар Ирландец. Да с чего веселиться-то? Правда, и грустить пока не с чего. Пахло весной – талой водой, тяжелым снегом, навозом – свисали уже с крыш сосульки, длинные, почти до самых сугробов, съежившихся от страха перед ярким весенним солнышком, ноздреватых, угрюмых, почерневших. Все чаще приносил ветер сырую хмарь, все реже становились ночные заморозки, и скоро – да, вот уже и скоро – должен был возвратиться с полюдья Хельги с дружиной. Скучно было Ирландцу, живой язвительный ум его, словно заржавевший механизм, стоял без дела, да и какие тут были зимой дела? Жизнь катила себе неспешно, без особых волнений, утро – день – вечер, утро – день – вечер – короткими были дни, солнце всходило поздно, опять же, темнело рано, так что казалось, не успеешь проснуться – а уже и опять пора почивать. Скучно. Никаких происшествий в городе не случалось, так, мелочь всякая – кто-то кого-то обозвал, кто-то с кем-то подрался, чаще всего именно в этой корчме… Обрыдло! Ни купцов, ни кого захожего – зима, не сезон – скорей бы уж возвратился ярл. Весна придет, понаедут купцы, смерды-людишки выберутся из своих лесов на торжище – дрязги пойдут всякие, непонятки-разборки: этому не доплатили, тому худой товар продали, третьего вообще, в зернь обыграв, раздели донага. И все за правдой – к Хельги. А тот на кого все спихнет, кроме особых случаев? Уж ясно, что не на Снорри или Никифора. Никифор за эту зиму словно бы совсем чужим стал, в гости заходил редко, все молился своему распятому богу, интересно, о чем только? Поклонники распятого называли себя христианами, полно их было в Ирландии, были и тут; правда, здешние почему-то больше почитали патриарха из Миклагарда-Константинополя, нежели римского папу, как Никифор и все ирландские монахи.

– Эй, хозяин! – заглянув в опустевшую кружку, крикнул Ирландец. – Что, ромейское вино уже кончилось? Кончилось? Не может быть! А что есть? Брага? Дюже хмельная? Ладно, давай тащи свою брагу, попробую.

Корчмарь Ермил Кобыла – мосластый, с вытянутым унылым лицом, и в самом деле чем-то напоминавшим кобылью морду, – самолично принес важному гостю изрядный кувшинец браги. Поставил на стол с поклоном:

– Пей на здоровьице, господине!

– Постой, – Конхобар придержал его за локоть, – сядь. Выпей со мной.

Ермил послушно присел рядом на лавку, выпил, почмокал губами, окидывая темное помещение внимательным, все примечающим взглядом. Корчма была пуста, как и всегда в это время, в марте-протальнике, и зимой-то редкий гость заглядывал сюда по пути санному, а уж раннею-то весною – и вовсе никого, оно и понятно: зимники таяли, а лед на Волхове-реке еще стоял, да был уж тонок, ни на ладье проплыть, ни по льду. Не было пришлого народу, не лето. Только в дальнем углу, у слюдяного оконца, сидели трое парней в грязных онучах. Парни пили бражку да жарко о чем-то спорили. Ирландец по привычке прислушался…

– А третьего дня Ноздрю убитым нашли. Без калиты, без пояса, в груди – нож агроменный!

– Шалят робяты…

– Да уж, пошаливают. Ране-то был у них за главного Ильман Карась, да сгинул, говорят, где-тось.

– Некому теперь и пожалиться, не варягу ж?

– Да уж… Был бы кто свой, а варягу все одно, как тут у нас… Бона как уехавши за данью, так и носа не кажеть.

Ишь как заговорили. Недобрая усмешка искривила тонкие губы Конхобара Ирландца. Стоило только Хельги уехать, как Ильмана Карася вспомнили, кровавого душегуба, на совести которого немало людских жизней. Года три уж, как лежит Ильман в лесах у далекой Десны-реки, пронзенный стрелою. Сгнили уж, поди, его косточки или растаскало зверье. Такого и не погребли – не заслужил лиходейством своим погребения, а эти ишь вспомнили Карася добрым словом. Нашли заступничка. А может… может, кто из них из его старой шайки?

Ирландец покосился на парней. Сидевший рядом корчмарь проворно наполнил брагой кружки.

– Молодец! – одобрительно хлопнул его по плечу Конхобар и, крякнув, выпил до дна.

Ермил же лишь притворился, что пьет. Чуть пригубив, встал:

– Сейчас, господине, еще принесу, с блинами.

– Давай неси, – согласно кивнул Ирландец. Не очень-то он, правда, и хотел пить, тошно уже было от выпитого… А без браги – еще тошнее.

Корчмарь объявился быстро – в одной руке глиняная корчага, в другой – деревянная плошка с блинами. Сделав крюк, заглянул к парням, в дальний угол, хрястнул плошку на стол. Те удивились – не просили блинов-то.

– Тише языками трепите, – злобно зашипел корчмарь. – Иначе вырвут языки-то.

Ожег злобным взглядом притихших парней и, подхватив плошку, повернулся Ирландцу. Сел рядом – само радушие, аж лучился весь.

– Вот и блинцы, господине! Испробуй…

Один из парней пьяно погрозил ему кулаком:

– Ишь расшипелся тут. Набить, что ли, морду?

Он и набил бы, да удержали друзья:

– Что ты, что ты, Овчаре, то ж сам Кобыла!

– А по мне, хоть свинья.

– Сиди, дурень, не ровен час, услышит. То самого Карася дружка!

Парни притихли и, допив брагу, ушли. Ермил Кобыла посмотрел им вслед, пошептал губами:

– Овчаре, говоришь? Овчар… Ин ладно, запомню. – Повернулся к столу ясным солнышком: – А за весну-красну выпьем?

– За весну-красну? – пьяно улыбнулся Ирландец. – А запросто! Наливай…

Корчемные служки проводили его до дому под руки, дорогу знали – не в первый раз уж вели. У ворот поскользнулись неловко, едва в сугроб не уронили важного господина, а уж в доме и свои встретили слуги, поволокли к крыльцу за руки, за ноги, заблажили радостно:

– А вот и господин наш вернулся!

Пропустив их, спустился во двор молодой светло-русый парень в синем плаще и варяжском безрукавном кафтанце – тиун-управитель. Корчемная теребень поклонилась ему в пояс искательно:

– Здрав будь, Найден-господине!

– Исчезните!

Найден бросил корчемным резану – на полпирога с мясом хватит. Выпроводив со двора, самолично запер ворота – вороватого народца хватало в Ладоге, глаз да глаз нужен. Полюбовался еще раз на мощеный двор – пусть и не самый большой в городе, да ухоженный его, Найдена, стараниями, да и хозяин неплох и не жаден – только вот в пьянство гнусное впал в последнее время. Уедет поутру на коне – в обрат принесут, грязного, еле дышащего. Вон и посейчас – орет в избе песни. Однако ж управителем на усадьбе куда как лучше, чем в артели у Бутурли Окуня. Тем более артельным сейчас и заняться-то нечем – кораблей нет.

Вздохнув, Найден поднялся по крыльцу и, прогнав челядь, вошел в жарко натопленную – хозяин не любил холода – горницу. Ирландец уже лежал на широком ложе, накрытый медвежьей шкурой. Увидев тиуна, осклабился:

– А, Найден… Что стоишь смотришь? Ты на меня так не смотри. – Конхобар погрозил пальцем. – Я вот… если захочу… возьму да спою тебе песнь поношения – глам дицин – от той песни покроется у тебя струпьями все тело, это я тебе говорю, Конхобар из Коннахта, бард и филид-песнопевец! Вот, к примеру, есть еще такая страшная песнь, песнь о разрушении дома Да Дерга. А еще знаю про древнюю колдунью Мее… Мее Да Эрге… И про Магн… Магн… Магн дуль Бресал… Нет, про нее не знаю…

Конхобар захрапел, уткнувшись лицом в шкуру. Осуждающе покачав головой, Найден вышел, плотно притворив дверь. Скорей бы уж вернулся князь – тогда хозяин быстро пьянствовать перестанет. И кто бы мог подумать, что такой умный человек, как Конхобар Ирландец, вдруг да возьмет и впадет в пьянство? Со скуки, видно. А может, и от тоски. Как бы сам-то Найден повел себя на чужой-то сторонушке? Никого у него тут нет, у Ирландца, а друзья – князь Хельги и Снорри – уж третий месяц в полюдье. Скорей, скорей бы вернулись на радость хозяину, а то он все один да один… Женить его, что ли? Впрочем, ему, кажется, хватает и гулящих девок. И даже не девок – вина да браги! Еще один хозяйский приятель заглянул намедни – христианин Никифор-монах. Взглянул на спящего, плюнул да и повернул обратно. Жаловался, спускаясь с крыльца, на других христиан – немного-то их в Ладоге и было – дескать, ренегатом его зовут, отступником за то, что в ирландском монастыре был, и дух святой с тех пор и от Бога-Сына происходящим считает, не только от Бога-Отца, но и от Сына. Великое дело! Ничего не понял Найден из этих рассуждений, да и вникать особо не собирался – уж слишком таинствен и всеобъемлющ был далекий христианский Бог, не то что свои, местные, – Велес, да Перун, да Ярило. Больше, конечно, Велеса почитали, многие – как бога-ящера. Вот и у Найдена на шее такой амулет висел – Ящер.

Сиди, сиди, ящер,
Под ореховым кустом.
Грызи, грызи, ящер, орешки каленые, —

направляясь в свою избу, напевал молодой тиун. Не услышал, как кто-то тихонько долбился в ворота.

Хорошо, Прокса-челядин позвал:

– Стучат, господине!

Стучат так стучат.

– Отворяй малую дверцу.

Неглуп был Найден, совсем неглуп, с новым местом быстро освоился. Знал – каждого встречать надобно по чину. А чин распознать просто: ежели боярин какой, аль из нарочитой чади кто, аль прочая знать – слуги впереди бежали, так в ворота барабанили, мертвого подымут. Тут-то уж поспешать надо было, отворять ворота во всю ширь, кланяться. А вот ежели так, как сейчас стучат, тихохонько, еле слышно, значит, не богат человечишко и не знатен, такой и подождать может, и ворота для него открывать не стоит, и малой калиточкой обойдется. Ее-то и отворил Прокса-челядин, впустив на двор неприметного мужичка – невысокого роста, но и не низок, скорее худой, нежели толстый, лицо узкое, как у хозяина Конхобара, морщинистое, смугловатое, похожее на отжатую тряпку, нос крючком, глаза под бровями кустистыми – темные. Одет тоже не пойми как, вроде б и не плохо, но и не хорошо. Постолы кожаные, полушубочек овчинный, узорчатый пояс, плащик тонкий, грязно-синий, черникой-ягодой крашенный. Бедноватый, прямо скажем, плащик, зато пояс дорогой, не у всякого людина такой сыщется.

Войдя на двор, незнакомец, сняв шапку, поклонился Найдену, спросил сладенько:

– Дома ли боярин-батюшка?

– Почивать изволит боярин, – в тон ему ответил Найден. – Почто пришел-то?

– Говорят, князю нашему грамотные люди нужны: дань записывать да землицы обмерять.

– Нужны, – вспомнил тиун. – Так ты грамотен?

– А как же! Еще и по-варяжски могу.

– И по-варяжски… Это хорошо. – Найден потер руки. Нужны были Хельги-князю грамотеи-ярыжки, ох как нужны. Этакой стороной управлять, от Нево-озера до дальних весянских лесов – в голове все ли удержишь?

– Вот что, человече, – Найден задумчиво поскреб затылок, – боярин посейчас почивает, так что приходи-ка ты завтра.

– Завтра так завтра, – покладисто согласился старик. Впрочем, нет, никакой не старик, это он просто таким казался, сутулился.

– Звать-то тебя как? – спохватившись, крикнул ему вослед Найден.

– Борич. Огнищанином был у боярина одного.

– Чего ж ушел?

– Помер боярин. А наследникам его не нужон оказался.

– Бывает… Ну, так ты не забудь, заходи завтра.

– Зайду. Не забуду.

Борич улыбнулся, потерев рукою хищный горбатый нос.


Проверив, накрепко ли заперты ворота, Найден потянулся и повернул к своей избенке, прилепившейся почти к самой ограде. Небольшая была изба – да своя, к тому же – новая. Недавно выстроенная. Впрочем, здесь, в Ладоге, почти все было новым, отстроенным после страшного пожара, случившегося три года назад. От старого города сохранился лишь кремль-детинец да несколько зданий, в их числе хоромы Торольва Ногаты и постоялый двор Ермила Кобылы. Туда-то и направился сейчас бывший огнищанин, надеясь обрести стол и ночлег. Себе на уме был Борич, жесток и алчен. Служба у князя – доходное место, его и нужно добиваться, пока не кончились кое-какие сбережения. Пустить их в оборот? Ну его к ляду – купеческое счастье изменчиво, да и риск изрядный, то ли дело – ярыжкой при сильном князе. От дани, от мзды мытной, неужто да к рукам ничего не пристанет? На то и рассчитывал Борич, бывший огнищанин, неглуп был и грамоте разумел. Корчмаря Ермила Кобылу сразу просек – хитер зело. Потому и платить за ночлег загодя не стал, отговорился, что получит вскоре серебришко от князя, сам же все богатство свое – золотые браслеты да мониста серебряные – на дворе дальнего родича, купца Изяслава, спрятал. Схоронил в овине – чай, не понадобится до лета овин-то.

Ермил новому постояльцу не перечил – углядел сразу, что непростой человек. Хочет потом заплатить? Милости просим, все одно никуда не денется. В цене сойдемся. Две резаны в день. Много? Да как много, мил человек, это ж и полбарана не будет? Яростно торговался постоялец – Борич-огнищанин его звали – скуп оказался, алчен. Ермил цену и скинул, от себя бражки поднес бесплатно. Одну кружку Борич с удовольствием выпил, от второй отказался – не дело это – с пьянством дружить, отправился почивать в гостевую. Ермил проводил его взглядом, прикинул – нужный человек, коли и в самом деле войдет в милость к князю.

Огнищанин Борич поворочался на лавке, что-то не спалось. Может, потому что браги напился на ночь, может, и от лепешек несвежих, а только пучило живот, спасу нет! Где тут у хозяина отхожее место? На дворе аль к дому пристроено?

– Во дворе, батюшка, – показал разбуженный служка. – Во-он, за амбаром. Осторожней только ступай – скользко.

– Сам знаю…

Ворча, огнищанин вышел на двор. Серебристый месяц светился в небе, блеяли в хлеву овцы, за амбаром забрехал пес. Засмотревшись на месяц, Борич едва не завалился в снег – тропинка действительно оказалась скользкой. Выругавшись, он свернул за амбар. Сидевший на толстой цепи кобель – огромный, щетинистый, злой – встав на дыбы, зашелся лаем.

– Цыть! – убедившись, что пес до него не достанет, рявкнул Борич. Углядел в углу двора небольшое, прилепившееся к амбару строение, ринулся туда, приложив к животу руки. Уж так накатило! Еле успел спустить порты, присел блаженно… А когда собрался выйти, услыхал вдруг приглушенные голоса. Один – хозяйский. Вышел-таки Ермил Кобыла на улицу – интересно, зачем? Может, тоже по тем же делам? Наверное, спрашивает, чего кобель лает? Служка оправдывается… ага, заработал затрещину… Побежал куда-то… Скрипнули воротца… Снова послышались голоса. Вроде как торговались.

– Да что ты, батюшка Ермил, нешто за такую красу да всего одну ногату? Хоть бы две.

– Две родичи тебе подадут. Той девки, с которой ты эти подвески снял.

– Тьфу-ты, типун тебе на язык. Добавь хоть пару резан.

– Леший тебе добавит. Еще что-нибудь есть?

– Вот, пряслице…

– На шею себе надень вместо ярма! Мне-то оно на что сдалось? Кому я его продам-то? Ладно, подвески, но прясло? Что, больше совсем схитить нечего?

– Так весна ж, батько. Народу мало, а тот, что есть, пасется, ставни да воротца накрепко запирает.

– А ты б хотел, чтоб незапертыми оставляли? – Корчемщик засмеялся. Потом резко оборвал смех: – Знаешь такого парня – Овчара? Подумай… Две ногаты за все: за подвески, кольцо и пряслице.

– Да побойся… ладно, давай…

Послышался звон.

– А Овчара сыщу, ежели надоть. Чего с ним сделать-то?

– После скажу, как сыщешь.

Смолкло все. Торопливые шаги заскрипели по снегу к воротам. Хлопнула дверь.

– Ага, Ермил Кобыла, – выходя из уборной, тихо прошептал Борич. – Значит, не брезгуешь краденым? Хорошо. – Он тихонько засмеялся и, осторожно пройдя по скользкой дорожке, заскрипел широкими ступеньками крыльца.

Полускрытый тучами месяц все так же висел в темном ночном небе и, казалось, насмешливо щурился.

Утром Конхобар Ирландец встал рано, еще до восхода. Покричал слугу, потребовал бражки. Тот ломанулся в погреб, да перепутал спросонья, притащил вместо бражки квас. Тоже, конечно, хмельной, но не такой, как бражка. Жаль, вина не было – вино-то Конхобар еще в прошлый месяц все выпил, теперь уж до самого лета без вина, до появления первых гостей заморских. Ну и ладно. Бражка-то ягодная ничуть ведь вина не хуже! Лучше даже – забористей. Совсем одичал с тоски Конхобар Ирландец, скучно ему было… впрочем, не так скучно, как одиноко, вот и гнал от себя нехорошие мысли, топил тоску в вине да браге. Вроде ведь всего в жизни добился, раньше и не мечтал о таком. И все же – одиноко. Скучно. Так ведь и не заснул больше, промаялся до утра – на пару с хмельным квасом. Едва забрезжило, накинув на плечи плащ, вышел на крыльцо, оперся, пошатываясь, на резные перильца. Теплый ветер швырнул в лицо мелкую дождевую пыль, Ирландец с наслаждением вдохнул пропитанный влагой воздух.

– По здорову ли спалось, господине? – поднялся по ступенькам Найден. В чистом кафтанце, весь такой опрятный, причесанный. Конхобару даже стыдно стало своего внешнего вида – туника грязная, борода топорщится дыбом, волосы – патлы.

– Не велеть ли баньку истопить? – улыбнулся, глядя на него, парень. Словно ведь мысли читал, стервец!

Хотел было Ирландец послать его вместе с банькой куда подальше, а потом вдруг посмотрел вдаль, на синий лес, на затянутое разноцветными – бурыми, розовато-желтыми и даже синими – облаками небо, усмехнулся, закашлялся.

– Скажи, – кивнул. – Пускай топят.

Забегали, засуетились по двору слуги. Натаскали в баньку дровишек, затопили – черный духовитый дым повалил через щели.

Найден одобрительно смотрел на все это с крыльца: вот, ладно-то! И самому бы помыться неплохо, чай, после хозяина жар останется.

После бани, распаренный и красный, Ирландец уселся за стол. Рука его, уже более не дрожащая, сама собой потянулась к кувшину… Так ведь и не успел дотянуться! Вошел управитель Найден с докладом:

– Человек к тебе, господине.

– Что за человек?

– Грамоту, говорит, знает гораздо!

– Грамотей? – Конхобар оживился. – Зови.

Низко кланяясь от самой двери, в горницу бочком вошел мужичонка в крашенном черникой плаще, но с цветным поясом. Узкое морщинистое лицо его прямо-таки источало доброжелательность, темные глаза из-под кустистых бровей внимательно разглядывали хозяина. Слишком внимательно, так, что Ирландец чуть не поперхнулся квасом. Совладав с собой, взглянул строго:

– Грамотей?

– Буквицы ведаю, – с неожиданным достоинством ответил вошедший.

– Звать как?

– Борич. Огнищанин бывший.

– Ведом ли тебе язык людей фьордов?

– О, да, господин, – на том же языке отвечал Борич.

– А земляная наука? – Взяв с очага уголек, Ирландец нарисовал прямо на лавке треугольник. – Чему равны квадраты малых сторон?

Огнищанин усмехнулся:

– Квадрату большей. То доказал еще еллинский ученейший муж Пифагор.

– Верно. – Ирландец довольно похлопал Борича по плечу. – Откуда сие ведаешь?

– Жил когда-то в Царьграде, в рабстве.

– Вот как? И бежал?

– С русью… Те набегом пришли, грех было не воспользоваться.

– Что ж… – Конхобар вновь уселся за стол и громко позвал управителя: – Неси грамоту, Найден, ряд составлять будем.


Ученейший муж Борич, или, как его прозвали на дворе Ирландца, Огнищанин, оказался человеком нелюдимым, замкнутым, однако дело свое знал и вместе с Конхобаром быстро разобрал все долговые и рядные грамоты, написанные на пергаменте, березовой коре и даже на специально выделанных деревянных дощечках. Дощечки те хранились в амбаре на усадьбе Хельги-ярла, что располагалась не так уж и близко от Ирландца, почти в центре Ладоги-Альдегьюборга. Конхобар не очень-то любил заходить туда в отсутствие ярла – не сложились у него отношения с Сельмой, ну никак не хотели складываться – супруга ярла терпела его только в силу необходимости, разговаривая, презрительно кривила губы. Помнила прошлое, как едва не принес ее Ирландец в жертву кровавым кельтским богам, когда был еще верным адептом Черного друида Форгайла. Много воды утекло с тех пор, другим уже был Ирландец, превратился из помощника друида в одного из самых главных его врагов, но вот как-то не очень доверяла ему Сельма. Ну и пес с ней!

Нарядился к поездке Ирландец. Надел чистую щегольскую тунику, желто-коричневый кафтан без рукавов, с опушкой из бобрового меха и пуговицами из оправленного в серебро сердолика. Накинул на плечи длинный плащ, изумрудно-зеленый, как далекие луга Ирландии, заколол его золотой фибулой в виде неведомого трехкрылого зверя, стянул черные волосы золоченым обручем – так и поехал без шапки, и волосы разметались на ветру, словно крылья ворона. Нарочно не подстригал их Конхобар, следуя здешнему обычаю, в Ирландии короткие волосы издавна носили друиды, а с ними он не хотел иметь ничего общего. Так и явился в усадьбу ярла, холодно кивнул Сельме – та еле ответила на приветствие – и пошел к амбару, прихватив с собой оказавшегося дельным помощником Огнищанина. К полудню разобрались в грамотах… А уж ближе к вечеру засобирался Ирландец в корчму. Как обычно…

Вот и последние холмы перед градом. Заснеженные хмурые ели, устремленные к облакам сосны, ольха – зарослями по всему побережью, с холма вниз – и вот она, Ладога! Мощные деревянные стены, крыши изб на холмах, детинец. И перевоз – вмерзшие в снег лодки. Застучали копыта коней по истончившемуся льду, с шутками да веселым смехом возвращался в город князь-наместник с верной дружиной. Алели щиты, серебром блестели кольчуги, желтое солнце отражалась сияющими искрами в сбруе.

Узнав своих, зашевелились на стенах вой, закричали радостно, приветствуя князя. Открылись широко врата из крепкого, обитого серым железом дуба. Крича, побежали вслед за всадниками ребятишки. Воины ехали не спеша, давая возможность жителям полюбоваться снаряжением и богатой добычей. Первым – на белом коне – Хельги-ярл, молодой, но уже опытный и – как поговаривали все чаще – Вещий. В кольчуге пылало солнце, блестел надвинутый на глаза шлем с позолоченной полумаской, темно-голубой, заколотый изящной золотой фибулой плащ ниспадал на круп коня небрежными складками. Желтовато-белые облака медленно плыли по синему небу, на деревьях весело чирикали воробьи, синицы возились в почерневшем снегу, деля рассыпанное кем-то жито. Сбежавшийся народ подбрасывал в воздух шапки.

Вот и знакомый холм, верба – детинец. Там уже ждали, распахнули ворота. Князь въехал первым, спешился у крыльца, передавая поводья коня подбежавшим слугам, улыбнулся радостно – на ступеньках стояла Сельма. В красном плаще, в длинных, до пят, одеждах; светлые волосы стягивал золотой обруч, в глазах сияла тщательно сдерживаемая радость. Не дело это – кидаться возвратившемуся из похода мужу на шею, чай, не простолюдинка какая… А ведь так хотелось обнять, прижаться всем телом, почувствовать тепло щек… Ничего… будет еще время, сейчас нельзя так, нельзя – люди смотрят.

Сельма низко поклонилась ярлу, и Хельги поклонился в ответ. Поцеловал жену троекратно – как и положено – и, незаметно подмигнув, важно вошел в дом, высокий, в два этажа, с высоким резным крыльцом и просторной клетью. Он сразу же заприметил среди встречающих Никифора с Найденом, кивнул – мол, зайдите – еще раз окинул взглядом двор – а где Ирландец?

Выждав для вежливости некоторое время, оба – монах и тиун – поднялись на крыльцо и вошли в людскую.

К чести ярла, он недолго испытывал их терпение – явился из покоев уже в другой, домашней одежде – длинной, до самого полу, узорчатой тунике, подпоясанной наборным поясом из золотых бляшек. На поясе висел узорчатый кошель-калита, ключи и узкий кинжал в зеленых сафьянных ножнах. Усевшись в резное кресло перед длинным столом, уставленным легкой закуской – копченой стерлядью, телятиной, холодной жареной птицей и прочим, – Хельги выпроводил слуг и указал рукой на скамью:

– Садитесь, в ногах правды нет.

– Рад тебя видеть, ярл! – улыбнулся Никифор. Смуглый, черноволосый, он, как и подобает монаху, был одет подчеркнуто скромно – в коричневую рясу с накинутым поверх нее полушубком. На груди серебряный крест – знак распятого бога.

– И я рад! – Встав, ярл порывисто обнял монаха, доброжелательно хлопнул по плечу Найдена, тут же и осведомился насчет Ирландца.

– В делах все, – уклончиво ответил тиун, а Никифор осуждающе покачал головою.

– Опять пьет? – догадался Хельги, не впервой уж было Ирландцу срываться в последнее время. – А дела хоть делает? – Ярл покусал губу. – Чай, не для пьянства оставлен!

– Дела делает, – закивал Найден. – Да, правда, какие тут дела? Сам знаешь, княже, зима. – Он помолчал немного и улыбнулся: – А грамотеев тебе подбираем, как велено. Одного сыскали уже – грамотен, по-варяжски говорить может, и цыфирник изрядный.

– Молодцы… Ладно, с Ирландцем я разберусь… Вы что же не едите, брезгуете?

– У меня – пост. – Никифор поджал губы. – Хотя скоромную лепешку, пожалуй, съем… да рыбешку нежирную… Подай-ко, Найден!

Они пробыли у ярла недолго. Немного перекусили, потолковали о делах, поведали последние ладожские новости – таковых оказалось немного, потом Никифор, в который раз уже, высказал идею насчет монастырской обители.

– Шумно тут больно, – посетовал он. – Многолюдство изрядное, а Божье слово тишины требует. Вот бы скит устроить в стороне дальней, в молениях и философских беседах проводить время с иноками, оказывая помощь всякому страждущему. Школу бы завести при обители, скрипторий, книги нужные купцам константинопольским заказать… Святое дело… – Молодой монах мечтательно опустил веки.

Ярл усмехнулся:

– Опасное это дело, брат! Народца хищного и в тех далеких краях хватает, разграбят твою обитель!

– На все Божья воля. – Никифор принялся перебирать висевшие на поясе массивные бронзовые четки. Такими четками, при известной ловкости, можно было легко справиться как минимум с двумя вооруженными воинами. А Никифор был парнем ловким…

Хельги посмотрел на него и вздохнул. Хорошо бы, конечно, иметь в дальних лесах верного человека. Никифор – как раз таков, лучше не надо… Да только отправить его – тревожно как-то. Сгинет ведь!

– Вижу, сомнения тревожат тебя, ярл? – Монах улыбнулся, проницателен был изрядно. – Так ты не сомневайся… А не разрешишь, так я сам пойду, как снега стают.

– Ох, Никифор, Никифор, – засмеялся Хельги. – Не скрою, мне твои мысли по нраву… И обитель бы хорошо укрепленная в местах дальних не помешала… Ой, не помешала бы! Ну, не смотри так… Собирай охочих людей! По весне, так и быть, отправлю с тобой воев.

– Мне не нужны вон, ярл!

– Знаю. – Хельги хитро прищурился. – Тебе нужна обитель, а мне – надежная крепость. И, думаю, мы поможем друг другу. По рукам?

На этот раз засмеялся монах:

– По рукам, Хельги-ярл, по рукам! Однако знай – не меч я буду нести лесным жителям, но слово Божье! Аминь.

Никифор перекрестился.


Когда гости ушли, ярл нервно заходил по людской, дернулось в поставце пламя, запрыгали по стенам уродливые черные тени, похожие налесных троллей. Ирландец… Хельги вздохнул. Эх, Конхобар, Конхобар… Донесли уже, что видят тебя постоянно нечесаным, грязным, пьяным. Быстро поддался ты веселому пороку… Не слишком ли быстро?

Хельги-ярл надеялся на помощь Ирландца, острый, язвительный и циничный ум которого был так похож на разум Того. Конхобар, как и сам ярл, давно уже действовал без оглядки на закоснелые обычаи и дурацкие обряды, конечно соблюдая внешнюю сторону приличий, иначе б не поняли люди, не приняли бы и отвергли все то, что хотел для них сделать Хельги. А хотел он многого, и в первую очередь – оградить от страшной участи, уготованной жителям этой страны Черным друидом.

Кроме Ирландца, пожалуй, и не было около ярла людей, столь близких по духу. Умных, деятельных, понимающих все с первого слова. Никифор был слишком поглощен Богом. Снорри? Верен, честен и предан до последнего дыхания, до последней капли крови. Хитер в бою, но в обычной жизни решения предпочитал простые: вражда – так вражда до последнего, дружба – так дружба. И очень многие люди мыслили так. Правда, не все…

Эх, Ирландец…

Выйдя из людской, Хельги прошел галереей к лестнице – подняться в покои – как вдруг со двора донеслись громкие голоса. Ярл перегнулся через перила:

– Что там такое?

– Господин Конхобар, княже!

– Конхобар? Так что же он там стоит? Пусть входит!

Ирландец выглядел как в лучшие времена: щегольская туника с изящным поясом, бобровый полушубок, соболья шапка с бисером, тщательно подстриженная борода. Не похож на пьяницу. Впрочем, под глазами – мешки.

– Говорят, ты тут пил всю зиму, словно царьградский житель? – после взаимных приветствий спросил без обиняков Хельги.

– Лгут, – тут же соврал Ирландец. И, ухмыльнувшись, добавил: – Так, как жители Константинополя, пить нельзя – никакая глотка не выдержит!

Князь тоже засмеялся, потом поинтересовался обстановкой в городе.

– Знаешь, ярл, вроде б и тихо все было… – Ирландец задумчиво потеребил бороду. – Ни убийств, ни драк, ни набегов… Не нравится мне это!

– Что, без убийств плохо?

– Да не про то я. – Конхобар махнул рукой. – Когда слишком тихо все – это настораживает.

– Верные людишки чего донесли? – поднял глаза ярл.

– Донесли, конечно, да так, ничего особенного… – Ирландец поерзал на лавке. – Ходил я тут в одну корчму…

– Слыхал, слыхал!

– Корчмарь – Ермил Кобыла – тот еще пес. Краденым по мелочи приторговывает, да и раньше с хазарами людокрадные дела имел. Отправил я было к нему верного человечка – так тот там и спился, змей. Пропал, сгинул. Пришлось самому…

– Тяжкая доля! – Ярл засмеялся. – Говорят, ты мне грамотея нашел?

– А, сказали уже? То не я нашел, Найден, тиун мой… Грамотей изрядный, Боричем Огнищанином кличут.

– Так пришли его завтра поутру грамоты заемные разобрать.

– Разобрали уже, – горделиво хохотнул Ирландец. – Не стали тебя дожидаться. Думаю, с завтрашнего дня пускай данью займется. Твои б вой ему сказали, где какой погост да сколько людишек в нем, он бы и записал все, да и дань высчитал, чтоб потом не гоношиться.

– Хорошая мысль! – одобрительно кивнул Хельги. – Признаться, я и сам про то думал… – Он вдруг нахмурился. – Так вот, насчет погостов дальних…

Он поведал Ирландцу все: об убийствах и разорении погостов, о непонятных колбегах, о весянском старейшине Келагасте и о многом другом, менее важном.

Ирландец слушал внимательно, не перебивая, лишь иногда уточнял что-то. Потом взглянул на Хельги:

– Ты сам ведь что-то думаешь обо всем этом, ярл?

– Думаю, – согласился тот. – Слушай. Может, чего и добавишь к моим мыслям. Итак, первая загадка – разоренные поселения. Люди убиты все – как именно, ты уже знаешь. Взяты только пища и шкуры, все остальное цело, даже усадьбы не сожжены. Теперь давай вместе думать – кто все это сотворил и зачем? Местных можно отмести сразу – те бы все сожгли… Хотя убить всех для них смысл имеет – чтоб, узнав, не отомстили да не рассказали кому из соседей. Но вот убийства… – Хельги замялся, подыскивая нужные слова.

– Продолжай, ярл, – глухо вымолвил Ирландец. – Ты хочешь сказать, что эти убийства в дальних лесах очень напоминают другие – жертвоприношения в капищах кровавых богов! Отрезанные головы, проткнутые сердца… А желтой пыльцы омелы ты, случайно, там не заметил?

Ярл отрицательно мотнул головой. Омелы там точно не было.

– Думаешь, это Черный друид?

Конхобар неопределенно пожал плечами:

– По крайней мере, очень на него похоже!

– А я мыслю проще, – сверкнул глазами ярл. – Кто-то хочет лишить меня власти! Смотри сам: если я не смогу защитить дальних жителей, какой толк им платить дань? Может, им лучше платить кому другому? Еще одно: я забыл сказать про кровавого орла… да-да, именно так были умерщвлены некоторые… Быть может, кто-то специально сделал так, чтобы подумали на нас, людей фьордов, ведь кровавыми орлами развлекаются только викинги. Мы же здесь – чужие. Я не имею в виду Альдегьюборг… Кто же стоит за всем этим? Люди Вадима Храброго? Но их, как говорят, всех истребил Рюрик. А кого не истребил, те сами пошли служить ему. И, мне кажется, враги знали о моем походе за данью. Кто-то сказал им… Кто? Нет, вряд ли это друид, давно потерявший силу. Он сгинул, похоже, в дремучих древлянских лесах. Нет, здесь другие. Но не менее опасные для нас! И даже более: они местные, а мы – пришельцы. На их стороне обычай, а на нашем – лишь сила с законом.

– Значит, надо привлечь на нашу сторону людей.

– Верно, Ирландец! Но пока будут продолжаться безнаказанные убийства и грабежи в дальних лесах, приписываемые викингам, вряд ли кто нас поддержит. Более того – вряд ли на следующий год мы соберем дань. Можно даже не ездить, не беспокоиться. Или если ехать, то с сильным войском, примучивать так примучивать!

– Можно и так, – согласно кивнул Ирландец. – Но лучше всего…

– Навести порядок в лесах! – яростно заключил ярл. – Уверен, нити к тамошнему беспределу тянутся отсюда, из Ладоги. Здесь и нужно искать, Конхобар! Искать и помнить – времени у нас мало, всего год.


Борич Огнищанин прижился на княжьем дворе. Отмечал его усердие и сам князь Хельги – Олег, как его звали на местный манер. Несмотря на молодость, Хельги выказывал себя умелым правителем, настоящим конунгом-князем, хотя на самом-то деле, конечно, был всего лишь ярлом, наместником князя Рюрика. Огнищанин про то перво-наперво вызнал. Будучи сам неприметным, все примечал Борич: и где какие припасы в детинце и в городе, и как сторожа на стенах сменяются и как – у ворот, и кто где кому закуп, холоп или рядович – уж это-то все через него проходило. Скромен был Огнищанин, нелюдим даже, правда, нелюдимость свою иногда сбрасывал – бывало даже, и угостит кого бражкой. Начальника стражи, тиуна, писцов, купчишку какого-нибудь. Гости купцы толклись в княжеских сенях аж с апреля. Как начал стаивать снег, так и не отбиться от них было – все склоняли ярла идти с войском в южные земли и далее – на Царьград. Им-то, купцам, там прямая пожива от войска, ну и так, безопасность. Всю дань – мед, меха – рухлядь мягкую, железо укладное в крицах – давно уж скупили купцы у ярла, теперь бы самим сбыть ее в дальних землях, не сидеть же тут, заморских гостей дожидаясь. А дальние экспедиции завсегда князья зачинали, дело непростое, многих затрат требующее, одним-то купцам не потянуть такое. Хельги-ярл хорошо понимал это, однако знал и другое – не очень-то крепка была еще его власть на земле ладожской, для того чтобы отлучаться летом. Но все ж надобно решать было проблемы купеческие – они же и собственные: ежели что не так, кому дань сбывать? Самому весь мед лопать, мехами закусывая? Целых два выхода тут видел Хельги: первый – отправить с купцами лишь часть дружины, поставив во главе хоть того же Снорри; и второй – занарядить купцов к Рюрику, в Городище, он тут главный князь, ему и решать. Ни к какой мысли еще не склонился ярл окончательно, все думал, вот и маялись купцы в неведенье.

Дни теперь стояли протальные, теплые, уже потянулись с южных краев перелетные птицы, загомонили на полянах грачи, забили в бубны волхвы в капищах, и юные девушки запели в ельниках веселые весенние песни:

Приди к нам, весна,
Со радостью!
Со милостью!
Со рожью зернистою,
Со овсом кучерявым,
С ячменем усатым…

Так и пели, из ельников по домам возвращаясь. Даже Борич Огнищанин, проходя мимо, заслушался. Покачал головой, повел крючком-носом, поглядев на идущих дев да на парней румяных, засопел завистливо. Эх, ему б такую деву… Он бы… Уже с неделю, как жил Огнищанин в своей усадебке, малой – амбар да избенка – зато своей. Щедр был князь, уж этого не отнимешь, хоть и серебро считать умел, не чета всем прочим варягам. Да за труд изрядный – и вознаграждал щедро, а Борич трудился не покладая рук. Иногда и с утра раннего да самой темной ноченьки. Грамоты разобрав, ложился на лавку – аж трясло всего, и перед глазами кружились черные мушки. Зато и наскреб на усадебку – как раз помер Хотим-однодворец, вот его-то домишко и выпросил себе Огнищанин у князя. Усадебку, да к ней и собаку – Дива, огроменного кобеля волчьей масти, изрядного сторожа! Трудолюбив был Борич, умен, в деле настойчив. Потому и уваженье к себе снискал быстро. Уже не только Найден, но и сам Конхобар Ирландец, ближний Князев боярин, с ним по податному делу советовался, не считал зазорным. Лестно то было Боричу. Вот только бобылем жил Огнищанин, иногда лишь приходила соседка – старая бабка Онисья, согбенная, крючконосая, про которую говорили – ведьма, прибиралась да постные щи варила. Вот бы жену… Молодую покорную деву! А что? Сама не пойдет, так серебришко теперь есть – купить можно.

Задавшись такой целью, высматривал Борич Огнищанин девок. По корчмам ходил, с волхвами да волхвицами знакомства свел, все выспрашивал, что, да где, да как. Не нужна ему была дева из рода богатого, уважаемого, лучше б худородную, еще лучше – сироту неприкаянную, чтоб одного знала хозяина – его, Борича! Ходил высматривал Огнищанин такую… И высмотрел!

День клонился к вечеру, гомонили воробьи на стрехах, прыгали, купаясь в лужах, снег уж сошел с середины улиц и лишь с боков еще лежал, таял. Подходя к своей избенке – недалеко от просторной, недавно выстроенной после пожара усадьбы варяга Ульфа Сломанной Стрелы, Борич вдруг услыхал слабые девичьи крики. Остановился, любопытствуя, – там уж, у частокола, не один он такой стоял, набралось праздного народишка: артельные мужики, подмастерья, мальчишки. Закрываясь обеими руками от плетки, кричала простоволосая босоногая девка. Тощий долговязый мужик с длинной седой бородой, но не старый еще, крепко держал девку за ухо левой рукой, правой же пытался орудовать плетью, что было весьма затруднительно, поскольку под мышкой справа он зажимал пеструю курицу. Полузадохшаяся курица квохтала и, к вящей радости собравшихся зевак, пыталась клюнуть мужика в бок.

– Змея ты пакостная! – потрясая плеткой, кричал на девку мужик. – Корова! Вот сведу тебя на правеж, будешь знать, как чужих кур хитить!

– Так она, поди, голодная? – крикнул кто-то из подмастерьев.

– А мне какое дело? – разозлился мужик. – Хозяин Ульф за курицу не с нее, с меня спросит!

– Да курица-то твоя цела вроде!

– Курица-то цела… А яйца? Эта ж гадюка полдесятка разбила! У, коровища!

Изловчившись, мужик все ж таки хлестнул девку плетью. Та заверещала.

– Вот что, люди добрые! – подойдя ближе, громко произнес Огнищанин. – Я, Борич, с княжьего двора, вы меня знаете. Давайте девку – отведу на двор, как раз по пути. Она уж многажды кур хитила, матерая! – Он перевел взгляд на мужика, спросил тихонько: – Веревка есть ли?

– Найдем… – обрадованно ответил тот. – А грамоту за пойманную выдашь?

– Знамо, выдам, – успокоил Борич. – Ужо покажешь хозяину своему. Князь еще и резану даст.

– Резану! – восхитились в толпе. – Вот бы и нам так кого словить. Эй, мужик, поделись девкой!

– А ну, пошли, пошли! – дворовый испуганно замахал на них руками, обернулся. – Ты пожди малость, веревку-то я враз сыщу…

Он побежал к воротам усадьбы.

Девка – чумазая, страшная, грязная – дернулась было, но Борич крепко схватил ее за руку и поморщился:

– Вшей-то!

Услыхав про вшей, зеваки посторонились, а многие разошлись по своим делам, справедливо полагая, что все интересное уже закончилось. Крепко связав девке руки принесенной дворовым веревкой, Огнищанин пнул воровку в бок:

– Пошла, дща!

Девка – никуда не деться – шмыгая носом, понуро поплелась следом за ним, искоса стреляя глазами – мало ли, представится возможность вырваться. Однако не представилась. Не на того напала. Борич без всяких приключений довел деву до своей усадьбы и уже подходил к воротам – заблажил, залаял на цепи Див-пес, чуя хозяина-кормильца, как вдруг услыхал за спиной чьи-то быстрые шаги. Оглянулся, нащупал за пазухой нож…

– Веревку-то верни, дядько! – запыхавшись, попросил давешний мужик. – Чай, не моя, хозяйская.

– Верну ужо, – недовольно покосился на него Огнищанин. – Пожди вот…

Успокоил собаку и, заведя девку в избу, затворил за ней дверь. Вернувшись, протянул веревку:

– На!

Благодарно кивнув, дворовый побежал обратно. Борич проводил его глазами, оглянулся зачем-то по сторонам и, тщательно затворив ворота, вошел в избу. Девка бросилась было на улицу… Огнищанин усмехнулся и подставил ей ногу. Споткнувшись, та упала лицом в грязную лужу. Крякнув, Огнищанин сгреб ее в охапку и бросил обратно в избу. Вошел следом, не давая опомниться, схватил с лавки плеть и принялся охаживать ее по ногам, по голове, щадил лишь лицо, чтоб случайно не выбить глаз.

– Не бей меня, батюшка! – взмолилась воровка. Борич хмыкнул – то было лишь начало. Брезгливо прищурившись, разорвал на девке одежку – та поддалась легко, словно гнилая, расползлась по ниточке, обнажив грудь и плечи. Вот по смуглым от въевшейся грязи плечам этим, по грудям с крупными коричневатыми сосками и прошлась яростная плеть Огнищанина. Девчонка верещала, каталась по полу, пытаясь забиться под лавку, и все повторяла: – Не бей…

– Это я-то бью? – Борич, тяжело дыша, опустил плеть, наклонился к деве, взял ее за подбородок крючковатыми, неожиданно сильными пальцами. – Не знаешь ты, как бьют. Вот отдам на правеж, узнаешь.

– Ой, не отдавай, дядько.

– Кому дядько, а тебе – господине!

– Не отдавай, господине, – послушно пролепетала дева.

Огнищанин подошел к сундуку, оглянулся:

– Может, и не отдам. Добрый я.

Девчонка затравленно глядела на него из-под грязной копны спутанных, падающих прямо на глаза волос.

– Посажу пока тебя на цепь.

Он вытащил из сундука ошейник с замком, по-хозяйски подозвал деву. Та не сопротивлялась. Надев ошейник на шею, Борич замкнул его хитрым замком, пристегнул к длинной цепи, другой конец которой закинул за наружную скобу двери. Осмотрел сделанное:

– Так пока поживешь. Будешь послушной, ослобоню, нет – на правеж отправлю.

Девчонка часто задышала:

– Токмо не на правеж!

Огнищанин, нехорошо улыбаясь, вышел. Покормил собаку вчерашними щами – пес заурчал благостно. Борич погладил его по косматой башке – умный зверюга, сильный – и, взяв деревянные ведра, принес в дом воды. Кивнул на очаг:

– Вон котел: согрей, вымойся.

Сам вышел ненадолго. Налил псу воды в деревянную плошку, тот захлебал, и Огнищанин вернулся обратно в избу. Постоял в дверях, глядя, как моется избитая дева, – тело у нее оказалось хорошим, крепким, хоть и худым, аж кости торчали. Ничего, были бы кости…

Подойдя ближе, Борич уселся на лавку:

– Вымылась?

Дева, стесняясь, прикрылась руками.

– Чего жмешься, тля? На правеж захотела? Иль плети отведать?

Огнищанин потянулся к плетке.

– Не бей, – жалобно попросила дева.

Борич швырнул ей рядно – вытрись… Не дожидаясь, скинул штаны, подошел к девице, положил руку на спину:

– А нагнись-ко…

Воровка покорно нагнулась…

Борич проделал с ней все, чему обучали девок-рабынь в доме царьградского работорговца Естифея, у которого и сам провел в рабстве три долгих года. Потом похлопал ее довольно по ягодицам, улыбнулся – а ведь не прогадал с девкой! Не девственна, да что с того? Для похоти-то другое надо. Обернулся к обнаженной деве – та стыдливо запунцовела. Взяв плеть, позвал:

– Иди сюда! – С размаху ударил. Дева дернулась, завыла тихонько. – Еще раз застыдишься, изобью до смерти. Поняла?

– Поняла, господине… – всхлипнула дева.

– Буду звать тебя… Естифея… Запомнила, тварь?

Нареченная Естифея кивнула. Кончилась голодная и злая свобода. И может, и к лучшему, что появился у нее господин – господин Огнищанин? Дорого бы дал за его голову покойный мерянский князь Миронег, коли б восстал вдруг с того света. А вдруг и вправду восстанет? Поднимет меч, возопит, где, мол, тут Вельвед-волхв? А нет давно никакого Вельведа-волхва, уж лет пятнадцать, как нет, а то и поболе. Нет волхва, а есть – Борич Огнищанин. «Господин Огнищанин».

### Глава 4. Это буду я!

> В затиший седяще,
> Тмами грехи творяще…

> Стихотворные подписи. К «Соборнику» 1647 г.

Апрель 865 г. Киевщина


В конце месяца березозола все зеленело близ славного града Киева: и березки, и клонящиеся к реке ивы, и вербы украсились зеленью, чтоб не стыдно было молодых дубков-парубков, что стояли рощицей на холме, за сосновым леском. Бурно журчали воды в Глубочице, на Притыке, Почайне, вливаясь в разлившийся широко Днепр-батюшку. Покрыла вода – синяя, холодная, снеговая – заливные луга, что тянулись вдоль Глубочицы-речки аж до самого мыса. Ах, холодна водица, студена! Холодна и в реке, а на лугу чуть теплее, самую малость.

Молодой парень, отрок, светлоглазый, с русыми растрепанными волосами, закатав порты, осторожно попробовал воду босой ногою. Передернул плечами – холодно! А солнце, весеннее ласковое солнышко, так припекало уже, так жарило, что отрок, сбросив в кусты кафтанец, истекал потом под тяжелой зимней рубахой. Руки его, и ноги, и даже кончик носа были измазаны глиной, отрок сердито морщился – нет, скорей его можно было б назвать не отроком, а молодым парнем – над верхней губой пробивались уже светлые, хорошо заметные усики, чуть тонковатые губы сжаты твердо, по-взрослому. И взгляд такой же, не отроческий вовсе – тяжелый, приглядистый… Ан нет! Оглянулся парень на солнце, сверкнул озорной улыбкой, и глаза блеснули уже по-другому, весело, задорно, по-детски. Приложив руку к глазам, взглянул на небо – синее и высокое, залихватски свистнул, выдохнул и, мигом скинув одежку, нырнул с разбегу. Поплыл – быстро, разогреваясь, – потом, отдыхая, перевернулся на спину, подставил грудь солнцу. Замерз, снова перевернулся и поплыл обратно, выбрался на берег, запрыгал на левой ноге, выбивая попавшую в ухо воду. Потянулся к одежке… Глянь – а ее-то и нету! Но ведь сюда ж бросал, вот под эту ракиту. Или не сюда? Смешно сморщив нос, парень обвел взглядом кусты. Ласковое солнце быстро сушило кожу, по ногам, из травы, поползли какие-то букашки, блестящий жук уселся вдруг на плечо, парень согнал его, небрежно махнув рукой, задумчиво посмотрел вокруг, почесав на левой стороне груди тусклое-синее изображение волка. Потом вдруг нагнулся к кусту… к одному, второму, третьему…

– Чай, потерял что, Вятша? – раздался из-за кустов насмешливый девичий голос.

Вятша улыбнулся, раздвинул ветки:

– Не меня ль ждешь, дева?

Дева – высокая, пышногрудая, с толстой – в руку – косой, улыбнулась, притянув парня к себе.

– Вон твоя одежонка, сохнет, – целуя в губы, указала на дальнюю вербу. – Что ж на мокрое-то положил?

– Ничего, высохнет, – оторвался от девы Вятша. – И свою б посушила, чай, тоже не суха. – Он потрогал мокрый подол, задышал тяжело, чувствуя ласковую теплоту девичьей кожи.

– Лугом шла, вот, вымокла… – смущенно проговорила девушка. – Инда и правда – посушить?

Хитро сощурившись, она отпрянула от парубка, медленно снимая одежду… широкую льняную юбку, рубаху… Не скрывая восхищения, Вятша любовался молодым крепким телом. Даже почувствовал вдруг, что краснеет.

– Что зарделся? – Девчонка положила ему на плечи руки. – Иль не видал?

Не дожидаясь ответа, она с жаром впилась парню в губы и повалила в траву…

Высоко над ними синело весеннее небо, пели за ракитами жаворонки, желтые пушистые одуванчики щекотали кожу.

– Лобзя… – шептал Вятша. – Лобзя… Любимая… – Выдохнув, он наконец откинулся на траву, погладил девушку по ладному, трепещущему еще животу, спросил: – Замуж пойдешь за меня?

Лобзя счастливо улыбнулась:

– Пошла бы… Да тетка Любомира не пустит. Кто работать-то будет?

Вятша приподнялся, оперся на локоть:

– А давай убежим!

– Убежим? – Карие глаза девушки испуганно округлились. – Что ты! Мир-то кругом незнаемый, страшный. Лучше уж тут… Да и Онфиску жалко. Пропадет здесь одна.

– Мир страшный? – громко воскликнул Вятша. – А здесь тебе не страшно? Что ты видела-то, кроме этой усадьбы да работы с утра до поздней ночи? Даже в Киеве никогда не была. А тут… Тетка Любомира, змея, все кричит, все недовольна, рука у нее тяжелая, сама знаешь. Да и мужик ее, Мечислав, на медведя больше похож, не на человека. Я заметил, как он на тебя да на Онфиску смотрит. Хорошо хоть приходит нечасто…

Лобзя вдруг вскрикнула:

– Ой, я чего пришла-то! За тобой тетка Любомира послала, в Киев пойдешь, к Мечиславу.

– В Киев? – Вятша не знал, радоваться ему или печалиться. С одной стороны – Киев! – с другой – Мечислав, корчмарь гнусный…

– В Киев? – переспросил парень, вспоминая, когда же он там последний раз был. Осенью, когда возили на продажу забитую скотину? Да, похоже, что так. Киев… Светел град, многолюден, весел – давно б сбежал, да Лобзю жалко. Не думал – не гадал, а вот присох сердцем. Как теперь без нее-то? А интересно, как в Киеве названый братец Порубор поживает? Вот и навестить… Вятша улыбнулся.

Лобзя потерлась об его грудь плечом:

– Хорошо в Киеве?

– Славно! Но, конечно, никто там нас не ждет. – Юноша помрачнел. – Можно, конечно, попробовать в дружину наняться, к Хаскульду-князю, воевать я умею… Ждать будешь?

– Не пущу! – твердо отозвалась Лобзя. Потом прижалась крепко: – Что ж ты лежишь? Ну же…


– Двое какие-то пришли засветло, – по пути поясняла девушка. – Ты уже за глиной уехал. Один длинноносый, рыжий, другой маленький, слуга наверное. Мечислава спрашивали… Тетка их сразу в избу впустила, да на нас шикнула. Онфиске велела затворять тесто, а меня за тобой послала, да все выспрашивала, хорошо ль ты Киев-град знаешь.

– Чего ж она тебя-то выспрашивала, не Онфиску? – осторожно ведя под уздцы запряженную в телегу лошадь, поинтересовался Вятша.

Лобзя покраснела:

– А то ты не знаешь?

– Знаю, люба…

– Чего ж тогда спрашиваешь?

– Так… – Вятша, прищурившись, посмотрел на девушку.

Та еще больше зарделась:

– Пошто уставился-то?

Не говоря больше ни слова, Вятша крепко обнял ее и поцеловал в губы.

– Никогда у меня никого родного не было, – прошептал он. – Теперь вот есть – ты.

Лобзя ласково взъерошила ему волосы:

– Пошли уж… Лошадь уйдет.


Тетка Любомира – крепкая, широкая в кости, высокая, словно башня, – дожидалась их в воротах усадьбы. Грубое лицо ее недовольно хмурилось, в правой руке тетка держала вожжи.

– Явились, работнички! Полдня жду, – завидев Вятшу с Лобзей, зло сказала она. Замахнулась на девчонку вожжами…

Вятша ожег ее ненавидящим взглядом, и Любомира все ж таки не решилась ударить. Только пробурчала что-то да прогнала Лобзю в овин помогать Онфиске перекладывать старое сено. Давая указания девкам, косилась на парня. Слишком заматерел тот, да вишь, как смотрит – волком! Давно б пора окоротить его, давно… Ничего, придет Мечислав, тогда и окоротим, шелковым станет… а не станет… там видно будет.

– В избу не заходи, тут стой, – Любомира строго кивнула на росшую возле амбаров березу.

Вятша пожал плечами – тут так тут – какая разница? Лишь бы девок не трогала. Прислонился к березине, сунув в уголок рта сорванную прошлогоднюю соломину. Ждал.

Любомира, заглянув в погреб, прихватила изрядный кувшин кваса и с поклоном вошла в избу. Надо же! И кому ж она этак кланяется? Любопытство родилось в душе Вятши, и даже не любопытство, а элементарное чувство опасности – что ж это за люди такие, лицезреть которых он не удостоился чести? От кого таятся? И какой подлости от них можно ждать? Не любил Вятша таких непоняток, и радостное чувство, которое он испытал, услыхав от Лобзи о предстоящем пути в Киев, сделалось уже и не таким радостным, а скорее тревожным. Взглянуть бы – что за люди? Лобзя-то их видела… Так ее в Киев и не послали, а послали его. Значит, опасаются, что может сболтнуть лишнего… Как бы невзначай Вятша переместился поближе к избе и навострил уши. Ничего толком не расслышал, подошел еще ближе… И едва не столкнулся с вышедшей из избы Любомирой.

– Что ты тут вынюхиваешь? – зло ощерилась та. – Я ж сказала – у березины ждать.

– Да, показалось, позвали.

– Позвали его… Ужо позвали б, так услыхал бы! – Любомира скривилась, пряча в глазах тщательно скрываемую ненависть. Ничего, наступит скоро ее время. Сквитается за непокорство, сквитается…

– В Киев пойдешь, – хмуро сказала она. – Отыщешь там, на Щековице, корчму Мечислава-людина. Ну, ты его знаешь, и он тебя. Скажешь, чтоб ехал немедля сюда, на усадьбу, одвуконь. Ежели заупрямится, скажешь – важный человек его ждет, от которого великий может статься прибыток! Все понял?

Вятша молча кивнул – чего тут непонятного? Спросил только:

– Через реку Лобзя перевезет?

Любомира фыркнула:

– Вот еще! Чай, в доме работы нет? Сам переберешься, лодку в кустах спрячешь, да получше – украдут – шкуру спущу!

– Да кому тут красть-то? – резонно возразил Вятша и подтянул пояс. – Так я пошел?

– Иди, иди… Да, Ораю заодно поесть снеси, заглянешь по пути на пастбище. Горшок вон, у ворот.

Прихватив горшок с мослами, парубок вышел за ворота, оглянулся – не выскочит ли из амбара Лобзя? Нет, не выскочила. Вздохнув, он спустился по тропинке к оврагу, откуда брали глину, и, поднявшись на холм, свернул к пастбищу, где паслись уже на свежей травке коровы. Учуяв его, радостно залаял за оградой Орай – крупный, похожий на теленка пес.

– Ну, не лай, не лай, Орайко. Ешь вот. – Вятша опустил на траву горшок. – Кушай.

Погладил пса по загривку, тот, чавкая, радостно замотал хвостом. Парубок задумчиво посмотрел на усадьбу. Ее и не видно-то было отсюда, только торчала из-за рощицы крытая камышом крыша.

– Кушай, кушай, Орай, – прошептал Вятша и усмехнулся. – Леший с ними, с гостями теткиными. Ужо, по приходе, посмотрим. Нешто этак и просидят все время в избе? А не дура Любомира, знала, что запросто можно его в Киев послать, не убежит, возвернется. А отчего так думала? Видно, проведала про него и Лобзю… Да и трудно было бы про то не проведать, не особо-то они и таились. А принести Лобзе подарок из Киева – гребешок али браслет стекольчатый! Ну, и Онфиске что-нибудь… Вятша ощупал пояс, вытащил запрятанную монетку – маленькую, блестящую, медную – ромейский обол. Невелико богатство, а все ж гребешок купить можно. Покрасивей только выбрать, Порубора навестить, посоветоваться… Эх, что ж он тут расселся-то?

Вскочив на ноги, парубок быстро направился к лугу. Ярко синело небо, и солнце светило так ласково, и легкий, пахнущий луговыми травами ветерок трепал волосы. Хорошо! Изгиб реки блеснул за лугом, над затопленными разливом мостками темнел привязанный к дереву челн. Хорошо! Вытащив из кустов весло, Вятша развязал веревку и с силой оттолкнулся от берега.


– Вернется парень-то твой, не сбежит? – завидев вошедшую хозяйку, поинтересовался один из гостей, хозяин. Второй – маленький, неприметный мужичок в плохонькой одежонке – молча сидел в уголке.

– Не сбежит, – усмехнулась та, поставив на стол горшок с просяной кашей.

– Что, так верен?

– Не то чтоб оченно верен… – Женщина неожиданно засмеялась. – А есть тут чем его удержать.

– Девки?

Любомира согласно кивнула, покосившись на гостя. Вроде бы обычный – длинноносый, рыжеватый, бледный – но глаза! Черные, нелюдские, страшные! Посмотрит – словно ожжет плетью.


Вятша добрался до Киева быстро – солнце еще не село, сияло весело в густо-голубом небе, пуская по речным волнам юрких оранжевых зайчиков. В кустах, вдоль всей пристани, пели птицы. Горели костры, черные дымы поднимались вверх, вкусно пахло похлебкой. Вокруг кипела работа – артель плотников готовила ладьи: смолили, забивали рассохшиеся щели паклей, заменяли подсгнившие доски. Вятша повел носом воздух, сглотнул слюну. Покормит ли Мечислав? Должен бы… Парень резко ускорил шаг, войдя в город, свернул к Подолу, прошел людными улицами, многие: кузнецы, кожемяки, горшени – уже заканчивали работу, выходили на люди, развеяться, новостей послушать, себя показать. Пара косматых с увесистыми посохами волхвов в одинаковых ожерельях из птичьих костей, окруженные любопытствующими людьми, деловито дули на небо. Предсказывали погоду. Вятша подошел ближе послушать.

– А на седмице, яко поиде Велес на гору, да на пригорки Перуновы, да глянь-поглянь на дождище, да на солнышко красное, да возрадуйтеся, да не по суху земле, а по небу синему, да по грому-молонье, да…

Как ни силился Вятша, так и не смог распознать, что ж за лето предсказывали волхвы – уж больно уклончиво говорили – то ли дожди все время будут, то ли, наоборот, вёдро?

Плюнув, парень разочарованно отошел, свернул к торгу, подумав запоздало – а не разошлись ли торговцы? Конечно же расходились уже, что ж им, до ночи тут стоять, в рядах? Вятша стукнул себя по лбу – вот дурень! Называется – купил девам подарок! А нечего было стоять рот раззявя да волхвов слушать! А завтра и времени-то может не быть. Мечислав, он ведь с утра раненько к Любомире погонит, чего выжидать-то? Вятша вдруг улыбнулся – придумал! Схватил за рукав пробегавшего мимо отрока:

– Эй, паря, где гребенников улица?

– Гребенников? – ковыряя в носу, переспросил тот. – Кажись, там, у Копырева конца, где ложечники да посудники.

– У Копырева конца? – обрадовался Вятша. – Вот славно! Как раз по пути.

Он вовсе не собирался сразу же тащиться на Щековицу, к Мечиславу. Дружка навестить, Порубора, да девчонкам подарков прикупить – вот главное-то дело!

Гребенников-косторезов отыскал быстро – не впервой в Киеве – прикупил на медный обол пару дивных гребней, да у стеклодува – браслетик синенький – Лобзе. Спрятал все в суму, за плечо закинул, улыбнулся: красота, одно дело сделано! Теперь бы другое – Порубора увидать. Девчонка одна, Любима, пригрела сироту, вернее, тятенька ее, старый Зверин, что держал на Копыревом конце постоялый двор. А там уже было людно! Еще бы – со всей земли Полянской, да от соседей, с древлян, стекались купецкие – с медом, с воском, с мехами – ждали каравана, что снарядит вскорости «в греки» князь Хаскульд – Аскольд, как и всегда по весне бывало. Войдя в ворота, Вятша углядел девушку – стройная, проворненькая, с иссиня-черной косой, та деловито настропаливала тесто у открытого очага – чай, тепло уже было, чего ж в доме, в духоте-то сидеть? Ее помощница, рыжая смешливая Речка, что-то рассказывала, передразнивая кого-то, видимо, постояльцев, от чего обе то и дело заходились смехом. Так и месили – в четыре руки, в большой глиняной корчаге.

– Эй, Любима, – позвал новый гость.

Девчонка оторвалась от теста, вскинула черные очи.

– А, Вятша, – улыбнулась она. – А Порубора нету – третьего дня с охотниками ушел за Почайну.

– А когда вернется? – Вятша погрустнел.

– В следующую седмицу обещался. Да не хмурься ты так, порадоваться за Порубора надо – шутка ли, почитай почти всю зиму без работы сиживал, так хоть сейчас…

– Кого повел-то?

– Да леший их знает. Несколько ногат обещали. – Любима пожала плечами. Потом вытащила из корчаги грязные – в тесте – руки. Сполоснула в стоявшем рядом тазу, раскатала рукава, снова взглянула на парня: – Пошли-ка в дом, покормлю.

Вятша не стал отказываться – проголодался изрядно. С удовольствием умял миску сытной, заправленной житом похлебки с рыбой. Поев, поклонился Зверину, самолично несущему несколько кружек с квасом – видно, важным гостям, купцам каким-нибудь. Ну да… Вон один – толстый, веселый, в яркой синей рубахе – подобная была когда-то у Порубора – ишь как лихо опрокинул кружку, любо-дорого посмотреть! Сказал сидевшим рядом что-то смешное. Засмеялся и Зверин, поставив кружки на стол:

– На здоровье, господине Харинтий!

Забрав грязные кружки, кивнул по пути Вятше, показал глазами на купцов – рад, мол, видеть, поговорил бы, да некогда. Впрочем, и парень был не очень-то расположен время терять – до Щековицы путь не близок, а уже темнело.

Поев, встал и, уже уходя, еще раз поклонился хозяину, тот – коренастый, до самых глаз бородищей косматой заросший – махнул рукой – иди, после пообщаемся, в другой раз как-нибудь. Выйдя на двор, Вятша простился с девчонками и, спустившись по кривой улочке к Подолу, зашагал вперед, огибая заросший бузиной и орешником холм. Поспешал – темнело уже, и серебристый месяц покачивался над вербами, а на небе медленно зажигались звезды. Где-то невдалеке лаяли псы. Совсем рядом, на склоне холма, за плетнем мычали коровы и недовольно гоготали гуси.

Мечислав-людин встретил посланника неприветливо, впрочем, он и всегда был хмурым. Даже не накормил толком – кинул зачерствевшую лепешку да плеснул в деревянную кружку студеной водицы. Что ж, спасибо и на том.

Буркнул:

– В овине поспишь. На сене.

А изрядно, видать, у него сенца заготовлено! Хотя чему удивляться, коли по осени от Любомиры аж два воза вывез. Ну, на сене так на сене.

– Завтрева встанем рано, – предупредил Мечислав, несколько неуклюжий, грузный, он чем-то напоминал вставшего на дыбы медведя. – Что за важный гость-то?

– Да не видал я, дядько Мечиславе, – отмахнулся Вятша. – Не знаю. Любомира меня и в избу-то не пускала, да и девок тоже. Самолично из погреба квас таскала.

– Самолично, говоришь? – переспросил Мечислав. – Ну, значит, гость и в самом деле важный. Ин, ладно – завтра увидим. Ну, иди спи – чего расселся? Овин где – у служек спросишь.

Вятша усмехнулся – и чего это Мечислав его так настойчиво выпроваживает? Вроде и не поздно еще. Видно, дела какие-то у него тайные. Ну, да леший с ним и с делами его. Сейчас выспаться-то – в самый раз – притомился за день. Выпросив у прижимистого корчемщика старый нагольный полушубок – чай, не лето, в овине-то спать! – парень вышел во двор, едва не столкнувшись в дверях с тощим чернявым мужиком, круглолицым, жукоглазым, хитрым. Тот задержался на пороге, и Вятша вдруг отчетливо вспомнил его – Истома! Истома Мозгляк. Тот, что сторожил их с Порубором у старой ведьмы. Истома, видно, тоже узнал парня, ощерился:

– Что, сбежал от ведуньи?

– Сбежал. – Вятша оттер его плечом. – Дай пройти.

Не очень-то хотелось ему предаваться воспоминаниям с этой чернявой собакой. Едва ведь не сгинули из-за него у колдуньи.

Истома посторонился, прошептал в спину:

– Иди, иди, паря…

Проводив Вятшу глазами, вошел в корчму, бросился к Мечиславу:

– Это кто там у тебя по двору ходит?

– Да Вятша. Парень с дальней усадьбы. – Корчмарь пожал плечами. – Что ли, знакомец?

– Знакомец, – злобно пробурчал Истома. – Таким бы знакомцам да ножик под сердце!

Мечислав засмеялся:

– Тебе дай волю, так весь Киев обезлюдеет. Чего лыбишься-то?

– Да так… – Мозгляк хитро прищурился. – Говорят, намедни видали на пристанях кой-кого.

Корчмарь вопросительно посмотрел на него.

– Из тех, с кем ты о-оченно посчитаться желал, – пояснил Истома.

– Не томи! – сверкнул глазами Мечислав. – Никак Зевоту видали?

– Его, – кивнул круглой головой гость. – С артельными пришел ладьи конопатить.

– Ладьи, говоришь… – Хозяин корчмы зло скривил губы. – Нуну… А кто видал-то?

– Да есть тут людишки, – уклончиво ответил Мозгляк. Не всех же соглядатаев выдать Мечиславу, у него и своих хватает, в отличие от Истомы, который после бегства неведомо куда своего властного покровителя – князя Дирмунда – заметно сдал, иссох и словно бы стал ниже ростом, поседел даже. Поседеешь тут, с такими делами. Мечислав-людин, ранее, в бытность Дирмунда-князя у власти, заискивавший перед Истомой, сейчас чувствовал себя полным хозяином ситуации. Ничуточки не смущаясь, заставлял Мозгляка отрабатывать ночлег и корм – а тот уже был далеко не мальчик и ночные промыслы в составе бригады разбойничков-лиходеев вовсе его не радовали. Справились бы и без его пригляда лиходеи, так нет… Истома тоскливо взглянул на дрожащее в очаге пламя: эх, возвернулся бы князь…

– Не вздыхай, не вздыхай, человече, – угрюмо усмехнулся корчмарь. – Готовься лучше. Сеночь с Упырем на пристань пойдете, артельных потреплете – чую, зажирели они. Заодно и Зевоту там посмотрите. Сами не вздумайте трогать – сюда приволоките, а уж я… – Мечислав зло ощерился. – Эх, Яриле, Яриле… Чудный бы тать из тебя вышел, кабы… Ну, инда что говорить? Готовь кистень, ужо посейчас и соберутся ватажнички.


Вятша проснулся от шума: во дворе скрипели тележные колеса, мычали волы, громко ругались какие-то люди. То и дело хлопала дверь корчмы, в призрачном предутреннем свете маячили тусклые тени.

– Ну, что, гляжу, поймали ворога! – донесся довольный голос хозяина корчмы. Ему ответил кто-то знакомый. Вятша осторожно высунулся наружу. Стоя под навесом, Мечислав-людин освещал факелом двор – крытые рогожей возы, волы, кони. Несколько человек во главе с Истомой полукругом встали перед навесом, двое из них держали за руки какого-то взъерошенного парня.

– Поди, не чаял меня увидеть, Яриле? – поднеся факел к самому лицу парня, так, что у того едва не вспыхнули волосы, язвительно осведомился Мечислав и засмеялся.

Хохот его враз подхватили остальные, посыпались скабрезные шутки и комментарии:

– Как мы его на пристани-то подловили?!

– Он-то думал, девки зовут, а то Неруч был!

– Эх, не надо было тебе зевать, Зевота.

Зевота? Вятша встрепенулся. Он знал Ярила Зевоту – парня, к которому была неравнодушна Любима, по осени они вместе с Ярилом даже как-то пили квас в корчме дедки Зверина. Порубор еще тогда с ними был, рассказывал, как долго не верили ему Зверин с Любимой тому, что он их родич. Хохотали. Потом пришла к ним и Любима, подсела к Ярилу, ластилась… Значит, схватил Мечислав Ярила? А зачем? Наверное, какие-то нехорошие дела раньше были у них вместе, теперь-то Зевота плотничал с артельными, Киев навещал тайно – опасался кого-то. Ну, теперь ясно – кого… Как же ему помочь-то?

– Давайте парня в амбар, – распорядился корчмарь. – Пущай посидит до вечера, не вернусь покуда. Да приготовьте лошадей, скоро в путь. И этого… Вятшу будите – хватит ужо ему спать, пора собираться.

Скрипнув, хлопнула дверь, и дрожащий свет факела скрылся за нею. Двое слуг – или лиходеев? Впрочем, у Мечислава все они были друг с дружкой повязаны – не очень-то торопясь поволокли по двору связанного Ярила.

– Куда его деть-то? – широко зевнув, спросил один другого.

Тот сонно потряс головой:

– В овин хозяин сказывал.

– Так куда ж мы его тянем? Овин-то – вот он. А ну, поворачивай, тля!

Вятша проворно зарылся в сено. Отворилась дверь, и внутрь втолкнули Зевоту. Тот, споткнувшись, упал вниз лицом. Засмеялись:

– Сиди, паря.

– Гады! – с трудом поднимаясь на ноги, бросил в захлопнувшуюся дверь пленник.

Вятша зашевелился в соломе, позвал вполголоса:

– Ярил! Яриле…

Зевота вздрогнул…

Они успели переговорить, покуда опростоволосившиеся служки не выпустили Вятшу наружу. Увидев в овине обоих, заскребли шеи. Один попросил Вятшу:

– Ты это… не говори Мечиславу. – Он кивнул на осклабившегося Ярила.

– Не скажу, – пообещал парень. – Надо больно…


Выехали засветло – корчмарь дозволил даже воспользоваться конем, низеньким, косматым, зато выносливым. Так и скакали одву-конь – впереди Мечислав, за ним хмурый Вятша. Хоть и проговорили обо всем с Ярилом – да как оно еще выйдет-то? Как спустились с холма к развилке, Мечислав придержал коня, обернулся:

– Ты челн где оставил?

Вятша возликовал в душе – вот он, шанс на спасение Ярила, но виду не подал, буркнул только, что за Подолом.

– За Подолом? – вздернул брови корчмарь. – Это мимо пристаней, что ли? – Съязвил тут же: – Покривей-то не мог дорожку сыскать?

– Так там разливы везде.

– Разливы… – недовольно повторил Мечислав, сворачивая к мосту через Глубочицу. – Таскайся тут теперь полдня.

Ну, делать нечего, поскакали. По мосточку через Глубочицу, дальше близ холма, к Почайне, во-он и Подол – заалели впереди крыши. За Почайной-рекой в сизых тучах вставало солнце, красное, холодное, неласковое – видно, день обещал быть ненастным. Задождит, разверзнутся хляби, да как бы не было града – побьет озимые. Справа замаячила широкая лента реки – Днепр – с серыми широкими мостками и привязанными к ним ладьями. Несколько судов было вытянуто на берег – для ремонта. Жившие тут же, в шалашах и сооруженных на скорую руку хижинах, артельщики уже поднялись, разжигали костры, варили в котлах похлебку да грели смолу – конопатить доски.

Достав нож, Вятша перерезал подпругу, чувствуя, как съезжает на бок седло, закричал Мечиславу:

– Эй, постой-ка, дядько!

Корчмарь недовольно повернулся в седле:

– Что еще там у тебя?

– Да подпруга лопнула.

– Тьфу ты… Что ж ты, не видал, что гнилая?

– Откуда ж, дядько? Хорошо хоть народ рядом… Сейчас живо дратву сыщу!

Мечислав остановил коня, скривился:

– Давай поживее.

Вятше только того и надо! Вмиг спрыгнул с коня, побежал к кострищам, поклонился:

– Да помогут вам боги. Дратвы нет ли?

– Дратвы? Найдем. Погодь, и иглу сыщем.

– Вот благодарствую. А старшой ваш где, Корислав-лодейщик?

– Во-он, у реки, моется. Тебе почто он?

– Да так, пару слов молвить.

Парень проворно спустился к реке. Здоровенный рыжебородый мужик, по пояс голый, закатав порты, стоял по колено в реке и, довольно кряхтя, обливался студеной водицей:

– Эх, хор-рошо!

– Не ты ль Корислав, артельный староста?

Мужик оглянулся – не молод уже, а мускулы – всем бы такие. Прищурив глаза, уставился на Вятшу:

– Я-то Корислав, а вот ты кто такой будешь?

– Поклон тебе от Ярила Зевоты. – Не вдаваясь в не относящиеся к делу подробности, Вятша сразу перешел к главному: – Прознали про него дружки старые, схватили, предать хотят лютой смерти!

Корислав быстро вышел на берег.

– Схватили, говоришь? То-то не видать его… – Артельщик окинул Вятшу цепким взглядом. – Где он, говоришь?

– На Щековице, в корчме Мечислава-людина. Там держат.

– Держат? – Мужик усмехнулся. – Ништо… Хороший парень Ярил, ослобоним, выручим.

– Там людишек лиходейных в достатке, – оглянувшись, предупредил Вятша.

Корислав неожиданно рассмеялся, показав белые крепкие зубы:

– Так и мы, чай, силушкой не обижены! Не сомневайся, выручим Ярила, прям сейчас и пойдем, пока в корчме не очухались. – Он повернулся к кострам, закричал: – Эй, Гвоздай, Маета, Горшеня!

Артельные мужи – могучей статью ничуть не отличавшиеся от своего старосты – оторвались от похлебки:

– Звал, Кориславе?

– Звал, звал. Такое дело… Корчму на Щековице знаете?

Довольный Вятша прихватил дратву с иглой и, быстро наладив седло, вернул инструмент обратно.

– Долго ты что-то, – буркнул ему корчмарь.

– Так покуда иглу сыскал, дядько.

Покрытый утренним туманом Днепр с шумом бросал волны на низкий берег, покачивая привязанные к причалам суда. Маловато их еще было – сезон только начинался, месяц еще – и появятся здесь шустрые долбленки-моноксилы, многочисленные челны да плоскобрюхие ромейские скафы. Зашумит пристань разноязыким говором, заиграет одежками разноцветными, зачиная извечный, как небо, торг. А пока – тихо. Слышно даже, как плещут по воде весла. Сильно плещут, видно, не рыбачья лодка – ладья. Мечислав остановился из любопытства. Из тумана выплывало к пристаням узкое военное судно – насад – долбленое, с надставными бортами. Червленые щиты свешивались с бортов, мерно взлетали весла. С носа щурилась загадочная фигура – то ли Даждь-бог, то ли Велес, то ли Мокошь. Разогнавшись, ладья едва не врезалась в причал, да ловко затабанила левым бортом, мягко ткнувшись в мостки правым, – кормчий был опытен. Еще б не опытен – даже отсюда, с холма, было слышно, как приветствовали его артельные:

– Славен будь, Греттир-господине!

Греттир. Греттир из Вика, Хаскульдов воевода – длинный, рыжий, мосластый, с бельмом на глазу, так его и прозвали в Киеве – Греттир Бельмо. Кормчий изрядный, как почти все варяги, и один из немногих своих соплеменников, заслуживший искреннее уважение киевлян. Туман клубился над берегом, почти скрывая ладью и выскакивавших из нее воинов. Мечислав хлестнул коня, вслед за ним взял в галоп, и Вятша, оглянулся напоследок, будто чувствовал что-то, да чуть не попал в овраг, и больше уже не оборачивался. Не видел, как вслед за Греттиром ловко выпрыгнул на мостки тоненький черноволосый отрок с разрумянившимся лицом. Тщательно подстриженные по киевской моде – горшком – волосы стянуты щегольским ремешком с тисненым золотым узорочьем, поверх желтой, с вышивкой красным, рубахи – синий варяжский кафтан с серебряными пуговицами, наборным пояском подпоясанный, на ногах – сапожки сафьянные – щеголь, да и только. Однако с виду скромен и – видно – встревожен чем-то.

Воевода Греттир обернулся к нему:

– Готов, Порубор?

Отрок кивнул, зарделся и быстро пошел вслед за Греттиром. Увидев варяга, расступилась воротная стража, пропустила с поклоном. У воротных же прихватил Греттир пару коней, сказал – по важному делу. До детинца домчались вмиг, взлетели на холм соколами:

– Отворяй!

– Кто такие? – высунулся из башни молодой, безусый еще, воин.

– Зенки протри! Греттир из Вика с проводником Порубором. Ко князю немедленно!

Аскольд – Хаскульдконунг – любимый воевода Ютландца, а ныне – киевский князь – принял гостей тут же. Выглянул самолично с крыльца – кто это тут с утра пораньше буянит? Узнав Греттира, махнул рукой – мол, заходите. Вооруженные копьями гриди, околь-чуженные, в остроконечных блестящих шлемах, молча посторонились у входа. Хаскульд ждал их, сидя в глубоком кресле из ясеня. Высокий, седобородый, крепкий, в длинной, до пят, тунике из плотной бордовой шерсти. Умные глаза проницательно оглядели вошедших.

– Рад тебе, Греттир из Вика. Кто это с тобой? – спросил князь по-варяжски.

– Проводник. Порубор-отрок, – отозвался Бельмо.

Порубор низко поклонился, приложив руку к груди. Греттир повернулся к нему:

– Расскажи князю, что видел.

– Ты знаешь язык людей ясеня? – поднял глаза Хаскульд.

– Да, и думаю, что неплохо, – покраснел Порубор. – Я видел Дирмунда.

– Где? – Длинные пальцы Хаскульда с силой сжали резные подлокотники кресла.

– В лесу, на пожарище возле старого капища.

– Видишь ли, князь, мы обозревали древлянское порубежье, и я взял проводника… Вот его. – Греттир Бельмо положил руку на плечо отрока. – Он и увидел.

– Князь Дирмунд молился в капище, – продолжил рассказ Порубор. – Я узнал его, так как неоднократно видел и раньше. Он меня не заметил, поглощенный молитвой, я же не стал показываться на глаза, побежал к реке, к Греттиру-воеводе.

– Когда мы с воинами явились к капищу, там уже никого не было, – пояснил Греттир. – Я уж думал – показалось, но он настаивает!

– Дирмунд был один? – Хаскульд поднялся с кресла.

Отрок покачал головой:

– Нет, со слугою.

Князь недовольно покусал ус:

– Я имею в виду – не было ли с ним воинов?

– Нет, воинов не было… Впрочем… – Порубор замялся. – Может быть, я их просто не видел.

– И никаких следов? – Хаскульд недоверчиво воззрился на воеводу.

– Нет, князь, – покачал головой тот. – Кроме волчьих.

– Кроме волчьих… – задумчиво повторил князь и заходил кругами по горнице. – Эх, Дирмунд, Дирмунд, я верил тебе, как самому себе. Мы вместе начинали здесь великое дело и вместе ушли от Ютландца, и ты мог бы стать со временем истинным князем, заменив меня, если бы… Если бы не захотел полной власти. Хорошо, молодой Хельги-ярл вовремя предупредил меня об этом. Впрочем, я и так уж догадывался. Нет ничего хуже предательства… – с горечью промолвил конунг и посмотрел на Греттира: – Ты помнишь, как я сказал Дирмунду, что не хочу больше видеть его рядом? Как отпустил его на все четыре стороны, хотя многие советовали казнить, но… слишком многое он для меня сделал, чтобы быть неблагодарным, ведь это Дирмунд уговорил меня покинуть Рюрика, и Дирмунд же помогал управлять Киевом, помог и власть взять. Умен, ничего не скажешь. Если б он только знал, как не хватает сейчас его ума, его напористости и знаний! Клянусь Одином и Перуном, я простил бы его, если б он явился с повинной и честно покаялся, взглянув мне в глаза! Но вот так… возвратиться тайно, по-волчьи… – Покачав головой, Хаскульд перевел взгляд на воеводу: – Ты возьмешь с собой воинов, славный Греттир из Вика, разыщешь предателя и приведешь его ко мне, чего бы это ни стоило.

Ни слова не говоря, Греттир склонился в поклоне.


К полудню Мечислав-людин и Вятша добрались наконец до усадьбы Любомиры. Лил дождь, и оба насквозь промокли, кляня на чем свет стоит волхвов-облакогонителей, это ведь, верно, они накликали тучи. И на этот раз Вятшу не допустили в избу, да он не больно-то и рвался, уселся у летнего очага, под навесом, переоделся в сухое, развесив на просушку одежду. Лобзя присела рядом, погладила по плечу:

– Благодарствую за подарок.

Парубок улыбнулся – видно, по нраву пришлись деве и костяной гребень, и витой браслетик синего густого стекла. Оглянувшись на избу, прижал к себе Лобзю, засунул руку за ворот рубахи… Другая рука скользнула к подолу.

– Тише ты, – прошептала девчонка. – Чай, увидят!

– А давай на пастбище убежим, – предложил Вятша. – Или – в амбар.

Лобзя счастливо улыбнулась:

– Уж лучше в амбар, эвон, дождь-то! Покуда до пастбища добежим…

Они юркнули в амбар, прикрыв дверь, Вятша стащил с девчонки одежду, почувствовал знакомое тепло кожи…

– Вятша! Вятша! – внезапно донеслось со двора. – Да где ж тебя леший носит? В амбаре, что ли? Сходи посмотри, Онфиска… Да ежели там, пускай сюда поспешает.

Около амбара послышались тяжелые шаги Онфиски – девушки, как и Лобзя, не слабой, кровь с молоком. Лобзя проворно натянула рубаху, как раз вовремя.

– Ой, а вот вы оба где! – заглянула в амбар Онфиска. – Собирайся, Вятша, хозяйка зовет.

Вятша с неохотой поднялся с сена:

– Ну, что там ей еще надобно?


Хозяйка Любомира дожидалась его под навесом:

– Пойдешь к реке, подождешь гостей у лодки. Весла приготовь да воду вычерпай. Лошади-то не убегут, чай?

– Не убегут, надежно привязаны.

– И славно. Ну, беги, не стой же.

Прихватив новое весло – старое-то не очень надежным было, – Вятша выбрался за ворота и сплюнул. Дождь все поливал – стоило ли переодеваться? А может, скинуть одежку вообще, спрятать под куст, да и сидеть в лодке так, голым? Не, холодновато будет, да и рубаха уже вымокла.

Перевернув челн, он вылил из него набравшуюся дождевую воду, затащил под куст, сам уселся на корточки рядом. Ждать пришлось недолго, вскоре за кустами послышались голоса, и к разливу вышли трое: Мечислав-людин, незнакомый мужичонка низенького роста и третий… Вятша едва не вскрикнул – третьим был князь Дирмунд! Тот самый, по чьему приказу Вятша и такие, как Вятша, должны были бы стать безумными воинами-волками, по чьему приказу они убивали друг друга, по чьему приказу чуть было не погиб страшной смертью и сам Вятша! Да, это он, Дирмунд! Рыжеватый, с вислым унылым носом… И глаза! Черные, сверкающие, жгучие! Бежать немедленно? Так уже поздно.

– Ну и где тут челн? – Князь Дирмунд равнодушно повернулся к парню. И тот вдруг возликовал – не узнал! Не узнал же! А если б он, как собирался, скинул рубаху, показав выжженного на груди волка? Пожалуй, его тут же бы и порешили, а так… А так еще поживем! А может, опрокинуть князя-волка в студеную воду? Интересно, выплывет?

– Останешься здесь, – словно подслушав его мысли, хмуро произнес Мечислав. – Челн не выдержит четверых.

– Но как же…

– Вплавь, – жестко усмехнулся корчмарь. – Не так и холодно, а расстояние до того берега небольшое. Приплывешь и заберешь челн, весла мы оставим.

Вятша ничего не ответил. Следил лишь, как забирается в лодку Дирмунд. Вот челн качнулся… может? Нет, тут же и выпрямился. Низенький слуга протолкнул лодку вперед и, быстро запрыгнув сзади, зашевелил веслом.

– Чтоб вам перевернуться! – сплюнув в мокрую от дождя траву, от всей души пожелал им раздосадованный парень.


Они, конечно же, не перевернулись, доплыли до лошадей. Князь с Мечиславом поехали верхом, а слуга побежал сзади. Он был вынослив и не боялся отстать. Вскоре впереди показались серые городские стены, сквозь разрывы туч освещенные вымытым, клонившимся к горизонту солнцем. Проехали мимо пристани – ни Мечислав, ни Дирмунд не заметили вдруг резко отпрянувшего от них молодого лохматого парня.

– Фу, ты, леший, – прячась в кустах, передернул плечами Ярил Зевота. – Чуть не столкнулся. Эй, дядько Корислав, смола закончилась!

– Чего в кустища забрался, живот схватило? А смолу возьми, эвон, в бочке.

Так и проскакали Мечислав с Дирмундом мимо. Из распахнутых ворот навстречу им вынеслись всадники во главе с Греттиром из Вика. Увидев прямо перед собой – буквально в двух шагах – опального князя, Греттир осадил коня:

– Тебя ли вижу, Дирмунд из Халогаланда?

Дирмунд тоже узнал его. Нахмурился – видно, подобная встреча никак не входила в его коварные планы. Оглянулся по сторонам, словно затравленный зверь… и вдруг глаза его вспыхнули радостью.

– Рад тебе, славный Греттир из Вика, – громко произнес князь. – По здраву ли Хаскульд-конунг?

– По здраву, – несколько ошарашенно ответил воевода, раздумывая, отдать ли приказ тут же схватить предателя.

– А я ведь к нему поспешаю, – неожиданно улыбнулся Дирмунд. – Хочу явиться поскорей пред его светлые очи.

Воевода потеребил усы:

– Так и мне, выходит, теперь туда же.

– Едем же вместе, славный Греттир. Поспешим!

Только бы Хаскульд принял его один, тогда… Тогда есть все шансы на удачный исход. Похоже, пока все так и складывается. А если не примет сразу, если велит бросить в подвалы? И казнить без суда, как предателя, взалкавшего власти? Тогда нужно будет выбираться. В конце концов, с ним Камень. Волшебный камень Лиа Фаль, символ древних богов Ирландии. Жестоких кельтских богов, чьим жрецом давно уже был Дирмунд, вернее, принявший его облик Форгайл Коэл, Черный друид смерти. Ничего, ведь Дирмунд вскоре станет истинным князем в Киеве, именно так начертано в предсказаниях, и никто не изменит норн приговора!

– Никто не изменит норн приговора, – зловеще повторил Дирмунд, поднимаясь по крутым ступенькам крыльца.

Хаскульд принял его один – слава богам, надо будет поскорей принести им человеческую жертву!

И друид, незаметно достав из-за пазухи Камень, смиренно склонил голову.

– Прости меня, князь… Ты ведь собирался простить меня, ты этого хочешь, ты желаешь, чтобы все было как раньше: ты – правитель, я – твоя правая рука.

– Я давно собирался простить тебя, Дирмунд, – вздрогнув, неестественно ломким голосом произнес князь. – Хорошо, что ты пришел повиниться сам. Пусть будет, как раньше: ты – моя правая рука. – Он обернулся к приоткрытой двери: – Слышите все? Слава ближнему боярину Дирмунду!

– Слава! – эхом отдалось за дверью.

Уже ночью друид решил выполнить обещанное богам. Самолично взнуздав коня, выехал из детинца, свернул на Щековицу. Ветер разнес тучи, и желтая луна, выкатившаяся на небо, ярко освещала путь. Тянулись по сторонам черные холмы и деревья, и черные крыши домов маячили на фоне звездного неба. Усадьбы угрюмо щетинились частоколами, черными, как и душа друида. Впрочем, была ли у него душа?

Дирмунд ухмылялся. Кажется, в корчме Мечислава богов ждала хорошая жертва?

– Упустили! – хмуро ответил на его вопрос Мечислав. – Ух, ленивые твари!

– Мхх! – злобно выдохнул Дирмунд. Где ж сыскать теперь жертву? Ничего не попишешь, придется возвращаться несолоно хлебавши. Князь резко поворотил коня, чувствуя, как кто-то хватается под уздцы. Оглянулся – Истома.

– Не бросай,

– После с тобой, – отмахнулся друид. – Жди.

Ткнул шпорами коня так, что прыснула кровь, и скрылся в сырой апрельской ночи. Впереди, на мосточке через Глубочицу, увидал одинокого всадника, во весь опор мчащегося прочь.

– А ты не так-то прост, Хаскульд-конунг, – поглядев ему вослед, невесело усмехнулся друид. – Послал следить за мной. Значит, не очень-то действуют на тебя мои чары, наверное, кто-то из твоих предков был кузнецом… Что ж, и мне нужно быть осторожней. Втираться в доверие, восстанавливать прежние связи… и не только связи, все прежнее: капища, волчьи дружины, страх. Восстановлю. И никто здесь не сможет остановить меня! Никто… Кроме молодого ублюдка – Хельги, сына старого Сигурда. Он – тот, кто может. Единственный! Но вспомнит ли он о своем долге? Узнает о возвращении – вспомнит. Хоть и где-то далеко сейчас, у Ютландца. Говорят, снова в Альдегьюборге. А может, и не там. Узнать. Узнать и послать людей! Ты, Хельги-ярл, наглый ублюдок Хельги, мешал мне здесь, в киевской земле, мешал, как только мог, разрушая все, что я с таким трудом создал. Теперь же – я буду тебе мешать, я, друид Форгайл Коэл, нанесу тебе удар первым! И стану терзать тебя, не давая покоя. Я уничтожу тебя, а если и нет, то не дам тебе покоя – и ты никак не сможешь помешать мне на пути к власти. У тебя будут другие заботы. Слишком много забот, слишком…Ты хочешь стать князем в Альдегьюборге? Попробуй! Месть моя настигнет тебя в твоем собственном логове. Испытывающие все больший страх люди скоро перестанут верить тебе и даже, быть может, поднимут на копья – а спорить с массой людей не хватит никакого колдовства, даже если оно у тебя и есть. Страх, недовольство и ненависть. Вот что встретит тебя в землях Альдегьюборга! За тем туда и послан Лейв с верными людьми, оставшимися от прежней дружины. Лейв жесток и верен, но слишком прямолинеен. Послать Истому – да, этот будет получше, но пусть действует в городе. Эх, самому бы… Впрочем, почему бы и нет? Часть меня останется здесь, в Киеве, восстанавливать разрушенное, а часть отправится в Альдегьюборг – разрушать! И я найду подходящее обличье, уже нашел, слава богам! Есть некто, кто не будет подвластен этому миру, а только лишь мне. И никакое колдовство не будет влиять на него, ибо он – выходец издалека. Из такого далека, что и вымолвить страшно! И самое главное, он верит мне так же, как верят богам. О, я вызову тебя, парень! И ты дашь мне свое тело. Крепкое молодое тело. Я сделаю это, и тогда трепещи, Хельги-ярл, ублюдок Хельги, ты встал у меня на пути, теперь моя очередь. И поглядим, кому будет больнее!

Нахлестывая коня плетью, несся друид по ночным улицам Киева, залитым призрачным светом луны. Подъехав к детинцу, в нетерпении застучал в ворота рукоятью меча и едва дождался, когда откроется створка.


В то же предрассветное время на Копыревом конце, на постоялом дворе Зверина, не спали двое: Ярил и Любима. Сидя у очага, парень гладил черные, распущенные по плечам волосы девушки, смотрел в ее темные очи, не смея думать о большем. Нет! Эта девушка останется чистой! И станет его женой, обожаемой и любимой. Не зря же ее так назвали!

– Свет мой, – тихо шептал Ярил. – Я должен ненадолго уехать… так, заработать на свадьбу выкуп.

Любима вдруг сильно тряхнула головой:

– Не лги мне, Ярил. Староста Корислав рассказал мне… Я знаю, тебе надо бежать, и бежать немедленно! Мечислав и его люди достанут тебя здесь, растерзают… Я… я не хочу этого, потому…

– Потому что устала видеть меня?

– Потому что люблю тебя, глупый! – Слезы стояли в темных глазах девушки.

– Беги же, беги немедленно. Они здесь все равно не дадут тебе спокойно работать, а так… Альдегьюборг – богатый город. Еще его называют – Ладога.

– Ты знаешь и это?

– Порубор, мой недавно обретенный братец, проведет тебя к ладожским купцам. Нужно спешить… Где ж Поруборе? Должен бы уже давно быть… Что там за стук? А вот, кажется, и он.

И впрямь в корчму вошел Порубор – как всегда, изысканно одетый, красивый. Обняв сестру, взглянул пристально на Ярила:

– Готов?

Тот кивнул, сглатывая слюну. Тяжело было прощаться с любимой, да и с родным городом, где знаешь каждый закоулок, каждый кусток, тоже нелегко.

– Тогда идем. Велимир-гость ждет знающего человека, при случае умеющего отремонтировать ладью. Ты ж сумеешь?

– Конечно. – Ярил улыбнулся, крепко обнял Любиму, поцеловал в уста.

Со двора заглянул недовольный отрок. Усмехнулся, покашлял:

– Ну, скоро ты там?


– Корабли купца Велимира завтра отправятся в Альдегьюборг, – со значением взглянув на Истому, произнес Дирмунд. – Вернее, уже сегодня. Я дам тебе серебра – заплатишь Велимиру за путь. Да не высовывайся там и не в свои дела не лезь. Важно, чтоб ты спокойно добрался до Альдегьюборга. Найдешь подходящую корчму и будешь ждать там корабль из Вика… Эх, жаль, так не вовремя помер Ильман Карась! Вот кто пригодился бы в Альдегьюборге.

– Я знаю град не хуже, чем он, княже, – обиженно сказал Истома.

Князь усмехнулся:

– Надеюсь. Ты будешь встречать там каждый корабль, пока не увидишь молодого высокого парня, которого зовут… будут звать… Гм… ну, хотя бы – Варг. Да, Варг. Ты будешь полностью подчиняться ему.

– Но как я его узнаю?

– Узнает он.

– Это будет твой особо доверенный человек, княже?

– Нет, вовсе не особо доверенный, – друид усмехнулся, и в черных колдовских глазах его вспыхнули желтые искры. Встав, он подошел к сидевшему на лавке Истоме, положил ему руки на плечи, заглянул прямо в глаза.

– Это не будет мой доверенный человек, нет, – грозным шепотом повторил друид и воскликнул громко, так, что на улице загалдели грачи на деревьях: – Это буду я.

### Глава 5. Варг

> Чего бояться,
> Коли решился
> Пойти на опасное дело:
> Час предназначен,
> И день исчислен…

> Старшая Эдда. Поездка Скирнинра

Наши дни. Норвегия


Декабрь. Кроны деревьев, покрытые белым сверкающим инеем, напоминающие замерзшие лапы троллей. Темно-коричневые, покрытые снегом скалы, с них – вниз, брызгами в море – бутылочно-зеленое стекло водопада, а дальше фьорд, узкий, извилистый, синий, как небо. Не это, зимнее, а летнее или, по крайней мере, весеннее, такое, что, когда смотришь, становится радостно, словно встретил нежданно-негаданно старинного друга-приятеля. Ну, такое небо летом, а сейчас… Серые промозглые облака, унылая хмарь… О, не видеть бы этого – скорей бы стемнело, и тьма, надо отдать ей должное, вовсе не заставляет ждать, наваливается на город черным мохнатым демоном, таким же холодным, как это тоскливое небо, а глаза демона – желтые гирлянды фонарей, тянущиеся вдоль шоссе, убегающего в горы. Декабрь…

Ханс продышал дырочку в затянутом инеем автобусном стекле. Темное небо, дома, подсвеченные разноцветной рекламой, пробегающие мимо автомобили. Вот, похоже, и нужная остановка. Ханс задержался у дверей – вообще-то можно сойти и на следующей или все-таки…

– Выходишь, мальчик?

Толстая, похожая на гусыню, старуха. Выходит ли он? Да, выходит.

– Пожалуйста, побыстрее, мальчик… Побыстрее…

Да пожалуйста!

Тротуар. Узкий, выскобленный дворниками. Люди. Впереди, навстречу – смешной старик. Чем-то – может быть, улыбкой или просто морщинистым добрым лицом – похожий на рождественского гнома Юлениссена, что живет в столичном пригороде Корсегаардене на небольшой площади Торгет-Трегаарденс-Юлехус. Раньше, когда Ханс был маленьким, он часто писал ему письма на Рождество. Когда был маленьким… И когда еще были живы родители. Хотя… они не так давно еще были живы… Чуть больше месяца прошло после их нелепой гибели. Именно что нелепой – надо же погибнуть от молнии в ноябре! Одноклассники только диву давались. Ну, сочувствовали, конечно. Да только что ему, Хансу, до их сочувствия? Родителей-то не вернешь, как ни крути. Ханс сглотнул слюну. Вот еще один смешной старик – с бакенбардами, толстый, похожий на увальня сенбернара… знакомый такой. Черт побери! Так это ж полицейский комиссар… как бишь его имя? Не вспомнить. Ишь как спешит, не заметил даже, свернул с тротуара – прямиком, по сугробам, к машине, старому вишневому «вольво». И вдруг перед глазами мелькнул… Нет, показалось… Рядом тормознуло такси – синий «сааб». Знакомая тачка… Ханс остановился, замахал рукой:

– Наше вам, господин Йоргенсен! Никак опять до поздней ночи работаете?

Таксист – длинноусый, круглолицый – выходя, улыбнулся в ответ:

– Привет, Ханс. Как дела?

– В клуб иду, договорились с Нильсом.

– Репетируете?

– Да помаленьку…

Таксист усмехнулся:

– Ну, будете играть, позовите на концерт.

– Обязательно.

Попрощавшись, Ханс пошел себе дальше, мимо огромных сугробов – с утра шел снег, вот и не успели убрать, теперь сгребали погрузчиками в самосвал, – мимо сверкающих витрин супермаркета, мимо катка, наполненного музыкой и детским смехом, пройдя небольшую площадь, свернул на улицу Грига – узенькую, едва разъехаться, – там-то и притулился молодежный клуб, маленький, неказистый, зато с небольшим залом – зальчиком – и сценой. Перед дверью переминалась с ноги на ногу какая-то длинная – на голову выше Ханса – девка, а внутри уже мелькала длинная темная шевелюра Нильса – парень деловито перетаскивал в угол большой усилитель.

– Привет, Нильс.

– Явился… Чего опаздываешь?

– Да так… Слушай, сейчас по пути таксиста встретил, Акселя, помнишь?

– А, забавный дядька. Берись, вон, за монитор, тащи…

Нильс – пацан всего-то на два года постарше Ханса – упорно демонстрировал деловитость.

Подтащив монитор поближе к краю сцены, Ханс щелкнул пальцем по тугому пластику большого барабана, прислушался к звуку:

– Классно. Только зачем его розовой фольгой обклеили?

– Это не фольга, краска. Дагне сказала – красиво.

Дагне – это была подружка Нильса. Ну, раз она сказала…

Молча подкрутив микрофон, Ханс полюбовался своим отражением в тарелке ударных. Ну и харя! Круглая, расплывшаяся, белобрысая, с широким приплюснутым носом! Ханс расхохотался – нет, конечно же, это не он такой, а отражение. Нильс недовольно покосился на него. Дескать, вот бездельник – опоздал, да теперь еще и хохочет невесть почему. Как маленький, право слово, нашел игрушку. Ханс оторвался от тарелки:

– На ударных сегодня кто с нами? Калле из «Фаты невесты»?

– Нет, не Калле. – Нильс поставил усилитель на пол. – Он вообще ниоткуда, этот парень. Может, всегда будет с нами играть.

– Всегда?! – округлив глаза, восторженно воскликнул Ханс. – Вот это да! Наконец-то. И ты молчал? Друг называется.

– А ты меньше шляйся где попало… – Нильс старался не показать, доволен, мол, сам видишь, кто тут делает все для группы, вот и ударника наконец нашел. Ну, или почти нашел.

– Я его и сам-то еще не видал. Даже, как зовут, не помню… Стиг, кажется. – Он пожал плечами. – Дагне присоветовала.

– А, ну, раз Дагне… – Ханс картинно развел руками. – И когда придет?

– Да давно уже должен быть. Может, зайти стесняется? Ты у дверей никого не видел?

– Не-а, никого… Только какую-то длинную девку. Ну, она, наверное, просто так стояла.

– А, симпатичная такая блондинка, – выпрямился Нильс, поднимая провод. – Я ее тоже заметил.

– Симпатичная? Ха! Этакая-то дылда… Это, кстати, не она там в дверь заглядывает? Девушка, тебе кого?

Девчонка – высокая, длинноволосая, с глазами, кажется, серыми или голубыми, посмотрев на ребят, усмехнулась:

– Вы – Нильс с Хансом?

Приятели переглянулись:

– Ну да… Я Нильс, а он – Ханс.

– Тогда я к вам, – улыбнулась девчонка. – Стигне меня зовут.

– Что-о?!

– Что слышали. Вам ведь ударник нужен. Ну, так я и есть ударник. Вернее, ударница.

Этого Ханс уж никак не мог вынести. Вытащил откуда-то палки, протянул долговязой девке:

– А ну-ка, помолоти!

– Запросто!

Пожав плечами, Стигне взяла палки, уселась за установку, примерилась и… Трах-тах-тах-бум-бумм…

Молотила минут десять без остановки, раскраснелась вся, волосы разлохматились по плечам, а глаза – ну так сияли… Ханс даже подумал, что прав приятель, девчонка и вправду красивая. И тут же покраснел, застеснявшись собственных мыслей.

А Стигне, закончив, взглянула лукаво – ну как?

– Класс! – выдохнул Нильс. – Где так настропалилась?

Девчонка еще больше зарделась:

– У меня папа такую музыку любит. Так и я с детства…

Немного поболтали, потом попробовали поиграть вместе. По мнению Ханса – совсем неплохо получилось.

– Только вот засмеют нас на первом же концерте, – улучив момент, шепнул он приятелю. – Скажут: вот уроды, девку за ударные посадили!

– Да и черт с ними, – отмахнулся тот. – Стучит-то она классно!

Да, Стигне играла классно, с этим нельзя было поспорить. Даже Калле из «Фаты невесты» далеко было до нее.

Ребята и не заметили, как пролетело время. Стигне случайно глянула на часы:

– Ой, мамочки! Время-то… – Она надела куртку – ярко-красную, радостную, с желтым кленовым листом позади.

Ханс с Нильсом не удержались, переглянувшись, прыснули – уж больно детской показалась им курточка. То ли дело у них – черные, с заклепками, молниями. Только вот в мороз по два свитера поддевать приходится.

– Смейтесь, смейтесь, – заматывая шарф – тоже красно-желтый, яркий, словно из рекламы «Соки и воды Гронма», ничуть не обиделась Стигне.

– Зато она теплая и удобная. Вам куда сейчас? Мне – в сторону Снольди-Хольма.

– По пути. С Хансом. – Нильс, одеваясь, махнул рукой. – Он как раз там живет, пока…

Ханс обидчиво шмыгнул носом – «пока»! Мог бы и не напоминать. Да и в самом деле, после неожиданной смерти родителей он пока проживал в собственном доме на птичьих правах – под опекой добросердечной женщины Марты Йоргенсен – жены таксиста Акселя. Вообще-то, раз не было родственников, Ханса, как несовершеннолетнего, должны были отправить в муниципальный приют, до установления опеки. Только вот согласится ли опекать Ханса госпожа Йоргенсен? И дозволят ли ей? Ведь была где-то в живых Хансова бабка, вернее прабабка. Она – прямая родственница, да и часть дома в Снольди-Хольме, как оказалось, записана на нее. Где ж ее в таком случае черти носят? Говорят, в Канаде. Ханс вздохнул, совсем не слушая, что говорит ему Стигне. Оба ждали автобуса.

– Какой-то козел, представляешь? – Стигне поежилась. – Вот гад приставучий. Разреши, говорит, тебя проводить. А сам весь такой неприятный, лысый, скинхед какой-то, думает, я из таких, с которыми все можно себе позволить. Вот и сегодня, когда сюда ехала, тоже всю дорогу клеился…

Шипя тормозами, подъехал автобус, длинный, с зауженной крышей. Усыпанный разноцветными лампочками, он походил на зажженную рождественскую елку. Ханс вспомнил встретившихся сегодня «гнома Юлениссена», таксиста Акселя, полицейского комиссара и того… чье лицо быстро промелькнуло в толпе. Ханс узнал бы его и из миллиона. Тот самый лысый нелюдь, что едва не сжег их с Мартой Йоргенсен в заброшенном сарае. Не так и давно Ханса выписали после того случая из госпиталя. Мальчик помнил все – и как тащили его по осеннему саду, связав руки скотчем, и как распластали у дерева, и как едва вырвался… и Марту… и дым из всех щелей. Ужас! Не хотелось бы еще раз пережить все это.

– Слушай, Ханс, – ткнула его локтем Стигне. – Не обидишься, если спрошу?

– Спрашивай.

– А тебе не страшно одному? Ну, в доме.

Ханс неожиданно для себя задумался. Он в общем-то и не был один. Каждый вечер кто-нибудь приходил: то Нильс с Дагне, то Марта, то сосед – маленький смешной доктор Арендт, то добрая русская медсестра Марина.

– Нет, наверное, не страшно, – тихо ответил он и, чуть помолчав, признался: – Только грустно как-то.

– Понимаю, – Стигне кивнула. Потом предложила: – А давай я тебе сегодня вечером позвоню, ладно?

– Позвони, – прошептал Ханс.

– Ну, вот, моя остановка. – Девушка улыбнулась. – Тебе дальше. Счастливо!

– И тебе. Завтра увидимся.

– Конечно.

Смеясь, Стигне спрыгнула с автобусных ступенек, обернувшись, помахала рукой, не заметив, как из задней двери, в числе других пассажиров, выбрался противный, наголо бритый парень, что так доставал ее в последнее время… и был так памятен Хансу.


Вольф Маллеме – звали его, и он выбрал себе в этой жизни один путь – Путь смерти. Смерти, впрочем, не для себя… Он удачно скрывался от полиции – дядя, владелец рыболовного судна, ушел за косяком селедки куда-то к Исландии, и Вольф распустил через бывших приятелей слухи, что и он там. Конечно, полиция могла проверить все и по радио, да и наверняка проверила уже, но Вольфу было все равно – он знал, что у него есть могущественный заступник – сам Властелин Тьмы. Куда уж было полиции тягаться с ним! Потому и не особо таился Маллеме, только подстраховывался малость – снял, не сам, через знакомого, небольшую квартирку в трехэтажном деревенском доме недалеко от Снольди-Хольма. Деньги были – заработал на рыболове у дядьки, да и мудрено было не заработать – шла путина. Только вот труд рыбацкий – мрачный, тяжелый, грязный – вовсе не вызывал у Вольфа энтузиазма. Руки его, несмотря на перчатки, покраснели, кожа потрескалась от морской соли, ладони гнусно пахли йодом и рыбьими внутренностями. Вольф сбежал в первом же норвежском порту. Конечно, не забыл прихватить деньги… и не только свои.

Он жил теперь здесь, неподалеку от старого кладбища, и вид, открывающийся из его окон, напоминал о Повелителе.

Эта девчонка опять шла впереди. Высокая, стройная, длинноволосая, в смешной красной куртке с желтым кленовым листом. Вольф, прячась за прохожими, шел следом, он знал уже, где и с кем живет девчонка – совсем рядом, в белом уютном доме с красной черепичной крышей и ставнями, похожем на небольшой корабль. В прошлый раз девка отвергла его назойливые ухаживания… ничего, придет время, и – с помощью Повелителя – он сделает с ней все, что захочет. Вольф точно знал это, поэтому шел, улыбаясь, словно в черной душе его звучала прекрасная музыка. На пороге квартиры улыбка сползла с его лица – уж слишком здесь все было убого. Маленькая двухкомнатная халупа, чем-то похожая на тюремную камеру. Грязные, давно не мытые окна – а кто их будет мыть – Вольф? – старый диван, сигаретный пепел, переполненная окурками банка из-под трески, загаженный пол – приходя с улицы, Вольф никогда не считал нужным тщательно вытирать ноги. Холодильник маленький, старый, пустой, как всегда. Усмехнувшись, Вольф вытащил из заплечной сумки несколько банок пива и консервы – все та же треска. Открыл и то и другое, поставил перед диваном на стул, сел, сделав долгий глоток, чувствуя, как стекает по горлу холодная жидкость – интересно, как стекает кровь? Ничего, он еще попробует это, обязательно попробует! Вольф довольно рыгнул. Завалился на диван, не снимая ботинок, включил телевизор.

– Наша студия и я, Ральф Гриль, мы приветствуем вас, уважаемые! Тема выпуска, конечно же, встреча Рождества. Кто, где и с кем…

Опять этот урод! Вольф раздраженно плюнул в экран, плевок не долетел до телевизора, попал на носок ботинка – черт с ним! Рождество… А как его встретит он, Вольф? Как все, горячим глеком и вымоченными бараньими ребрышками – риббе? Нет, не до таких изысков. Да и нужно ли отмечать этот чертов праздник, ведь он, Вольф, давно уже не такой, как все? Отмечал ли он его в детстве? Да, наверное… Тетка – родителей Вольф не помнил – что-то готовила, но до праздника вкусности есть не разрешала, приходилось обманывать ее, что не составляла особого труда – тетка была глупа. Глупа и прижимиста, глупая старуха даже не догадывалась, что ушлый племянничек давно уже высмотрел то заветное место, куда она прячет деньги, – в жестянку из-под кофе, в буфете. И однажды воспользовался этим знанием, что окончательно добило тетку, давно уже имевшую большие проблемы со здоровьем. Рождество… Вольф ухмыльнулся, вспомнив девчонку в красной смешной куртке, и в глазах его вспыхнул хищный желтый огонь. Он вскочил на ноги, подбежал к окну – жаль, кладбище было плоховато видно. Лес, да и темно. Ничего! Вольф возбужденно заходил по комнате, он знал уже, как именно встретит Рождество. С той глупой надменной девкой! И эта встреча будет для нее последней! А Повелитель получит наконец долгожданную жертву! У-у-у… Вольф тихонько завыл от предвкушения, прикидывая в уме, что и как он сделает с девкой. А потом нужно будет валить подальше, все равно куда – в этом мире он давно уже чужой, с самого детства, чужой и лишний. Кстати, к этому моменту неплохо бы разжиться деньгами – те, что заработаны в море, заканчивались. Продать мотоцикл? Тоже выход, но для этого нужно идти в гараж, который принадлежит покойному приятелю – какие славные там устраивались посиделки! – а вдруг донесут соседи? Он же в розыске! Хотя деньги нужны… О Повелитель! Вольф вдруг хлопнул себя по ляжкам – вот оно, озарение! Деньги? Он знал теперь, как их достать и при этом ублажить себя… и Повелителя.


– Двадцать четвертого? Но это невозможно! – Ральф Гриль – бородатая телезвезда местного разлива – раздраженно отодвинул телефонную трубку от уха, стараясь не слышать навязчивых слов собеседника. Двадцать третьего он собирался готовиться к Рождеству – давно уже обещал домашним, – а вовсе не работать, освещая открытие спортивного комплекса, хозяева которого уж так старались его заполучить, что обещали буквально все, включая бесплатную выпивку. Ну, и приличный гонорар, разумеется. Очень приличный. Ральф прислушался…

– …хоккеисты и музыкальная сцена. Приглашены мэр и люди из муниципалитета…

За окном завыла сигнализация «порше». Не выпуская трубки из рук, Ральф бросился к окну – длинногривый, одетый а-ля 70-е – в ярко-голубой блейзер и желтые вельветовые брюки-клеш – черт, и в самом деле сигналка! Треща, промчался на мотоцикле какой-то бритоголовый урод – вот и сработала. Журналист нашарил в кармане пульт, нажал кнопку…

– …разумеется, на ваше усмотрение.

А эти люди весьма настойчивы! Вообще-то, не помешают лишние деньги…

– …организованы аттракционы, благотворительная продажа напитков и сувениров…

Позвонить Элси? Сказать, чтоб без него готовились? Или взять ее собой?

– …вас с супругой.

– С подругой, – машинально поправил Ральф. Потом ухмыльнулся: – Я не расслышал суммы… Гм-м… Да? Ну, пожалуй, да… Если не будет никаких срочных дел. Перезвоните мне завтра.

Уфф! Журналист радостно потер руки. Они все-таки увеличили сумму, и правильно, такие люди, как Ральф Гриль – «сам Ральф Гриль!» – на улице не валяются и за просто так не работают. Потянувшись, журналист перезвонил оператору, Ларсу, и, договорившись с ним, вышел из офиса. Черный приземистый «порше» – хорошая тачка, черт побери! – ждал его у края тротуара.


Под шум аплодисментов и вой поклонников – весьма, правда, пока немногочисленных, но уж сколько есть – Ханс, Нильс и Стигне спустились с маленькой сцены. Раскрасневшиеся, довольные, потные – играют от души и, видимо, не так уж плохо!

– Хорошо, что согласились здесь выступить! – обернулся к остальным Ханс, улыбнулся радостно – со дня смерти родителей не часто доводилось ему вот так улыбаться. – А ты, Нильс, еще говорил, что не стоит.

– Я говорил?! Когда?

– Ну, может, так именно и не говорил… Но сомневался, – дипломатично протянула Стигне. – Ребята, а давайте теперь на аттракционы? Вон на ту ледяную горку!

– На горку? А гитары, усилитель? Монитор там тоже, кстати, наш, если помните, – Нильс задумчиво почесал свою роскошную шевелюру, раньше – предмет тайной зависти Ханса, коего родители всегда заставляли стричься. Заставляли… Вот теперь некому заставлять. Ханс вздохнул. Стигне посмотрела на него, улыбнулась:

– Нильс, ты тогда побудь пока здесь, а мы…

– Ладно, – Нильс высматривал в толпе подростков подружку. Ага, вон она, кажется, у катка.

А Стигне с Хансом уже бежали на горку, забрались по крутым ступенькам и, взявшись за руки, ухнули вниз – так что дух захватило!

– Здорово! – поднимаясь на ноги, честно признался Ханс. – Давай еще раз?

– Запросто… Ой, смотри, Ральф Гриль! По телевизору, помнишь?

– Да помню… Где?

– Во-он, в голубом пиджаке…

– Ага, вижу… Рядом мужик с камерой – оператор. Интересно, а они нас случайно не сняли? Побежим спросим?

Не дожидаясь ответа, Ханс схватил Стигне за руку и рванул за собой, чуть не сбив лоток с напитками.

– Странная парочка, – сквозь зубы пробурчал им вслед продавец в маске носорога. – Девчонка – хоть на выставку мод, и малолетка-недомерок.


– Ларс, ты не снимал их? – Журналист оторвался от коктейля.

Оператор пожал плечами:

– Да, наверное, есть чуть-чуть, вместе с прочими. Посмотрите завтра по телевизору.

– Здорово!

Подростки унеслись к сцене. Ральф повернулся к стойке бара.

– Еще коктейль? – светловолосая Марта, жена таксиста Акселя Йоргенсена, улыбаясь, протянула напиток. Она, как видный деятель благотворительной организации, и организовывала здесь торговлю. Трудно было сыскать продавцов – да ничего, навербовала помаленьку из тех же подростков.

Журналист с удовольствием выпил коктейль:

– Что, муж все в работе?

– Обещал быть. Может, чуть позже, – Марта повернулась к очередному клиенту.

Неплохо все было организовано, Ральф даже не ожидал, чувствовал, что не зря приехал, и не только потому, что деньги. Весело. Может быть, даже как-то по-провинциальному непосредственно, мило. Игры, концерты, дискотека, продавцы в масках. Воздушные шары – красные, зеленые, ярко-голубые, желтые, – выпущенные гроздьями в небо. Красиво. И музыка ничего себе, организаторы не побоялись, пригласили всех местных – большей частью «блэкушников», но были и другие – сейчас, например, с задвинутой в самый угол ледового поля малюсенькой сцены явственно доносился блюз. Пойти, что ли, послушать? Жаль, не поехала Элси, ей бы понравилось. Кто-то вдруг хлопнул его по спине:

– Чего здесь киснешь?

Аксель! Ну, наконец-то. Ральф улыбнулся:

– По пивку?

Аксель потеребил усы, улыбнулся жене:

– Ты на машине?

Та кивнула, подавая клиентам пиво.

– Бросить, что ли, свою тут до завтра? – Таксист посмотрел на пиво и сглотнул слюну. – Наверное, так и следует поступить.

– Правильно, – одобрительно кивнул Ральф. – Бросить – и все. Кому она нужна-то? Я тоже свою брошу. Ларс, оператор, обещал потом заехать.

Аксель улыбнулся в усы:

– Марта, нацеди-ка нам пива!

Выпив, направились к сцене, обходя каток, по пути прикупили с лотка по сувенирной – желтой с красным – банке.

– Надеюсь – не безалкогольное? – пошутил Ральф.

– Ну что вы, – обиженно возразил продавец в маске носорога. Чуть приподняв маску, выискивая кого-то в толпе. Ага… Вот она… Красная куртка с желтым кленовым листом. Уже уходит? Расталкивая толпу, продавец поспешно направился к выходу.


Они стояли у автобусной остановки, четверо – Ханс, Стигне и Нильс со своей подружкой. Что – все четверо и поедут? Вот незадача… Вольф поправил на лице маску, подошел ближе, как был, с лотком, прислушался к разговору.

– …да, жаль, что ее не было.

– Говорят, когда разбилась на машине ее группа, ну, помните, «Мьолнир», это не так давно было… так с тех пор Магн и не выступает. Не с кем, а скорей, просто не хочет. Если б вот ты, Нильс, вдруг разбился, я бы тоже…

– Приятно услышать от тебя добрые слова, Ханс! Вон, кажется, ваш автобус.

– Ага… Так завезете гитары в клуб?

– Сказал же, завезем. Возьмем тачку.

Прихватив несколько банок пепси, бросил опустевший лоток на снег, вошел в салон и, быстро поменяв маску носорога на маску волка, уселся на сиденье сразу за девчонкой и парнем, которого давно уже узнал. Тот самый… Несостоявшаяся жертва. Тогда не состоявшаяся. А может, сразу двоих? Нет, несподручно. Одному, без помощников, трудно.

Придется выбирать… С одной стороны, пацан – самый главный свидетель, следовало бы убрать его… Однако у полиции будут вполне веские основания считать кое-кого убийцей. Значит – девка. Да, девка… Не зря же он так долго следил за ней, не для того, чтоб сейчас отступиться… да и деньги… У пацана-то, похоже, вообще нет близких.

Приняв решение, Вольф вытащил из пакета банку. Открыл… Нащупал в кармане растолченные в порошок таблетки. Снотворное. Интересно, как скоро подействует? Осторожно высыпал порошок в банку, нарочито шумно открыл другую, чуть сдвинув вверх маску, перегнулся через сиденье:

– Берите напитки, ребята!

Сидевшие впереди подростки заинтересованно обернулись.

– Берите, берите. Бесплатно – остались вот с праздника. Я вам даже сейчас и открою…

Вольф протянул девчонке уже открытую банку, другую – пацану.

Взяв, те поблагодарили, сделали по глотку, заговорили о чем-то, смеясь, едва не проехали нужную остановку. Нужную – девчонке и Вольфу. Тот даже хотел было напомнить, да девка уже и сама спохватилась, побежала к выходу… Вольф – за ней… Пошел сзади по ярко освещенной фонарями дорожке… чертовы фонари. Хорошо хоть прохожих нет, не считая тех, что впереди. Что-то таблетки плохо действуют, может, потому что холодно? Нет, вот, вроде пошатнулась! Остановилась, прислонясь к дереву… Упали в сугроб варежки – шерстяные, с серовато-голубыми узорами. Вольф оглянулся по сторонам – никого – и стремглав бросился к девушке.

– Вам плохо? Дайте телефон, я вызову помощь…

У девчонки уже закатывались глаза. Последнее, что она помнила, был горящий злобой взгляд под серою маской волка. Еще раз обернувшись, Вольф подхватил девушку на руки – тяжелая, сучка, – и потащил по ближней тропе к дому. Знал – соседи уехали на Рождество к родичам в Намсус.

Войдя в квартиру, он разложил спящую девчонку прямо на полу, стащил куртку, связал скотчем руки и ноги… расслабленно выдохнув, пошел в ванную – продрог за день. Он решил убить ее уже сегодня ночью, в крайнем случае – завтра, а уж потом потребовать от родителей деньги. Немного, чтоб не очень расстраивались и не бросались сразу в полицию. Как эти деньги от них получить – еще не придумал, но не сомневался – придумает. Потом. Сначала – жертва.

Раздевшись, Вольф повалился в ванную, чувствуя, как горит выжженный на левой стороне груди волк. Горячая струя воды ударила в тело, стало вдруг покойно и хорошо, как когда-то в далеком-далеком детстве, все окружающее расплылось, делаясь нереальным, зыбким, незаметно опустились веки…

Черная промозглая мгла кинулась на Вольфа, и он вздрогнул, ощутив, как накатывает на него волна, жуткая волна Зла, как бывало всегда при встречах с Хозяином. Тот явился в образе волка с пронзительными черными очами, горящими пламенем Ада.

– Скоро наступит время, – услыхал Вольф глухой голос Повелителя. – Время для тебя, Варг. Именно так я теперь буду тебя звать. Ты поможешь мне!

– О мой мастер! – Вольф-Варг благоговейно простер к Хозяину руки.

– Называй меня – мой друид, – поправил тот.

– О мой друид! Что делать? Только скажи.

– Сегодня ночью ты должен принести жертву. – Образ волка стал расплывчатым, серым, голос его звучал все глуше и глуше, словно бы отдаляясь, проваливаясь в темную яму времени.

– Сегодня ночью, – очнувшись, повторил Вольф-Варг.


Синеглазая девушка с короткими темными волосами, босая, в шерстяном платье, выбежала на шоссе из леса. Руки ее были изрезаны в кровь осколками стекол – не так-то просто оказалось выбраться из дома опекунши – старой Хельмы Расмус. Хорошая, в принципе, тетка, эта Хельма. И в доме ее куда лучше, нежели в психушке, только вот, уходя, Хельма запирала девушку дома, мало ли… Магн не протестовала – зачем? После гибели ребят – музыкантов «Мьольни-ра» – замкнулась в себе, впрочем, она и раньше не отличалась особой открытостью. Особенно здесь – в чужом и таком чуждом времени, где не было бы никакой жизни, если бы не тот, кто уже пятый месяц без-движно лежал в клинике доктора Норденшельда. Бездвижно лежал? Но позвольте, а кто же тогда был душой молодого норвежского ярла? Хельги-ярла. Игорь Акимцев, лежащий в коме музыкант из далекой России, был тем, кто мог остановить черного друида Форгайла на пути к власти. И останавливал до сих пор вполне успешно. Там, в далеком прошлом. Здесь же, в Норвегии, дело обстояло совершенно иначе. Удары наносил друид, Магн лишь парировала их по мере сил, но не смогла отстоять Камень и предотвратить гибель ребят.

Полиция, конечно же, сочла все это несчастным случаем – мало ли автобусов переворачивается на горных дрогах? И только Магн знала всю правду… Да, Черный друид здесь оказался сильнее, ведь все силы Акимцева были с ее помощью ориентированы на борьбу туда, в далекое прошлое. И там были налицо успехи – друиду в образе князя Дирмунда так и не удалось толком наладить регулярные жертвования, не удалось поселить в душах людей страх, не удалось утвердиться на престоле, и все благодаря Хельги-ярлу… и Игорю. Но здесь, увы… Друид пока явно выигрывал. Ему даже удалось найти союзника – молодого угрюмого парня Вольфа Маллеме – убийцу музыкантов из «Мьольнира», впрочем, истинным их убийцей был все же Черный друид. Вот и сейчас Магн почувствовала, как его колдовство злобное вторглось в пределы страны водопадов и троллей. Здесь вновь готовилось Зло. И что было делать? Вывести из комы Акимцева, но тогда… тогда что будет там?! Магн не раздумывала. «Там» – важнее, это она хорошо знала…


Знал и друид.

Сожалея, что слишком рано отправил в Ладогу верных Истому и Лейва, он, нервно заложив за спину руки, кружил по горнице, как загнанный волк. Помощник… Варг! Скоро, скоро он окажется в Альдегьюборге, и тогда молодой ублюдок Хельги вряд ли сможет помешать Дирмунду здесь, в Киеве. У него просто не будет на это ни времени, ни сил. Скоро… Скорей бы… Но для перемещения нужна жертва. И чем быстрее – тем лучше. Вот когда друид пожалел, что в целях реабилитации перед князем Хаскульдом распустил старую школу воинов-волков, а новой так и не удосужился создать. Пока не удосужился… Однако что же делать с жертвой? Приходилось так же и учитывать возможную слежку – Хаскульд не так-то прост! Жертва… Может быть, слугу?

Нет, слишком опасно. Или – на этот раз – не человека? Согласится ли Кром Кройх на белую кобылу или сочтет это оскорблением? А шутки с этим кровавым богом всегда заканчивались плачевно для шутников. Нет, кобылу нельзя… Кого же? Кого? Стоп! Лицо друида вдруг озарилось злобной улыбкой. Неужели у Мечислава в корчме не найдется никого подходящего? Да и повод – вне подозрений: скучно стало, вот и решил развеяться, посетив корчму.

Дирмунд ногой распахнул дверь:

– Коня мне!


Нет, Игоря трогать нельзя. Он нужен как Хельги. Нужен там. Там, где важнее всего. А здесь… Здесь придется обходиться своими силами.

Не чувствуя холода, Магн прибавила шагу – она знала примерно, где обитает Вольф, вернее, чувствовала. Вопрос был в действиях. Что она сумеет сделать – ведь волшебство друида гораздо сильнее? Скорее всего – ничего. Ничего… Значит, бесполезно было убегать, изрезав руки, из дома, идти куда-то босиком по снегу? Бесполезно… Но и сидеть просто так Магн не могла. А поэтому – шла. И будь что будет! По голым ногам мела злая поземка, и колючие ветки елей больно хлестали по лицу. В черно-лиловом небе стояла луна – ярко-желтая, блестящая, напоминающая шаманский бубен. Девушка выбралась на шоссе и пошла прямо на Снольди-Хольм. Где-то там жил слуга друида. Где-то там. Вихрем проносились мимо машины: стремительные «саабы», демократичные «фольксвагены», респектабельно-буржуазные «вольво». Кое-кто сигналил, заметив босоногую девушку, но большинство не обращало на нее внимания, здесь вообще никому ни до кого не было дела. Возможно, если б проезжал мимо Аксель на своем синем «саабе», тот бы и тормознул, ведь он и собирался сегодня тут покататься, пока не встретил на празднике Ральфа. Ну а уж там пошло пиво и прочее. Так и брела Магн пешком, не оглядываясь и не чувствуя, как замерзают ноги. Хорошо, идти оставалось недалеко – вон, за елками, Снольди-Хольм, дальние – кладбище, лес, еще какие-то домики… Где-то здесь. Быть может, даже вот в этом большом доме, в глубине замерзшего сада.

Оглянувшись по сторонам, Магн открыла калитку и подобралась к окнам дома со стороны сада…

– Нет, не знаю. Да, мы с ней вместе ехали, потом она вышла, а я дальше. А что? До сих пор домой не пришла? Родители ищут? – Ханс озабоченно присвистнул. Потом переложил мобильник в другую руку и почесал затылок. – А что, у них твой телефон есть, ну, у ее родителей? В клуб пришли? А ты чего там… А, аппаратура.

Нажав кнопку отбоя, Ханс немного посидел в постели – он уже спал, когда позвонил приятель, – затем, решительно отбросив в сторону одеяло, вскочил, запрыгал на одной ноге, натягивая джинсы. Чуть не упал – шатнуло в сторону, все ж таки еще не очень проснулся – хорошо, успел схватиться за подоконник. И отпрянул! Кто-то пристально смотрел на него с улицы синими, широко раскрытыми глазами. Опомнившись, Ханс схватил телефон… И медленно опустил трубку. Он узнал эту девушку. Магн. Но что она делает там, на улице, ночью? В одном платье и, похоже, босая. Схватив куртку, Ханс бросился к выходу…

– Помоги, – не входя в дом, тихо попросила Магн. – Мне нужно найти… Осмотреть все дома… Там зло.

– А… Может быть, тебе подойдут мои зимние сапоги?!

Ханс вытащил из-под лестницы обувь.

– И куртка… И… спортивный костюм. Не смотри, что старый, он теплый, с начесом…

Девушка поблагодарила кивком, сняла через голову платье. Ханс конфузливо отвернулся…

– Я готова, – быстро переоделась она. – Идем.

– Идем, – кивнул Ханс. – Тут у нас к тому же одна девчонка пропала…

– Да что вы так переживаете, найдется ваша Стигне. – Полицейский комиссар, неуловимо похожий на толстого сенбернара, уже устал утешать родителей. Дернул же черт задержаться сегодня на работе – писал годовой отчет, потом попытался разобрать старые дела, не заметил, как и засиделся до ночи. Только собрался уйти – эти пришли. Вернее, приехали – вон, под окнами, серебристый «рено» – их. Довольно молодая еще пара: он – светловолосый, высокий, с модной бородкой, настоящий викинг, она чуть пониже, тоже светленькая, со смешной, падающей на самые глаза челкой.

– Стигне Бьорд, пятнадцати лет, – диктовал мужчина дежурному. – Особые приметы – ярко-красная куртка с желтым кленовым листом на спине. Такой же шарф… Вечером ушла на праздник и так и не вернулась.

Комиссар вздохнул. Надо же – вечером ушла. Так чего же они ждут-то? Современную молодежь не знают? Наверняка девчонка у дружка в постели – где ей еще быть-то? Утром явится – здрасьте, вот она я, не ждали? Так оно чаще всего и бывает.

– Что вы говорите? – перебил комиссар. – В группе играла? Ну, ясно… – Он неожиданно ухмыльнулся, оторвал от стены клейкий листок, накарябал адрес: – Вот, можете съездить. Тамошний клуб. Репетируют, поди, вот и задержались.

Поблагодарив, родители вышли. Хлопнули дверцы, приглушенно рыкнул двигатель. Ну, конечно, их «рено».

Проводив отъехавшую машину глазами, комиссар покачал головой:

– И не спится же людям. – Он перевел взгляд на дежурного: – Ты все-таки скажи всем про девчонку, Ньерд.

– Уже сказал, – браво отрапортовал белобрысый Ньерд, молодой парень, едва начавший осваивать нелегкое ремесло полицейского.

– Молодец, – на прощанье кивнув, комиссар вышел.

На улице, под окнами кабинета, ждал его старенький «ровер»-седан, коричневатый, неброский трудяга.

– Верный конь. – Комиссар похлопал его по капоту. – Не всем же на новых «рено» ездить… Да и не стоит никакой «рено» старого друга.

Заведя машину, потихоньку выехал со двора, покатил по улице, объезжая не убранные еще – ночь! – сугробы, а иногда и пробираясь прямиком через оные. Двигатель «ровера» урчал надежно и ровно, автомобиль пер, как танк, лишь слегка подбрасывало на ухабах – звякали в кармане наручники. Черт, забыл выложить. Да и стыдно уже в таком-то возрасте таскать в карманах всякую дрянь. Никак не расстаться со старой привычкой. А интересно, телефон в кабинете я не оставил? Нет, вот он, в кармане. В том, где наручники… Черт!

Мобильник вдруг зазвонил. Обычная простая мелодия – комиссар терпеть не мог всякие новомодные подростковые штучки.

– Да? Ну и что, что нет в клубе… Видели в автобусе… Угу… На Снольди-Хольм? Вышла на углу… Знаю… Так, может, уже и дома? Звонили? Не отвечает? Значит, на вечеринке, к утру явится. Ньерд, скажи, пусть не переживают, современная молодежь, она, знаешь ли… Уже сказал? Молодец… Слушай, ты в ту сторону никого пока не посылай, я как раз сейчас проезжаю мимо, загляну. Не за что. И тебя с наступающим.

Кинув телефон в карман, комиссар снизил скорость и свернул на лесную дорогу. Тормознул у автобусной остановки, выбрался из машины. Тишина. Темные, покрытые снегом ели, желтые звезды в аспидно-черном небе, луна… яркая такая, большая, светлая, и фонарей не надо. Впрочем, вот они – фонари – горят, ни один не разбит. Тропинка меж деревьев. А что это, у кустов, снег примят?.. Опа! Варежка. Шерстяная, серая с синим. По размеру – девичья или детская. А что там за лесом? Дом, вернее, блок квартир, недорогих, какие любят снимать студенты или влюбленные парочки. Гм, ну, ясно…

Комиссар достал из кармана мобильник:

– Ньерд, перезвони тем сумасшедшим, ну, родителям пропавшей девчонки. Спроси, были ли у нее варежки? Какие варежки? Обыкновенные такие, шерстяные, серые с синим. Жду.

А хорошо кругом. Звезды, луна, снег лежит – белый и мягкий – настоящее Рождество, сказка. Заехать, что ли, на праздник в Берген, к внучкам? Нет, пожалуй, лучше после, а Рождество встретить дома, как полагается, с кашей, с выпечкой – юлекакке и хворостом, ну и, конечно, горячий глек из красного вина с пряностями.

– Ну уж устрою я им юлекакке! – Сглотнув слюну, комиссар заложил руки в карманы и решительно направился вдоль по тропинке. – В следующий раз будут знать, как не предупреждать родителей.


Вольф – теперь он знал свое истинное имя Варг (волк – на языке язычников-викингов) – поглядел на связанную девчонку и с ухмылкой вытащил из-за батареи нож. Длинный, в чехле, тот самый, которым он убил музыкантов на скользкой дороге. Привычно попробовал пальцем лезвие, улыбнулся, обнаженный по пояс. На левой стороне груди пламенело изображение волка. О, как сладостно будет сейчас наблюдать всплеск эмоций! От испуга – к ненависти, затем – к отчаянию и полнейшему ужасу. Он будет убивать ее медленно, со вкусом, так, что смерть ей покажется раем. О… Сглотнув слюну, Варг засунул острое лезвие девчонке под свитер и резким движением разрезал его, обнажив грудь и живот. Вот сейчас, сейчас, жертва должна дернуться, взглянуть с мольбой, отчаянно, а потом… Что за ерунда? Чего это она лежит, как бревно? Варг пнул девчонку ногой. Никакого эффекта! Даже не дернулась. Спит! Пересыпал-таки таблеток в колу… Вот дьявол! Что ж теперь, дожидаться, когда проснется? Так она, может, и до утра не проснется. А утром надо валить. Забрать деньги – те, о которых она должна попросить родителей, – и валить… К тому же Повелитель, друид, обещал вскорости забрать его, и сегодня, вот буквально только что, вновь напомнил об этом… А девчонка красивая… Может, насладиться с ней сексом? Почему б нет? Только что ж она все спит, зараза?!